Избранные сочинения. Том 1 - Крачковский И.Ю.

Крачковский И.Ю. Избранные сочинения. В 6 т. Т.1 - 1955
Вклейка. Игнатий Юлианович Крачковский

От Редакционной коллегии по изданию трудов академика И. Ю. Крачковского

III. Арабские писатели и русский арабист

$VI. „На ловца и зверь бежит\$

Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР

Вклейка. Арабское письмо с горы Муг. Институт востоковедения Академии Наук СССР

Вклейка. Южноарабская надпись на бронзовой табличке I

Вклейка. Южноарабская надпись на бронзовой табличке II

Author: Крачковский И.Ю.

Tags: арабский язык избранные сочинения востоковедение арабская литература

Year: 1955

Similar

Избранные сочинения. И. Ю. Крачковский. Том 6

Избранные сочинения. И. Ю. Крачковский. Том 2

Игнатий Юлианович Крачковский. Избранные сочинения. Том IV. Арабская географическая литература

Академик Игнатий Юлианов Крачковский. Избранные сочинения

Text

Игнатий Юлианович Крачковский.

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
АКАДЕМИК
ИГНАТИЙ ЮЛИАНОВИЧ
Ю /A\D
РАШОКШЮЙГ
ИЗБРАННЫЕ СОЧИНЕНИЯ
И ЗДАТЕЛЬСТВО
АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА • ЛЕН ИНГРАА
19 5 5

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
Академик В. А. Гордлевский (председатель),
член-корреспондент АН СССР Г. В, Церетели, член-корреспондент
АН СССР Е. Э. Бертелъс, доктор исторических наук
профессор В, А, Крачковская, доктор исторических наук
профессор Б* Н. Заходер, кандидат филологических наук
В, И. Беляев, кандидат исторических наук X, И. Кильберг
Редакторы I тома:
В, И. БЕЛЯЕВ, Г. В. ЦЕРЕТЕЛИ

ОТ РЕДАКЦИОННОЙ КОЛЛЕГИИ ПО ИЗДАНИЮ ТРУДОВ
АКАДЕМИКА И. Ю. КРАЧКОВСКОГО
Настоящее издание „Избранных сочинений" академика И. Ю. Крач-
ковского публикуется по постановлению Совета Министров СССР от
5 апреля 1951 г. и Президиума Академии Наук СССР от 13 апреля
1951 года об издании „Избранных трудов академика И. Ю. Крачков-
ского".
Игнатий Юлианович Крачковский, выдающийся востоковед, глава
советской арабистики, скончался 24 января 1951 г. Он посмертно
награжден Сталинской премией I степени. На протяжении своей более
чем 45-летней плодотворной научной деятельности и особенно в годы
советской власти этот ученый много сделал для развития
востоковедной науки в нашей стране как своими собственными многочисленными
исследованиями, так и воспитанием высококвалифицированных
специалистов-востоковедов.
Арабские страны являются в настоящее время одним из центральных
узлов империалистических противоречий, одним из важнейших очагов
национально-освободительного движения на Востоке; здесь
развертывается острая борьба против стремления империалистов превратить эти
страны в базу подготовки третьей мировой войны.
Советский Союз неизменно поддерживал и поддерживает народы
Арабского Востока в их борьбе за независимое национальное
существование. СССР первым признал независимость арабских государств
Аравийского полуострова в 20-х годах и независимость Сирии и Ливана
в 40-х годах.
Советское правительство постоянно борется за демократическое
решение международных вопросов, касающихся арабских стран. После
второй мировой войны Советское правительство решительно настаивало
на выводе английских и французских войск из Сирии и Ливана, всегда
оказывало горячую поддержку справедливой борьбе египетского народа
за прекращение английской оккупации и вывод иностранных войск. Не
мирясь ни с какими формами национального гнета, Советский Союз
неизменно поддерживает требования народов Арабского Востока об
освобождении от иностранной кабалы.
Советский Союз всегда делал и делает все зависящее от него для
развития экономических отношений и культурных связей с арабскими
странами на основе равноправия и дружественности сторон. В этом деле
немалую роль призвана сыграть советская арабистика.
В нашей советской стране востоковедная наука'служит великому
делу освобождения угнетенного человечества, а не подчинена, как
в капиталистических странах, колонизаторским замыслам; это
принципиальное отличие нашей востоковедной науки явилось залогом
успешного развития и советской арабистики. Благодаря неустанной поддержке
1*

4
От редакционной коллегии
партии и правительства в Советском Союзе широко изучается
историческое прошлое народов Арабского Востока,
национально-освободительное движение в этих странах, их культура и взаимосвязи с Россией и
Советским Союзом.
В развитии советской арабистики большая заслуга принадлежит
И. Ю. Крачковскому. Как и все советские люди, И. Ю. Крачковский
с глубоким сочувствием относился к борьбе арабских народов за свою
независимость и национальную самобытность, и не случайно поэтому
прогрессивная арабская интеллигенция видела в этом советском ученом,
самом выдающемся арабисте мира, своего друга.
Деятельность И. Ю. Крачковского будила в этой среде чувства
глубокой симпатии к великой советской стране.
Настоящее издание избранных трудов академика И. Ю.
Крачковского, являющееся еще одним проявлением заботы партии и
правительства о развитии советского востоковедения, несомненно привлечет
в нашей стране внимание не только востоковедов, но и более широких
читательских кругов.
* *
*
Игнатий Юлианович Крачковский родился 16 марта 1883 г. в г. Вильно
(Вильнюсе). В 1901 г. он поступил на Факультет восточных языков
Петербургского университета, в 1905 г. окончил его с дипломом 1-й
степени и был оставлен при Кафедре арабской словесности для подготовки
к профессорской деятельности. В 1908 г. И. Ю. Крачковский был
командирован на два года в Сирию и Египет для изучения живых
арабских диалектов и для ознакомления с арабской литературой и культурой.
По возвращении с Востока, в 1910 г., И. Ю. Крачковский в течение
40 лет вел плодотворную педагогическую работу. Многие из учеников
И. Ю. Крачковского стали крупными учеными.
И. Ю. Крачковский был пламенным патриотом нашей родины. В
тяжелую зиму 1941/42 г. Президиум Академии Наук СССР поручил ему
возглавить академические учреждения Ленинграда. Самоотверженная
работа И. Ю. Крачковского по сохранению в условиях блокады
Ленинграда научных и культурных ценностей отмечена высокой наградой —
орденом Ленина. За выдающиеся заслуги в развитии советской науки
И. Ю. Крачковский был снова награжден в 1945 г. орденом Ленина.
Научное наследие академика И. Ю. Крачковского охватывает все
области арабистики и характеризует его как востоковеда широчайшего
диапазона. Перу его принадлежит свыше 450 печатных научных трудов;
автор их признан крупнейшим арабистом современности. Смелый
ученый-новатор И. Ю. Крачковский своими трудами утверждал высокий
авторитет русской востоковедной науки.
И. Ю. Крачковский был лучшим знатоком арабской культуры и
литературы, неутомимым ее исследователем. Много неизвестных памятников
этой литературы открыл он, изучая арабские рукописи отечественных
я зарубежных собраний, и ввел их в научный обиход путем издания или
описания. Вместе с тем И.* Ю. Крачковский был блестящим
популяризатором науки.
Огромной заслугой И. Ю. Крачковского является то, что он первый
сделал предметом научного изучения современную арабскую литературу.
В своих исследованиях в этой области он дал нам представление о
конкретных процессах развития общественного самосознания в арабских
странах. Благожелательный отзыв о новых литературных веяниях,
исходивший от русского ученого, с живым интересом вникавшего в обще-

От редакционной коллегии
5
ственную жизнь этих стран, воспринимался на Арабском Востоке как
существенная поддержка новых литературных течений.
Еще задолго до революции И. Ю. Крачковский смело нарушил
традиции западно-европейской науки, признававшей только классическую
арабскую литературу.
Ни один из разделов истории арабской литературы не может
основательно изучаться без исследований И. Ю. Крачковского. Живо
сочувствуя прогрессивным литературным течениям арабских стран, он в своих
трудах развернул перед нами картину проникновения в эти страны
лучших, наиболее демократических традиций русской литературы. Но
значение трудов его этим не исчерпывается. Своими работами по истории
науки и специальными исследованиями И. Ю. Крачковский утверждает
приоритет русской науки во многих областях.
Исключительные возможности для развития науки в СССР,
обусловленные социалистическим строем, государственное планирование науки
в больших масштабах побудили ученого выступать с самыми широкими
планами дальнейшего развития нашей арабистики и, в особенности, в тех
отраслях, которые имеют непосредственное отношение к изучению
истории народов СССР. И. Ю. Крачковскому принадлежит разработанный во
всех деталях план изучения и издания полного свода источников на арабском
языке, имеющих первостепенное значение для истории нашей страны.
В своем исследовании об опубликованном им же арабском документе
на коже из известной коллекции согдийских документов периода
завоевания Средней Азии арабами И. Ю. Крачковский впервые в нашей
историографии сформулировал вывод о том, что в Средней Азии арабы
пришли в соприкосновение с более высокой культурой.
И. Ю. Крачковский как продолжатель благородных традиций
деятелей русской культуры высоко ценил вклад народов Востока в историю
человечества и выступил против традиционного для буржуазного
востоковедения деления народов на исторические и неисторические.
И. Ю. Крачковский, сложившийся как ученый еще до революции,
стремился рассматривать изучаемые им литературные явления в связи
с условиями общественной жизни, в основном с материалистических
позиций. Пройденный им путь отмечен этим стремлением. Но само
собой разумеется одно это, вне органически воспринятого марксистского
мировоззрения, не могло еще гарантировать от ошибочных концепций,
проистекавших от старых представлений, привычных для
дореволюционного поколения востоковедов. В анализе литературы народов Арабского
Востока ученый в известной мере переоценивал культурные влияния, не
руководствовался единственно правильным критерием классовой борьбы,
что, разумеется, мешало должным образом развернуться его творчеству.
Но, не упуская из виду этих ошибок, мы высоко ценим академика
И. Ю. Крачковского, ученого, которому было дорого и прошлое и
настоящее нашего востоковедения и который видел свою жизненную
задачу в утверждении приоритета нашей науки в области изучения
исторического прошлого, современного состояния и культуры народов
Арабского Востока. Он принадлежал к числу тех лучших представителей
старшего поколения ученых, которым присуще основное свойство
передовой советской науки, заключающееся в том, что она, как это
подчеркивал И. В. Сталин, „не отгораживается от народа, не держит себя
вдали от народа, а готова служить народу".1
1 Речь тов. Сталина на приеме в Кремле работников высшей школы 17 мая 1938 г.
Л., Гос. издательство политической литературы, 1938, стр. 3.

6
От редакционной коллегии
#
В собрание избранных трудов академика И. Ю. Крачковского войдут
исследования, охватывающие все области арабистики. В первый том
включены работы, характеризующие арабские источники для истории,
исторической географии и истории культуры народов СССР, важные
с точки зрения специальных задач нашей отечественной арабистики.
Значительное место занимают в нем и работы по вопросам арабского
языкознания. Во втором томе объединены исследования по арабской
средневековой художественной литературе — поэзии и прозе — той
области, которая особенно привлекала внимание и интересы И. Ю.
Крачковского. Специальный, третий, том посвящен его работам по
новоарабской литературе, пионером и признанным авторитетом в изучении
которой он был от начала до конца своей научной деятельности.
Четвертый том составит впервые публикуемый труд „Арабская
географическая литература", над которым И. Ю. Крачковский работал в течение
40 лет. В пятом томе будут помещены его труды, посвященные истории
востоковедения. Последним, шестым, томом избранных трудов явится
публикация текста и перевода поэтики Ибн ал-Мустазза, крупнейшего
аббасидского поэта, впервые обосновавшего систему арабской поэтики;
в этом томе будут объединены также все другие работы И. Ю.
Крачковского об Ибн ал-Мустаззе; особый раздел пятого тома составят труды
И. Ю. Крачковского, посвященные описанию богатейших фондов
арабских рукописей, находящихся в Ленинграде и других центрах нашей
страны.
Таким образом, издание в целом отразит богатство культуры
народов Арабского Востока и покажет роль нашей арабистики в его изучении.
Детальный план издания трудов академика И. Ю. Крачковского был
разработан еще при жизни автора, при непосредственном его участии;
в основном этот план выдержан.
В настоящее издание входят не только опубликованные, печатные
произведения И. Ю. Крачковского, но и еще не напечатанные его
работы. При отборе работ подготовители руководились соображениями:
актуальности — насколько работы сохраняют свое значение, не устарели
в настоящее время — и интересов истории науки. В издание не введены
некоторые статьи узко специального характера или отдельные их части,
преимущественно текстологические. Изданная библиография научных
трудов академика И. Ю. Крачковского1 позволяет, в случае
необходимости, составить полное представление о любом разделе его научных
трудов.
Работы, ранее публиковавшиеся, перепечатываются в основном без
изменений, в первоначальном их виде. В личных экземплярах печатных
работ, а также и рукописях И. Ю. Крачковского, хранящихся в его
архиве, встречаются многочисленные его изменения и поправки. Редакция
включила в текст эти материалы, не оговаривая их, приняв во внимание
также взгляды автора по различным вопросам, которые он высказывал
при их обсуждении. Только в некоторых случаях произведены небольшие
сокращения или опущены отдельные слова и выражения, которые сам
автор считал устаревшими. Были сделаны также некоторые фактические
исправления (опечатки, ошибки в ссылках, датах и т. д.). Редакторские
поправки, дополнения и переводы даны в квадратных скобках.
1 И. Н. Винников. Игнатий Юлианович Крачковский. М.—Л., 1949 (Академия
Наук СССР, Материалы к биобиблиографии ученых СССР).

От редакционной коллегии
7
Статьи, опубликованные в разное время на иностранных языках,
даны в русском переводе; опубликованные самим автором в русской и
иностранной редакции — перепечатываются на основе более полной,
обыкновенно русской.
При распределении материала по томам был принят тематический
принцип. Такой принцип дает отчетливое представление о тех областях
востоковедной науки, которым посвящал свои труды И. Ю. Крачковский,
так же как об удельном весе каждой области в его научных интересах.
Это расположение оказывается удобным и практически, представляя
интересующимся определенной отраслью науки сразу весь материал.
Внутри разделов соблюдена, как правило, хронологическая
последовательность. В предисловии работы группированы по тематическому
признаку.
Ввиду большого разнообразия в передаче арабских слов в статьях
И. Ю. Крачковского, появившихся в разное время и в разных изданиях,
было признано необходимым свести все эти написания к известному
единообразию. Для этого проведена унификация собственных имен и
оставляемых без перевода арабских слов и терминов. Основана она на
выработанной И. Ю. Крачковским системе транскрипции арабских
согласных.1 В передаче арабских гласных редакторы придерживались схемы трех
гласных — а, и, у, с редкими исключениями. Ниже излагается принятая
«система транскрипции.
Согласные в порядке арабского алфавита:
£■
L^
О
О
с
с
с
>
ъ
хамза
би
та
ей
джйм
ха
ха
дал
зал
1 — '2
— б
— m
— Ç
— Л ж
— х.
— -У
— д
— §
)
)
of
J*
с?
J9
1э
Ü
t
i
pa —p
за —з
ейн —с
шйн — ш
сад —с
дад —д
та —m
за —з
1 « с
айн —
гайн — г
<J>
ö
er
J
?
о
0
l5
фа —ф
кйф — к
кйф — к
лам — л
мим—м
нун —н
ха — х
вйв —в3
С? IL?
иа — и
Гласные:
а) краткие: ~ фатха — а; — касра — w, — дамма — г/;
б) долгие: \~—о, ^— — й, у- — у.
Дифтонги:
^— — ay; ^j,— — ай (например: Çayp, Лайс).
Удвоение согласного, обозначаемое в арабской графике согласной
буквой со знаком удвоения (ташдидом), передается через две
одинаковых согласных, кроме удвоенного Джима, передаваемого через джжу
и вйв и йй после однородного гласного — даммы или касры, которые
1 Система транскрипции арабских слов и имен разработана И. Ю. Крачковским
на основе русской графики. Ее принципы и знаки даны в его работе „Материалы
к унификации библиотечной транскрипции письменностей восточных народов" в книге
-,,Восточный сборник" (Гос. Публ. библ. в Ленинграде, сер. V, Orientalia, I, 1926,
стр. 193—194) и в книге Н. В. Юшманова „Грамматика литературного арабского
языка" (Л., 1928, стр. 10, табл. II).
2 Только в середине или конце слов; в начале не принимается в расчет и не
обозначается (например: бир, ал-Мутанабби', амйр^ икама).
3 В начале слова, между гласными и после согласного (например: Валйд, Баб ал-
<абваб, диван).

8
От редакционной коллегии
передаются, соответственно, ув и йй (например: ал-Хаджжадж, мурува»
'асабййа). Удвоение säe после дифтонга ау передается через aye
(например: аувал, бауваб).
Окончание женского рода в— атун и о— ату передается в
паузальной форме, без звука mh который сохраняется только при
определении имени следующим за ним именем в родительном падеже
(например: Му'авийа, Хама, Медина, шурта, но: мединат ан-набьС 'город
пророка', шуртат ал-балад 'городская полиция').
Арабские имена собственные и нарицательные с женским оконча-
нием aj>— ийа, ib— ййа передаются в именительном падеже как ийаг
ййа, в остальных же падежах дается упрощенное их написание, по
образцу русских женских имен с аналогичным окончанием на я:
И. Му'авийа, 'асабййа; Р. Му'авии, 'асабйи; В. Му'авию, 'асабию;
Т. Му'авией, 'асабиейу и т. д.
Географические названия в большинстве случаев передаются в
принятой на картах или в русской научной литературе форме, без
транскрипционных значков; малоизвестные или неизвестные названия приводятся
в транскрипции.
В переводах арабских цитат все географические названия даются
в принятой транскрипции.
Отступления от принятой системы передачи гласных допущены для
некоторых имен собственных и нарицательных, прочно вошедших в
русское обиходное или научное употребление (например: Ахмед, Лебйд,.
Лейла, Мухаммед, 'Омар, 'Осман, Селим, Сулейман, Мекка, Медина,
Мерв, Рей; сеййид, шейх, медресе и др.), а также для тех имен,
которые сам автор находил важным дать в особой, обоснованной,
транскрипции (например: Херат, ал-Хоризмй).
Современные имена собственные и фамилии передаются в их
современном произношении, с принятыми транскрипционными знаками,
например: Коб'ейн, Джебран, Ну'айме, Хусейн, Мейй и т. п.
Приведенная выше система транскрипции вполне доступна читателю
не-арабисту, который без ущерба может не обращать внимания на
транскрипционные значки, понятные арабистам. Следует только
обратить внимание не-арабистов на несколько условностей: в передает звук,
соответствующий английскому w; л передает арабский звук л, который
всегда произносится мягко, кроме слова „Аллах" и сложных,
включающих его, имен (например 'Абдаллах), где оно звучит тверже русского л;
йа и йу стоят и в начале и в середине слов вместо двоящегося
русского я и ю в начале и ъя и ъю в середине. В помещаемой в данном
томе книге „Над арабскими рукописями" сохранена упрощенная
транскрипция, проведенная автором, предназначавшим книгу для широкого»
круга читателей.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Первый том настоящего издания посвящен вопросам связи арабистики
с историей культуры народов СССР и арабскому .языкознанию.
Исследовательским работам предпослана известная книга И. Ю. Крачковского
„Над арабскими рукописями", получившая широкое признание нашей
общественности и удостоенная высшей награды — Сталинской премии
I степени. Эта книга, как бы суммирующая богатейший опыт более чем
40-летней научной жизни автора, является образцом
высокохудожественной пропаганды науки: она ярко рисует как процесс научного
творчества, так и моральный облик большого ученого. Это одна из лучших
книг о науке, которая поддерживает „высоко научный энтузиазм у тех,
кто к ней прикоснулся".
Выдержав ряд изданий, она стала библиографической редкостью,
а живой отклик, какой она встретила в нашей стране, выразился
в огромном количестве писем простых советских людей, содержащих
признательность за чувства, вызванные чтением этой книги. Отзывы
читателей показывают, как высоко в нашей стране ценится
бескорыстное служение науке, какое прочное место она заняла в нашей жизни,
насколько характерно для советских людей отношение к науке,
исполненное глубокого уважения.
Раздел „Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР"
открывается запиской „О подготовке свода арабских источников для
истории Восточной Европы, Кавказа и Средней Азии" (1932),
положившей начало систематическому изучению арабских источников,
относящихся к прошлому нашей страны. Благодаря заключающимся в ней
важным соображениям о плане и принципах изучения она сохраняет
свое значение и в настоящее время. Записка может также послужить
образцом и основой для составления аналогичного свода источников
на других языках.
Следующие статьи представляют отдельные исследования.
В статье „Арабская цитата в письме Грибоедова" (1921) убедительно
решается, на основании сопоставления материалов, вопрос о времени
начала знакомства русского поэта с арабским языком. Работа
представляет ряд новых данных для биографии Грибоедова. В новом издании
статьи устанавливается принадлежность стихотворной цитаты поэту X в.
ал-Мутанаббй.
Статья „Рукопись Корана в Пскове" (1924) вновь обращает внимание
арабистов и славистов на значение специфических литовско-русских
материалов, важность которых была оценена уже в середине прошлого
века А. Мухлинским. Изучение их продолжено было академиком Е. Ф.
Карским (1921). Переводы Корана и арабских молитв на подвергшийся
сильному влиянию польского белорусский язык делались в XVI—XVIII вв.
утратившими свой родной язык „литовскими" татарами. Они
представляют немаловажный источник для историка восточнославянских языков.

10
Предисловие
Переводы эти написаны арабскими буквами со своеобразными
транскрипционными нововведениями для специфически „славянских" звуков.
„Неизвестное сочинение Шейха ат-Тангавй" (1927) и „Новая рукопись
описания России Шейха ат-Тантавй" (1928) — статьи, которые детально
познакомили специалистов по стамбульской и ленинградским рукописям
с дотоле не известными записками выдающегося арабского ученого
XIX в., профессора Петербургского университета. Эти записки
содержат интересный материал как для истории арабской литературы, так и
для истории русской культуры середины XIX в.
В статье „Русский перевод Корана в рукописи XVIII в." (1934)
дается характеристика ранних русских переводов Корана с европейских
языков. Рукописный перевод Библиотеки Академии Наук (первой
четверти XVIII в.) оценивается как более высокий по качеству, чем
печатный 1716 г. Статья имеет значение как для истории русской арабистики,
так и для истории русской культуры XVIII в.
В работе „Источник «Витязя буланого коня» и других восточных
повестей Сенковского" (1946) устанавливаются те пути, по которым
шло ознакомление с арабской литературой в университетах в первой
половине XIX в.
Статья „Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков" (1941)
характеризует научную и преподавательскую деятельность казанского
ориенталиста Г. С. Саблукова, учеником которого в Саратовской семинарии
был Н. Г. Чернышевский. Благодаря влиянию выдающейся личности
Саблукова и его основательному и увлекательному преподаванию
Чернышевский до конца жизни сохранял к восточным языкам и арабской
литературе глубокий интерес, сказавшийся и в его литературных произведениях.
Новой для науки является впервые публикуемая статья „Новое
издание записки Ибрахйма ибн Иа'куба о славянах" (1948), критически
суммирующая выводы последних работ польских ученых Т. Ковальского
и И. Видаевича (1946), представляющих новое издание и исследование
важного для истории Средней и Восточной Европы в X в. памятника,
честь первой публикации (1878) и первоначального изучения которого
принадлежит русской науке (В. Р. Розен, А. А. Куник, Ф. Вестберг).
Анализу содержания и выяснению исторического и литературного
значения описания более позднего путешествия в нашу страну
посвящена статья „Описание путешествия Макария Антиохийского как
памятник арабской географической литературы и как источник для истории
России в XVII в." (1949). Статья, помимо решения упомянутых двух
задач, дает также сведения о рукописях этого важного источника и
краткую историю его изучения и переводов, начиная с 20-х годов прошлого
века. Автор подчеркивает, что изучение этого памятника и с
филологической и с общекультурной точки зрения не только не закончено,
но в первом отношении не вышло даже из начальной стадии. Статья
дает базу для серьезной постановки изучения „Путешествия", что
должно выразиться в критическом издании текста памятника, его
комментированном переводе и в полном анализе всего его содержания
с различных сторон. Частично работа над „Путешествием" уже ведется
в различных научных центрах Советского Союза.
Статья „Древнейший арабский документ из Средней Азии" (1934)
посвящена анализу уникального арабского документа с востока
арабского халифата,.отразившего борьбу согдийского населения Зеравшана
против арабских завоевателей. Блестящий историко-филологический
анализ документа сделал эту работу классической в арабистической науке
как в отношении метода анализа и истолкования памятника, так и в отно-

Предисловие
11
тении критики арабских повествовательных источников (хроник).
Исследование И. Ю. Крачковского позволило почти точно датировать всю
группу согдийских памятников, найденных с арабским документом,
и вызвало ряд работ советских ученых (О. И. Смирновой, А. Ю.
Якубовского и др.), а также явилось прямой причиной организации раскопок
на территории древнего Согда, в Пянджикенте и других местах.
В трех статьях 1949 и 1950 гг., „К вопросу об анализе поэтических
цитат в географическом словаре Иакута", „Вторая записка Абу Дулафа
в географическом словаре Иакута" и „Шахразур в географическом
словаре Иахута и в записке Абу Дулафа", И. Ю. Крачковским впервые
в науке подвергнута разностороннему анализу вторая записка (рисала)
арабского путешественника Абу Дулафа (X в.), принадлежащая к числу
важнейших источников для истории и исторической географии некоторых
частей нашей страны (Закавказья, Средней Азии) и соседних с нею
стран (Ирана).
Статья^ „К вопросу об анализе поэтических цитат в географическом
словаре Иакута" (1949) возникла из параллельной текстологической
работы над „Запиской" Абу Дулафа и соответствующими отрывками
из словаря Иакута, касающимися стран Закавказья и Малой Азии.
Выводы касаются как вопросов критики и достоверности текста Какута,
для которого „Записка" была одним из главных источников, так и
вопроса о важности арабской поэзии как исторического источника, в
частности источника для истории стран Закавказья. Статья И. Ю.
Крачковского в известном отношении тесно связана со статьей В. Р. Розена
„Пролегомена к новому изданию Ибн-Фадлана" (1903), проделавшего
аналогичный критический анализ словаря Иакута в частях, содержащих
сведения из „Записки" Ибн Фадлана.
В статье „Шахразур в географическом словаре Иакута и в записке
Абу Дулафа" (1950) дается сравнительный анализ одного отрывка из
обоих памятников, связанного с именем и авторством Абу Дулафа и
посвященного округу Ирана, населенному курдами, Шахразуру.
Текстуальный анализ, произведенный в этой работе, приобретает
серьезное методическое значение, так как дает возможность еще раз выяснить
„важность для критики и установления авторитетного текста словаря
Иакута записки Абу Дулафа во всех тех^случаях, когда ею пользовался
Иакут, и выясняет некоторые приемы Иакута по отношению к своему
материалу".
Раздел „Арабское языкознание" включает вопросы грамматики и
лексики литературного арабского языка, арабской диалектологии и т. д.
Этот раздел открывается тремя общими очерками, написанными автором
в качестве предисловий к „Грамматике литературного арабского языка"
Н. В. Юшманова (1928), к „Хрестоматии разговорного арабского языка"
Д. В. Семенова (1929) и к „Арабско-русскому словарю современного
литературного языка" X. К. Баранова (1946).
В этих очерках изложены принципы построения и требования,
предъявляемые наукой к пособиям аналогичного характера. Автор дает обзор
всей предшествующей литературы, отечественной и зарубежной, с
критической оценкой и суммированием положительных результатов. Эти
предисловия дают ясное представление о значении русской арабистики
я ее роли в развитии мировой науки.
В статье „К истории словаря ал-Халйля" (1926), в дополнение к
исследованию Э. Брёйнлиха, на основании рукописи из Эскуриала даны
новые и важные сведения относительно древнейшего арабского словаря
„Китаб ал-сайн" знаменитого ал-Халйля (ум. около 791 г. н. э.).

12
Предисловие.
Работа „Йусуф ал-Магрибй и его словарь" (1926) касается сочинения
автора XVII—XVIII вв. Иусуфа ал-Магрибй, которое сохранилось в
уникальной рукописи-автографе Ленинградского университета. Детальный
анализ рукописи, данный И. Ю. Крачковским, в полной мере показывает
ее значение для арабской исторической диалектологии, благодаря
представленному в этом сочинении богатому материалу на современном автору
египетском наречии. В работе вместе с тем дана биография и
характеристика личности автора.
о
Статьи „\£у* или ЧДг? (поправка к Concordantiae Corani arabicae ed..
G. Flügel, pag. 28)" (1913), „О значении слова ан-наджм в Коране,
сура 55" (1930), а также рецензия на книгу Аддая Шэра „Китаб ал-
алфаз ал-фарисййа ал-му'арраба" (1910) касаются отдельных вопросов
лексики арабского языка,
о
В статье „\£у$ или \Дг?", важной для текстуальной критики Корана,.
устанавливается точное написание слова и производных от него форм
и дается лоправка соответствующего места в „Concordantiae Corani
arabicae" (стр. 28), изданного Флюгелем и получившего широкое
распространение среди специалистов.
Статья „О значении слова ан-наджм в Коране" устанавливает, что-
в стихе пятом (вернее шестом) 55-й суры Корана слово ан-наджм имеет
значение „трава", а не „Венера", или „звезда", как это неверно
переводили отдельные исследователи. Автор указывает, что это место
Корана не может быть использовано для доказательства известной
теории Д. Нильсена о триаде божеств в Аравии — Луна, Солнце, Звезда
(Венера).
Рецензия на книгу Аддая Шэра (1910) исключительно важна для
изучения вопросов арабской лексики. В ней высказаны принципиальные
соображения относительно этимологического словаря арабского языка
и дан богатый материал для этимологии отдельных арабских слов
иноязычного происхождения, неверно трактуемых автором „Китаб ал-алфаа
ал-фарисййа".
Рецензия на работы Маруна Гусна „Ал-луга ал-'аммййа" и „Фй митлу
хал-китаб?" (1928) касается очень важного для стран Арабского
Востока вопроса о взаимоотношениях арабского литературного и
разговорного языков. В процессе обсуждения этой проблемы в Египте, Сирии
и других странах Арабского Востока предлагались различные способы
ее разрешения. И. Ю. Крачковский в своей работе дает суммарный
обзор существующих теорий в этой области и подробно рассматривает
взгляды известного бейрутского деятеля Маруна Гусна, сторонника
использования разговорного языка в качестве литературного.
Рецензия на книгу Г. Графа „Der Sprachgebrauch der ältesten
christlich-arabischen Literatur", написана еще в 1907 г. Книга Г. Графа до сих
пор остается одним из немногочисленных пособий, в котором дано
систематическое изложение диалектологических особенностей,
встречающихся в средневековых христианско-арабских текстах, не связанных
коранической традицией и вследствие этого более легко подвергавшихся
влиянию живой арабской речи. И. Ю. Крачковский, подвергая суровой,,
но справедливой, критике ошибочные положения и выводы Г. Графа,
предлагает существенные поправки и дополнения и вместе с тем
высказывает принципиально важные соображения относительно языковых
особенностей христианско-арабских рукописей.

Предисловие
13
Такое же значение имеет рецензия на работу П. Петерса „Une
version arabe de la Passion de Sainte Catherine d'Alexandrie" (1908). Автор,
касаясь принципов издания арабских текстов, показывает на основании
многочисленных фактов, что предлагаемые П. Петерсом поправки и
изменения встречающихся в христианско-арабских текстах
„вульгаризмов" или орфографических отклонений от обычных норм не всегда
оправданы с научной точки зрения, так как эти особенности часто
«объясняются влиянием живой речи и представляют значительный
интерес для исторического изучения арабского языка. При этом И. Ю. Крач-
ковский показывает преимущество издания текстов русской
востоковедной школой, учитывающей значение для науки фактов, не получивших
должной оценки и понимания на Западе.
Статья „Две южноарабские надписи в Ленинграде" (1931),
представляющая публикацию двух южноарабских „покаянных" надписей на
бронзовых табличках из Сан'а (южная Аравия), кладет начало изучению
южноарабской эпиграфики в нашей стране. Благодаря исследованию
И. Ю. Крачковского эти надписи оказались окончательно введенными
в науку, и в настоящее время ни одна большая работа по истории древ-
лей культуры южной Аравии не обходится без их упоминания. Этими
исследованиями И. Ю. Крачковский значительно продвинул вперед дело
дешифровки южноарабских эпиграфических памятников и оказал влияние
на развитие мировой Науки в этой области.
В статье „Об одном эпитете в надписи бронзового таза Аулу" (1948)
разъясняются два хвалебных эпитета известного сирийского эмира Бадр
ад-дина Лулу, помещенных на бронзовом тазе с его именем. Автор,
привлекая для разъяснения стихотворные цитаты из современного памятнику
лоэта Абу-л-сАла ал-Масаррй, делает общий вывод о значении арабской
лоэзии для изучения памятников эпиграфики.
Таким образом, из обзора включенных в том I трудов И. Ю.
Крачковского следует, что они охватывают широкий круг вопросов, касающихся
как частных специфических тем отечественной арабистики, так и общих
проблем. По выполнению, по точности научных приемов, объему
привлекаемых материалов, обоснованности и широте решаемых вопросов
эти работы занимают первое место в мировой арабистике. Написанные
в разное время (начиная с 1907 г.) и в разных условиях, эти работы
сохраняют и в настоящее время свое значение.
Работа над подготовкой тома I к печати проведена в Арабском
кабинете имени академика И. Ю. Крачковского Института востоковеде-
лия Академии Наук СССР доктором филологических наук И. Н. Винни-
ковым. Им же составлена прилагаемая к тому „Библиографическая
справка", содержащая данные о том, где, когда и в каком виде была
впервые опубликована та или иная переиздаваемая работа, так же как
дату, ее написания автором; кроме того, в справке перечислены с нужной
библиографической полнотой и все работы автора, относящиеся к
тематике этого тома, но не вошедшие в него при отборе материала. В работе
по подготовке издания принимала участие В. А. Крачковская. Указатели
составлены П. Г. Булгаковым и С. Н. Соколовым.
В. Беляеву Г. Церетели.

НАД
АРАБСКИМИ РУКОПИСЯМИ
ЛИСТКИ ВОСПОМИНАНИЙ
О КНИГАХ и людях

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ
Выход в свет третьего издания моей книжки подтверждает, что для
нее нашлось место в нашей культуре. Об этом же говорит не
слабеющий до последнего времени поток писем и откликов на нее, идущих
со всех концов нашей страны, от представителей самых разнообразных
специальностей, от лиц различного возраста и положения.
Подтверждает это и переиздание некоторых ее частей в такой популярной
серии, как „Библиотека «Огонек»". Интерес к книжке перекинулся и
в арабские страны, и на Запад. Я должен сказать откровенно, что
не ожидал такого широкого резонанса и, может быть, если бы я это
предвидел, некоторые части были бы написаны иначе, яснее и
обстоятельнее. Но коль скоро книжка так сложилась „исторически", то пусть
она остается в том виде, как вылилась впервые, хотя многое с той
поры переменилось.
Эта мысль побудила меня выпустить ее в третий раз без дополнений
и серьезных изменений. Я ограничился только мелкими поправками,
преимущественно стилистического характера, и лишь в приложении
добавил один отдел с перечнем важнейших рецензий на мою книгу и
известных мне переводов ее на иностранные языки. При всей
неполноте находящегося у меня в руках материала, этот перечень, как мне
кажется, достаточно отчетливо говорит, что книжка нашла отклик
в очень широких кругах у нас и за рубежом.
Обращаясь еще раз к своей памяти после двух лет, прошедших
со времени второго издания, я вижу, что наиболее яркие примеры той
роли, которую играли в моей жизни рукописи, в нем уже исчерпаны.
Поэтому одно из пожеланий многочисленных корреспондентов и на этот
раз остается без удовлетворения.
Ко мне часто обращаются и с вопросом, и с укором, почему я не
вспомнил того или иного ученого, о котором говорю при других
обстоятельствах или с которым я был знаком, почему я ничего не написал
о таком-то факте моей научной биографии. И раньше, и теперь я
отвечаю только одно: книжка далеко не исчерпывает моих воспоминаний
ни о людях, ни о своих работах; в ней я писал только о тех, к
которым меня привели рукописи или которые были близко связаны с ними.
Ее никак нельзя считать отражением всей моей жизни и всех моих
воспоминаний; поэтому и в новом издании я устоял от соблазна
дополнить ее главами о других людях и фактах на моем жизненном пути,
чтобы не нарушить основного стержня и „жанра" книжки.
Таких людей и событий было много; и многое из того, о чем нет
ни слова в этой книжке, для меня так же дорого, как и закрепленное
в ней. За последние годы я чувствую, как перед моим взором все
отчетливее и настойчивее рисуются образы отошедших „учителей и
учеников". Они все более властно требуют своего воплощения в слове
и так же подчиняют мою волю, как в недавнее время рукописи. Работа
2 И. Ю. Крачковский, т. I

18
Над арабскими рукописями
над книгой о рукописях нашла свое признание и показала, как рассказ
о личных настроениях и переживаниях может войти в широкое русло
культурной истории. Мне думается, что я должен послушаться и
других голосов, строго заявляющих о своем праве на мою память. Может
быть, следующая мемуарная книжка, если позволят силы, и будет по-
священа моим „учителям и ученикам".
Ленинград
Апрель 1948 г.

УШ^^г^^г=УШ=УШ=У^=^7=У^7=^т
ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
Судьба этой книжки оказалась счастливой: я писал ее в суровые
годы войны, но свет она увидела в знаменательные дни мая 1945 г.,
когда вся страна с торжеством встретила победное завершение подвига
военных лет. Тяга к мирному труду, к прерванной работе над
величественным зданием нашей культуры почувствовалась особенно сильно»
и книжку дружественно приветствовал даже тот, кто был в жизни далек
от арабских рукописей, кто никогда раньше не думал о восточной
филологии. Письма и отзывы за полгода показали, что необходимо второе
издание, что в нашей современной культуре для книжки нашлось место.
Второе издание я готовил уже не в эвакуации, а в своей
библиотеке, среди старых друзей — рукописей и книг, переживших блокаду.
Теперь я мог проверить даты, исправить неточности в цитатах, если
погрешила моя память, внести ясность в отдельные детали.
Я дополнил книжку двумя циклами — третьим и седьмым,
написанными в других условиях, сравнительно с первым изданием. Я чувствую,
что по стилю они иногда не похожи на прежние: в одном из них, может
быть, слишком много цитат, много документов, языком которых
говорить о самом себе мне было легче, чем собственными словами. Мне
захотелось, чтобы в книжке об арабских рукописях прозвучал голос
наших друзей, которых и теперь много в арабских странах,
Я не боялся, что в циклах, слагавшихся в разное время, не
выдержан хронологический порядок, нет полного единства в манере
изложения или встречаются иногда повторения. Ведь жизнь среди рукописей
так же многообразна, как среди людей, и нет нужды воспоминаниям
об этом придавать строгую последовательность или внешнюю
стройность. Каждая глава писалась отдельно и носит самостоятельный
характер; если они дополняют одна другую или перекрещиваются нередко
в деталях, за это не посетует тот, кто будет читать книжку по частям.
Я очень благодарен всем отозвавшимся добрым словом или
пожеланием на дорогие для меня мысли. Частичным ответом на некоторые
пожелания и явились два новых цикла. Меня не осудят за то, что я
сохранил основной стержень: везде я исходил из воспоминаний о
рукописях и книгах, везде я говорил только о тех людях, к которым на
жизненном пути меня привели рукописи и книги, старые и новые,
арабские и русские.
Ленинград
Декабрь 1945 г.
-HS0*-
2*

^^gg^gs^ggg<^>w^gs^^g^^s^>^
ПРЕЛЮДИЯ
Я прошу не смотреть на эту книжку как на личные мемуары автора.
Я писал воспоминания не о самом себе, а об арабских рукописях,
которые сыграли большую роль в моей жизни, которые мне
посчастливилось найти, которые через мои руки вошли в научный мир.
Рукописи часто влекли воспоминания о разных библиотеках, где они
хранились, о людях, которые были с ними связаны, и, конечно, о самом
себе. Но не все это было основным. Мне прежде всего хотелось
показать, что переживает ученый в своей работе над рукописями, немного
приоткрыть те чувства, которые его волнуют и о которых он никогда
не говорит в своих специальных трудах, излагая добытые научные
выводы. Мне хотелось рассказать о радостях и огорчениях кабинетной
работы, про которые многие и не подозревают, считая ее скучной,
сухой, оторванной от жизни.
Может быть, в моем рассказе увидят слишком много
сентиментальности и романтизма, но я не боюсь этого упрека: так я переживал
свою работу и так о ней вспоминаю.
В этой книжке я не стремился сознательно к популяризации науки;
для меня не важно, если читатель не запомнит отдельные факты или
имена, которые в ней названы. Но я ограничивался материалом только
из близкой мне сферы, о многом я писал теперь впервые, о многом
иначе, чем раньше; может быть поэтому в книжке встретится изредка
что-нибудь новое и полезное для науки. Однако дело не в этом. Для
меня важно другое. Я не скрываю, что хотел немного
пропагандировать свою область, полным голосом заговорить про восточную
филологию. По мере сил я старался показать, что в ней работают люди
не только потому, что к этому влечет их субъективный, как думают
некоторые, странный вкус, что к ней стремятся не только любители
экзотики или уходящие от жазни отшельники. Вспоминая свои
переживания над рукописями, я не мог не говорить о том, как малейшая
деталь работы здесь связывается с широкими вопросами истории
культуры, как все в конечном итоге вливается в мощное движение на пути
к высоким идеалам человечества.
Вот что всегда наполняло мои думы, и мне хочется, чтобы эти
мысли нашли доступ в умы и сердца тех, кто будет читать книжку.
1 августа 1943 г.
Санаторий „Узкое"
-HI0*-

И. А. Бычков (1858—1944).

>>^=^E^>^
I. В РУКОПИСНОМ ОТДЕЛЕ
(Посвящается И. А. Бычкову)
ПРОЛОГ
(1901)
Первый раз с трепетом и благоговением переступил я порог
Публичной библиотеки в Петербурге в начале века, в 1901 году, студентом
первого курса, еще полный живых впечатлений от давнего
либерального романа Д. Л. Мордовцева „Знамения времени", где так часто
фигурирует Публичная библиотека с директором ее Бычковым. Если бы
собрать все то, что написано о нашей библиотеке в одной только
художественной литературе, получилась бы книга интересная и
поучительная, ярко рисующая историю нашей общественной жизни, историю
борьбы за свободу мысли, в картинах, полных иногда высокого пафоса,
иногда глубокого трагизма.
И когда теперь, через сорок лет после первого ее посещения,
я вхожу в серьезные залы Рукописного отдела, когда я вижу
замечательную фигуру его хранителя, все с той же фамилией Бычкова,
которую так хорошо знали еще наши отцы и деды, я каждый раз
испытываю особый подъем, ощущаю всю важность вершимого здесь
дела.
Ведь для нас — восточников — Рукописный отдел всегда был и
остался редкой школой; сюда мы робко входили юными студентами,
здесь создавались наши первые работы, и через десятки лет мы, уже
поседев, все продолжали приходить сюда учиться со своими учениками
и направляли сюда учеников своих учеников.
Среди этих высоких, немного суровых стен зародилось
неисчислимое количество диссертаций, было сделано немало выдающихся научных
открытий, когда вглядывавшийся в рукопись вдруг откидывался на
спинку стула, а в мыслях у него уже оформлялась новая неожиданная
идея, и он трепетно переживал великое счастье ученого—процесс
научного творчества, который одинаково дорог и тому, кто стоит
у реторты в лаборатории, и тому, кто вглядывается в строки рукописи
на столе.
Все располагало здесь к работе и как-то сразу окутывало ее
атмосферой. По временам даже трудно было поверить, что за стеной кипит
шумная уличная жизнь; здесь тишина, как в хорошей лаборатории.
Неустанно пишет „Нестор летописец", застывший белой статуей, для
которой здесь нашлось такое хорошее место. Тихо движется фигура
верного хранителя рукописных сокровищ, всегда готового притти на
помощь и советом, и справкой; тихо шелестят за столами страницы
многовековых рукописей и книг. Медленно, шаг за шагом, строчка за
строчкой творится научная работа, результаты которой выйдут далеко

.22 Над арабскими рукописями
за эти высокие стены, попадут и на шумящие за ними улицы, в листах
газет и журналов будут разнесены по всей стране, станут на полки
среди книг Публичной библиотеки.
Проходят года, сменяются поколения ученых, но работа здесь идет,
не останавливаясь. И попрежнему, как spiritus movens Рукописного
отдела, тихо движется замечательная фигура хранителя, при жизни
перешедшего уже в историю и легенду. Редкая юбилейная дата, как
прожектором, неожиданно осветит пройденный путь, и тогда ярко встает
все то, что сделал Иван Афанасьевич и для своей страны, и для науки,
и для всех ученых. Однако этот прожектор бросает лучи и на
страницы нашей жизни и на листы тех рукописей, что оставили в ней
неизгладимый след...
1. СТАРЫЙ АПОКГИФ
(1906)
Срвсем молодым магистрантом, только что кончившим университет,
сижу я в Рукописном отделе. Передо мной на столе пять листков
пергамена— все, что осталось от большой когда-то рукописи. Но эти
листки и теперь бесценны. „Из коллекции Тишендорфа",—
многозначительно прошептал Иван Афанасьевич, принеся их откуда-то из
таинственных сокровищниц отдела. С особым чувством рассматриваю я их.
.„Писано в 272 году по годам арабов"—стоит в конце: рукопись на
тысячу лет старше меня. Я вчитываюсь в этот апокриф, где Сатана
беседует со Смертью; я понимаю, почему церковь не включила его
в свой канон — слишком ярко отражены в нем человеческие чувства,
не так, как подобает по уставу монахам. Подпись обстоятельна. „Писал
этот список Авва Антоний багдадский в монастыре святого Саввы,
а просил его написать Авва Исаак для горы Синая". И сквозь эти
строки, как живых, вижу я отшельников, точно сошедших со страниц
апологов Лескова. Их разделяет пустыня, но она не может прервать
дружеского обмена литературой; дикие бедуинские племена не в силах
закрыть дорогу рукописи, и она совершает свой путь из Палестины
на Синай.
Через год я сам бродил уже около Мертвого моря и ночевал в
монастыре святого Саввы. Толпа образов окружила меня. Вспоминалась поэма
Алексея Толстого „Иоанн Дамаскин" — ведь здесь Дамаскин посадил
пальму, и потомок ее, единственный в этой местности, и теперь
осеняет небольшую площадку. Может быть, под этой пальмой „Авва
Антоний багдадский" и писал в 885 году рукопись, конец которой бережно
хранит в 20-м столетии Рукописный отдел нашей библиотеки.
2. ПЕРЕВОДЧИК КРЫЛОВА
(1922)
Странную рукопись вынес мне сегодня Иван Афанасьевич. Я все
пытаюсь проникнуть в отношения арабов к покоренному населению
завоеванных ими стран, хочу понять связи мусульман с христианами,
объяснить распространение арабского языка в Сирии. В инвентаре
я нашел упоминание неизвестного арабского евангелия и просил его
достать, а он принес какой-то большой лист бумаги, едва уместившийся
на столе. Развернув его, я с изумлением увидал два слова,
выписанные арабскими буквами во весь лист бесчисленными пунктирными

В Рукописном отделе
23
линиями: „Александр Николаевич". Я сперва остолбенел и, только
вглядевшись, обнаружил, что принятое мною за пунктир — на самом деле
мельчайшие строки арабского письма. В этих-то строчках в двух
словах и оказался выписанным по-арабски весь текст евангелия. Но при
чем тут „Александр Николаевич"? Когда из „Отчета" библиотеки
я узнал, что рукопись поступила в 1868 году от Ризкаллаха Хассуна,
мне все стало ясно, и ряд нитей потянулся к этой оригинальной фигуре
каллиграфа и политика, поэта и авантюриста. Арабский националист,
он, спасая свою жизнь, бежал из Турции через Кавказ в Россию,
кажется не без содействия нашего дипломата в Константинополе
генерала Богуславского, который был когда-то приставом при Шамиле
в Калуге. Ряд лет Хассун провел в Петербурге, наивно пытаясь
добиться, чтобы Александр II помог основать самостоятельное арабское
государство. Для поднесения ему и была предназначена, очевидно, эта
рукопись — искусный каллиграфический фокус.
Отчаявшись в своих попытках, Хассун переселился в Англию,
откуда ядовитыми сатирами и зажигательными листовками вел борьбу
с турецким султаном и туркофильской партией среди арабов. Большим
другом его стал тоже талантливый человек и тоже немного
авантюрист, востоковед Пальмер, таинственно убитый бедуинами на Синае
в 1882 году; за два года до этого также таинственно кончил свою
жизнь в Англии и Хассун, как говорят, отравленный агентом турецкого
султана.
Хассун был большой любитель и знаток литературы:
каллиграфически переписанные им рукописи украшают и другие собрания, они
попадаются и в Бейруте, и в Алеппо, и в Лондоне. России он отплатил
за гостеприимство прочувствованными, хотя наивными стихами и очень
оригинальным переводом нескольких басен Крылова на арабский язык.
3. СОВРЕМЕННИК ХУЛАГУ
(1911)
Сегодня я уже думал, что Иван Афанасьевич ошибся и достал мне
не ту рукопись, которую и просил.
Вчера неожиданно я наткнулся у Брокельмана в „Истории арабской
литературы" на упоминание, будто в Публичной библиотеке
сохранились образцы каллиграфии знаменитого историка Алеппо Кемаль ад-дина.
Мне стало стыдно: иностранец лучше знает, что у нас находится, а мы
нигде даже об этом не говорили. А ведь Кемаль ад-дин был известен
не только как историк или дипломат, но и каллиграф. Сам грозный
Хулагу, разорив его родной Алеппо в 1260 году, соблазнял Кемаль
ад-дина вернуться из Каира, куда он спасся, на высокий пост главного
судьи в Сирии.
Утром я торопливо шел в библиотеку, волнуясь и как-то не веря,
что буду держать в руках автограф знаменитого человека эпохи
великих монгольских завоеваний. Иван Афанасьевич, как всегда быстро
и несколько таинственно, вынес рукопись. Я с недоумением стал ее
перелистывать. Передо мною был изящный альбом каллиграфических
образцов, но гораздо более позднего времени — XV—XVI веков. С
интересом я любовался замечательными упражнениями из Герата, Бухары,
Самарканда; мне стало ясно, что я вижу памятник каллиграфического
искусства знаменитой Гератской школы, где алеппскому историку
XIII века места не было. Однако ошибки в ссылке тоже не было,

24
Над арабскими рукописями
а Иван Афанасьевич уже начинал волноваться, доказывая, что
рукопись соответствует шифру. Тогда я внимательно принялся вглядываться
в подписные образцы и быстро обнаружил, что среди них несколько
раз фигурирует какой-то Кемаль ад-дин, но это, конечно, мог быть
только тезка знаменитого историка. Как часто случается, и я поспешил
заподозрить в ошибке старика Дорна с его каталогом, но, раскрыв
книгу, сейчас же убедился, что он вовсе не сопоставлял этого
каллиграфа с историком. Значит, ошибся сам Брокельман, а Иван
Афанасьевич, как всегда, оказался прав. Я возвращался домой несколько
разочарованный тем, что не увидел почерка знаменитого человека, но
успокоившись, что мы не проглядели редкого автографа.
Позже судьба меня все-таки побаловала: в Лейденской библиотеке
я обнаружил целую историческую рукопись, переписанную самим Кемаль
ад-дином в Багдаде в феврале 1257 года, только за год до того, как
„город мира" был разорен Хулагу.
4. »ЗАЛОЖНИК ДВОЙНОЙ ТЮРЬМЫ"
(1912)
Все-таки старый Дорн, сказать правду, повинен во многих
прегрешениях, и немало фантазий насчет наших рукописей с его легкой
руки из каталога пошло гулять по свету. Но, поминая его лихом, мы
часто забываем, что он работал в то время, когда не было еще не
только Брокельмана, но даже Хаджжи Халифа не был полностью
напечатан. И кто знает, меньше ли грешим мы сами, имея даже таких
предшественников... Кроме того, иногда недоразумения Дорна
утешают нас тем, что позволяют делать маленькие открытия.
Лет тридцать назад я просматривал в Рукописном отделе один
сборник небольших трактатов. Рукопись, хотя и поздняя — начала
XVI века, действительно была хороша: небольшого продолговатого
узенького формата, она походила по типу на альбом и была
переписана в Египте изящно и аккуратно каким-то любителем, понимавшим
толк в филологии. На последнем месте там стояли, по словам Дорна,
извлечения из грамматических трактатов и посланий ат-Тибризия.
Я пробегал их не особенно внимательно, зная автора как очень
трудолюбивого, но довольно ординарного комментатора. Я с улыбкой
вспоминал только, как после смерти ат-Тибризия в Багдаде, где он
кончил свои дни профессором в славном Медресе ан-Низамийя,
показывали громадный словарь, который он притащил в молодые годы на
спине из Тавриза в Сирию, чтобы проштудировать его у знаменитого
слепого поэта и ученого Абу-ль-Аля в Маарре около Алеппо. Словарь
выглядел, точно его вытащили из воды: настолько он пострадал за
долгий путь от пота на спине.
И вдруг, проглядывая последнее послание, я почувствовал, что
стиль его мало напоминает скучноватого ученого схолиаста: мне
почудилась по адресу вельможного адресата какая-то ирония, закутанная
эффектными риторическими фигурами и фразами наружного
самоунижения. Внимание насторожилось; довольно было двух-трех справок, и
я убедился, что передо мной не извлечение из посланий ат-Тибризия,
как говорил Дорн, а оригинальное послание самого знаменитого слепца
из Маарры, которое его ученик сохранил так же бережно, как
принесенный на спине словарь. Оно сразу заиграло всеми красками острого
насмешливого ума, и я уже улыбался над всесильным египетским

*
*
3 <
II
и
£ w
II
^
^

В Рукописном отделе
25
везиром, который прослышал про чудаковатого поэта-филолога и пожелал
удостоить его высокой чести, чего безуспешно добивались многие,
пригласив к своему двору. Однако специальный гонец, отправленный
к правителю Алеппо с приказом доставить слепого старика, вернулся
только с извинительным посланием, которым я и наслаждался. Абу-ль-
Аля писал в обычном для него тоне изящной, едва уловимой
иронии, что он недостоин такого почета и лучше ему, „заложнику
двойной тюрьмы" — слепоты и одиночества — оставаться в своем
добровольном заключении. Трудно теперь сказать, понял ли
всемогущий везир всю тонкость рассыпанной иронии, так как его едва ли
не в том же году казнил владыка — фатымидский султан Египта.
Так недоразумение в каталоге Дорна лишний раз натолкнуло меня
на давнего любимца Абу-ль-Аля, рукописи которого неожиданно
доставляли мне радость на жизненном пути и в Каире и
в Лейдене, сочинения которого сопровождали меня и на
Черноморском побережье и даже тогда, когда других книг у меня не
было.
5. ИЗ СИЦИЛИИ ЧЕРЕЗ ПЕРСИЮ В ПЕТЕРБУРГ
(1929)
В рукописи по хорошему обыкновению вклеен листок с
предварительным ее описанием, которое давно составил бывший заведующий
Восточным отделом библиотеки. Описание беспомощно; оно говорит
только о том, что рукопись — какое-то географическое сочинение
с картами странного вида, где упоминаются между прочим русы. И на
этом же листке внизу вкось характерным ломаным почерком Виктора
Романовича Розена карандашом приписано: „Да ведь это же Идриси!".
Так и чувствуется, что в этом лаконическом возгласе вылилось
негодование на беспомощного автора аннотации, который не узнал такой
выдающийся памятник. Рукопись и сама по себе интересна: в 90-х
годах XIX века ее купил в Тегеране полковник Косаговский,
возглавлявший недоброй памяти казачью бригаду, а начальник Генерального
штаба, к которому она попала в руки, здраво рассудил, что лучшее
место для нее в Публичной библиотеке, где ее бережно хранит Иван
Афанасьевич.
Долог был ее путь, и как она очутилась в Иране — мы верно
никогда не узнаем. Писана она прекрасным магрибинским,
североафриканским, шрифтом с аккуратно вычерченными своеобразными картами —
самым замечательным памятником европейской картографии XII века.
Европейской — это не оговорка: ведь автор, аль-Идриси, потомок
владетельных североафриканских эмиров, работал при дворе норман-
ского короля Сицилии Рожера, собирал рассказы арабских, варяжских
и славянских купцов — „гостей", знал не только Птолемея, но и
Оросия.
Рукопись наша, конечно, не автограф, но по времени могла быть
копией с него; через много рук и в Африке, и в Азии, и в Европе
она прошла, прежде чем найти успокоение на полке Рукописного отдела.
А где ее первая половина, отставшая на этом пути, цела ли она, мы
так и не знаем. Но рукописи иногда живучее, чем люди; может быть»
и она когда-нибудь выплывет в неожиданном месте, а будущий Брокель-
ман аккуратно занесет ее в свой реестр, но, вероятно/ он не сразу
догадается, где ее вторая половина.

26
Над арабскими рукописями
ЭПИЛОГ
(1941)
... Они окружают меня. В бессонные ночи, в часы болезни, когда
голова, охваченная лихорадочным жаром, не управляет мыслями, они
толпятся вокруг меня, робко, точно с боязнью подвигаются ко мне.
В их шелесте я различаю тихие голоса: „Ты не забыл нас? Ты не
уйдешь от нас? Ты помнишь, как ты возвращал нас к жизни, как,
вглядываясь в полустертые строки, ты медленно открывал их смысл,
как в торопливой или вычурной приписке ты вдруг узнавал нашу
историю и легкий холодок волнения пробегал у тебя по спине. Одно
блеснувшее перед тобой имя давало нам место в былом, и мы опять
оживали уже навсегда, пролежав в земле или в забытых сундуках
сотни лет".
Они обступают меня со всех сторон — и желтоватые дорогие пер-
гамены со строгим куфическим шрифтом или неторопливым письмом
синайских монахов, и блестящие страницы вощеной бумаги роскошных
экземпляров из библиотек мамлюкских султанов, и бедные, скромные,
но бесценные автографы ученых, и торопливые записи их учеников, и
уверенные, красивые, но холодно-бездушные почерки несхи
профессиональных переписчиков. Одни листы чисты и свежи, как будто только
что вышли из рук первых владельцев, другие обожжены и залиты
водой — следы бедствий, которые не щадили их, как не щадят они и
людей. Точно страшные инвалиды, как мрачный укор людской
жестокости, глядят рукописи, лишенные листов в начале и в конце; мне
больно смотреть на зияющие рубцы их рваных ран.
Они все окружают меня и шепчут: „Ты не забыл нас? Ты придешь
к нам? Мы ведь сторицей отплатили тебе за то, что ты вернул нас
к жизни. Ты помнишь, как в часы обид и огорчений, усталости и забот
ты приходил к нам и с наших страниц неслись к тебе голоса верных
друзей, которые всегда с радостью тебя встречают, которых никто
у тебя не отнимет, над которыми сама смерть не властна. Целые
неведомые главы истории открывались тебе, толпы живых людей сходили
на твоих глазах с наших листов...".
Они шепчут, я вглядываюсь в них, узнаю и улыбаюсь им; страницы
жизни своей и чужой встают перед моим взором, и ярких картин
прошлого не скрывает больше туман веков . . .
*&>*-

П. ИЗ СКИТАНИЙ ПО ВОСТОКУ
1. книги и люди
(Вместо введения)
(1908-1910)
Мрачно начинался для меня 1908 год. В январе умер мой учитель
Виктор Романович Розен; при его жизни я не сознавал, как
двухлетние занятия привязали меня к нему, а теперь неотступная мысль о его
смерти целиком поглотила мои чувства. Мне казалось, что в науке и
в жизни я сразу предоставлен самому себе. Не на меня одного
угнетающе подействовала эта утрата: его старший ученик иранист
В. А. Жуковский так и не оправился от нее до конца своих дней;
мой предшественник А. Э. Шмидт на несколько лет впал в тяжелую
депрессию, из которой трудно было его выводить. Мое настроение
усиливала какая-то странная болезнь вроде коклюша: ее не могли
определить врачи. По нескольку раз в сутки она заставляла меня
задыхаться почти до потери сознания. И смолоду я не любил
передвижений, но теперь видел, что надо как-то переменить жизнь, и стал
с нетерпением ждать поездки на Восток, намеченной еще Розеном.
Как все это произойдет, я представлял себе очень смутно, и моя
подготовка выражалась только в занятиях французским языком, в
котором раньше у меня никогда не было практики. Попытался я запастись
какими-нибудь полезными сведениями у нашего университетского
лектора арабского языка, уроженца Триполи в Сирии, но и это
оказалось тщетным; он только рассказал мне, как на привале варить кашу
из пшеницы, а главным образом, по обычаю, издевался над своими
земляками, удивляясь, что мне за охота ехать к ним и обрекать себя
на съедение насекомым. После неудачных опытов подготовки к
путешествию я все больше сторонился людей, и моим единственным
прибежищем опять становилась университетская библиотека, где я сидел
теперь не только по утрам, но и по вечерам в те дни, когда она
бывала открыта. Здесь я забывал все, одурманивая себя, запоем
поглощая научную литературу по арабистике, которую мне по
молодости хотелось охватить чуть ли не за три века.
Так, в каком-то мрачном полусне прошло полгода, и надо было
ехать. Как я поеду, мне попрежнему было неясно: я знал тогда одну
только С.-Петербургско-Варшавскую железную дорогу, а из больших
городов нигде не бывал, кроме Вильны и Петербурга. Однако мое
подавленное состояние порождало какую-то апатию ко всему
предстоящему.
Точно в дымке промелькнули Одесса, Константинополь, Смирна, и
в июле я оказался в Бейруте. Разочарований было много, и прежде

28
Над арабскими рукописями
всего в самом себе. Хорошее сравнительно знание арабского
литературного языка оказывалось мало полезным для разговорного, который
я представлял себе только по некоторым фольклорным записям; на
улице меня почти не понимали, а сам я понимал быструю арабскую
речь с большим напряжением. Между тем, „заговорить" мне было
нужно, это ведь являлось одной из целей моей поездки. Следовало
принять энергичные меры, и я решил на два месяца уехать в
маленькое местечко на Ливане, где не мог слышать никакой другой речи,
кроме арабской.
Новая природа и новые люди на первых порах захватили меня
целиком, и книги, казалось, отошли на задний план. Я старался быть
все время на людях для практики в языке. Общительные
экспансивные ливанцы с любопытством смотрели на меня и везде радушно
принимали необычного для них „москоби", но мне самому при
„нелюдимом" характере давалось это трудно.
„Ты только покупаешь и ничего не продаешь, — острили бойкие на
язык мои новые друзья, — только слушаешь, а не говоришь".
Переделать свою натуру не удавалось, и я опять начинал тосковать по
книгам, с которыми чувствовал себя свободнее, чем с людьми. А книг
было мало, и я с большей тщательностью, чем они того заслуживали,
рассматривал скудные остатки хорошей в былом библиотеки монастыря,
где когда-то сумели основать одну из первых по времени арабских
типографий. Я ловил всякое печатное слово; от доски до доски
прочитывал эфемерные газетки, число которых росло не по дням, а по
часам под влиянием только что происшедшего младотурецкого
переворота. Местечко, как почти все поселки на Ливане, было связано
благодаря эмигрантам с Америкой, и здесь по скудным еще образцам
я впервые открыл существование „сиро-американской" литературы,
которую впоследствии пришлось открывать и для Европы. Все это
меня живо захватило, и книги опять вступили в борьбу с людьми.
Говорить-то я научился, но „продавать" попрежнему не любил,
предпочитая „покупать".
Две зимы, проведенные в Бейруте в полуфранцузском, полуарабском
Университете св. Иосифа, как будто бы восстанавливали это равновесие
между книгами и людьми, но сами встречавшиеся мне здесь люди были
„книжными", и с ними я сходился легче. Какие это были имена и среди
европейцев и среди арабов! Блестящий историк, эффектный лектор
Лямменс, бельгиец по происхождению; тонкий диалектолог француз
Ронзевалль с громадным запасом юмора, но весь пронизанный каким-то
внутренним страданием. А рядом, грузный, но подвижной,
приветливый, вечно с корректурами своего журнала Шейхо, уроженец Мардина
в верхней Месопотамии, насыщенный, как губка, арабской литературой,
всегда с готовой статьей в ответ на обращенный к нему вопрос; его
друг, серьезный миниатюрный дамаскинец Сальхани, тонкий знаток
поэзии и „1001 ночи", в 90 с лишним лет продолжавший
текстологические изыскания над стихами своего любимца аль-Ахталя, друга
молодости Иоанна Дамаскина.
Точно метеоры сравнительно с ними мелькали иногда заезжие
ориенталисты с Запада — чудаковатый эпиграфист Марк Лидзбарский,
направлявшийся в Пальмиру изучать надписи, — он побоялся езды
верхом и вернулся обратно из Бейрута в Европу; насквозь американизо-
ванный, склонный немного к рекламе, семитолог Готтхейль; первым
в Европе провидевший талант Марра бельгиец Петере, большой
поклонник Тургенева, читавший его в подлиннике. Только с ним, да еще

Из скитаний по Востоку
29
с итальянцем Наллино, с которым я позже прожил месяц в Каире в
пансионах, расположенных через улицу, у меня на долгие годы сохранилась
переписка. Наллино я раньше считал специалистом по арабской
астрономии; теперь он поразил меня широким знанием самых разнообразных
областей литературы и большем мастерством своих лекций, которые
ему приходилось читать по-арабски в Египетском университете.
Книжными людьми оказывались обыкновенно и арабы, с которыми
сталкивал меня случай. Зейдан — романист, историк и журналист —
стоял тогда в зените своей популярности, но не мог забыть про
закрытую для него родину и был до слез растроган, услыхав, что я говорю
на родном ему сирийском наречии. Случайно я открыл восходившую
звезду Рейхани: слава его как лидера „сиро-американской школы"
новой литературы была еще впереди, но необычный облик сразу
заставлял чувствовать большой талант. Трудно было предугадать, что
готовит судьба многим из тех, кого я встречал. Из скромного учителя
Константина Янни, поразившего меня в Химсе своей талантливой
игрой в школьном спектакле, со временем вышел организатор авиации
у шерифа, а затем и у короля Хиджаза Хусейна. Редактор маленькой
дамасской газетки Мухаммед Курд Али стал после первой мировой
войны президентом Арабской академии. Еще больше интересных людей
проходило у меня перед глазами летом, когда я бросал Бейрут и
скитался то на Ливане, то в мрачных иудейских горах или мягких
равнинах Галилеи. Деревенские учителя, провинциальные журналисты
или корреспонденты газет, сельские врачи — все они меня встречали
дружески; трудности языка давно уже были мною забыты, и беседы
затягивались на часы после первой же встречи. Все они кипели и
волновались, мечтали о национальном освобождении и в то же время
дышали своей литературой, умилялись перед памятниками ее прошлого,
которые продолжали для них жить.
Здесь у нас находился общий язык; иногда и я начинал „продавать",
неожиданно и незаметно для себя не только устно, но и в печати.
Странный псевдоним „Русский скиталец", изредка появлявшийся под
арабскими стихотворениями в прозе в маленьком журнальчике в Хайфе,
часто оказывался известным, а иногда к моему конфузу и
разгаданным в самых неожиданных местах. И часто долгие беседы кончались
горячей просьбой: „Оставайся с нами!".
Но так же все время меня звали книги, и они оказались сильнее.
Богатая красочными людскими фигурами картина предстала предо
мной на Востоке, но богатство рукописей захлестнуло меня, и я не
мог уже очнуться. До того я знал только единичные списки, здесь
меня встретили и сами шли мне в руки целые коллекции в сотни и
тысячи номеров; я чувствовал себя маленьким мальчиком на берегу
безбрежного моря и, как очарованный, не мог от них оторваться. Это
было выше моих сил.
Шейхо первый ввел меня в тихую темноватую „Восточную
библиотеку" во втором этаже Университета св. Иосифа, созданную им. Каждую
книжку он знал и сам когда-то давно выбрал для нее место на полке;
каждая рукопись была приобретена им, и в каждой он бережно
переложил листы сухими змеиными шкурками для предохранения от
книжных червей. Каталоги и списки были, правда, только у него в голове
и на всяких, ему одному понятных листочках. Печататься они начали
значительно поьже, уже после первой мировой войны, а частично даже
после его смерти. И грустно было мне читать при описании
некоторых, хорошо знакомых рукописей в конце лаконичную фразу: Disparu

30
Над арабскими рукописями
durant la guerre (исчезла во время войны). Современное варварство
не пощадило и эту лучшую в Сирии по своему порядку коллекцию.
Чаще всего я бывал единственным читателем в Восточной
библиотеке и мог проводить в ней любое время с восьми до восьми. Сам
Шейхо торопливо пододвигал к столику маленькую деревянную
скамеечку для ног, чтобы они не застывали на каменном, особенно холодном
зимой полу, и предоставлял мне делать все, что угодно. Сам он чаще
всего работал в своей скромной комнатке, через коридор напротив
библиотеки, сутками просиживая за бесконечными корректурами или
писанием статей для своего аль-Машрика; изредка он торопливо,,
с неизбежным каламом за ухом, прибегал для какой-нибудь справки;
иногда он появлялся с маленькой экскурсией или отдельными туристами
из знатных арабов, чаще проезжих европейцев; он показывал им свои
сокровища, поминутно демонстрируя и меня, как „москоби", знающего
арабскую литературу. Посетители смотрели недоверчиво, нередко
наивно меня экзаменовали.
Порядки в библиотеке были самые патриархальные: если я хотел
взять какую-нибудь книгу домой, мне надо было только записать ее
самому в большой тетради, всегда лежавшей открытой на конторке^
Две зимы провел я в этой библиотеке, упиваясь богатством самых
разнообразных восточных изданий и тщательным подбором европейской
литературы по арабистике. Немало материалов для своей диссертации
об аль-Вава я извлек отсюда; немало сообщил мне сам Шейхо, в своих
разнообразных поисках часто встречавший и моего поэта. Но
рукописей стихотворений аль-Вава здесь не нашлось, и по следам их я
поехал в Хедивскую, как она тогда называлась, библиотеку в Каире.
Это было учреждение уже совсем другого типа. Оно занимало-
второй этаж большого специально выстроенного здания в восточном
стиле; в первом помещался не менее знаменитый Арабский музей. Из
громадного вестибюля широкая лестница вела в выставочное
помещение с витринами, где располагалась исключительная коллекция
старинных коранов и хорошее собрание рукописей с миниатюрами. С той же
площадки проходили и в большой читальный зал с рядом длинных
столов. Посетителей было всегда довольно много, но половину их
составляла учащаяся молодежь, а другую — профессиональные переписчики
рукописей, сидевшие за двумя столами. Штат служащих был
достаточно большой, конечно исключительно из арабов. Директором, однако,
по старой традиции библиотеки с ее основания до первой мировой
войны всегда был немец, при мне известный ориенталист Б. Мориц,
мало располагавший к себе, суховатый, средних лет человек в
европейском костюме, но с неизменной феской, обязательным для
иностранцев признаком государственной службы; он раз в день обходил все
помещения.
Рукописи аль-Вава сейчас же нашлись, и мне их выдали, посадив
за стол с переписчиками, тоже в фесках. Выдали и особую
постоянную конторку, в которой надо было держать рукопись в
раскрытом виде, придавив тяжелым стеклом. Я погрузился в
сличение ее с привезенными из Петербурга копиями и по обыкновению
мало обращал внимания на окружающих. Раз за все время ко мне
подошел Мориц с каким-то незначительным вопросом по-францугски.
Через несколько дней работы мне показалось, что мое появление
вызывает среди переписчиков за тем же столом словно беспокойство,
но я не придал этому значения. Однако в ближайший раз, после моего
прихода они о чем-то пошептались между собой, затем из их среды

Из скитаний по Востоку
31
отделился, повидимому, старший и подошел ко мне. Начав издалека,
в длинной речи он стал излагать, что они люди бедные, живут только
этим заработком, я же иностранец и могу найти себе другое занятие;
они готовы предложить мне отступное, лишь бы я не отбивал у них
хлеб. Я сначала не понял, в чем дело, потом, рассмеявшись, поспешил
их успокоить и разъяснил, что работаю над рукописями для себя, не
с целью заработка. С той поры между нами установились хорошие
отношения. В большинстве это были все тихие, скромные люди
пожилого возраста, обыкновенно без всякого образования, редко понимавшие
то, что они переписывают; некоторые из них были большими
любителями и по-своему знатоками каллиграфии, но уже не находили ей
настоящего применения. Последние представители % вымирающей
профессии, они не могли конкурировать ни с типографским станком, ни
с начинающими только что входить в употребление фотокопиями
с рукописей. Через какой-нибудь десяток лет их, вероятно,
окончательно подрезала быстро распространившаяся пишущая машинка
с арабским шрифтом. Иногда и среди них попадались интересные люди:
один, с которым мне часто приходилось возвращаться из библиотеки
домой, оказался бабидом. Он познакомил меня с каирской общиной
бабидов-бехаидов; во главе ее стоял тогда давний ашхабадский учитель
нашего знатока бабизма капитана Туманского.
Вообще же в Хедивской библиотеке я чувствовал себя как-то
неуютно. Она была в большом порядке, имела печатные каталоги, хотя
составленные несколько примитивно, но доступные и в Европе. Однако
вся обстановка казалась официальной и холодной: рукописи можно было
получать только поодиночке, с точной ссылкой на каталог и, значит,
на какие-нибудь неожиданности и „открытия" рассчитывать не
приходилось. О доступе непосредственно к местам хранения или о
просмотре не попавших в каталог рукописей не могло быть и речи.
Персонал, довольно многолюдный и исполнительный, все же
производил впечатление чиновников с малым интересом и пониманием
хранимых ими сокровищ. Поэтому при всем богатстве Хедивской библиотеки
она дала мне как-то сравнительно мало и „для души" и для науки.
Покончив со сличением заранее намеченных рукописей, я поспешил
перебраться в библиотеку аль-Азхара, высшей мусульманской школы,
основанной еще в X веке.
Здесь картина была совершенно иной. Количественно по своим
рукописям библиотека не уступала Хедивской и в системе хранения
стремилась всячески ей подражать, начиная с каталога и типа
шифровки. Однако каталоги существовали только в рукописном виде и
за пределами аль-Азхара нигде не были известны. Что ни строчка,
здесь можно было натыкаться на совершенно никому неведомые перлы,
и один беглый просмотр увлекал, как самый интересный авантюрный
роман. Внутренняя жизнь рукописного отделения при его богатстве
складывалась достаточно примитивно. Все рукописи помещались в одной
старинной, приспособленной для этого „куббе"—мавзолее, где
находилась и канцелярия, куда в перерыв заходили иногда
шейхи-профессора. Своеобразная архитектура плохо вязалась с обычными
европейскими книжными шкафами, восточные диваны из подушек по стенкам —
с шаблонными венскими стульями.
Ведал рукописями один шейх, у которого было много и других
обязанностей; в его отсутствие ключи оставались в канцелярии, мне
обыкновенно открывали шкафы и предоставляли в них рыться. Днем
я занимался преимущественно общим просмотром, так как в помеще-

32
Над арабскими рукописями
нии было слишком суетливо и все приходящие надоедали мне
вопросами; на ночь я без особого труда выпрашивал у шейха отдельные
рукописи себе на дом. Опять они совсем оттеснили людей, я только
жалел, что все нехватает времени и приходится работать постоянно
в лихорадочной спешке. Открытия точно торопились обогнать одно
другое и часто заставляли меня вспоминать Петербург и В. Р. Розена:
то мне попадался еще один том историка ас-Сулия, которого он когда-то
нашел в Публичной библиотеке, то неизвестное сочинение его любимца
философа-скептика Абу-ль-Аля, то рассказ про еретика аль-Халляджа,
о котором когда-то он делал доклад. Я тонул в этом море, торопливо
делал выписки, иногда ограничивался одними заглавиями, надеясь, что
еще когда-нибудь попаду в Каир.
В третью большую библиотеку здесь я не проник, так как владелец
ее был в отъезде. Она стала известной. позже, а впоследствии по
завещанию даже попала в состав бывшей Хедивской, теперь
Египетской, библиотеки. Тогда она была знакома только немногим
любителям вроде Зейдана, от которого и я про нее узнал. Принадлежала
она Ахмеду Теймуру паше; оба сына его со временем приобрели
крупные имена в литературе — один как создатель египетской драмы,
второй — новеллы. Отец их — библиофил и знаток рукописей — составил
исключительное собрание, где каждый экземпляр сопровождался его
описанием, а иногда и целым трактатом владельца. Едва ли не половина
их представляла ценнейшие уники, но со всем этим я мог познакомиться
только значительно позже, заочно, по переписке с владельцем.
Бейрутскле и каирские сокровища могли заслонить все другие
собрания, которые мне дозелось видеть в Сирии и Египте, но и те
живо стоят у меня перед глазами. И в европейского типа библиотеке
Александрии я пережил нэмало волнений от своих находок; и в
иерусалимской заброшенной библиотеке имени аль-Халиди особым чувством
меня наполняла мысль, что основатель рода был знаменитый Халид
ибн аль-Валид, завоеватель Сирии в VII века; в строгой, но очень
систематической библиотеке маронитской митрополии в Алеппо я видел,
как бережно хранители относились к наследию и памяти одного из
первых деятелей литературного возрождения в Сирии XVIII века,
Германа Фархата. И каждая библиотека, большая и маленькая,
скромная и богатая, имела свой облик, но каждая встречала приветливо
пришедшего в нее, с интересом и радостно открывала свои сокровища.
Только в былой столице Омейядов, Дамаске, испытал я раз огорчение,
но судьба со временем загладила и его, направив мне те самые
рукописи, которые хотели от меня скрыть. Попадалось мне много и
домашних маленьких собраний, тоже иногда доставлявших радость.
Некоторые неожиданно иллюстрировали какую-нибудь деталь из истории
арабской культуры и литературы.
В крохотной деревушке на Ливане у скромного школьного учителя
я обнаружил случайно полный подбор арабских национальных
словарей и ьообще старой и новой грамматической араоской литературы.
Это еще неудивительно, так как учитель был большой любитель и
знаток такого рода произведений. Однако гораздо удивительнее, что
всю эту литературу он знал наизусть, и, пожалуй, самое
удивительное то, что он был слеп от рождения и запомнил все эти книги на
слух после прочтения ему раза два. Проверяя его в разных местах по
20-томному словарю „Лисан аль-араб" (Язык арабов), я впервые ясно
понял, как слепой Абу-ль-Аля мог запомнить случайно прослушанное
им письмо на неизвестном языке.

Академик В. Р. Розен (1849—1908).

Из скитаний по Востоку
33
Так неожиданно и причудливо переплетались, часто- неразрывно,
в моих скитаниях по Востоку люди и книги. Но чем дальше шло
время, тем больше книги оттесняли людей. Ведь меня на Востоке
поглотили не только рукописи; здесь впервые, правда в разбросанных
библиотеках, я имел в своем распоряжении все арабские издания за
все время от возникновения печати до наших дней, из всех стран
Старого и Нового Света. Впервые, наконец, передо мной открывалась
здесь вся новая арабская литература, о которой до поездки на Восток
я имел более чем смутное представление, а в Европе ее знал, вероятно,
только один Мартин Хартманн.
Книги вводили меня в новый мир и показывали мне людей легче и
быстрее, чем это удавалось мне самому при непосредственном
наблюдении. Понятно, что с книгами я чувствовал себя свободнее, чем с людьми.
Так книги, не первый уже раз в моей жизни, вступили в борьбу
с людьми. Победа осталась за ними, и победа эта, думалось мне, была
окончательной. Жизнь, однако, меня научила, что людей нельзя
отделить от книг; книги опять привели меня к людям, и только тогда
я понял по-настоящему историю нашей науки.
2. ГРАММАТИЧЕСКИЙ ТРАКТАТ ИЛИ АНТИРЕЛИГИОЗНЫЙ ПАМФЛЕТ?
(1910-1932)
Пребывание мое в Каире подходило к концу, а мне все еще не
хотелось оторваться от рукописей библиотеки аль-Азхара — высшей
школы всего мусульманского мира. Если в Хедивской библиотеке
я мог заранее познакомиться с печатными списками, то здесь краткие
инвентари существовали только в рукописном виде в одном экземпляре
и манускрипты а^я просмотра приходилось выбирать спешно в самой
библиотеке по случайным и даже ошибочным иногда заглавиям.
В последние дни, в начале января 1910 года, попался мне какой-то
„трактат о флексии" Абу-ль-Аля, слепого философа-поэта.
Заинтересовал меня трактат не сам по себе: его автор был хорошо мне
известен, и я собирал без особой цели все, что могло к нему относиться.
Он как бы по наследству перешел ко мне от моего учителя В. Р. Розена,
который в последние годы жизни увлекался этим
остроумно-язвительным скептиком: он проникал до глубины человеческой души тонким
анализом пессимиста, своей мягкой иронической .улыбкой затушевывая
горькую безнадежность тяжелых мыслей.
В найденном теперь трактате я, конечно, не рассчитывал встретить
что-нибудь новое для характеристики самого Абу-ль-Аля и только
недоумевал, почему так редко упоминается это сочинение и совсем
неизвестны другие его рукописи. Удивлялся со мной и выдававший
рукописи шейх аль-Махмасани, один из хранителей библиотеки, с
которым мы частенько беседовали о всяких литературных сюжетах и даже
о том, трудно ли научиться французскому языку, что было уже
известным вольнодумством с его стороны. Он чувствовал ко мне особую
симпатию: в аль-Азхаре ему были подчинены мусульмане из России, и
он внутренне как бы распространял свою опеку и на меня.
По внешности рукопись не представляла интереса. Это была
обычная копия профессионала-переписчика XIX века с какого-то мединскога
оригинала, который он, повидимому, не всегда грамотно разбирал.
Зато с первых же строчек мне стало ясно, почему сочинение было так
3 И. Ю. Крачковский, т. I

34
Над арабскими рукописями
мало известно: если бы у арабов существовал какой-нибудь индекс
запрещенных книг, трактат занял бы в нем почетное место.
Действительно, в сочинении по внешности речь идет о грамматических
сюжетах, причем разбирается правоверный и популярный вопрос о разных
формах склонений имен ангелов с- обычными цитатами из Корана и
стихов, с упоминанием крупных авторитетов, с бесчисленными
литературными намеками. Однако это лишь оболочка: все проникнуто тонкой
иронией, уловить которую не легко, если не знать литературного
кругозора Абу-ль-Аля, если не чувствовать типичных для него приемов
построения, безукоризненно маскирующих перед непосвященным смелую
мысль. На самом деле в этом с виду традиционном грамматическом
трактате скрыт остроумный и язвительный памфлет на мусульманские
представления об ангелах — прием, к которому Абу-ль-Аля прибег и
в другом известном произведении — „Послании о прощении", где с
такой же изящной иронией он осмеял традиционные описания загробной
жизни.
Я торопился пробежать строки малограмотного переписчика,
мучительно стараясь восстановить сквозь его искажения мысли автора;
иногда неожиданно какой-то яркий луч открывал мне затаенный намек,
мимо других фраз я должен был проходить с беспомощным
непониманием, не имея уже возможности рассеять его в немногие остающиеся
у меня часы в Каире. Мне приходилось ограничивать себя торопливыми
краткими выписками. Возвращая рукопись в последний раз в спешке
накануне своего отъезда шейху аль-Махмасани, я только сказал ему:
„Если прочитаете когда-нибудь, поймете, почему это сочинение было
так мало известно".
Поезд отходил рано утром; в последнюю минуту я с недоумением
заметил шейха, который, запыхавшись, искал меня. К изумлению
стоявших на перроне он успел только прокричать в окно уже двигавшегося
вагона: „Я всю ночь не спал; удивительно, как Абу-ль-Аля не сожгли
вместе с его посланием!". Я без объяснения понял, что и ему стал
ясен смысл этого „грамматического трактата".
Много лет прошло прежде, чем удалссь проникнуть во все намеки
слепого скептика, расшифровать все его литературные цитаты и
реминисценции, но я никогда не забывал своего маленького открытия и
только горевал, что В. Р. Розен до него не дожил; это было бы
двойным праздником для нас обоих. Позже я получил из Каира полную копию
рукописи, которую по моей просьбе заказал известный журналист,
переводчик Толстого, Селим Кобейн. Пересылая мне список, он, увы, с
гордостью сообщал, что наконец-то нашел самую лучшую бумагу и
чернила. Как и следовало ожидать, копия, каллиграфически снятая непони-
мавшим оригинал переписчиком, мало мне помогла в тех местах, которые
оставались для меня загадочными.
Летом 1914 года мне казалось, что я близок к завершению своего
труда: в Лейдене в уютной маленькой зале университетской библиотеки,
рядом со знаменитым среди арабистов с XVII века рукописным
собранием Legati Warneriani (Варнеровского фонда), под взорами старинных
портретов Скалигера и Гуго Гроция я погрузился во вторую ставшую
мне известной рукопись „Послания об ангелах". Она была значительно
интереснее, прежде всего потому, что относилась к XVI веку, а кроме
того представляла автограф полигистора дамаскинца, того самого,
дневник которого помог когда-то В. В. Бартольду осветить некоторые
моменты турецкого завоевания Сирии и Египта. Много отдельных мест
она мне разъяснила, и я с удовлетворением видел, что близок час,

Из скитаний по Востоку
35
когда я буду в состояниии вернуть арабам забытый ими трактат в
печатном виде, без искажений, внесенных переписчиками.
Но судьба и на этот раз была немилостива к Абу-ль-Аля. Вспыхнула
первая мировая война, и я добрался до родины без всех моих
материалов, которые пришлось оставить в Голландии. Вернулись они ко мне
только через десять лет, когда человечество перешло уже в новый
этап своей истории. Для меня они не умирали ни на минуту, и с
чувством хорошо знакомого волнения я опять пересматривал копии
рукописей, записи и всякие листочки об Абу-ль-Аля. Восстанавливая с
трудом и упорством международные научные связи, я к этому времени
нашел неожиданно сотрудника в работе, такого же, как В. Р. Розен и
его младший ученик, энтузиаста и поклонника этого слепца. То был
египетский паша Ахмед Теймур, владелец лучшего в Каире частного
собрания рукописей, составленного с редким знанием дела, с громадной
любовью. Он всегда с удивительной щедростью открывал ученым всех
стран свои сокровища и с редкой скромностью становился как бы
сотрудником своего корреспондента, если чувствовал в нем вкус к
арабской литературе. В его собрании нашлась еще одна рукопись „Послания
об ангелах", и между Каиром и Ленинградом завязалась оживленная
переписка. Опять поднялось обсуждение разных вариантов, конъектур^
намеков. На аккуратных, продолговатых четвертушках бумаги
старческим, но каллиграфически изящным и твердым почерком, неделя за
неделей слал мне Теймур паша свои выписки и соображения в ответ на
мои вопросы или на приходившие ему самому в голову мысли. И каждый
раз все с тем же волнением я открывал конверт и часто находил в нем
все новые и новые открытия, иногда видел, как просто найденный
неожиданно стих или подвернувшаяся пословица разъясняют мучивший
нас годами намек Абу-ль-Аля. В сдержанных строчках писем Теймура
я чувствовал, какую радость переживал он сам, воссоздавая
произведение великого предка.
Летом 1926 года в уединении Черноморского побережья на Кавказе
я мог, наконец, завершить работу по своеобразной реконструкции вет
ками искажавшегося непонятного текста. В 1932 году послание Абу-ль-
Аля было напечатано, через 22 года после того, как в аль-Азхарской
библиотеке я получил от шейха невзрачную тетрадку с малограмотным
списком.
Радость и горе шли и здесь рука об руку: в тот день, как я
закончил работу, пришло известие о смерти Теймура паши, которому так и
не удалось увидать наш печатный текст. Его соплеменники теперь
оценили произведение. Один из крупнейших писателей Амин Рейхани, по
характеру творчества несколько родственный Абу-ль-Аля и много над
ним работавший, отозвался оригинальным письмом. Стилизуя его в духе
„Послания о прощении" и „Послания об ангелах", с изящным юмором
он высказал от лица последнего благодарность ориенталистам,
оживляющим памятники арабской литературы на поучение и радость самим
арабам. Это было для меня лучшей наградой: я увидел, что в жизни, как
и в науке, нашлось достойное место для сочинения, над которым
работал двадцать лет и с которым сжился, как с родным.
Так закончилась история маленькой находки под куполом аль-Азхар-
ской мечети — находки, закрепленной теперь типографским станком
Академии Наук на Васильевском Острове в Ленинграде. Тысячелетие
со дня рождения Абу-ль-Аля, отмеченное торжественным юбилеем
в Сирии и других арабских странах, опять заставило вспомнить и про
это послание. В Дамаске в 1944 году вышло новое издание на бдзе
3*

36
Над арабскими рукописями
только что открытой рукописи, о которой я уже не знал. И много еще
будут писать про „заложника двойной тюрьмы" в маленьком сирийском
городке, про слепого старика, который живет второе уже тысячелетие
и находит все больше и больше друзей.
3. НЕНАПИСАННАЯ ДИССЕРТАЦИЯ
(1910)
„Погибла юность достославно, владычица чудес; о если бы ее догнал
бег летящих взапуски коней!".
Целый день сегодня почему-то звучит у меня в ушах этот стих
арабского поэта и невольно вспоминается мне январь 1910 года, когда
второй уже раз я возвращался из Каира в Бейрут.
„Город биржи и хлопка" Александрия мало меня интересовал; он
издавна больше напоминал Запад, чем Восток, но все-таки я решил
на несколько дней задержаться там. Мне хотелось познакомиться
с Хабибом Зайятом, который в свободные минуты от дел по торговле
сухими фруктами, раскинувшейся по всему миру, ухитрялся с тонким
чутьем знатока и любителя извлекать из старых рукописей забытые
картинки неведомых сторон арабской культуры и оживлять их в своих
позже опубликованных статьях. Хотел я пересмотреть и рукописи
городской библиотеки. Романист и литературовед Зейдан говорил мне
в Каире, что сюда попала часть библиотеки второго хедива, Ибрахима
паши, сына знаменитого основателя династии Мухаммеда Али. Письмо
Зейдана сразу мне открыло ее двери.
Весь еще проникнутый впечатлениями аль-Азхара, этой высшей
школы мусульманского мира, я увидел здесь совсем другую картину.
Библиотека помещалась в новом европейском здании городского
самоуправления; восточный отдел занимал одну большую залу с обычными
книжными шкафами по стенам и длинным столом посредине. Других
посетителей в это время не было, и хранитель охотно открыл отдел
для меня одного. Ведал им молодой шейх, учившийся в аль-Азхаре,
но если бы не его египетский костюм — своеобразный коричневый
халат без ворота с широкими рукавами, — в нем трудно было бы признать
выходца из этой школы. Очки, подстриженная клином бородка,
французский язык, который, повидимому, составлял для него предмет
большей гордости, чем хранимые им арабские рукописи, — все это на
первых порах производило впечатление, словно он переодетый европеец.
Однако арабский язык и беседа об арабской литературе быстро
стряхнули внешнюю оболочку, может быть навеянную общим стилем
Александрии.
Рукописи оказались в порядке и имели даже краткий список,
составленный по типу аль-азхарского, правда без выделения печатных
изданий и манускриптов. При несомненно благих стремлениях быть на
высоте европейских требований шейх все же имел слабое понятие о
ценности вверенных ему сокровищ. Надежда, однако, меня не обманула:
среди двух десятков заслуживавших внимания рукописей оказалось два
настоящих перла-уника из области особенно тогда меня интересовавшей
арабской поэзии. Одна сохранила стихи младшего современника
знаменитого сирийского историка Абу-ль-Фиды; поэт — большой патриот
своего отечества, восторженный панегирист знакомого и мне города
Хама с его садами и неумолчно звучащими „наурами", иногда бросал
даже литературный язык и переходил к родному разговорному диалекту

Из скитаний по Востоку
37
Сирии. Не торопясь, я сделал несколько выписок и лет через пять
опубликовал их; сама рукопись и до сих пор остается уником.
Она почему-то не слишком меня взволновала, зато вторая рукопись
надолго нарушила мое равновесие. Просмотр ее я отложил на
последние дни своего пребывания в Александрии, когда взял уже билет на
пароход. Получив ее в руки, я с удовольствием стал рассматривать
этот, как мне показалось, образчик каллиграфического искусства.
Рукопись была датирована VI веком хиджры и носила все следы
принадлежности к школе знаменитого Ибн аль-Бавваба. На странице небольшого
формата помещались едва три-четыре стиха, выписанных артистически
очень крупным шрифтом с полной огласовкой и всеми знаками чтения.
По оригинальному приему каллиграфов стих, не входивший в строку,,
загибался вверх более мелким шрифтом, и эта своеобразная асимметрия
как-то приятно оживляла рисунок. Краски, главным образом зеленого
тона, несколько поблекли от времени, и на них спокойно отдыхал глаз.
Произведение принадлежало несомненно крупному мастеру своего дела
и было выполнено не только со всей тонкостью детально выработанного
искусства, но и с полной свободой настоящего артиста.
Вчитываясь постепенно в рукопись, я, однако, быстро забыл про
ее внешность и весь был захвачен содержанием. Предо мной проходили
стихи талантливого поэта арабской древности, несомненно еще времен
до -ислама, с богатыми картинами бедуинской жизни, которые с
точностью почти фотографии воспроизводили в конкретных деталях всю
обстановку и среду. Они были построены в строгом стиле древнеараб-
ских касыд, с подчинением выработанному канону композиции. Иногда
рельефные рисунки перемежались нотами рефлексии, и начало одной
пьесы — „Погибла юность достославно, владычица чудес; о если бы
ее догнал бег летящих взапуски ксней!"— сразу врезалось мне
в память. Имя Селямы ибн Джандаля, как поэт был назван в рукописи,
очень смутно мне припоминалось. Конечно, он не принадлежал к плеяде
авторов знаменитых „муаллак" или „диванов", так называемых „шести",
но крупный по-своему талант чувствовался в каждом стихе. С
возрастающим волнением я разбирал строку за строкой и с трепетом
ощущал, что на мою долю выпало некоторое открытие в науке. Никаких
привычных нам европейских пособий в библиотеке не было: не имел
я под руками во время своих скитаний и всем арабистам близкого
„Брокельмана", но был уверен, что если мой поэт и упомянут где-либо,
то открытая рукопись его произведений является несомненным уником.
Ясно, что я не мог бросить сделанного открытия, и этот вопрос был
решен в первый же день, как только я увидел рукопись. Хотя мне уже
завтра предстояло ехать и билет на пароход был взят, но он сейчас же
после этого посещения библиотеки был мной переменен на следующий
рейс. Мне надо было переписать всю рукопись целиком. Два дня я
провел в лихорадочной работе с каким-то экстазом к нескрываемому
недоумению шейха, который в конце концов отдал мне ключ от помещения
с просьбой возвращать его по вечерам, когда ухожу, сторожу.
Я сел на пароход точно в затмении, весь в мыслях о доисламской
Аравии, но зато с полной копией стихов Селямы ибн Джандаля,
которая точнейшим образом воспроизводила все детали александрийской
рукописи. Когда мы ночью проходили мимо Яффы, я не мог спать;
расхаживая по палубе, я думал не об аромате знаменитых апельсиновых
садов, который за несколько километров по морю доносится по
временам до парохода, а о том, как хорошо было бы написать диссертацию об
этом поэте. В мечтах мне уже виднелось, с одной стороны, исследова-

38
Над арабскими рукописями
ние реальной обстановки, где сложились песни Селямы иб*н Джандаля, —
исследование в стиле недавнего труда Якоба о древнеарабской
бедуинской жизни, а с другой — анализ поэтического творчества в развитие
мыслей Шварца об одном поэте раннего ислама в той его книге,
которая только что, в 1909 году, увидела свет. Тема для магистерской
диссертации у меня, правда, была и работа наполовину готова, но Селяма
ее вытеснил: молодому арабисту было простительно желание поскорее
заявить о своем открытии, закрепить приоритет и найти своему труду
скромное место на полочке с историей науки. Подходя на пароходе
к Бейруту, я окончательно решил отложить первую тему и
сосредоточиться на новой, тем более, что она требовала, как мне казалось, и
меньше времени.
Понятно, с каким волнением и немалой долей гордости утром еще
до восьми часов я уже торопился к своему бейрутскому профессору —
арабу Люису Шейхо в Университет св. Иосифа, массивное здание
которого господствовало не только над кварталом, где я жил, но
выделялось и во всем городе. Мой учитель, сам витавший в мире книг и
рукописей, хорошо понимал чувства такого рода. Я знал, что он
разделит и мою радость и мое волнение. Я был уверен, что найду его
дома — либо в скромной келье за писанием и нескончаемыми
корректурами редактируемого им журнала аль-Машрик, либо в уютной
Восточной библиотеке, в том жз этаже, которая и для меня служила обычным
местопребыванием; туда, кроме нас двоих, обыкновенно только на
минуту, заглядывал кто-нибудь из профессоров Восточного факультета.
Действительно, Шейхо сидел у себя за корректурами очередного
номера. После первых фраз, обратив внимание, что перед ним лежат
какие-то стихи, я спросил, что это за статья.
— „Да вот издаю диван Селямы ибн Джандаля". Совершенно
потрясенный, я мог только еле-еле прошептать вопрос: „По
александрийской рукописи?". Шейхо с недоумением взглянул на меня и, сказав —
„нет, по стамбульской", в свою очередь спросил, что меня так
взволновало. Несколько придя в себя, я рассказал, с чем к нему шел. Его
изумлению тоже не было границ, он только взмахивал руками и
восклицал: „Удивительное дело!". Мы бросились сличать рукописи; они
оказались родными сестрами, из одной школы, с близкой датой. Не
менее удивительно было и обстоятельство, послужившее толчком для
работы Шейхо: за несколько месяцев до этого известный французский
ориенталист К. Хюар напечатал в „Journal Asiatique" (Азиатский
журнал) те же стихотворения Селямы по той же стамбульской рукописи.
Он не был крупным арабистом, и работа вышла не блестящей; тогда
Шейхо, в давние годы сам снявший копию, решил дать более
критическое издание. Об александрийской рукописи он, конечно, не
подозревал. Я мог только передать в его распоряжение свой список, который
пригодился для ряда деталей. Так, задуманная диссертация навсегда
осталась ненаписанной, а приоритет сразу утратил всякое основание.
Издание Шейхо вызвало несколько мелких статей и заметок, но
большой работы о Селяме в том духе, как я мечтал на пароходе, не
появилось и до сих пор.
И вот теперь, когда заходит речь о роли случайности в науке,
я всегда вспоминаю, как одновременно французский, арабский и
русский ученые занялись в разных странах одним и тем же арабским
поэтом по одним и тем же рукописям. А когда я встречаю стихи Селямы
или его имя, у меня сразу встает перед глазами и тихая зала в
шумной Александрии, и молодой шейх с французской бородкой, и калли-

Из скитаний по Востоку
39
графически переписанная рукопись с крупными буквами зеленоватого
тона с золотым отливом, а в ушах неумолчно звучит:
„Погибла юность достославно, владычица чудес; о если бы ее догнал
бег летящих взапуски коней!".
И только иногда где-то в глубине шевелится мысль: а может быть
все-таки жалко, что я не написал диссертации о Селяме ибн Джан-
дале?
4. РУКОПИСИ ДВУХ ПАТРИАРХОВ ИЛИ СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДСКАЗАНИЕ
(1900-1927)
Мое детство с самых ранних лет связано с очень оригинальной
библиотекой, где проходили все мои каникулы. В маленьком именье,
среди всяких хозяйственных построек неподалеку от жилого дома, рядом
с конюшней и сеновалом стоял погреб-ледник. Массивные каменные
стены квадратного здания были выведены во всю высоту первого этажа,
который и служил своему непосредственному назначению. На второй
этаж, уж деревянный, вела наружная лестница; там находилась одна
большая жилого вида комната, в которой, однако, ничего кроме
книжных шкафов и полок не было; дополнением к ним служили круглый
и рабочий стол со стульями и узенький диван. Вся мебель была
старинная, светлоясеневого дерева с такой же старинной обивкой. Стеклянная
дверь и два окна открывали вид на сад при жилом доме с двумя
громадными „екатерининскими" липами, которые высились над всей округой
на несколько верст. В другую сторону широкий горизонт охватывал
луга, речку и пруд с мельницей; вдали чернели леса. Здесь я дневал,
а иногда и ночевал, устраивая свою несложную постель на диванчике.
В давние гимназические годы, поглощая без передышки стоявшие
здесь полные комплекты „Русского архива", „Русской старины" и других
подобных журналов, я случайно наткнулся в только что вышедшей
книжке „Чтений Общества истории и древностей российских" на
поразивший меня старинный портрет. Подпись гласила, что это Макарий,
патриарх антиохийский; из текста я тогда впервые узнал, что он дважды
приезжал в Россию при Алексее Михайловиче, но многое из
прочитанного мне осталось неясным и прежде всего, как патриархом мог быть
араб. „Ведь арабы — мусульмане", думал я наивно, но здесь же мне
вспоминался „Иоанн Дамаскин" А. Толстого, и недоумение усиливалось,
не говоря о том, что я чне понимал, почему антиохийский патриарх
выезжал из Дамаска. Только через много лет я узнал, что арабы-
христиане играли важную роль в халифате, а история их представляет
любопытнейшую страницу арабской культуры. Тогда все это было для
меня смутно, как и непонятная арабская подпись под портретом,
воспроизведенная рядом с греческой. Самый портрет, на котором была
изображена немного сгорбленная фигура с резкими, даже суровыми
чертами лица, навсегда запечатлелся в юношеской памяти, сохранившей
его до того времени, когда лет через десять я увидал в живе преемника
этого антиохийского патриарха в Дамаске и беседовал с ним о
рукописях патриарха Макария.
Судьба самой библиотеки-ледника оказалась печальной. Она
продолжала служить моим летним местопребыванием и в годы студенчества
до поездки на Восток, но потом все реже и реже удавалось ее
посещать. Последний раз я побывал в ней в июле 1915 года и покинул ее
с тяжелым чувством, под глухо доносившийся гул артиллерийской
канонады. Тогда я все же не предвидел, что через несколько месяцев

40
Над арабскими рукописями
и здание и книги будут уничтожены немецкими войсками. Портрет
патриарха из того экземпляра уцелел только в моей памяти.
Когда гимназист превратился в студента, черты этого портрета
стали как бы оживать. Я узнал, что путешествие было описано сыном
патриарха Павлом Алеппским, что оно является очень важным
источником лая внутренней истории Московской Руси, что дамаскинец —
московский профессор Муркос — перевел его на русский язык. Еще позже,,
когда в душу мне проникла неизлечимая отрава страсти к рукописям,,
я узнал, что перевод его сделан по новым спискам середины XIX века,
а оригинал их 1700 года погиб, как предполагалось, во время резни
дамасских христиан в 1860 году. Скитаясь по Сирии, я часто
вспоминал об этом, и среди сотен заманчивых мечтаний у меня иногда
всплывала мысль: „А хорошо было бы русскому ученому найти старую
рукопись путешествия Макария в Россию!". Два года в этом смысле прошли
бесплодно. Я успел за это время специально навестить доживавшего
свой век на покое в Сайднае около Дамаска русского переводчика, но
он ничего нового не смог мне добавить. Все-таки я не хотел вернуться
на родину, не сделав еще раз попытки проникнуть в библиотеку антио-
хийского патриарха Григория аль-Хаддада; про нее ходили самые
фантастические слухи, и многие называли всякие диковинки, которые якобы
там имелись, но всегда с какой-то усмешкой добавляли, что Хаддад
хитер и перехитрит всякого, лишь бы не показать своих сокровищ. Мне
как-то плохо этому верилось: привыкнув за два года к большому
радушию и мусульман и „франджей", с полной охотой демонстрировавших
свои собрания приехавшему из-за тридевяти земель „мусташрику"—
ориенталисту, я с трудом допускал, что преемник Макария укроет их
перед русским, который с детства чтил это имя.
Моя первая поездка в Дамаск все же оказалась неудачной; патриарх
находился где-то в отъезде. Злые языки передавали мне потом, чго он
вернулся в тот самый день, как уехал, но и это я относил за счет
обычных пустых разговоров. Вторично, уже готовясь к возвращению
в Россию, я все-таки не утерпел, чтобы не побывать еще раз в былой
столице омейядских халифов, главным образом с той же целью. Теперь
я решил действовать официально, чего обыкновенно избегал, и обратился
за содействием к русскому консулу; им был тогда довольно известный
собиратель халдских древностей, товарищ по университету одного из
моих профессоров. Хотя он хорошо понимал мои чувства, но и в
прошлый раз предупреждал почти в тех же выражениях, как все обитатели
Сирии, что „Хаддад — хитер".
С тем большей радостью я узнал по приезде, что аудиенция у
патриарха назначена мне на следующий же день. Происходила она, к
сожалению, в торжественной обстановке, с большим числом приглашенных
и сводилась скорее к демонстрации меня, чем к разговору о рукописях.
Я старался быть настойчивым и, говоря о главной цели своего приезда^
добился частного приема через два дня. Мои опасения начали
рассеиваться, когда в назначенное время я увидел патриарха в домашней
обстановке в присутствии только начальника школ и секретаря. Он мало
напоминал своего предшественника XVII века; невысокого роста,
полный, круглолицый, он представлял хорошо мне знакомый тип
современного восточного „князя церкви". Неприятно действовала беспокойно-
льстивая любезность и даже обычные арабские фразы „наш дом — ваш
дом", „все мы под вашим повелением" звучали как-то особенно
фальшиво. От разговора о рукописях на этот раз он все же уклониться не
мог и, беседуя о них, обнаруживал несомненное знакомство с литера-

Jî
Öl
о
о

42
Над арабскими рукописями
турой, главным образом арабов-христиан, что в тот момент было для
меня особенно важно. На вопросы, которые я ставил по временам
в упор, он отвечал все-таки уклончиво, иногда с какой-то очень мне не
нравившейся скрытой усмешкой: „Кажется, у меня это есть", „Слыхал
я, что имеется как будто бы в Алеппо", „Кто-то мне показывал",
говорил он. Когда я, не утерпев, сказал, какие слухи ходят у нас о
рукописи путешествия Макария 1700 года, опять на его устах промелькнула
сдержанная улыбка и он полузагадочно заметил: „Ну что ж, не все
рукописи тогда сгорели". Так и в этот день ничего мне не было
показано: во внутреннем помещении шел якобы ремонт и книги были
сложены в ящиках. Я прибег тогда к фантастическому доводу: через
несколько недель мне надо возвращаться в Россию и там будут очень
недовольны, когда узнают, что я видел собрания и аль-Азхара в Каире,
и Университета св. Иосифа в Бейруте, и маронитского митрополита
в Алеппо, но мне не показали в Дамаске знаменитой библиотеки антио-
хийского патриарха, большого друга России. Я полагал, что на этот
раз перехитрил прославленного хитреца. Он на минуту точно задумался
и все с той же раздражавшей меня сдержанной улыбкой сказал: „Все
мы всегда под вашим приказом — я скажу, чтобы завтра ящики открыли,
и в четверг вам покажут все, чем наградил Аллах дом этого бедняка".
Я почувствовал себя на верху блаженства.
Два дня прошли быстро, и в назначенное время я опять явился
в патриархию. Подозрительными показались мне отсутствие у ворот
бессменного стража—каваса, и какая-то тишина во дворе, обычно
наполненном посетителями. В приемной меня встретил тот же начальник
школ и с неизменной любезной улыбкой сообщил: „Его Блаженство
вчера уехал на север патриархии и боялся, что без него вам не сумеют
по-настоящему показать рукописи, так что не велел их раскрывать".—
„Но ведь позавчера-то он знал, что ему придется'уехать?" — не очень
вежливо спросил я. — „Владыка очень извинялся и поручил мне узнать,
нет ли у вас каких-либо пожеланий", — прежним льстивым тоном
осведомлялся, точно не расслышав меня, монах. В полном раздражении, не
помня себя, я отчеканил: „Передайте владыке, что напрасно он так
прячет свои рукописи, они все равно попадут в мои руки".
На следующий день я уехал из Дамаска и вскоре вернулся в
Россию, совершенно позабыв про неожиданно вырвавшуюся у меня фразу,
непонятную и для меня самого. Однако народное поверие говорит, что
проклятия и пожелания, вспыхивающие огнем как бы непроизвольно
в моменты возбуждения, часто оправдываются. Я, конечно, никогда не
думал, что окажусь пророком, а тем менее, что сам патриарх будет
ближайшим виновником осуществления того, за чем я приезжал в Дамаск.
В 1913 году праздновался юбилей дома Романовых: на торжества
был приглашен и антиохийский патриарх Григорий аль-Хаддад. Мне
неоднократно передавали после его приезда в Петербург, что он хотел бы
меня видеть и будет рад, если я его посещу. Помня живо свои
дамасские настроения, я предпочитал его забыть и не ответил на
приглашение. По газетам было известно, что он привез семье Романовых какие-то
дары с Востока, иногда поминались и книги, но я не придавал этому
серьезного значения. После его отъезда слухи стали настойчивее;
начали упоминать про восточные рукописи, и мною опять овладело старое
беспокойство. Путем различных справок удалось установить, что после
юбилея и отъезда патриарха какие-то восточные рукописи действительно
были переданы в „собственную его величества библиотеку" в Зимнем
дворце. Не легко было мне — молодому приват-доценту — проникнуть

Из скитаний по Востоку
43
туда; все же настойчивость Академии Наук, поддержавшей мои
стремления, помогла преодолеть все препоны, чинимые министерством двора,
полицией и дворцовой охраной. Я получил разрешение являться в
определенные часы, конечно, если царской семьи не было в Петербурге.
Сложными подвальными переходами, в сопровождении особой охраны
доставляли меня в помещение библиотеки, где я поступал уже под
наблюдение библиотечного штата. Во главе библиотеки стоял тогда
сановник-камергер, бывавший не каждый день; его помощником являлся
какой-то полковник; обоим цель моих занятий казалась недостаточно
ясной. Может быть, поэтому за стол напротив меня садился чиновник
с французским романом, внимательно следивший за тем, что я делаю.
Условия работы были мало удобны: выдавалось не более одной рукописи,
и вторично ту, которая уже просматривалась раньше, нельзя было
получить. Листы были, конечно, не перенумерованы, что крайне усложняло
ссылки; почему-то не разрешалось даже измерять формат рукописи.
Никаких пособий в библиотеке не было, и приносить с собой ничего не
позволялось. Все сделанные заметки тщательно просматривались и не
всегда сразу выдавались, как я потом случайно узнал, чтобы иметь срок
для проверки экспертом, не кроется ли в моих арабских записях какого-
нибудь шифра. Все эти стеснения мною были, однако, забыты почти
с того момента, как в руки попала первая рукопись, и я стал
лихорадочно торопиться с просмотром, чтобы поскорее узнать, какую
неожиданность таит следующая.
Патриарх поднес больше четырех десятков манускриптов — целую
коллекцию, составленную с несомненным знанием дела из выдающихся
экземпляров, в большинстве случаев уников. Они великолепно
характеризовали разнообразные стороны литературы арабов-христиан. Около
половины их занимали сочинения Макария Антиохийского или его сына
Павла Алеппского, обыкновенно в автографах последнего; он был
выдающимся каллиграфом. Колофон на одном из манускриптов говорил, что
переписка заполняла невольные досуги в Коломне во время чумы, когда
Алексей Михайлович ходил войной на „ляхов". У меня буквально
задрожали руки, когда в другой только что выданной рукописи я увидел
список путешествия Макария 1700 года, который считался сгоревшим;
он нисколько не пострадал и лежал теперь передо мной в полной
сохранности со своим аккуратным, типичным для XVII века почерком.
Не успевал я опомниться от одной неожиданности, как следующая
рукопись уже приносила другую. Мне делалось ясно, что с этой коллекцией
наша страна получает собрание христианско-арабских памятников, не
уступающее по качеству старым и новым фондам Парижа, Ватикана,
Бейрута. Передо мною вырисовывался план основательного Catalogue
raisonné — научного каталога с привлечением параллелей из других
собраний, с большими показательными выписками, с приложением полного
списка работ Макария и Павла. Все это было, конечно, еще впереди,
а пока работа в Зимнем дворце двигалась медленно: она часто
прерывалась приездами царской семьи или невозможностью являться в те
часы, которые для меня назначались каждый раз по-иному. Все же
я постепенно просматривал и другие петербургские собрания в поисках
параллелей, так что к лету 1914 года предварительный список
дворцовой коллекции был в общем закончен; каждую минуту я чувствовал,
что ей в Зимнем дворце совсем неподходящее место.
Во время поездки за границу этим же летом я старательно
обследовал отдельные сочинения Макария и в блестяще оборудованной лейп-
цигской университетской библиотеке, и в скромном помещении Deutsche

Павел Алеппский. „Путешествие Макария Антиохийского".
Рукопись Института востоковедения АН СССР, ß 1230, л. 159а.

Из скитаний по Востоку
45
Morg-enländische Gesellschaft (Немецкого востоковедного общества)
в Халле, где часто бывал единственным посетителем и должен был
уходя класть ключ на условленное место, и в уютной тихой комнате
университетского Legati Warneriani (Варнеровского фонда) в Лейдене.
Эта библиотека была последним моим этапом в тот год. Здесь меня
захватила война, здесь на долгие годы остались все мои материалы.
Однако раздраженное восклицание в Дамаске к моему большому
изумлению оправдалось еще точнее. После Октябрьской революции,
когда накопленные веками сокровища стали получать надлежащее место,
я вспомнил о коллекции патриарха в былой „собственной его величества
библиотеке", где о существовании такого собрация мало кто мог
подозревать. Хлопоты Академии Наук о передаче ее в Азиатский музей
быстро увенчались успехом, и в морозный зимний день, в феврале
1919 года, я самолично с одним учеником и помощником на саночках
по опустевшим улицам безлюдного Петрограда перевез все сорок
рукописей, бережно закутав их в тулупы, в старое помещение Азиатского
музея у академического здания с колоннами. В то время я был
хранителем ближневосточного отдела, и все манускрипты теперь прошли
вновь уже буквально через мои руки. Я мог работать над ними досыта
и не спеша, совершенно в других условиях, чем в Зимнем дворце,
изредка с невольной улыбкой вспоминая свой последний визит в антио-
хийскую патриархию в Дамаске, откуда рукописи приехали к нам.
Радость моя омрачалась только тем, что первоначальный список
со всеми извлечениями остался в Голландии и вернулся очень не скоро,
когда другие работы не позволили мне продолжить намеченный
Catalogue raisonné, и я опубликовал только краткую опись. Не знаю, как
отнесся бы умерший в конце 1928 года патриарх к той популярности,
которую приобрели в науке многие его рукописи. Трехтомная арабская
Библия, наличию которой у нас завидует Ватикан, вызвала обширную
специальную литературу с большой полемикой, где сравнивается
значение нашего и римского экземпляров. Исключительный по своей редкости
сборник трактатов арабских врачей об окулистике произвел немалую
сенсацию среди специалистов по истории науки. Второй экземпляр
нашелся в библиотеке моего друга Теймура паши и позволил опубликовать
значительную часть его в критическом издании Каирского
университета. Описание Грузии в автографе патриарха Макария тщательно
исследовано грузинским арабистом. Много других сокровищ еще хранит
собрание, но, к счастью для науки, жизнь уже показала, что они
достойно оценены.
Так второму патриарху не удалось наподобие скупого рыцаря утаить
от чужих, по его мысли, глаз свои богатства. Эти глаза с радостным
волнением их открыли и помогли ученым осветить новые страницы
истории человеческой культуры.
Портрет Макария и теперь иногда попадается мне. Он смотрит по-
прежнему сурово-испытующе, как смотрел когда-то на юного
гимназиста в странной библиотеке, и мне невольно хочется ему сказать,
точно в свое оправдание: „Ведь я старался сделать все, что мог, для
твоих работ!". И опять с никогда не остывающей тоской встает передо
мной воспоминание о первой библиотеке, которая приютила меня
в детстве.

Ш^^^ФШ!^^
ffl. АРАБСКИЕ ПИСАТЕЛИ И РУССКИЙ АРАБИСТ
1. „ФИЛОСОФ ДОЛИНЫ ФРЕЙКИ«
(1910—1941))
Арабисту выпадает на долю много открытий. Они встречаются на
его пути, может быть, чаще, чем в других областях, более
разработанных, привлекающих большее количество исследователей. Не надо
думать, что эти открытия связаны только с рукописями, и не следует
огорчаться, как одна молодая туркменистка, которая с грустью
говорила мне, что у них нет старых рукописей, так как и сама литература
молода. Ведь, чем ближе к нашему времени, тем чаще роль рукописи
переходит к книге, которая тоже несет открытия; еще в большей мере
это надо сказать о таких бесценных очевидцах современности, как
письма.
Иногда от всяких открытий не знаешь, куда деваться, — до того
их много. И для меня всегда было непонятно, как можно искать тему
или просить ее указать, когда они окружают человека с первых шагов
его научной жизни со всех сторон. Трагедия нашей области в том, что
тем слишком много. При строгой методике надо было бы
сосредоточиться в более узкой области, и результаты тогда были бы глубже.
Не всегда, однако, бываешь властен над собой, особенно когда надо
держать в поле своего зрения и старую, и новую литературу, мимо
которой нельзя теперь пройти, замкнувшись в научном эгоизме
арабиста-классика. Здесь сама жизнь дарит большими открытиями, и
счастлив тот, кто может наблюдать новую литературу на месте
зарождения своими глазами.
Мне это не было суждено. На Востоке я побывал только один раз,,
и, как всегда, первая поездка по существу могла быть лишь
предварительной рекогносцировкой, за которой должны были последовать
настоящие продуманные экспедиции. Этого не случилось, и на первых
порах я немало по молодости огорчался. Однако и тут меня жизнь
научила, что для хорошего понимания человека вовсе не обязательно
знать его непосредственно: книги, письма, фотографии открывают era
не хуже, а иногда, может быть, и непринужденнее, чем личное
общение. Современную литературу мне пришлось изучать почти
исключительно „на расстоянии", а открытий удалось сделать немало.
Западные коллеги, частым поездкам которых к арабам я иногда
завидовал, это признали. Все же с немного горьким чувством я спорил
в 1930 году с почтенным немецким ученым, знатоком живого арабского
Востока, когда в одной из его работ он хотел под моим портретом
сделать арабскую надпись — „первый, кто занялся на Западе новой
арабской литературой". Я доказывал, что и до меня были ученые»
подходившие к тем же вопросам; он был упорен и на мои протесты

Арабские писатели и русский арабист
47
согласился вставить только одно слово—„первый, кто
систематически занялся...". Через пять лет по случайному поводу я получил
изящное арабское письмо от крупнейшего арабиста современной
Англии, знакомого с Египтом и другими арабскими странами, благодаря
многократным поездкам, не хуже, чем со своей родиной. Я был бы,
вероятно, несправедлив, если бы отнес его слова целиком к арабской
стилизации. „Ты открыл предо мной врата новой арабской
литературы, — писал он, — и показал мне много тайн древней арабской
литературы. .. Ты возвысил меня своей снисходительностью, и звездочка
моя блистает только Лучами твоего солнца".
Так сторонние свидетельства подтверждали мое субъективное
чувство, что и современной литературой можно заниматься вдали от нее,
можно делать открытия по книгам и письмам. С особым чувством
удовлетворения я вспоминаю теперь, как мне посчастливилось „открыть"
некоторых современных писателей еще в ту пору, когда их почти
никто не знал, — конечно, не в Европе, где тогда вообще не знали новой
арабской литературы, но и у себя на родине. Теперь все они — классики,
признанные всем арабским миром.
Только с одним из них — старшим—встретился я единственный раз
в Бейруте. Было это весной 1910 года, уже незадолго до моего
возвращения в Россию. Случайно, в редакции маленькой газетки я увидал
Амина Рейхани, недавно вернувшегося из Америки. Его наружность
и большая вдумчивость, сквозившая даже в незначительном разговоре,
остановила мое внимание, и я часто мыслями обращался к необычной
для арабов фигуре будущего лидера „сиро-американской школы" новой
литературы; я сразу почувствовал в нем большую силу,
возвышавшуюся над нередкими в ту эпоху, иногда популярными, журналистами-
ораторами хорошо мне знакомой Сирии с Ливаном.
Первое, еще инстинктивное, чувство меня не обмануло: как раз
около этого времени вышел двухтомный сборник его статей и
стихотворений в прозе. Последние представляли большую новость для
арабской литературы, и мне захотелось познакомить с автором русских
читателей. В суровое время появилась моя книжка переводов — за две
недели до Октябрьской революции, и кое для кого из газетных деяте-
телей она прозвучала несвоевременным диссонансом. Арабист получил
в печати строгое внушение, но человек, обладавший такой широтой
горизонта, как Н. Я. JViapp, не побоялся в специальном журнале
осветить значение писателя на фоне нашей тогдашней действительности.
Не скоро моя книжка дошла до автора, но все-таки отыскала его.
Это было уже после того, как в журнале „Восток", основанном
Горьким, я опять вернулся к его стихотворениям в прозе. И Горький
относился к автору и переводчику иначе, чем суровые, но близорукие
критики 1917—1918 годов. На Запад шли сведения о Рейхани тоже
через нас: в одной лекции, предназначенной для Упсальского
университета, в ответ на приглашение приехать, я попытался дать
характеристику всей „сиро-американской школы" новой арабской литературы.
Она-то и послужила теми „воротами", о которых писал английский
арабист. В арабской хрестоматии, напечатанной в Ленинграде,
появились отрывки из произведений Рейхани и раннего, и более позднего
времени. Переводы из этой хрестоматии стали печататься везде, где
читали по-арабски, — от Америки до Украины.
Я был очень тронут, когда уже в 1928 году получил от Рейхани
письмо из той долины Фрейки на Ливане, которая навсегда связана
у арабов с его именем. Своим очень своеобразным почерком, шедшим, по

48
Над арабскими рукописями
давней традиции, вкось, он нанизывал: „Пишу Вам из долины Фрейки,
для которой и в Вашем сердце нашлось кое-что из того, что в моем.
А по временам эхо чудесней и прекрасней, чем самый звук. Это
отдаленное эхо — глубокая и прочная любовь. И удивительно, что среди
тех сынов моей родины, которые критикуют книги и писателей, даже
самый тонкий по чувствам и наиболее глубоко мыслящий не понял так,
как вы поняли, сущность природы и ее тайные образы, часть которых
я пытался в том, что писал, передать своим читателям. И Вы
изобразили в написанном Вами обо мне и об этой любви самую суть этой
любви и ее внутренний облик, скорее облик духовный. Больше того,
я вижу, что Вы проникаете до самого сердца и даже в него и читаете
на его тайной индивидуальной скрижали то, чего не удавалось
прочесть даже самым близким ко мне людям. Этим еще утверждается моя
уверенность и укрепляется убеждение в том, что духовное родство —
самое близкое и верное... Привет более ароматный, чем лилия долины
в эти дни, и более нежный, чем горные цикламены! И этот цветок
оттуда перенесет Вам мою любовь и привет". Вложенный в письмо
сухой цветок до сих пор напоминает мне про долину Фрейку и ее
философа.
Прошло четыре года. После 20-летней почти работы мне удалось
опубликовать тонкую сатиру Абу-ль-Аля „Послание об ангелах".
Одним из первых, кого я вспомнил, был Рейхани: в свое время он в не*
скольких английских книжках знакомил европейских читателей с мудрым
слепым скептиком, автором стихотворного сборника „Обязательность
необязательного", „Послания о прощении", „Послания об ангелах".
Никто так остроумно не откликнулся на мое издание, как „отшельник
долины Фрейки". Он писал: „Вы, господа ориенталисты,
удивительнейшие люди: вы ближе всех к той божественной силе, которая
«оживляет кости, даже когда они истлели». Мне точно видится аль-Маарри
Абу-ль-Аля; он узнал про его истлевшее произведение, которое Вы
оживили, и вот говорит он скромно: «Не думали мы, клянемся Аллахом,
что' оно превзойдет наш возраст! А вот оно пережило нас почти на
тысячу лет. Удивительна его судьба: мы представляли его „ангельским"
для возвеличения арабского языка среди братьев Гавриила, друга
нашего посланника, — над ними обоими мир! Мы говорили: хватит с него,
если оно будет распространено там, то есть на небе. Мы не
воображали, что его коснется горячее дыхание с севера, хотя бы и через
тысячу лет, и вдохнет в него земную жизнь, так что оно заговорит
вторично, людской речью на языке арабов, с перлами русского языка
в промежутках. Да оживит тебя Аллах, мой почтенный русский брат!
„Послание об ангелах" падает на колени перед тобой и целует землю.
Потом просит позволения у тебя и говорит: Было у моего автора
стремление распространить свою миссию языковую, литературную,
философскую, еретическую среди людей, джиннов и ангелов. Для всех он
выбрал особое писание и стиль. Людям он посвятил „Послание о
прощении", потом он написал „Послание об ангелах". Потом стал писать
„Послание о сатане" специально для джиннов. Я видел, как он чертил
заглавие, и, вероятно, он написал его и кончил. Как я думаю, сегодня
оно в том же состоянии, что я был вчера. Не следует ли Вам,
возлюбленный Аллахом, поискать его? И, если Аллах пожелает, Вы его
найдете и оживите, как оживили меня. Не думаете ли Вы завершить свою
милость мне и поискать моего „сатанинского" братца и объединить нас
после этой великой разлуки?! Я от своего имени и от имени моего
товарища, автора „Обязательности необязательного", владыки трех посла-

Амин ар-Рейхани (1876—1940).

Арабские писатели и русский арабист
49
ний, благодарю Вас и желаю вам благополучного пребывания в этом
преходящем мире». И вот, пишущий эти строки, друг аль-Маарри во Фрейке,
приветствует друга аль-Маарри в Ленинграде и желает ему здоровья
и счастья, постоянного успеха в изысканиях и исследованиях на
службу литературе арабской и русской, для укрепления связей
братства и мира среди народов".
И каждое письмо его, то серьезное с легким налетом романтики,
то изящно ироническое с оттенком грусти, всегда было построено на
какой-либо „нукте" — тонкости, столь дорогой арабам игре слов,
образов или намеков, не переводимой на другой язык, чувствуемой только
в оригинале. В 1935 году, сожалея, что болезнь задержала его на
минеральных водах Палестины и не позволила своевременно откликнуться
на одну юбилейную дату, он добавлял: „Я все время думал написать
Вам хоть две строчки с двумя розами из двух цветников — ума и
сердца... но и до сих пор я в состоянии нездоровья и
неудовлетворенности. Все же я подогнал свою слабость во имя любви, и сегодня
она встала послушно и говорит: — Да сохранит Аллах профессора Крач-
ковского и всегда дарует ему здоровье и благополучие, да укрепит
его состояние долгой жизнью и успехом".
Получив из Лондона изданную мною „Книгу о дивном"—первую
арабскую поэтику „однодневного халифа" Ибн аль-Мутазза (сына
Превознесенного), он сообщал: „Вот пришла книга из Лондона — эта книга
дивная и печатью, и комментарием, и указателем, и своим английским
введением — «Книга о дивном» Ибн аль-Мутазза. И автор имеет право,
если он даже в горних чертогах рая, «превознестись» излитым на него
Вами знанием, любовью, ревностью. Да сохранит Вас Аллах для науки
светильником ярким, а для арабов другом и защитником".
С грустью я видел по этим письмам, как рука Рейхани слабеет:
чувствовалось, что минеральные воды Палестины, много лет его
поддерживавшие, уже бессильны ослабить движение болезни. Осенью
1940 года я получил от его брата печатное извещение с траурным
углом, доводившее до сведения „арабского мира на родине и в
эмиграции", что „философ Фрейки" скончался 13 сентября. Было это
через 30 лет после того, как мы встретились в Бейруте. Умер он в
родной Фрейке, которую так любил, откуда прислал в Ленинград не один
сухой цветок.
Эпиграфом его первого сборника был девиз: „Скажи свое слово и
иди!". Он сумел сказать это слово, и сорок лет оно звучало то мягкими,
то грозными, обличительными тонами и в арабском мире, и в Америке.
На перстне у него была надпись: „Сила у истины, а истина не
умирает". И его слова не умрут, потому что в них было много истины.
Мы хорошо и близко знали друг друга, но за тридцать лет
скитаний по миру сошлись только один раз.
2. КАИРСКИЙ АРИСТОКРАТ — „ФЕЛЛАХ"
На маленькой пригородной станции я поджидал обратного поезда
в Каир. Экскурсия моя была неудачной. Я хотел познакомиться с
библиотекой Теймура паши, про которую мне рассказывали много,
обыкновенно, правда, по слухам, добавляя, что владелец охотно показывает
свои редкостные рукописи людям понимающим. Библиотека находилась
в его имении неподалеку от станции. Однажды утром, уже незадолго
до своего отъезда из Каира, я собрался ее навестить.
4 И. Ю. Крачковский, т. I

50
Над арабскими рукописями
К сожалению, хозяин оказался в отсутствии, где-то в Верхнем Египте,
и должен был вернуться только через неделю. Почтенный „бауваб"—
привратник, охранявший дом, угостил меня по неизменному обычаю
кофе и готов был показать все комнаты, но меня интересовала только
библиотека, а она была заперта. Посидев и немного потолковав с бау-
вабом о неизбежной политике, я оставил свою карточку с просьбой
передать паше, когда он вернется, и двинулся обратно на станцию.
Поезд недавно прошел, и ждать приходилось довольно долго. На
платформе, кроме меня, маячил только маленький чистильщик сапог,
один из бесчисленных, которые в своих синих балахончиках-рубахах,
часто составляющих единственное их одеяние, снуют по всему Египту,
появляясь иногда в самых неожиданных местах, и бывают великолепно
осведомлены обо всем в округе. Покончив деловую часть — приведя
в порядок запыленные ботинки, мы продолжали беседу в ожидании
поезда, когда мог подвернуться какой-нибудь другой клиент. Мальчуган
с деловым видом осведомился о цели моего приезда и, услыхав имя
Теймура паши, как-то оживился.
— Знаю, знаю, он круглый год тут живет, все книги читает, а книги
у него такие, что и в самом Каире нет; к нему даже шейхи из аль-Аз-
хара приезжают. И детей его знаю: настоящие феллахи!
— Как так? — с изумлением спросил я.
— Ну, еще бы! Только приедут летом, — теперь они в городе
учатся, — сейчас прибегут к моему деду, а он сторожем при деревенском
„фурне",—знаешь, печи, где феллахи со всей деревни хлеб пекут —
и, если никого нет, все его сказки просят рассказывать. А когда
женщины соберутся, тесто печь принесут, песни слушают, им нравится.
Тихонько сидят; все к ним, как к своим детям, привыкли, свежей
лепешкой угостят. А когда вечером наши мальчишки на гумне в мяч
играть соберутся, они опять прибегут, с ними вместе носятся, кричат.
Настоящие феллахи! — с какой-то гордостью безапелляционно
закончил он.
Удовлетворив свое любопытство о цели моей поездки, мальчуган
осведомился, почему же я не приеду еще раз, когда будет паша.
— Пора домой возвращаться, в Россию, я ведь русский.
Мальчик с минуту посмотрел на меня серьезно, а потом
расхохотался.
— Ну, меня не обманешь! Я франков всех знаю, их тут много
приезжает и дерево Марии смотреть и страусовый питомник, — я их всех
различаю. Вот что ты из Сирии, а не Египта, это я сразу по языку
узнал, меня шляпой не надуешь — какой же ты русский!
Поезд подходил, я должен был поторопиться в вагон, но мальчик
подскочил к окну и крикнул: „С миром! Кланяйся Дамаску!". Он хитро
подмигнул, точно еще раз хотел добавить—„Меня не проведешь:".
Не скрою, что этот неожиданный и непритворный комплимент
развлек меня, показав, что за два года пребывания на Востоке я все же
научился „продавать", а не только „покупать", что так трудно давалось
мне поначалу.
Вернувшись в Россию, я через некоторое время получил
пересланную из Каира записочку от Теймура паши, огорченного тем, что я его
не застал, с просьбой навестить библиотеку при случае. Случая этого
не представилось, но я тогда никак не думал, что лет через пятнадцать
мне все же придется познакомиться близко не только с ним, но и с одним
из его сыновей — „феллахов", о которых так красочно рассказывал
маленький чистильщик сапог.

Арабские писатели и русский арабист
57
Первая мировая война с последующими событиями надолго отрезала
меня от арабского мира. Я жадно ловил всякие вести о литературе
и постепенно открывал, что за десять лет в ней произошли большие
сдвиги. Не только появились новые имена, среди которых стала
мелькать фамилия какого-то слепого профессора в Каире, окончившего
Сорбонну. Чувствовалось зарождение новых жанров, которые во время моего
пребывания на Востоке еще не существовали. Стали проскальзывать
упоминания о бытовом театре, одним из деятелей и созидателей
которого назывался умерший молодым в 1921 году Мухаммед Теймур.
Совпадение имени заставило меня невольно вспомнить маленького сына
паши—„феллаха", но все это мелькало еще в очень смутных
очертаниях.
Между тем, в 1924 году в „Известиях" Арабской Академии Наук
в Дамаске появилась статья Теймура паши о шейхе Тантави, который
когда-то был профессором арабского языка у нас в Университете.
Я в это время тоже собирал материалы для его биографии, и мне
захотелось порадовать пашу, послав ему с некоторыми дополнениями
к статье фотографию с портрета шейха и снимок его могилы на Вол-
ковом кладбище. Говоря о своем интересе к современной литературе,
я осторожно осведомился о Мухаммеде Теймуре, которого называют
основателем нового театра, но никаких произведений которого до
настоящего времени у нас не известно.
Ответ пришел быстро. Паша очень обрадовался присланным
материалам, поместил о них новую статью, перепечатав мое письмо, и наша
переписка завязалась; ее прервала только смерть паши 26 апреля
1930 года. Нас объединяли разнообразные интересы и темы. Шейх
Тантави дал только первый толчок к ним. В 1926 году к ним прибавилось
обсуждение разных вопросов о „Послании об ангелах" слепца из аль-
Маарры, который тоже очень увлекал пашу. Меня поражала
внимательность к деталям, сквозившая в каждом его письме. По всякому поводу
он находил время произвести ряд сличений и справок в бесценных
рукописях своего собрания, которые знал в совершенстве. Всегда ровным
и четким почерком он заполнял четвертушки бумаги одинакового
формата, и, казалось, в данный момент был занят только этой темой.
А ведь таких корреспондентов, как я, у него было много.
В первом же письме он сдержанно ответил, что покойный
Мухаммед Теймур — его сын и подробности о его произведениях сообщит
мне его брат Махмуд. Было видно, что мой вопрос коснулся
болезненной, незажившей ракы.
Действительно, через некоторое время я получил не только письмо,
но и три тома недавно выпущенного посмертного полного собрания
сочинений молодого драматурга, которое было опубликовано трудами его
младшего брата, очевидно, второго из „феллахов", про которых когда-то
рассказывал мальчик на станции. Это издание сразу познакомило меня
с биографией безвременно умершего писателя и всей его творческой
деятельностью. Я почувствовал, что на моих глазах созревает новый
этап литературы. Меня поразили не только драматические
произведения — в самом деле первые опыты бытового театра, оригинальные даже
по языку, часто переходившему на разговорный диалект, до тех пор
редко выступавший на театральных подмостках. Меня поразили более
ранние попытки его создать бытовую или психологическую арабскую
новеллу-рассказ, которыми литература в Египте до тех пор, можно
сказать, не располагала. Личность второго брата, Махмуда,
приславшего мне этот щедрый дар, оставалась тогда для меня, конечно, в тени.
4*

52
Над арабскими рукописями
Поэтому я немало изумился, когда быстрее чем через год, в июне
1925 года, получил с надписью от Махмуда Теймура два томика его
рассказов. И в них сразу чувствовалось, что занятие литературой для
автора не дилетантство и не забава, а серьезное дело, над которым надо
систематически и основательно трудиться. Вдумчивые вводные статьи
говорили о больших требованиях, которые ставит себе писатель, об
основательной литературной школе, которую он считает обязательной для
себя. В самых рассказах я сразу уловил живое дыхание всей египетской
среды, и городской, и той феллахской, которую писатель знал и
чувствовал так жз хорошо. В литературной манере я с немалым
удовлетворением замечал воздействие не только Мопассана, но и Чехова. Как
год тому назад я с поспешностью проглатывал три больших тома
сочинений Мухаммеда Теймура, так и теперь, точно задыхаясь, я прочел
без остановки два томика Махмуда Теймура. Я не утерпел и на первой
же лекции в Университете, прервав изложение, шедшее по программе,
заявил, что в арабской литературе создана своя оригинальная новелла
и, если я не слишком ошибаюсь, Махмуду Теймуру в развитии ее будет
принадлежать видная роль. В готовившуюся у нас хрестоматию новой
арабской литературы мы сразу включили один его рассказ, и с конца
20-х годов студенты начинали знакомство с современной литературой
обыкновенно с него. Я не скрыл своего впечатления от автора. В
большом письме я всячески поддерживал его стремление на избранном пути:
повидимому, это действовало, и, когда приблизительно через год
пришел от него третий сборник рассказов, в приложении к нему я увидел
напечатанным почти целиком мое письмо.
С этого времени раз или два в год я получал новый томик его
рассказов: до второй мировой войны у меня стояло на полочке уже
четырнадцать книжек, не считая повторных изданий. Я с радостью
видел, как крепнет его талант, как в упорной работе все отчетливее
вырисовывается его собственный индивидуальный облик. Его деятельность
постепенно создавала школу в литературной жизни не только Египта,
но и других стран. К его голосу начинали прислушиваться и в Сирии, и
в Ираке: все чаще и чаще с полным правом его называли главой
современной новеллы. Произведения его стали проникать и в Европу,
появляясь изредка в переводах на западные языки. Я чувствовал, что
не ошибся в своей оценке с первого взгляда.
Наша связь поддерживалась не только его произведениями. Он
щедро слал мне новинки литературы, радуясь моим откликам на труды
его земляков и их быстрый прогресс в разнообразных областях.
Постепенно мы привыкли беспокоить его по всяким вопросам — когда надо
было разъяснить встретившееся затруднение при работе над словарем
нового литературного языка или узнать про какие-нибудь переводы
произведений Горького на арабский. Как в свое время его отец,
Махмуд Теймур на все отвечал внимательно и серьезно, не жалея труда;
разница была только в том, что новые времена сказывались, и часто
письма писались не от руки, а на машинке.
Иногда между строк я чувствовал, что симпатия наша обоюдна, что
мы, никогда не видав друг друга, нашли то внутреннее родство, о
котором писал Рейхани, что мы не чужие друг другу. Особенно
трогательно я ощутил это в 1935 году, когда в мои руки попал номер одного
каирского журнала, где я вдруг увидел статью Теймура о себе. Мне
хочется привести из нее отрывок, как я привел окончание разговора
с чистильщиком сапог, — не для того, чтобы „величаться", а чтобы, как
выражаются дервиши, „поведать о милости", рассказать про счастье, ко-

Арабские писатели и русский арабист
53
торое иногда выпадает человеку в людской оценке даже в далекой
стране, у чужого народа, где, кажется, и люди иные.
Теймур писал: „Лет десять тому назад, под вечер, я пошел
навестить своего покойного отца, как всегда делал, в его отдельном доме
в квартале Замалек, где он жил в одиночестве среди книг, удалившись
от мира. Я вошел к нему в рабочую комнату и застал его за столом
среди груды книг и тетрадей, как всегда по обыкновению что-то
просматривающим и записывающим. Почувствовав мой приход, он поднял
голову, снял очки для работы и попросил меня сесть. Взор мой упал
на фотографический снимок какой-то мусульманской могилы, который
лежал среди массы листов, громоздившихся у него на столе. Я
спросил его об этом. Он улыбнулся и сказал: «Это фотография могилы
шейха Тантави, похороненного в России». Удивился я этому уроженцу
нашей Танты, который выбрал для себя кладбище в стране русов, и
попросил отца разъяснить обстоятельства. Он стал мне рассказывать об
этом египетском ученом, который уехал далеко, в Россию, в прошлом веке,
чтобы обучать арабскому языку и литературе в Петербургском
университете, как он назывался тогда. Он жил там, пока не пришла к нему
смерть, и там был похоронен. А теперь нашелся Среди
профессоров-ориенталистов, кто задумался об этом египетском ученом, исследует
его биографию и пишет работу о нем, чтобы увековечить его память.
„Меня увлек этот рассказ. Я стал рассматривать фотографию,
восхищаясь и гордясь этим профессором-ориенталистом, который принялся
за одного из наших забытых ученых, рассказывает про его жизнь во
всеуслышание и превозносит его память. Вместе с этим он развернет
страницу нашей преданной забвению истории и укрепит воспоминание
о нашей стране среди наших далеких друзей. Я поднял голову и
посмотрел вопросительно на отца. Он прочел по глазам мои мысли и
добавил: — «Автор этого исследования — русский профессор Крачковский».
„С этого момента я полюбил профессора Крачковского и
почувствовал в глубине сердца, что он не чужой для меня. Псаже я увидел
его фотографию. Меня поразил в ней отпечаток серьезности,
отраженный на его лице, и какой-то удивительный свет, струящийся из глаз,
свет доброты и искренности. Путем переписки я познакомился с
профессором и нашел в нем человека со стойким характером, твердой
волей и широкой культурой. Больше тридцати лет жизни он отдал на
службу арабскому языку и литературе. Он не ослаб и не заколебался,
но упорно трудился и трудился, пока не овладел наукой и не
углубился в нее. Он стал вершиной, твердо утвердившейся среди ее
вершин, и силой среди могучих ее сил.
„ Я не забуду первое письмо, которое пришло ко мне от
профессора. Я смотрел на него в смущении и растерянности. Почерк —
арабский, красивый и чистый, по своей ясности и симметричности
напоминающий шрифт пишущей машины. Им управляет тонкая душа со
здравым вкусом в выражениях, простоте и спокойствии; все с удивительной
последовательностью и редкой отчетливостью. Мной овладело тихое
чувство с некоторой долей гордости от того, что есть такой большой
друг у нас — арабов — в дальних странах, который отдал свою жизнь
на службу нашей литературе, чтобы возвысить наш авторитет.
„Моя связь с профессором усиливалась, и переписка между нами
продолжалась. Он подарил мне много своих сочинений на русском
языке. Года проходили, и мое знакомство с профессором все
расширялось. И каждый раз, как я узнавал о нем что-нибудь новое, моя любовь
к нему крепла и уважение росло...

54
Над арабскими рукописями
„Пишу я это краткое слово в связи с чествованием профессора
в России. Я шлю ему искреннейший привет, выражая чувства дружбы
и благодарности, которые питает к нему весь арабский мир, а в
частности народ Египта. Ведь человек, который всю свою жизнь посвятил
ознакомлению западного мира с арабской культурой, который открыл
нам путь, чтобы занять наше место среди мировых литератур, достоин
высочайшего сана в наших сердцах".
Мне думается, что только при такой благожелательности и доброй
воле, которая сквозит в этих строках, возможно укрепить „связи
братства и мира среди народов", о которых писал когда-то „философ
долины Фрейки" — Рейхани.
Вторая мировая война оторвала меня от арабов и арабской
литературы, как тридцать лет тому назад первая. По случайно
проскальзывавшим газетам и рецензиям все же я знал, что Теймур попрежнему
неустанно работает и даже, как его брат, стал пробовать с успехом
свои силы на драматическом поприще. Доходившие сведения говорили,
что он стал любимым и общепризнанным классиком родной
современной литературы. Еще отчетливее сказала мне об этом одна из первых
попавших в мои руки после войны книг — большая монография 1944 года
о его творчестве молодого арабского критика. Уже пробегая ее для
первого ознакомления, я сразу натолкнулся на одно место, над которым
не мог не остановиться. Автор писал: „Не приходится сомневаться, что
тот класс, к которому больше всего склоняется любовь Теймура, — это
феллахи...". Ему помогает в этом близкая связь с деревней и
воспоминания детства, которое он провел „в местах, где собираются феллахи,
слушал их беседы, радовался их песням и играл в мяч на гумне. Теймур-ари-
стократ сохранил непреодолимую любовь к этому униженному классу
египетского народа — единственно египетскому по своей основе...".
И я невольно задумался над этими словами высококультурного
критика с его методичным анализом. Как был, значит, прав маленький
чистильщик сапог, когда 35 лет тому назад уверял меня на станции
около Каира, что дети Теймура паши — „настоящие феллахиГ*.
3. ПОЛТАВСКИЙ СЕМИНАРИСТ
Во время двухлетних скитаний по Сирии я очень любил бывать
в школах Русского Палестинского общества. Тому, кто не жил долго
за пределами России, вероятно, трудно себе представить, до какой
степени иногда можно страдать без русского языка. Моя тоска по
временам принимала какие-то болезненно-комические формы. Помню, как
раз зимой в Бейруте мне мучительно захотелось, чтобы проезжавший
по улице извозчик выругался по-русски. Он этого, к моему огорчению,
сделать, конечно, не мог и, торопясь куда-то, поровнявшись со мной,
подогнал своих лошадей обычным, далеко не ругательным арабским
возгласом: „Ялла!" (О, Аллах!).
Попадая в какую-нибудь деревушку на Ливане, я прежде всего
осведомлялся, нет ли по соседству „Медресе Москобийе"—Русской
школы — и поскорее стремился побывать там. Я хорошо знал, что не
встречу русских учителей, — они жили обыкновенно только в больших
городах — Бейруте, Триполи, Назарете. Очень редко можно было видеть
и учителей-арабов, бывавших в России, но я знал, что детишки, если я
случайно зайду в класс, вставая, нараспев произнесут „здра-авствуйте!".
Я знал, что, услыхав про мое происхождение, меня сейчас же окружат,

Арабские писатели и русский арабист
55
немного дичась на первых порах, черноглазые учителя или
учительницы и расспросам не будет конца, особенно когда выяснится, что
я не представляю никакого официального начальства. Более храбрые
иногда переходили и на русский язык, звучавший с каким-то
трогательным акцентом в устах, привыкших с детства к другой фонетике. Часто
встречал я, однако, педагогов, настолько свободно владевших языком,
что приходилось удивляться, как они могли в такой степени его усвоить,
никогда не покидая родины. Если не все они с легкостью говорили,
то все хорошо знали и выяисывали журнал „Нива", у каждого можно
было увидеть в комнате томики Тургенева или Чехова, даже только
что начинавшие появляться зеленые сборники „Знания", а иногда и
такую литературу, которая в самой России считалась запрещенной.
Велико было значение этих маленьких, часто бедно обставленных
школ. Через учительские семинарии Палестинского общества проникали
и сюда вынесенные из России великие заветы Пирогова и Ушинского
с их высокими идеалами. По своим педагогическим установкам русские
школы в Палестине и Сирии часто оказывались выше богато
оборудованных учреждений разных западноевропейских или американских
миссий. Знание русского языка редко находило себе практическое
применение в дальнейшей деятельности питомцев, но прикосновение к русской
культуре, русской литературе оставляло неизгладимый след на всю
жизнь. Сила книги обнаруживалась здесь во всей своей мощи. И
недаром так много современных писателей старшего поколения, не только
переводчиков с русского, но и творцов, сказавших свое слово для
всего арабского мира, вышло из школ Палестинского общества. Эта
среда скромных учителей меня особенно влекла. Многие из них и тогда
уже нередко бывали писателями и журналистами: для другой
общественной работы пути в старой Турции были еще закрыты. В этой
настоящей интеллигенции ума, вышедшей из народа и жившей с народом,
я видел грядущую силу. История арабских стран после первой
мировой войны оправдала мои мысли.
Эти люди знали меня. Не только мой арабский псевдоним „Русский
скиталец" часто оказывался им знакомым, но постепенно утверждалось
за мною и прозвище, которое я сам выдумал по ливанским образцам, —
„Гантус ар-Руси" (Игнаша из России). Учителя больше всех убеждали
меня остаться в Сирии, чувствуя мою неутолимую жажду к арабскому
языку и арабской литературе, которую им редко приходилось
наблюдать у приезжих иностранцев. По временам и я сам начинал серьезно
об этом думать. Почему-то особенно сильно овладели мною эти мысли
в маленьком ливанском городке Бискинте, где тоже находилась школа
Палестинского общества.
Это была скорее большая деревня, расположенная очень высоко на
склонах Ливана, уже совсем недалеко от вечно снежной вершины Сан-
нина. Я забрел в нее, странствуя пешком из Шувейра, где тогда жил,
и остался на несколько дней — так понравилась мне типично ливанская
местность. Веселые черепичные крыши некоторых домиков говорили,
что здесь было много „американцев", как жители Ливана величают
N своих земляков, находящихся в эмиграции. Снежные отроги казались
совсем близкими, а в другую сторону шли, постепенно спускаясь к морю,
террасы с оградками из камней, как всегда на Ливане тщательно
обработанные. Сидя вечером на крыше скромного домика у местного
учителя, в бесконечных неторопливых разговорах то о России, где он
никогда не бывал, то о будущем арабских стран после младотурецкого
переворота, он вспомнил одного воспитанника здешней школы Палестин-

56
Над арабскими рукописями
ского общества, который недавно окончил первым учительскую
семинарию в Назарете и отправлен теперь завершать свое образование
в России. Название города я не мог понять: в его передаче выходило
все что-то вроде Пулкова, и я решил, что он просто путает. Городок
тем временем затих, луна осветила всю округу, придав ей особую на
Востоке таинственность. Мы замолчали, и я почему-то с полной
отчетливостью вдруг почувствовал здесь, что без России жить не могу и
в Сирии не останусь.
Прошло много лет с этого вечера и еще больше событий. С первой
мировой войной окончили свою жизнь школы Палестинского общества.
Сношения Гантуса ар-Руси с его сирийскими друзьями прервались, но
школы мы продолжали иногда вспоминать. Случилось так, что моими
ближайшими сотрудниками по преподаванию в Институте восточных
языков оказались два бывших педагога Палестинского общества*
Один—мой давний слушатель по Университету, два года пробыл
учителем в Назарете и уехал оттуда только в связи с войной. Впечатления
его были еще живы, и, составляя хрестоматию сирийского
разговорного диалекта, часто мы вспоминали Палестину, ее школы и учителей.
Судьба второй моей помощницы оказалась гораздо сложнее. Арабка,
уроженка Назарета, она окончила курс учительской семинарии в Бейт-
Джале, около Вифлеема, и совсем молоденькой учительницей встретил
я ее в том же Назарете. И тогда уже она сотрудничала в арабских
журналах. В 1914 году, пользуясь летним перерывом, она приехала
познакомиться с Россией и, задержанная войной, осталась у нас на всю
жизнь. В Институте она стала преподавать с 20-х годов. Оторванная
от родины, она тщательно собирала всякие литературные новости,,
которые начинали тогда проскальзывать из арабских стран. Много
появлялось новых имен, которых мы и не слыхали до войны, и
постепенно у нас возникла идея составить для студентов хрестоматию
современной литературы с небольшим введением об авторах.
Трудно было подобрать данные о них. Если самые произведения
попадались в разных сборниках, журналах и газетах, то даты рождения
и те не всегда могли нам сообщить наши корреспонденты, часто сами
писатели, к которым мы обращались за справками. Особенно это
огорчало нас относительно одного молодого критика, в котором мы сразу
почувствовали большую силу и смелость; я боялся поддаться первому
впечатлению, но мне чудились все какие-то отзвуки русской
критической мысли, мало знакомой арабской литературе того времени. Еще
больше это впечатление усилилось, когда в 1923 году вышел сборник
его статей под многозначительным названием „Сито"; автор не побоялся
„просеивать" через него и общепризнанные авторитеты. Здесь было
перепечатано предисловие к неизвестной нам драме „Отцы и дети",
в названии которой звучали опять реминисценции русской литературы»
Автора звали Михаил Нуайме; имя говорило о том, что он родом
из Сирии; жил он, по слухам, в Америке. Большего добиться мы не
могли, несмотря на все справки в Египте и Сирии. Нам пришлось
включить его произведение в хрестоматию, вышедшую в 1928 году,
без указания даты рождения автора, в противоположность большинству
отделов. Года через два появилась английская книжка, посвященная,
по нашему примеру, лидерам современной арабской литературы; когда
я увидел, что и в ней относительно Нуайме зафиксированы только наши
недостаточные сведения, терпение мое иссякло. Я написал в Нью-Йорк,
в редакцию одной арабской газеты, с просьбой сообщить адрес М. Нуайме»
если он известен.

Махмуд Тсймур (род. в 1894 г.).

Михаил Ну'айме (род. в 1889 г ).

Арабские писатели и русский арабист
57
Очень скоро, к большому своему изумлению, я получил письмо на
чистейшем русском языке; корреспондент только извинялся, что он
„старовер" и пишет по старой орфографии, так как покинул Россию
в 1911 году. Это и оказался Михаил Нуайме — бывший полтавский
семинарист в 1905—1911 году. Мне сразу стало ясно, про какого ученика
школы Палестинского общества рассказывал старый учитель на крыше
своего домика в Бискинте. Из следующего письма — автобиографии,
написанной по моей просьбе, я узнал, что с декабря 1911 года Нуайме
живет в Америке; разъяснилась для меня и роль русской литературы
в его творчестве, которую я так определенно ощущал. Как бы в.ответ
на мои мысли, он вспоминал в этом письме: „Моим любимым предметом
уже в Назарете была литература ... В семинарии я скоро погрузился
в русскую литературу. Передо мною точно открылся новый мир,
полный чудес. Я читал с жадностью. Едва ли существовал какой-
нибудь русский писатель, которого я бы не перечитал...
Литературный застой во всем говорящем по-арабски мире бросился мне в глаза,
когда я покинул Россию. Это действовало удручающе и было обидно
до крайней степени для человека, воспитанного на тонком искусстве
Пушкина, Лермонтова и Тургенева, на «смехе сквозь слезы» Гоголя,
на увлекательном реализме Толстого, на литературных идеалах
Белинского. .. Вы легко можете понять, почему мои первые литературные
опыты на арабском языке были, главным образом, критического
характера".
В 1932 году Нуайме вернулся на родину — в свою Бискинту, где
и я побывал 35 лет тому назад. Его писательская деятельность
ширилась, а известность росла, хотя строгий взгляд на призвание
литератора не всегда и не всем его землякам был по душе. Мы следили
друг за другом: его отношение к русской литературе, проникнутое
такой любовью, которая едва ли встретится у другого из арабских
писателей, вносило мягкую интимность и в нашу взаимную оценку.
Мы об этом не говорили, но в 1935 году я увидел одну его статью,
появившуюся в бейрутском журнале по тому же поводу, что и статья
Теймура. Пусть же прозвучит на русском языке голос ливанца, как
прозвучал голос египтянина.
„Гантус ар-Руси — Игнатий Юльевич Крачковский. Познакомился
я с ним по переписке пять лет тому назад. Он любезно подарил мне
ряд своих русских работ по разным областям арабской литературы,
древней и новой. И, может быть, он в авангарде тех ориенталистов,
которые уделили нашей новой литературе то внимание, какого она
заслуживает.
„В его письмах между строк виднелась душа просвещенная и ясная,
здравая и терпимая, — душа, которая объединила скромность познания
и возвышенность простоты, — душа, которая переполнена
благожелательностью к людям и верой в будущее человечества, — душа,
которая встречает неудачу улыбкой надежды, а страдание — твердостью
терпения.
„Работы его говорили мне о большой его силе, о большой выдержке,
об искренности перед самим собой и своей темой, о великой любви
его к арабскому языку и литературе. И сколько раз я спрашивал самого
себя о тех скрытых факторах, которые влекут нас к тому или другому
делу, которые заставляют такого человека, как профессор
Крачковский, выйти за пределы его страны с ее широкой ареной для
исследования и труда, побуждают заняться изучением языка, у которого по
внешности нет никакой связи с его языком, а потом заставляют его

58
Над арабскими рукописями
посвятить жизнь этому языку и его литературе, хотя он и далек от их
очагов.
„А ведь он, конечно, мог бы, если бы пожелал, — и это было бы
для него легче достижимо, — посвятить жизнь языку и литературе
своей страны. Но он этого не пожелал и не сделал. И в этом одном
урок и назидание.
„Последнее, чем дал мне насладиться наш дорогой профессор из
его увлекательных исследований, — его книга о «Послании об ангелах»
Абу-ль-Аля аль-Маарри, которую издала Академия Наук в Ленинграде
в 1932 году.
„Я внимательно просмотрел книгу, и вот в предисловии я читаю,
что автор 20 лет — с 1910 по 1930 — старается проникнуть к
источникам, собрать материалы, изучить их, разъяснить и распределить. А
препятствий на его пути — и войн, и многого другого — было столько,
что и не счесть. И он, по скромности, ни о чем этом и не вспоминает.
Он не поминает и о том, как при своей стойкости и увлечении темой
победил их всех и выпустил в свет послание аль-Маарри, про самое
существование которого знали только немногие, даже из сыноз языка
аль-Маарри, выпустил в свет в арабском оригинале с переводом на
русский язык, с комментариями, примечаниями и указателями, которые
меня поразили широтой начитанности их автора, его «прекрасным
терпением» и тонкостью исследования. Это дело трудное, которое может
завершить только тот, кто вполне овладеет своей темой, как овладел
ею профессор Крачковский, кто будет так же увлечен своей работой,
будет так же искренен перед своей наукой, как был увлечен и
искренен он. А эта книга — только один образчик из многочисленных трудов
профессора.
„Полюбил профессор наш арабский Восток до такой степени, что
хочет быть известным здесь не под своим русским именем «Игнатий»
а под той формой этого имени, которая распространена на Ливане и
в Сирии. Он подарил мне «Послание об ангелах» с таким посвящением
его рукой: «Дар восхищения и уважения от издателя сего — Гантуса
ар-Руси».
„О, добро же пожаловать тебе, о «Гантус»! Будь из нас и среди
нас, мы будем с прибылью; и не думаю я, что ты будешь с убытком.
Мы полюбили тебя, как ты полюбил нас. И вот я, один из многих
сынов арабского языка, призываю на тебя прилив энергии и
приветствую тебя с восхищением человека, который узнал красоту твоей
души и полюбил язык твоих дедов, как ты полюбил язык его дедов".
Это было написано в мае 1935 года, а в июне я получил от Нуайме
его новую большую книгу. Она посвящена его другу, лидеру „сиро-
американской школы" современной литературы, Джзбрану, который
умер в 1931 году — как раз тогда, когда я узнал от Нуайме его
автобиографию. Книга сильно подействовала на меня и богатством
материала, и литературным мастерством, и высоким благородным тоном. Две
детали в ней заставили опять вспомнить о школах Палестинского
общества и русском языке среди арабов. Оказалось, что в
литературном объединении, игравшем с 1920 года руководящую роль для новой
арабской литературы Америки, кроме самого Нуайме, наиболее
деятельными членами были еще два питомца учительской семинарии в
Назарете. Джебран — председатель объединения, по происхождению маронит
из северного Ливана, русского языка не знал, но в его арабских
письмах своему другу, дапнему полтавскому семинаристу, крепнувшая
симпатия очень быстро вытеснила обычное „дорогой Михаил" совсем нео-

Арабские писатели и русский арабист 59
жиданным для араба „дорогой Миша", которое осталось уже до конца.
И это русское уменьшительное имя в арабской оболочке выглядит
в письме араба как-то особенно трогательно.
Нуайме прав, когда говорит, что нам не всегда ясны факторы,
объясняющие выбор человеком дела своей жизни. Не всегда нам ясны
в деталях и пути, по которым идет зарождение симпатии между людьми
и народами. Но если в Сирии знают „Гантуса из России", а
крупнейшего арабского писателя его друг и земляк зовет „Мишей" из Бискинты,
то эти мелкие черточки ярко показывают, как глубоко иногда может
проникнуть такая симпатия. Думается, что будущее человечества во
многом зависит от умения отыскать пути этой симпатии.
-*°§§°*-

IV. В АЗИАТСКОМ МУЗЕЕ
1. ВВЕДЕНИЕ К ЛЕГЕНДЕ
(Памяти Ф. A» Posenôepia)
(1903-1934)
Как-то зимой 1903 года на лекции по истории Абиссинии Борис
Александрович Тураев, устремив взор по обычаю куда-то поверх голов
двух своих неизменных слушателей, сказал, обращаясь ко мне: „Вам
надо посмотреть это издание Перрюшона: у меня его нет, но в
Азиатском музее оно имеется, вы спросите у Лемма". Трудно было мне,
студенту младшего курса, из провинции, преодолеть свою застенчивость
и направиться в новую библиотеку, тем более, что, по слухам, для
занятий там студентам требовалось разрешение директора.
Азиатский музей, в котором давно уже музейного было мало, а
хранились только книги и восточные рукописи, находился тогда в старом
помещении у главного здания Академии Наук в Таможенном переулке,
напротив Музея антропологии и этнографии. Для многих оно было
новым, так как музей только года за два до этого переехал сюда из
прежнего помещения в другом крыле того же академического здания.
Служитель, в обычной тогда академической форме, повесил мое пальто
и, поднявшись на несколько ступенек, открыл дверь в комнату направо
от входа. В полутьме я плохо разглядел ее сразу. Почти всю ее
занимал громадный квадратный стол слева от дверей, за которым никого
теперь не было. У противоположной входу стороны стоял низкий, но
очень широкий шкаф с бесчисленными отделениями алфавитного
карточного каталога, а за ним, как бы на кафедре, возвышалась громадная
конторка; там даже днем всегда было темно и во время занятий
постоянно горела настольная электрическая лампа.
Я не успел осмотреться, как из-за конторки послышался мало
приветливый голос: „Вам что угодно?". Только теперь я заметил, что там
сидит высокий, элегантно одетый, еще не старый человек с
поражавшей на первый взгляд деформацией носа. Приняв его за Лемма, о
котором говорил Тураев, я изложил, что хочу получить разрешение директора
на занятия в музее. „А кто вас рекомендует?", — тем же тоном спросил
сидевший. Я не ожидал этого вопроса, но ответил, что профессор
Тураев, у которого я занимаюсь, указал мне одну книгу. „А она у нас
имеется?", — снова задал вопрос суровый человек. Я сослался опять
на Тураева. Тогда сидевший спустился с возвышения и, подойдя к
каталогу, стал перебирать карточки. Поиски были, повидимому, неудачны,
так как искавший что-то недовольно бормотал. В это время откуда-то
из недр комнаты, где за конторкой начиналась анфилада смутно
темневших стеллажей с книгами, послышался ворчливый голос, спрашивав-

В Азиатском музее
61
ший по-немецки: „Что ему нужно?". Мой собеседник назвал книгу,
сейчас же раздались торопливые прихрамывающие шаги, и показался
невысокий худенький седой старичок, распространявший сильный запах
сигары. С недовольным видом он резко прокричал мне: „Так ведь это
из серии, надо серию называть!" и, найдя какую-то карточку в каталоге,
сердито показал на нее второму. Это и был учитель Тураева,
египтолог и едва ли не первый в Европе коптовед О. Э. Лемм, состоявший
тогда единственным хранителем Азиатского музея. Второй — крупный
иранист Ф. А. Розенберг, числился только сверхштатным
прикомандированным к музею. Издание Перрюшона через минуту было у меня
в руках, и я сел за стол заниматься. На мой вопрос о разрешении
директора Розенберг махнул только рукой, добавив: „Мы сами ему
скажем". Никаких документов не потребовалось, и все формальности
на этом были кончены; кажется моя фамилия долго оставалась даже
неизвестной в музее. Не помню, заходил ли в тот день в музей
директор — академик К. Г. Залеман, подвижной, энергично ходивший
и говоривший, пожилой ревельский немец, несколько суховатый на вид,
всегда в форменном вицмундире. В это время он был директором не
только музея, но и второго — иностранного отделения Библиотеки
Академии Наук. Впоследствии по его идее было выстроено громадное
новое здание библиотеки, переезда в которое ему не суждено было
дождаться. Хорошо помню, что зачем-то появился, как всегда спешно,
молодой, живой, ставший в следующем году непременным секретарем
Академии С. Ф. Ольденбург. Почти пробежав мимо стола и обратив
почему-то внимание на единственного читателя, он, зайдя за конторку
к началу стеллажей, где, как я присмотрелся, сидел за особым столом
у печки Лемм, спросил его вполголоса по-немецки: „Кто это такой?".—
„Etwas äthiopisches!" (Что-то эфиопское!), — ответил Лемм, как мне
показалось, презрительно махнувши рукой.
Так началось мое знакомство с Азиатским музеем и двумя его
представителями в то время, началось с Абиссинии, а не с арабистики,
с книг, а не с рукописей. И много лет позднее музей продолжал еще
оставаться мне менее близким, чем Университет или Публичная
библиотека; я не предчувствовал тогда, что со временем музей едва их
совсем не оттеснит, а эти люди и все учреждение станут мне особенно
близки.
В студенческие годы я редко и случайно бывал в Азиатском музее:
университетская библиотека тогда вполне удовлетворяла мои запросы
по книжной части, а рукописи были еще чем-то мне чуждым, и про
значение их мы и не слыхали. Знакомство мое с музеем все же росло,
главным образом благодаря рассказам старшего коллеги — санскритиста
и ираниста А. А. Фреймана, KOTjpbifi там работал. После раннего
обеда в студенческой „Коллегии императора Александра 11", где мы
тогда жили, он часто уходил в музей „писать карточки", что для меня
представлялось достаточно таинственным. Знал я, что там же работает
и другой старший „коллегиант" китаист В. М. Алексеев. Во время
своих редких посещений музея обратил я внимание еще на
оригинальную фигуру, появлявшуюся вечно с боязливым видом все оттуда же,
из-за таинственных нескончаемых стеллажей, всегда не по прямой
линии, а описывая какую-то параболу: это был ученый еврей, большой
знаток не только своей специальности, но и русской книги XV1H века,
С. Е. Винер, также „сверхштатно" прикомандированный для описания
„Bibliotheca Friedlandiana"—знаменитой коллекции еврейских рукописей
и книг. „Штат" долгое время оставался прежним, и, когда по окончании

62
Над арабскими рукописями
Университета я стал с 1906 года чаще бывать в музее,
единственным хранителем состоял О. Э. Лемм, все же прочие работали
„сверхштатно44.
В это время я по двум линиям уже был связан с Азиатским музеем.
Думая о магистерской диссертации, я остановился на издании и
исследовании произведений арабского поэта X века аль-Вава дамасского.
Две рукописи находились как раз в Азиатском музее, и я усердно
принялся дешифрировать, списывать и сличать. Рукописи попались
неважные, поздние, мало разборчивые, а одна даже полуграмотная;
много огорчений причинили они мне — новичку, шедшему ощупью, часто
они приводили меня в отчаяние и заставляли разочаровываться в своих
силах.
Изредка в музей заходил всегда оживленный В. Р. Розен. Заставая
меня вечно над одними и теми же рукописями, он по своему обычаю
весело осведомлялся, как поживает мой „Вавочка". Я не решался
обращаться к нему со своими мелкими огорчениями, надеясь сделать
это, когда вся работа будет близка к концу. К несчастью, я не
подозревал, что тогда окажется уже поздно.
Вторую работу, над которой я тоже сидел в Азиатском музее, я
долго утаивал от него, побаиваясь внушения за то, что слишком
разбрасываюсь. Она возникла под влиянием интересов Лемма: занимаясь
неустанно своими „коптскими штудиями", он часто привлекал арабские
параллели и, присмотревшись постепенно ко мне, проникся, уважением
к моим арабским познаниям, вероятно потому, что христианско-арабские
сюжеты были тогда мне близки. Не оставляя обычного для него
обиженно-ворчливого тона, он часто обращался ко мне по разным
вопросам. Лая меня такие беседы с первоклассным знатоком были не менее
полезны, чем регулярные занятия. Собирая всю жизнь материалы для
большого исследования о легенде про архангела Михаила, О. Э. Лемм
выписал однажды в Азиатский музей толстую рукопись с коптскими
песнопениями из Готы. В ней оказалась уникальная арабская версия
легенды, и я, вслед за Леммом, увлекшись сюжетом, решил списать ее
всю целиком. В противоположность моему аль-Вава рукопись была очень
разборчива и, в сущности, требовала только механического труда
переписки. Времени для трехсот с лишним страниц понадобилось, конечно,
немало, но покаяться в своей затее Розену я решился только тогда,
когда все дело было закончено. Сверх ожидания он не рассердился,
а очень весело сказал: „Ну, вот и отлично! Магистерскую диссертацию
вы сделаете из Вава, а докторскую из Михаила44. Этого не случилось,
и копия, до сих пор сохранившаяся у меня, доставила мне материал
только для нескольких мелких статей, но школа углубленной
самостоятельной работы над рукописями, в атмосферу которой я попал
в Азиатском музее, оказалась для меня очень полезной. Мое влечение
скоро было замечено, и в 1907 году мне устроили даже неожиданный
сюрприз. Штудируя в связи со своей диссертацией поэта аль-Мутанабби,
я как-то раз пожалел, что у нас нет полной рукописи комментария на
его стихи известного поэта-философа Абу-ль-Аля. Розенберг и Лемм,
как всегда, ворчливым тоном осведомились, где находится рукопись.
Я ответил, что в Мюнхене, но, конечно, не придал вопросу значения.
Не прошло между тем и двух недель, как, придя однажды для обычных
занятий над аль-Вава, на своем постоянном месте, за тем же
квадратным столом, я нашел эту самую мюнхенскую рукопись. Рассматривая
ее в полном недоумении, я увидел, как Лемм и Розенберг из-за
конторки с любопытством следили за впечатлением, произведенным на

В Азиатском музее
63
меня неожиданной находкой. Оказывается, они по секрету от меня
выписали рукопись из Мюнхена в Азиатский музей, где она и
оставалась, сколько мне надо было для работы.
В 1908 году, через полгода после магистерского экзамена, я уехал
на Восток, где окунулся в другую жизнь и другие рукописи,
заслонившие Азиатский музей. И по возвращении оттуда в 1910 году я еще
долго оставался вдали от музея. Как хранитель только что основанного
Семинария восточных языков имени В. Р. Розена я уделял
преимущественное внимание ему. Организация новой библиотеки и непривычка
еще к лекциям в Университете поглощали все мое дневное время, не
позволяя часто бывать в Азиатском музее. Присоединились и другие
обстоятельства. Специалиста по арабистике в музее не было, но
директор его академик К. Г. Залеман, как иногда свойственно старым
ученым, хотел все делать сам и думал, что будет находить время для
этого. Поэтому и вновь поступающие ближневосточные рукописи он
описывал сам и только в затруднительных случаях по поводу отдельных
экземпляров обращался ко мне. Так, с большой радостью я мог любоваться
великолепным экземпляром XIII века „хронологии" знаменитого хорезмийца
аль-Бируни, приобретенным около этого времени в Персии; мечтая „объять
необъятное", я даже списал те части, которые восполняли лакуны
известного издания Захау, предполагая со временем их опубликовать. Дело
оказалось сложнее, чем я думал, и копия до сих пор лежит у меня, все ожидая
своей очереди. Большим торжеством для меня было открытие в новых
поступлениях одного тома истории Ибн Мискавейха, каллиграфически
переписанного в Средней Азии не по^же XII века, того самого экземпляра,
который когда-то читал там же, вероятно в Мерве, знаменитый географ
Якут. Последнее выяснилось со временем, только тогда, когда в Казани
нашелся еще один том этого же экземпляра, уже с припиской —
автографом Якута. А потом в Средней Азии обнаружились и все остальные
три тома, опять подтверждая старую истину „habent sua fata libelli"
(имеют свою судьбу книги). С неменьшей радостью в одной дефектной
рукописи новой бухарской коллекции я открыл „диван" — собрание
стихотворений „последнего бедуина" Зу-р-Руммы, крупного поэта
омейядской поры VIII века.
В конце 1916 года Залеман умер; между тем систематически
поступавшие в связи с войной, спасенные на Кавказском фронте, в
большинстве арабские рукописи все настойчивее говорили о необходимости
арабиста в Азиатском музее. Новый директор С. Ф. Ольденбург
пригласил меня в декабре 1916 года в первую очередь для работы над
ними. Это было для меня великим торжеством. Служба в Азиатском
музее открывала мне полный доступ к материалам, в частности
рукописям, в которые я мог теперь погрузиться беспрепятственно, насколько
хватало моих сил и времени, буквально в любые часы дня и ночи. Так
работали и другие. Служебное время не было строго регламентировано,
кроме нескольких дневных часов у хранителей; личная работа ученого
переплеталась с музейной и не знала никаких ограничений и норм. Мы,
младшие, подтрунивали над Леммом, что он берет библиотечные
карточки писать на дом. Многие в музее работали во вторую половину
дня и очень часто засиживались до поздней ночи, как обыкновенно
случалось и с самим Розенбергом.
В 1916 году обстановка музея уже значительно переменилась
сравнительно с тем временем, когда единственным официальным хранителем
был О. Э. Лемм. Теперь их числилось трое: Лемм получил звание
старшего хранителя, так же как и Розенберг; младшим был зачислен

64
Над арабскими рукописями
В. М. Алексеев. Сверх штата, кроме С. Е. Винера, работал иранист
В. А. Иванов, большой чудак, основательный знаток суфизма и
фанатичный любитель рукописей; он был очень удачный „охотник" за ними и
дважды посылался Академией Наук для сбора их в Среднюю Азию.
Музей обогатился очень большой, им составленной так называемой
„бухарской" коллекцией. Резкий человек и парадоксалист, он постоянно
изводил, особенно за полуденным чаем, тихого, тоже работавшего
в музее армянина А. А. Калантаряна, который придумывал язвительные
ответы обыкновенно только тогда, когда все уже расходились.
Незадолго до меня й музей был приглашен талантливый монголист Б. Я. Вла-
димирцов. Количество сотрудников продолжало расти и после моего
поступления. Лемма заменил коптовед и эллинист П. В. Ернштедт,
появился молодой кавказовед А. Н. Генко.
В 1918 году в Азиатском музее произошло большое событие: по
инициативе С. Ф. Ольденбурга сотрудником была зачислена первая
женщина — ученица Б. А. Тураева, египтолог H. М. Дьяконова
(впоследствии Алексеева). За нашим и примыкавшим к нам поколением
постепенно стали появляться и наши ученики.
Яркий колорит музею придавали и два служителя: Дмитрий Брядов
и Еремей Зюзин, которые провели здесь большую часть „залеманов-
ского" и весь „ольденбурговский" период. Оба выходцы из простой
крестьянской среды, они по природе обладали немалыми талантами,
которые сумели развить, попав в культурное учреждение. Не говоря про
то, что оба они хорошо справлялись с разнообразными шифрами и
латинским шрифтом, и тот и другой были в своем роде Tausendkünstier'aMH
(мастерами на все руки) — Брядов самоучкой великолепно чинил часы.
Зюзин — сапоги. Это все еще, так сказать, „бытовые таланты", но более
интересно то, что Брядов стал заправским фотографом и артистически
снимал восточные рукописи. Академия командировала его с этой целью
на Афон, а когда музею приходилось по просьбе заграничных ученых
посылать фотокопии с рукописей, очень часто приходили специальные
благодарности за особо искусное выполнение. Иностранцы, конечно, не
подозревали, кто над этим работал. Когда штат музея расширился до
трех служителей, третий обыкновенно менялся, но Брядов и Зюзин
сохранялись неизменно, и без них трудно было бы представить музей
или какое-нибудь событие в его жизни. Оба впоследствии перешли с ним
в новое здание, но Брядов стал там хворать, с трудом поднимался на
лестницу и не мог уже чинить часов. Он умер в 30-х годах, вскоре после
Розеноерга. Зюзин, повысившийся до чина научно-технического
сотрудника, тоже постепенно хирел, однако окончательно его подкосил только
тяжелый 1942 год. С ним ушел последний представитель старого
Азиатского музея, хорошо помнивший разные периоды его жизни.
Директорство Ольденбурга, главным оэразом 1917—Н25 годов,
было порой особого расцвета музея, когда он незаметно стал центром
в сущности всего научного востоковедения в Ленинграде, ß известгюй
мере к нему перешла объединяющая роль распылившегося Факулотета
восточных языков и своеобразной высшей школы научной практики
„Восточного отделения Археологического общества", которое на ряд
лет заменила „Коллегия востоковедов при Азиатском музее". Душой
всего этого оживления был, конечно, С. Ф. Ольденоург, но он, в связи
с исключительно широкой организационно-научной раоотой пэ Академии
и вне ее, не всегда мог уделять достаточное время Азиатскому музею;
вся будничная работа и повседневная организация оказались в руках
Ф. А. Розеноерга, который неожиданно обнаружил большой дар объеди-

Академик X. Д. Френ (1782—1851).

Д. А. Брядов (ум. в 1937 г ).

В Азиатском музее
65
нителя младшего поколения. Лемм быстро дряхлел и в 1918 году
скончался. Розенберг, оставшийся старшим хранителем, попрежнему соблюдал
свой ворчливый тон, но незаметно сумел приблизить к себе всех
сотрудников, подчинив их и выдающимся научным автсритетсм и, в
особенности, ореолом исключительно высокой и благородной культурности;
наряду с первоклассным ученым он был крупным и тонким знатоком
мировой литературы и искусства.
В такой обстановке работалось легко, несмотря на все тягости,
выпавшие Петрограду в ту эпоху. Для меня период 1916 —1921 годов был
временем погружения не только в отдельные рукописи, но уже целые
коллекции и фонды. Иногда они подавляли меня своим количеством, однако
постоянное соприкосновение с живым, все время обновляющимся
материалом поддерживало особо повышенный темп научной работы и
ощущений.
Мне прежде всего пришлось привести в порядок более чем тысячу
рукописей так называемой Кавказской коллекции, поступивших с
Кавказского фронта. Они каждую неделю доставлялись посылками в музей;
непрекращающийся поток иногда пугал меня, грозя затопить. Рукописи
в большинстве случаев были второго, чаще даже третьего „сорта", но
просмотр громадного количества их приучил меня быстро ориентироваться
в новом материале и расширял кругозор на все области письменности.
Впервые для меня делалась наглядной картина литературной
образованности в одной из провинций мусульманского мира, связанных с арабской
культурой; перед моими глазами проходили и учебники, и
схоластические ученые произведения, одним словом — весь „круг чтения",
которым до XX века в течение нескольких столетий питались целые
поколения.
Ьдва я успел справиться с этой лавиной, как меня поглотила другая,
еще более значительная работа: разбор рукописного наследия В. Р. Ро-
зена, только в это время поступившего от его старшего ученика,
известного ираниста В. А. Жуковского, умершего в 1918 году. Мне
думалось, что Розена в последнюю пору его жизни я знал довольно близко,
но только теперь при разборе рукописей, а затем и обширной
корреспонденции, я мог оценить в полной мере эту крупную фигуру мирового
ученого, общение с которым считали для себя честью специалисты
всех стран, организатора русского востоковедения, из школы которого
вышли такие светила нашей науки, как Ольденбург, Марр, Бартольд и
многие другие. Неопубликованные работы Рогена, его неоконченные
статьи, наброски, автобиографические документы и корреспонденция
доставили мне материалы для публикаций на всю жизнь, но далеко еще
не исчерпаны.
Если прибавить, что в эти же годы в музей поступили рукописи
патриарха Григория из Зимнего дворца и большая коллекция бывшего
Учебного отделения Министерства иностранных дел, что все время
росла „бухарская коллекция" Иванова и каждая арабская рукопись
должна была пройти через мои руки, то легко понять, в каком море
я оказался, с каким напряжением и подъемом все время шла работа,
поддерживаемая новым материалом на неизменно высоком уровне.
Радость крупных открытий перемежалась с удовлетворением от роста
наших фондов и все более тесного вхождения их в науку. Новые
коллекции отчетливее обрисовывали значение старых; все мы
почувствовали это особо ярко, когда, в связи со столетием музея в 1918 году,
по инициативе С. Ф. Ольденбурга составляли краткую историю
отделов по специальности каждого. Знакомство с материалами основателя
5 И. Ю. Крачковский, т. I

66
Над арабскими рукописями
и первого хранителя музея, Френа, на недосягаемую высоту поднимало
фигуру этого первоклассного ученого и беззаветного труженика на
пользу музея. Сознание того, что продолжаешь работу, завещанную
великими предшественниками, помогало преодолевать трудности тех
лет и неустанно творить свое скромное незаметное дело. Годы 1916 —
1921 были для меня периодом, когда я как бы погрузился всецело
в рукописи Азиатского музея.
В конце 1921 года я был избран академиком и по обычному порядку
того времени должен был оставить место сотрудника в музее. По
существу это, конечно, не помешало бы мне продолжать работу, но
в следующем году я был избран еще на впервые установленную
должность секретаря Отделения исторических наук и филологии. Новые
организационно-административные обязанности, связанные с
необходимостью заменять непременного секретаря С. Ф. Ольденбурга во
время его частых поездок, почти на семь лет оторвали меня от музея
и сильно сократили возможность личной научной работы.
Между тем, старый Азиатский музей приходил к концу. В связи
с двухсотлетним юбилеем Академии в 1925 году музей перешел в новое
здание наверху Библиотеки Академии Наук, а затем превратился в
Институт востоковедения, объединив другие востоковедные учреждения
Академии. Начался новый период. Все работники это сознавали, однако
многим было трудно расставаться со старым, неудобным, но уютным
и как-то обжитым помещением музея в Таможенном переулке, где он
занимал первый этаж, а здесь надо было подниматься, по существу,
на восьмой. Не для всех это было даже физически легко, и прежде
всего почувствовал это Ф. А. Розенберг. Хворавший последние годы,
иногда с трудом двигавшийся, после переезда он окончательно начал
как-то потухать. Врачи долго не могли определить старческого
туберкулеза, и последний хранитель на глазах у всех нас сходил на нет.
Как верная нянька почти каждый день навещал его в одинокой
квартире Е. Д. Зюзин, быть может слишком балуя выполнением некоторых,
едва ли полезных для больного желаний. Умирал он все же героически
на посту ученого: в те немногие ночные часы, когда на время
оставляла сорокаградусная температура и исчезали видения отшедших друзей,
он готовил к юбилею Фирдоуси перевод и комментарий избранных
отрывков из „Шахнаме", лучшим знатоком которой он был. Небольшая,
изящно изданная книжка и оказалась его последним, увы, уже
посмертным произведением.
О старом Азиатском музее горевал не он один. Мы, конечно,
хорошо сознавали, что для Академии неизбежен переход от кустарных
иногда форм индивидуальной работы маленьких учреждений к большим
комплексным институтам с крупным коллективом сотрудников. Но все
же нам было грустно, что работа над рукописями и фондами, которая
была основным нервом и наполняла всю жизнь Азиатского музея,
отходила как-то на задний план и значение ее не всем уже было
понятно. Тесный кружок ученых, живших в библиотеке и для библиотеки,
растворялся в большом научно-исследовательском институте с
десятками, а потом и сотней сотрудников, с широкими планами. Все это
было вполне закономерно и понятно, но мы вспоминали старый Азиатский
музей, как вспоминают красоту кустарных изделий, уходящую под
натиском современного производства. Это неизбежно, но для выросших
в старой обстановке такой красоты понятна и грусть по ней. И, вероятно,
не я один с особым чувством вспоминаю „легенду" об Азиатском музее,
сложившуюся в его недрах в 20-х годах. Действие ее происходило

В Азиатском музее
67
в царстве короля „доброго Бука", в замке рыцаря „Розовая гора"£
жили там и добрый волшебник — сарацин, и суровый Питер-Фламандец,,
было там целых три трубадура: Жюль — Aux cheveux longs
(длинноволосый), Бус — Aux cheveux blonds (светловолосый) и Дус — Aux
cheveux noirs (черноволосый); был даже жонглер Алексис Ле Беф и
много, много других . . . Каждый из них и сегодня видится мне на
фоне все тех же красных шкафов, тех же книг и рукописей, что десятки
лет окружали нас в старом Азиатском музее.
2. ЕДИНСТВЕННАЯ РУКОПИСЬ И УЧЕНЫЕ „ДВАНАДЕСЯТЬ ЯЗЫК"
В моей жизни арабиста часто встречались рукописи, которые были
открыты давно, как-то незаметно, без всякого шума, но история их
постепенного проникновения в науку напоминает иногда волшебную
сказку: в ней появляется такое количество действующих лиц, судьбы
их так неожиданно переплетаются, что даже неприкрашенная фабула
оказывается поучительной иллюстрацией мощи коллективной
международной работы, которая вовлекает в свое русло и первостепенные
таланты и рядовых работников, и многомиллионные народы с давней
арабистической традицией и нации, только на наших глазах
получившие признание своей самостоятельности, и Восток и Запад во всем их
наружном многообразии. Картина величественная и поучительная, в
которой, как „солнце в малой капле вод", отражается неустанное
движение человеческой культуры.
В XII веке в Кордове жил один арабский поэт. В придворных кру
гах многочисленных эмиров Испании, разделивших славный кордовский
халифат, он был мало известен, но на рынках, ярмарках, всюду, где
собирался простой народ, его встречали как желанного гостя не только
в Кордове, но и в других городах Андалусии, в Севилье и Гранаде.
Родным языком его был арабский, только обличье его — голубые глаза,
рыжевато-золотистая борода, говорили о том, что среди его предков
встречались и представители европейских народностей. Самое имя его
„Ибн Кузман" было одинаково в ходу и среди арабов и среди
испанцев. В своих стихах он не подражал старым арабским образцам
торжественных панегириков на классическом языке; в его живых веселых
песнях чаще всего говорилось про любовь и вино, нередко с намеками
на необходимость помочь бедному бродячему певцу. Крупный талант
превращал каждую песню в яркую картину всей обстановки и быта,,
обыкновенно смелую, очень часто фривольную. . . Литературным
языком Ибн Кузман почти не пользовался, предпочитая ему народный
разговорный диалект родной области и, не стесняясь, вставлял понятные
там романские слова и целые фразы. Не удивительно, что такая поэзия
была не в духе строгих литературоведов-пуристов, поклонников
классической традиции: они считали ниже своего достоинства записывать
веселые заджали (песни) Ибн Кузмана. Все же многим они нравились
и постепенно продвигались на восток арабского мира. Здесь в
Палестине, в маленьком городке Сафад, какой-то араб веком позже
списал их для своего собственного развлечения. Проделал он это
аккуратно и тщательно, но далекого арабско-испанского диалекта он не
знал, а о романском языке, конечно, не имел никакого представления;
легко себе вообразить, какие искажения вкрались в список, местами
5*

68
Над арабскими рукописями
воспроизводивший механически непонятное сочетание арабских букв*
И все-таки, мы не много бы знали об Ибн Кузмане, если бы эта,
единственная известная до сих пор, рукопись не сохранилась у нас в
Азиатском музее. Попала она сюда сложным путем, благодаря целому ряду
счастливых случайностей.
В конце XVII века из Женевы в Сирию выселился некий Руссо,
представитель фамилии, прославленной впоследствии знаменитым Жан-
Жаком Руссо. Здесь ему удалось устроиться лучше, чем на родине, и
постепенно он приобрел некоторый достаток. Ко времени французской
революции его сын был консульским представителем своего
правительства в Алеппо и Багдаде. Внук, выросший на Востоке, оставался
человеком французской культуры, но превратился в настоящего
левантинца. Он в совершенстве владел арабским, персидским и турецким
языками, хорошо знал по непосредственным впечатлениям не только
Турцию', но и Персию, где выполнял важные дипломатические и
торговые поручения французского правительства. Пойдя по стопам отца,
как официальный коммерческий и консульский агент, он превосходил
его и знаниями и некоторым научным интересом к тем странам, где
жил. Долговременное пребывание в Алзппо, которое представляло
тогда своеобразное „областное культурное гнездо", развило в нем вкус
к литературе и собиранию рукописей. У него постепенно накопилась
большая и умело подобранная коллекция; „диван" Ибн Кузмана явился
далеко не единственным уником в ней. Вторую половину своей не очень
спокойной жизни Руссо провел в Триполи африканском; его
материальные обстоятельства в это время сложились так, что около 1815 года
ему пришлось думать о ликвидации коллекции.
С предложением приобрести ее он прежде всего обратился к
французскому правительству. Финансы, расстроенные после наполеоновских
войн, не позволили тому согласиться на довольно значительную сумму,
которую с полным основанием требовал владелец. Знаменитый
Сильвестр де Саси, крупнейший ориенталист своего времени, хорошо
понимавший значение этой коллекции, сообщил о ней через учеников,
приглашенных профессорами в Петербург, известному ему лично министру
народного просвещения Уварову, автору проекта „Азиатской академии",
которым так интересовался Гёте. Коллекция была .приобретена двумя
партиями в 1819 и 1825 годах. Франция лишилась ценного собрания,
но у нас оно сыграло грэмадную роль, положив основание мировым
фондам Азиатского музея. Своей притягательной силой, не меньше
монет академического собрания, оно удержало навсегда в России
знаменитого Френа, который из Казани, где прослужил десять лет,
возвращался к себе на родину в Росток, на кафедру своего умершего
учителя. Этот первый хранитель Азиатского музея, основатель нашей
научной арабистики, по достоинству оценил значение рукописей и с
бенедиктинским трудолюбием в многочисленных томах своих материалов
дал первое их описание — инвентарь. Стихи Ибн Кузмана были,
таким образом, спасены и нашли надежное место хранения, но. в науку
они вошли еще не скоро — более чем через 60 лет.
В. Р. Розен, сын немца и полугрузинки-яолурусской, ставший
основателем новой школы русского востоковедения, оыл избран в 1879 году
адьюнктом Академии Наук в возрасте 30 лет. Своим первым делом он
наметил издание научного каталога арабских рукописей Азиатского
музея. Составленный по-французски, в свойственной Розену жлвой
манере, он сразу ввел в обиход науки три сотни рукописей, главным
образом коллекции Руссо, среди которых было немало редкостей, ria

В Азиатском музее
69
„диван" Ибн Кузмана Розен обратил особое внимание, тонко оценив
все своеобразие его стихов. Краткую характеристику поэта он
иллюстрировал рядом произведений, впервые опубликованных здесь в
арабском оригинале. Но этого мало. Живо откликаясь на самые
разнообразные явления арабистической жизни, Розен любил и других вовлекать
в работу. Чувствуя, что глубже всего к изучению Ибн Кузмана мог бы
подойти лучший тогда в Европе знаток „cosas de Espana"— испанских
сюжетов, голландский арабист Дози, он закончил описание рукописи
как бы „провокацией" по адресу лейденского ученого, намекнув, что
он основательнее всех мог бы исследовать этот памятник. Дози
чувствовал, что дни его склоняются к закату (через два года он
действительно умер) и не решился взяться за новую сложную работу. Он
откликнулся на вызов Розена только письмом с некоторыми любопытными
замечаниями относительно поэта и его стихов.
Научная жизнь рукописи благодаря каталогу Розена началась»
В 80-х годах она совершила специальное путешествие в Гранаду, где
ею занимался университетский профессор испанец Симонет. Он
познакомил своих земляков с кордовским поэтом в специальной статье и
часто пользовался деталями из его произведений в своих капитальных
трудах по истории мосарабов. Однако за критическое издание никто не
решался взяться, и долгие годы сборник Ибн Кузмана оставался
доступным только тем, кто мог пользоваться единственной
рукописью. Один ученик Розена, тоже под его влиянием, нашел здесь
правильный путь, чтобы предоставить ее в руки всех заинтересованных
ученых.
Барон Давид Гинцбург, ученик не только Розена, но и знатока
арабской метрики француза Гюйяра, известный коллекционер и
библиофил, сахарозаводчик и концессионер, находил все же время заниматься
поэзией арабов и евреев, а в его посмертных бумагах сохранилось
почти законченное исследование о метрике стихотворений Лермонтова.
В широком круге своих интересов увлекаясь и арабской Испанией, он
на свои средства издал в Берлине очень хорошее фототипическое
воспроизведение рукописи Ибн Кузмана. Теперь над ней могли работать
все желающие. Сам Гинцбург собирался дать специальное большое
исследование. Обширный план, намеченный им в подзаголовке и в
предисловии, мог бы послужить, как выразился один ученый, программой
целой человеческой жизни, но, конечно, он оставил его
неосуществленным, все время увлекаясь новыми начинаниями. Большой шаг вперед
все же был сделан, и с тех пор наша рукопись уже не так часто ездила
в чужие страны; фототипическое издание Гинцбурга сделало ее
доступной всем ученым, хотя само быстро превратилось в библиографическую
редкость.
Постепенно Ибн Кузман начинал становиться живой фигурой для
своих далеких потомков — испанских ученых. С трудом и
настойчивостью, начиная с последних десятилетий XiX века, они пробивали брешь
в недоверии к испанской арабистике, которую дискредитировал Конде,
развенчанный Дози. Наконец, труды Кодеры и Риберы заставили
отказаться от принципа „hispanica non leguntur" (по-испански не
читают).
В своих работах Рибера смело реконструировал отдельные песни
Ибн Кузмана и всю обстановку, в какой они создавались, освещая фон
очень сложной картины. Его полные энтузиазма выводы не лишены
иногда увлечений, и некоторые ученые подходили к ним с недоверием.
Игра судьбы пожелала, чтобы на достойную уважения полувековую

70
Над арабскими рукописями
деятельность Риберы Запад обратил более серьезное внимание после
работы русского ученого, уже младшего ученика Розена.
Романисты начинали понимать, что Ион Кузман для них так же
важен, как и для арабистов. Еще один ученик Розена, известный
испанист Д. К. Петров, в последние годы жизни стал заниматься рукописью,
но слишком рано покинул этот свет. Арабская оболочка „дивана",
плохо передававшая звуковую сторону, иногда мешала проникнуть
в законы его фонетики и метрики: нагляднее они стали бы в латинской
транскрипции. Такую работу и выполнил двусторонний специалист—>
арабист и романист — чех Никль, долгое время бывший профессором
романских языков в североамериканских университетах. Появление
„латинизированного" Ибн Кузмана вызвало оживленные отклики в Европе
и в Америке. Они показали, что попытка Никля, быть может несколько
преждевременная со строго научной точки зрения и выполненная иногда
поспешно, осуществляет все же очень важный замысел. Его издание
явилось вторым после Гинцбурга этапом в создании „инструментов
работы" над песнями Ибн Кузмана.
Литература об Ибн Кузмане продолжала неустанно расти, надо
было дать сводный обзор, и в дополнительном выпуске к
международному изданию „Энциклопедии ислама", выходящей на трех языках,
появилась уже вторая статья об Ибн Кузмане. Первая — в основном
томе — была написана солидным немецким ученым в ту пору, когда
исследование Ибн Кузмана только начиналось; составителем второй
оказался пионер научного востоковедения в Югославии Байрактаревич,
в своей подготовке объединивший школу Венского и Алжирского
университетов. Не менее поучительно, что через 60 лет после первой
французской заметки Розена о рукописи появилась тонкая
аналитическая работа о некоторых стихотворениях Ибн Кузмана на стильном
французском языке талантливого финского романиста и арабиста Ойва
Туулио. Конечно, исчерпывающее фундаментальное исследование о кор-
довском поэте еще впереди, но усилиями целого ряда ученых разных
поколений работа поставлена на прочные рельсы и теперь уже не сойдет
с них.
Долгие годы в одной витрине постоянной выставки рукописного
отдела Института востоковедения — наследника старого Азиатского
музея — лежала простая скромная рукопись на желтоватой бумаге,
в невзрачной пестрой выцветшей картонной обложке восточного
происхождения. Проходя мимо, я каждый раз останавливался около нее
с особым чувством: ведь это был наш знаменитый уник—„диван" Ибн
Кузмана. Мне казалось, что рукопись обладает какой-то притягательной
силой для ученых: кого-кого только не было среди вглядывавшихся
иногда долгие годы в эти пожелтевшие листы или снимки с них —
русские и голландцы, англичане и французы, испанцы и немцы; ее
загадочные иногда строки расшифровывал еврей и чех с неменьшим
упорством, чем серб или финн. Поистине мировой интернационал науки,
объединенный одной целью! И как трогательно прозвучали
заключительные слова финского ученого в его работе об Ибн Кузмане,
продиктованные на больничной койке в последние дни его жизни: „О Мирный
Международный труд! Если бы Тебе удалось продолжаться, несмотря
на все, что угрожает Тебе сегодня гибелью!". Habent sua fata manu-
scripta (имеют свою судьбу рукописи), и волшебная сила их,
объединявшая в едином порыве стольких ученых, когда-нибудь окончательно
прогонит злых духов тьмы, стремящихся разъединить людей и народы.

В Азиатском музее
71
3. СОВРЕМЕННИК ПЕРВОГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА
(1919-1921)
Трудно жилось и арабистам Петрограда в 1918—1920 годах. Весь
город замирал и голодал, научные учреждения с темнотой должны были
прекращать свои занятия. Университетские лекции по арабистике
печально ютились в одном уголке библиотеки, но и там температура была
не выше 3 градусов, а иногда замерзали чернила. Маленькая, хотя и
стойкая, плеяда арабистов держалась тесно, однако тосковала по своим
друзьям: лучшие рукописи Азиатского музея еще в 1917 году были
эвакуированы в Саратов, а между тем так часто хотелось посмотреть
на какого-нибудь старого приятеля, перелистать его знакомые страницы
или проверить впервые мелькнувшую мысль.
Остро почувствовалось это, когда М. Горький основал издательство
„Всемирная литература", восточная „Коллегия" которого объединила
всех наличных востоковедов в увлекательной, впервые широко
задуманной работе. И по арабской литературе был составлен большой план
намеченных для перевода сочинений. В первую очередь шла „Книга
назидания"—мемуары современника ранних крестовых походов
сирийского эмира Усамы (1095—1188). Впервые русские читатели должны
были познакомиться с живой картиной всей эпохи, воссозданной
простым непринужденным стилем в воспоминаниях старого рассказчика —
рыцаря, охотника и писателя.
Редактируя перевод и подготовляя вступительную статью, я еще раз
задумался над другими сочинениями эмира-литератора. О них писали
неоднократно, однако я с большим изумлением увидел, что никто не
обратил внимания на старые — еще 20-х годов прошлого столетия —
статьи Френа, который упоминал, правда мельком и попутно, о
сохранившемся в Азиатском музее автографе сочинения Усамы „Книга стоянок
и жилищ". Я тоже случайно наткнулся на это упоминание в работе
преемника Френа, второго директора Азиатского музея Дорна, и,
признаться, сразу ему не поверил: мне казалось почти невозможным, чтобы
европейская наука и в особенности французский ориенталист Деранбур,
чуть не половину жизни занимавшийся Усамой, не знал ни про это
сочинение, ни про автограф своего героя. Конечно, авторитет Френа
очень велик, даже в случайных замечаниях надо к нему прислушиваться,
но он писал больше ста лет тому назад, когда других сочинений Усамы
не знали; он мог смешать его с каким-нибудь мало известным тогда его
произведением. Но почему же Френ так определенно считал рукопись
-автографом? Тщетно я пытался найти какие-нибудь указания в других
местах, других источниках; ничего не попадалось, и я безуспешно ломал
себе голову над этим в тяжелые зимние ночи 1920 года, стоя на
дежурстве у ворот дома.
Только летом 1921 года рукописи вернулись обратно в свое „жилье",
и едва ли не первой моей, мыслью при распаковке их был автограф
Усамы. Ящики внесли в старое помещение Азиатского музея, с которым
наш маленький тогда штат особенно близко сжился за протекшие годы.
Опять, как не раз, задрожали у меня руки, когда в них оказался
довольно большой том с нужным шифром. Мне стало как-то страшно его
раскрывать; при всем скептицизме думалось—„а вдруг я в самом деле
увижу внутри строки, писанные еще при жизни Саладина и Ричарда
Львиное Сердце их достойным современником, другом и противником!".
Первое впечатление сильно разочаровывало — черный переплет был
невзрачен и безвкусен, вероятно, не старше последнего владельца перед

72
Над арабскими рукописями
Азиатским музеем француза-левантинца Руссо в начале XIX века.
С некоторым напряжением воли я заставил себя, наконец, раскрыть
том и, по обычному рефлексу „рукописника", на этот раз с торопливой
жадностью, стал рассматривать конец и начало манускрипта.
Разочарование усиливалось: рукопись оказалась дефектной и там и здесь. Конец
отсутствовал и теперь, а начало было реставрировано значительно
позже основной части другой рукой на новой бумаге. Хотя мы хорошо
знаем, что в рукописях чаще всего исчезали действительно последние
и первые листы в связи с обычной системой хранения их на Востоке
в лежачем виде, а не стоя, как у нас, но все же реставрация всегда
заставляет насторожиться в вопросе о подлинности сочинения. Часто
владелец или какой-нибудь старинный антиквар подделывал начало или
конец, чтобы придать рукописи более древний вид или приписать
сочинение какому-нибудь знаменитому автору. С грустью и недоверием я
пробегал первые строки реставрированной рукописи: „Говорит Усама
ибн Муршид ибн Али ибн Мукалляд ибн Наср ибн Мункыз кинанит, да
простит Аллах ему...". В настоящем виде выписанные безличным
почерком переписчика они сами по себе были для меня не убедительны.
Опять и опять я задавал вопросы: почему же Френ решил, что это
автограф?
Раскрыв рукопись на середине, уже без особых надежд, я вдруг
почувствовал, что мое разочарование бледнеет, и с приливом нового
волнения стал ее перелистывать. И бумага, и письмо по внешнему виду
могли относиться к XII веку; в руке чувствовалась уверенность
человека много писавшего, в системе огласовки и смелости некоторых
лигатур сразу был виден не профессионал переписчик, а ученый
литератор. Вся рукопись производила впечатление строгости и
своеобразного достойного изящества. Я стал приглядываться внимательнее и
вдруг почувствовал знакомый мне трепет, который сопровождает
неожиданно вспыхивающую искру каких-то подсознательных открытий:
мне показалось, что в отдельных линиях некоторых букв заметно
старческое дрожание руки. Если это действительно автограф, то не писал ли
его Усама стариком?
Я опять схватился за предисловие, чтобы проверить, нет ли в нем
каких-нибудь намеков на повод к сочинению или хронологических дат.
К географической литературе, как можно было бы думать по
традиционному заглавию, оно никакого отношения не имело. Уже в вбодной
части с обычным прославлением Аллаха и Мухаммеда я точно
почувствовал в кадансированных фразах рифмованной прозы какой-то личный
элемент, который просвечивал через традиционные образы. Переход
к существу сразу указал мне нить. Автор писал чеканными краткими
предложениями высокого стиля, которые звучали здесь серьезно и даже
мрачно: „...Вызвало меня собрать эту книгу разрушение, которое
постигло мою страну и родину. Ведь время протянуло над ней свой подол
и устремилось стереть ее всей своей мощью и силой... Изгладились
все поселки и погибли обитатели; жилье стало следом, а радости
превратились в печали и горести. Я остановился там после сокрушивших
ее землетрясений... и не узнал я ни своего дома, ни дома моего
родителя и братьев, ни домов моих дядей, ни сыновей дяди, ни моего
рода. В смятении стал я взывать к Аллаху о великом его испытании,
о том, что он отнял милости, которые раньше даровал. Потом я
удалился... дрожа на ходу и качаясь, как склоненный под тяжестью. Так
велика была утрата, что иссякли торопливо текущие слезы, а вздохи
следовали одни за другим и выпрямляли кривизну ребер. И не остано-

В Азиатском музее
73
вились превратности времени на разрушении домов и гибели жителей,
но гибель их всех случилась во мгновенье ока и еще быстрее, а затем
пошли бедствия одни за другими с этого времени и дальше. И стал я
искать успокоения, составляя эту книгу, и сделал ее оплакиванием
жилья и любимых. Это не принесет пользы и не поможет, но это верх
моих усилий. И Аллаху — славному и великому — жалуюсь я на то, что
встретил от своего времени, на свое одиночество, без семьи и братьев,
на свое скитание на чужбине, без своей страны и родины...".
Намек на землетрясение, как ярким лучом прожектора, сразу
осветил в моих глазах историю книги. В августе 1157 года это стихийное
бедствие постигло всю северную Сирию; тридцать крупнейших городов
было разрушено, а в их числе и родина Усамы Шейзар. Все его
родственники находились в замке одного из них на семейном празднестве, t
и все они погибли под развалинами. Мне стало ясно, что предисловие
отражает не просто реторические образы, а действительное событие;
книга несомненно составлена Усамой, в душе которого трагическая
катастрофа навсегда оставила следы. Когда же он писал эту книгу,
если она в самом деле автограф? В 1157 году ему было 62 года,—
возраст почтенный, но для человека, дожившего до 93 лет, еще не
глубокая старость, когда руки при письме дрожат.
И на этот вопрос рукопись дала мне ответ благодаря хорошей
традиции арабских библиофилов делать разные приписки в начале и конце
книг, которые попадали в их владение. Одна из таких приписок на
первой странице принадлежит известному дамасскому литератору конца
XVI века. Из нее ясно, что тогда последний лист рукописи еще
существовал и на нем рукой самого Усамы было написано, что он окончил
ее в первой джумаде 568 года (т. е. в декабре 1172 года) в Хысн
Кайфа. Этот перекрестный луч опять освещает нам один период в его
биографии. Десять лет своей жизни, с 1164 по 1174 год, он провел
гостем одного эмира в крепости Хысн Кайфа на Тигре, недалеко от
Диярбекра. Старость брала свое, и за этот период в его
автобиографии уже мало слышно про битвы и охоту, а больше про литературные
занятия. К этому времени относится часть его автобиографии, и в это же
время, в 1172 году, он написал так долго волновавшую меня рукопись.
Тогда ему было 77 лет, и едва ли моим самовнушением объясняются
дрожащие начертания некоторых букв.
Последние годы Усама прожил в Дамаске, следя за подвигами Сала-
дина и вспоминая свою собственную молодость. Вероятно, он перевез
туда из Хысн Кайфа и свою библиотеку, как сделал много лет тому
назад, когда переселя ся из Египта в Сирию. Но тогда она со всем
имуществом погибла в Средиземном море. „И только гибель книг,—
вспоминал Усама, — останется раной в моем сердце на всю жизнь".
Теперь переезд совершился благополучно, и таким путем в Дамаске
оказалась рукопись-автограф „Книги стоянок и жилищ".
В конце XVI века она была там еще в полной сохранности;
приписка второй половины XVII века говорит, что последних листов уже
нет. В XV ill веке она попадает в другой центр арабской литературы
того времени — в Алеппо: на это указывает еще одна приписка нового
владельца, местного поэта и общественного деятеля в 1810 году. Он
был приятелем известного нам француза Руссо и, может быть, сам
подарил ему эту рукопись. В составе второй коллекции последнего
в 1Ь25 году она нашла себе дорогу в Азиатский музей.
Лихорадочно, с жадностью разбирал я все эти приписки — и
каллиграфические и торопливые, и стихотворные и полуграмотные; я невольно

74
Над арабскими рукописями
думал о том, как ровно за сто лет до меня, в них с таким же
интересом вглядывался Френ. Теперь для меня был отчетливо ясен ход его
мыслей, открывший автограф эмира Усамы. Скромно, двумя скупыми
строчками в рукописном каталоге и в затерявшейся газетной статье он
отметил свое открытие, без всяких подчеркиваний; европейская араби*
стика сто лет о нем ничего не знала. Старый Азиатский музей, бережно
хранивший уникальную рукопись, оказался свидетелем как бы второго
открытия ее уже в четвертом поколении ученых после Френа. Теперь
новая волна арабистики вынесла сведения о ней в широкое море
мировой науки: они закреплены уже и в „Энциклопедии ислама" и в
бесценном своде Брокельмана. Как же не повторить старую истину, что.
книги имеют свою судьбу? Не всегда только эта судьба
прослеживается так отчетливо по всем этапам, как в дефектной, лишенной
начала и конца рукописи, которая оказалась автографом сирийского эмира,
современника первого крестового похода.
4. ЛОЦМАН ВАСКО ДА ГАМЫ
Работа над рукописями несет свои радости и свои горести, как все
в жизни. Однако рукописи ревнивы: они хотят владеть вниманием
человека целиком и только тогда показывают свои тайны, открывают душу—
и свою, и тех людей, что были с ними связаны. Для случайного
зрителя они останутся немы: как лепестки мимозы от неосторожного
прикосновения, закроются их страницы и ничего не скажут они
скучающему взору. Ничего он не рассмотрит в них, кроме однообразных мало
разборчивых строчек, обыкновенно на плохой дешевой бумаге, в
истрепанном оборванном переплете.
Для специалиста в работе над рукописями выпадают и праздники,
когда какое-нибудь открытие блеснет перед ним сначала маленькой
искоркой, в которой даже боишься обнаружить обман зрения, а затем
зальет все ярким, лучом, когда уже нет места колебаниям. Но как за
минуты синтеза надо платить годами анализа, так и эти праздники
даются только в награду за долгодневную будничную работу
тщательного просмотра десятков и сотен мало интересных экземпляров
однообразных рукописей второго и третьего сорта. Против некоторых из
них создается даже какое-то личное предубеждение, и со вздохом
берешь их в руки, когда дошла очередь или судьба натолкнула на них
случайно.
К таким пасынкам рукописных коллекций принадлежат сборники,
где содержится много сочинений. Чаще всего это традиционные
учебные трактаты, которые каждый прилежный ученик хотел объединить
для себя в одной как бы „общей тетради". Они повторяются
нескончаемое число раз с очень малыми вариантами. Уже с ранних веков
в каждой науке был строго установлен незыблемый канон — и в
грамматике, и в праве, и в логике, и в арифметике. Порядок почти не
нарушается, и все такие „общие тетради" разнятся только объемом
да большей или меньшей аккуратностью своего составителя-ученика.
К счастью, хоть и редко, встречаются иногда сборники и другого
типа, как бы тематические, в которых специалист стремился
объединить нужные ему сочинения. Так, один арабский окулист средины XII века
в Иерусалиме составил для своего собственного врачебного
употребления сборник десятка ученых трактатов по анатомии, физиологии и
патологии глаза с различными рисунками и чертежами. Он сам был
крупный знаток, и рукопись оказалась очень высокого достоинства по

В Азиатском музее
75
своему выполнению. Когда великолепный экземпляр из собрания
патриарха Григория попал в Азиатский музей, он произвел сенсацию и
в Европе и в арабских странах. Медицинский факультет Египетского
университета в Каире опубликовал ряд трактатов из него,
подготовленных лучшим знатоком дела, давно живущим в Египте офталмологом
и историком, науки М. Мейерхофом.
Иногда оказываются ценными и сборники, в которых даже трудно
уловить определенный стержень, но которые составлял любитель для
себя с большим вкусом и знанием. Стоит вспомнить одну такую
казанскую рукопись, куда включены и отрывки из переписки Авиценны, и
изречения распятого в X веке еретика аль-Халляджа, и уникальный,
до сих пор неизвестный трактат о шахматной игре — все в очень
тщательных копиях, обличающих опытного библиофила-знатока.
И тем не менее подобные сборники — большая редкость, общая же
невысокая репутация их обоснована. Обыкновенно, только по
обязанности подходит к ним исследователь и торопится по возможности быстрее
освободиться от утомительной и мало продуктивной работы описания
этих „общих тетрадей". Еще более падает настроение, когда
попадаются сборники со статьями на разных языках, чаще всего арабском
и персидском или арабском и турецком. При неизбежной
дифференциации науки за описание их теперь редко берется один и тот же
специалист. Наличие турецких частей для арабиста говорит, что
арабские трактаты переписаны поздно, а значит для классического, наиболее
творческого периода арабской литературы едва ли найдется что-нибудь
интересное; турколог, видя с неудовольствием арабские сочинения,
предполагает, что и турецкие, вероятно, только перифразируют или
комментируют их, как часто бывает в „общих тетрадях". Так и остается
бедный сборник на долгие годы „res nullius" — никому не
принадлежащим имуществом, мимо которого проходит всякий специалист, если
рукопись подвернется ему на дороге. И все-таки и в отношении к
сборникам нужна великая осторожность: рукописи иногда бывают коварны
и любят неожиданно мстить за невнимание к ним. Об одном таком
случае с собой я и хочу рассказать.
Не один раз в начале своей работы в Азиатском музее, мечтая
о продолжении розеновского описания старых коллекций, я брал в руки
один смешанный турецко-арабский сборник. Ничьего внимания он раньше
не привлекал, и рукописная заметка о нем, неизвестно кому
принадлежавшая, была мало значительна. Центр составляли турецкие части: они
были переписаны красиво и, с точки зрения турколога, даже довольно
рано — в начале XVI века. И по содержанию они могли бы
представить интерес. Там был какой-то трактат по музыке, который теперь,
после исследований Фармера, мог бы, вероятно, найти свое место
в науке. Была там одна из довольно ранних, очевидно, версий
романтически-трагичной истории Джем-султана. Этот сын Мухаммеда
Завоевателя выступил после него претендентом на престол. Разбитый своим
братом Баязидом II, он бежал сперва в Египет к мамлюкскому султану
Каитбею. Из северной Сирии он попытался еще раз завладеть
османским государством, но после вторичной неудачи бежал в 1482 году
на Родос. Гроссмейстер ордена иоаннитов, опасаясь каких-нибудь
политических осложнений, интернировал его сначала во Франции, а затем
выдал папе. По настоянию своего брата, даже уплачивавшего какую-то
сумму, он содержался в плену и был в конце концов отравлен в Риме
в 1495 году не то по интригам брата, не то по каким-то соображениям
самого папы Александра VI. Через четыре года тело его было пере-

76
Над арабскими рукописями
везено в Брусу и там похоронено. Рукопись, передающая рассказ про
его судьбу, по времени как будто достаточно близка к этим событиям
и могла бы, вероятно, заинтересовать туркологов.
Арабские части казались мне более „серыми". Они были переписаны
довольно небрежно, другой рукой, и сводились главным образом к трем
„урджузам"— стихотворениям какого-то Ахмеда ибн Маджида с довольно
скучным, как мне казалось, перечнем морских переходов где-то около
Аравии. Автора идентифицировать мне не удалось; наши обычные
руководители Брокельман и Хаджжи Халифа ничем здесь не помогали^
Я и не был особенно настойчив — стихотворения производили на меня
впечатление набора имен для какой-то дидактической мало понятной
цели. Несколько раз я брал сборник опять в руки, но описание его
так и не двинулось.
Между тем, приближалась середина 20-х годов. Постепенно наши
международные сношения восстанавливались; начинала поступать с
Востока и Запада литература, понемногу заполнявшая накопившиеся за
время войны громадные лакуны. Иногда я не знал, какую брешь в своих
познаниях скорее заделывать — так много интересных новостей
приносили эти книги. То я хватался за египетские издания, с большой
радостью констатируя, как за эти годы перерыва выросли почти не
существовавшие раньше арабская драма и новелла. То я бросался
к европейской арабистике, поглощая новые издания классических текстов
и статьи о новых открытиях. Пробегая их, я любовался, с каким
мастерством французский ориенталист Ферран строил неизвестную раньше
интереснейшую главу о морской географии XV века: только с его
знанием и ближневосточных, и малайских, и индийских, и
дальневосточных языков можно было это сделать, только комбинация европейских
и восточных источников приводила к таким незыблемым результатам.
Постепенно фигура арабского лоцмана Васко да Гамы начинала
приобретать живое обличие. Что у него при первом переходе из Малинди
в Каликут в 1498 году был пилот араб, об этом давно было известно,
но „Малемо Канака" или „араб из I уджерата" португальских
источников звучали как-то темно и смутно. Комбинируя эти данные с
арабскими и турецкими свидетельствами, Ферран как раз в эти годы сумел
установить настоящее арабское имя пилота, выяснить, откуда он был
родом. Мало того, за время нашего разобщения с мировой наукой
удалось обнаружить в Национальной библиотеке в Париже и
собственные произведения этого пилота; он был не только выдающийся практик,
но и теоретик. С немного иронической улыбкой я читал, как до 1912 года
эти сочинения лежали никому неведомыми в Национальной библиотеке,
хотя одна рукопись находилась там с 50-х годов.
И почти в тот же самый момент я почувствовал, как краска стыда
приливает у меня к лицу. Ахмед ибн Маджид! Да ведь так зовут
автора тех стихотворений, что находятся в сборнике, который я со
скучающим видом несколько раз держал в руках! С ощущением не то
провинившегося школьника, не то наказанного щенка я опять схватил
рукопись, которая так обидно посмеялась надо мьою за невнимательно-
высокомерное отношение к ней. Сомнений быть не могло. И
содержание и форма этих „урджуз" были совершенно аналогичны тем, которые
обнаружил сотрудник Феррана в Париже. Конечно, это не был
автограф знаменитого лоцмана, но, судя по всем данным, копия могла быть
сделана вскоре после его смерти. Все урджузы представляли так
называемые „лоции"—морские маршруты с указанием переходов и общими
сведениями о пути. Одна касалась плавания по Красному морю, вто-

Лои,ия лоцмана Васко да Гамы Ахмеда ибн Маджида.
Рукопись Института востоковедения АН СССР, В 992, л. 83 а.

78
Над арабскими рукописями
рая по Индийскому океану, третья описывала дорогу оттуда к
восточной Африке. В рукописи Национальной библиотеки их не было, и
я поспешил написать Феррану с просьбой сообщить, не известны ли
ему три этих лоции по каким-нибудь другим источникам. Ответ был
отрицательный, и по мнению Феррана их следовало считать униками.
Разбор их без предварительной подготовки был делом нелегким, и,,
несмотря на весь соблазн, я, поглощенный тогда другими обязанностями,,
не мог за это взяться. Только в одном докладе в Географическом
обществе я показал на экране снимок с первой страницы одной из
лоций, на которую с интересом смотрели наши моряки. Ферран охотно
взялся за предложение обработать открытые уники для издания. Не
знаю, успел ли он приступить к этому, но вскоре, в 1935 году, я
получил присланное по хорошему обычаю лаконичное печатное сообщение
о его смерти. Продолжателей во Франции у него не нашлось, и наши
лоции пилота Васко да Гамы опять стали без движения на полочку.
Через несколько лет у меня появился даровитый ученик, который
без всякой моей инициативы оказался энтузиастом арабской
картографии и географии. С большой радостью он познакомился с этими
лоциями и по достоинству оценил их значение. Я с удовлетворением
видел, как он упорно преодолевал трудную терминологию и
настойчиво добивался идентификации географических названий. Его несла-
беющий энтузиазм обещал хорошие результаты, он рос на моих глазах,
но судьба прервала его научную работу в самом начале.
Так, этот замечательный сборник все еще ждет своего
исследователя. К старости мои руки все больше и больше ни до чего „не
доходят", и я могу только перифразировать слова того музыканта, который
говорил: „В молодости у меня в голове было много мелодий, но я не
умел сочинять вариаций, теперь я легко пишу вариации, но не знаю,
какую мелодию выбрать". И все же в бессонные ночи иногда мною
овладевает мечта: „Как хорошо было бы иметь хоть пять арабистов
с разными уклонами для описания рукописей! Тогда, разделив наши
коллекции по дисциплинам, можно было бы в пределах человеческой
жизни составить полный образцовый каталог, который ввел бы в
научный обиход колоссальный и важный материал. Тогда и лоциям пилота
Васко да Гамы не пришлось бы ждать второго столетия, пока ими
кто-нибудь заинтересуется и опубликует". Но увы, народная арабская
пословица говорит: „«Если бы» дома не построит!".
Однако в 1948 году судьба несколько порадовала меня: на
Восточном факультете Университета защищалась кандидатская диссертация,
которая начала серьезное исследование наших лоций и подготовку их
к изданию.
-*о§8о«-

V. В УНИВЕРСИТЕТСКОЙ БИБЛИОТЕКЕ
1. БИБЛИОТЕКАРИ И БИБЛИОТЕКА
(1901-1930)
Два голоса доносятся ко мне из „служительской" комнаты за
стеной через глухое окно. В вечерней тиши библиотеки я хорошо
различаю их: один принадлежит эстонцу или латышу Ивану, которого
я давно прозвал оптимистом, второй — медлительный и
солидно-угрюмый— такого же заслуженного деятеля библиотеки Петра. Время
близится к девяти часам, скоро библиотеку пора закрывать, их вечерняя
работа кончается, и они — давние друзья, но вечные спорщики—мирно
беседуют, как всегда на библиотечные темы, вне которых нет для них
жизни уже больше двадцати лет.
И в этом случайном разговоре ярко отражается темперамент обоих:
несмотря на дружбу, они совсем не похожи один на другого. Иван —
„оптимист", маленького роста, подвижной, рыжеватый, всегда
приветлив и разговорчив, особенно если находится под легким влиянием
спирта, что с ним часто бывает; работу каждого из ученых, приходящих
в библиотеку, и старых и молодых, он считает своей и без устали
таскает снизу или сверху нужные книжки, обходясь без промежуточных
инстанций библиотекарей или каталогов. Он знает хорошо латинский
шрифт, немного знаком с немецким языком; это позволяет ему на память
находить разные „зицберихи", как он называет Sitzungsberichte
(протоколы заседаний) и Венской академии и всех других. Рангов он не
признает, и людей расценивает по их отношению к книгам и частоте
посещений библиотеки. Раз, когда вниз зашел профессор Ф. Ф.
Мартене, светило международного права, бывавший часто председателем
Гаагского трибунала, Иван его проводил к директору, добавив в
напутствие: „Вам внизу делать нечего, там у нас ученые занимаются".
Зато не только среди юных приват-доцентов, но даже среди недавно
„оставленных при университете", стоит им появиться во внутренних
помещениях библиотеки, он быстро находит своих любимцев, которым
помогает не хуже любого библиотекаря и, не жалея, поит „казенным"
чаем с сахаром. И надо сказать, глаз его редко ошибается: много
восходящих звезд он заметил на своем веку еще задолго, как те были
признаны официальной наукой.
Петр — „пессимист", на него не похож: высокого роста, худощавый,
с сильной проседью, он хорошо сохранил следы былой военной
выправки. Всегда суровый и неразговорчивый, он так же основательно и
давно знает библиотеку, так же корректен и услужлив, но к нему как-то
стесняешься обращаться с просьбами и поджидаешь, пока вернется
сверху Иван. Иван холост; Петр давно овдовел и, говорят, с той поры
начал пить, но навеселе его никто не видал в библиотеке: он пьет

80
Над арабскими рукописями
только перед праздниками и только у себя дома. У него взрослый сын,
который служит здесь же младшим библиотекарем и работает по выдаче
книг студентам в читальном зале; и к нему Петр относится так же
сурово. Пространно он говорит, кажется, только с одним Иваном.
И теперь до меня доносятся короткие" реплики его рокочущего баса
в ответ на прерывистые с сильным акцентом точно торопящиеся куда-то
теноровые фразы Ивана. Я не все различаю, да и не слушаю их;
целый день, только выйдя на час пообедать, я просидел в библиотеке
над бесчисленными выписками для будущей диссертации. Глаза устали,
скоро закроют библиотеку, и я забыл про выписки; под зеленым
абажуром среди стеллажей с книгами так хорошо думается не то о
диссертации, не то о близкой поездке на Восток, и даже приглушенный
разговор за стеной точно аккомпанирует мыслям. Вдруг я слышу
упоминание моей фамилии и, невольно насторожившись, начинаю
прислушиваться. Говорит Иван „оптимист":
— „Вот Крачковский и по вечерам стал ходить: сегодня опять
сидит".
— „Видел! — раздается слегка недовольная реплика Петра. — Дня
ему мало!".
— „Верно торопится,—продолжает свои мысли, точно не слушая,
Иван.—Скоро его на Восток к арабам в командировку пошлют, пускай
еще там поучится".
— „Ходить-то он ходит, — как бы начиная задирать собеседника,
басит недовольно Петр. — А вот прок какой будет?".
— „Почему не будет? — все еще спокойно говорит Иван. —
Походит, походит, а там смотришь и диссертацию напишет, защитит,
магистром будет. Восточники это, что классики — настоящий народ, не то
что юристы. Юрист раз в месяц придет в библиотеку и уже книгу
написал: что это за работа? А вот филолог или восточник — года два
каждый день сидит, это дело настоящее".
— „Ходить-то он ходит, — не сдается Петр, — да выходит ли еще
что? Вон и Руднев ходил, а что проку: и диссертации нет, и волосы на
голове все вылезли. Смотри, чтобы и с Крачковским того же не вышло".
Мне сразу делается весело, и я невольно начинаю думать не-о
диссертации, а о том, что вдруг у меня тоже вылезут волосы.
Действительно, такой случай недавно произошел от какого-то нервного
заболевания с моим старшим коллегой монголистом А. Д. Рудневым; это,
конечно, не помешало ему, вопреки прогнозам „пессимиста", со
временем стать крупным, хорошо известным ученым. Ответа „оптимиста"
я уже не слышу. Минуту царит, очевидно, растерянность и молчание,
затем раздается негодующее „тьфу!", и Иван выходит из комнаты,
хлопнув дверью. Опять друзья разошлись во взглядах.
Конец их тоже был неодинаков. Как-то в понедельник, уже во время
первой мировой войны, я пришел в библиотеку утром и застал Ивана
с распухшим от слез лицом. „Петр-то, Петр..." — едва он мог
проговорить. „Что такое?" — встревоженный спрэсил я. „Умер в субботу;
пришел со службы, поставил на стол бутылочку^ стаканчик выпил,
налил второй, да так и умер за столом. Сын и нашел его здесь, а
стаканчик полный остался. Какая счастливая смерть»"—неожиданно
закончил он и опять залился слезами. С этой поры Иван, лишившись своего
постоянного друга и спорщика, стал как-то скучать и все чаще и
усиленнее прибегать к спирту. В 1917 году после февральской революции
он вернулся к себе на родину и по слухам устроился тоже где-то
в большой библиотеке.

А. Э. Шмидт (1871—1939).

В Университетской библиотеке
81
Мое место, откуда я слышал этот знаменательный разговор,
досталось мне не сразу. Оно было внизу, в первом этаже, среди стеллажей,
где стоял большой стол, целиком находившийся в моем распоряжении.
Почти рядом помещался близкий сердцу восточника отдел О (Orientalia),
откуда было легко приносить нужные мне тогда восточные издания;
в другом конце стояли ясеневые светложелтые шкафы с рукописями,
содержание которых по существу я оценил гораздо позднее.
Заниматься было удобно, так как во всем этаже находилось только два-
три таких же больших стола для работающих; тишина едва нарушалась
мягкими шагами служителей, бравших или ставивших обратно на
стеллажи книги. Окно выходило в университетский сад, зимой закутанный
белой и плотной пеленой ослепительно чистого снега, нависавшего на
ветвях, летом и осенью с густой зеленью, на которой спокойно
отдыхали глаза. По вечерам на столе горела лампа под зеленым абажуром.
Проходя иногда по Университетской линии в те дни, когда не
удавалось бывать в библиотеке, я через деревья сада определял по
зеленоватому отблеску, где „мой" стол. Столы эти предназначались
собственно только для библиотечных работ служащих и, чтобы попасть
за них, надо было снискать расположение не одного Ивана, а и других
более высоких инстанций, пройдя ряд этапов. Делалось это, однако,
как-то незаметно и без всяких формальностей.
Нам, восточникам, приходилось знакомиться с библиотекой с самых
первых курсов: нужные учебники и пособия, особенно восточные
словари, почти всегда на иностранных языках, редко можно было найти
в продаже, да и стоили они при выписке из-за границы совершенно
немыслимые для студента суммы. Библиотека была обставлена хорошо,
а восточники пользовались правом одновременного получения не 6,
а 12 книг. Счастливцы, умевшие запастись ими вб-время, до общего
наплыва, получали иногда словари даже на дом, другие должны были
заниматься в студенческом читальном зале. Для меня, жившего в
„Коллегии" через двор, это никакого неудобства не представляло.
Получали мы книги через окна во внутренних помещениях
библиотеки, где действовали младшие библиотекари, далеко не всегда бывшие
таковыми по возрасту. Они быстро присматривались к нам и
безошибочно определяли удельный вес каждого студента; для большинства
норма молчаливо вырастала до 18 книг, а в серьезно нужных случаях
могла превысить и ее. Очень скоро библиотекари изучали и наши
очередные нужды: стоило моей тужурке появиться у окна, как оттуда
раздавался голос невидимого в темноте библиотекаря: „Вам сегодня
«Суплемент» или «Икута»?", и после ответа появлялись стоявшие здесь
же среди справочников знаменитый „Supplement" — словарь Дози или
не менее знаменитый у студентов-арабистов, писавших „зачетное"
сочинение, которое заменяло экзамен при переходе с третьего на
четвертый курс, арабский географический словарь Якута в шести томах.
Более сложные случаи разрешались обыкновенно тоже просто. Как-
то раз, заинтересовавшись заглавием, я выписал себе только что
полученную в библиотеке новую книгу „Provincia Arabia" Брюннова и
Домашевского, не подозревая, что она собой представляет. На
следующий день библиотекарь вместо книги вдруг вернул мне требование
со словами: „Книга студентам не выдается, в ней много таблиц и карт,
вас просит по этому поводу зайти Крейсберг". Смущенный таким
неожиданным оборотом, я пошел за служителем первый раз во
внутренние помещения библиотеки, где в обычном зале за обычным столом
восседал тогда главный библиотекарь, еще не носивший звания дирек-
в И. Ю. Крачковский, т. I

82
Над арабскими рукописями
тора, Александр Романович Крейсберг. Он был ставленником и
продолжателем традиции основателя нового периода в жизни
университетской библиотеки К. Г. Залемана, впоследствии академика, директора
Азиатского музея и Библиотеки Академии Наук.
Наш турколог В. Д. Смирнов, не долюбливая немцев, острил над
ними и их обычаем печатать инвентари под латинскими заглавиями; он
говорил, что раньше был в библиотеке Залеман Revalensis (ревельский),
а теперь царит Крейсберг Dorpatensis (дерптский). Надо сказать одно,
что порядок был заведен ими в библиотеке большой, и с этих лет она
стала носить вполне организованный характер. Крейсберг, сухощавый
невысокий старик, уже тогда страдал сильной одышкой и какой-то
болезнью вроде рака, которая вскоре и свела его в могилу. Раз в день,
в определенные часы? он обыкновенно обходил все этажи библиотеки,
и скрип его шагов был всегда слышен за несколько комнат; страха он
никому не внушал, но всегда был несколько официален в своей
неизменной строгой визитке; слушались его в библиотеке беспрекословно.
Очутившись перед начальством, я все еще продолжал недоумевать,
зачем я мог понадобиться, но вдруг увидал на столе два больших
фолианта, на корешке которых было вытеснено „Provincia Arabia".
Заметив, куда устремлен мой взгляд, Крейсберг спросил: „Вы хотели их
взять на дом?". Мне, конечно, ничего подобного и в голову не
приходило, я просто предполагал пересмотреть книгу в читальном зале и
теперь от неожиданности пробормотал что-то невнятное. Вероятно,
Крейсберг меня не понял, потому что сказал: „Студентам не выдается;
скажите, чтобы записали на мое имя, и берите". Так по одному взгляду
он почему-то решил, что мне можно доверять, и я несколько недель,
не торопясь, изучал дома роскошное и редкое издание.
Заниматься в библиотеке мне все же приходилось, как и другим
студентам, в студенческом читальном зале, помещавшемся во втором этаже
окнами во двор. Там было спокойно, особенно по вечерам; студентов,
работавших за столами, было мало; большинство приходило только
получить или сдать книги. Там я собирал материалы и для своего
„зачетного" и „медального" сочинения в 1904—1905 годах, впервые
погрузившись в подавлявших меня своим количеством арабских историков и
географов, конечно, еще в печатных изданиях. Здесь с моими
требованиями не всегда уже могли справиться младшие библиотекари,
орудовавшие у знаменитых „студенческих окон".
В затруднительных случаях откуда-то из недр извлекался один из
„старших библиотекарей" С. В. Ларионов, фигура в своем роде
замечательная. Восточникам он был хорошо известен, так как считался
в библиотеке основным авторитетом по восточным каталогам и знал
восточные языки; его рукой были написаны почти все каталожные
карточки на восточные издания. На студентов он производил довольно
странное впечатление, но лишь через много лет я несколько
познакомился с его биографией — одного из тех неудачников в истории нашего
востоковедения, которые тогда попадались не только в библиотеках,
но и в Государственном контроле или акцизе. Всегда слегка
растерянный, очень застенчивый и малоразговорчивый, он жил где-то далеко, за
городом, кажется в Лигове, откуда каждый день приезжал на службу.
Среди сотоварищей он, повидимому, не имел особых приятелей. Когда-то,
в давние времена, он очень хорошо кончил Лазаревский институт
восточных языков в Москве и предназначался для занятия кафедры персидского
языка. Потом он был послан за границу в Париж, где усердно занимался
в Школе живых восточных языков едва ли не всеми преподававшимися там

В Университетской библиотеке
83
языками, вплоть до эфиопского. Он успешно защитил даже французскую
диссертацию из области персидской литературы на степень élève diplonjé;
она была опубликована в „Journal Asiatique", но оказалась как будто
единственным печатным его произведением. Отчего оборвалась его научная
карьера по возвращении в Россию, отчего всю жизнь он провел
незаметным, всегда стремившимся стушеваться университетским
библиотекарем, мне так и осталось неизвестным. О прошлом он никогда не
говорил, на все вопросы о загранице всегда отмалчивался, но при
редких посещениях библиотеки иностранцами объяснялся по-французски
без труда, хотя его обычная застенчивость в таких случаях повышалась
до невероятных пределов. В библиотеке он работал не покладая рук,
но всегда только над какими-нибудь карточками или инвентарями;
писал он карточки и для составлявшейся во время моего пребывания на
Востоке библиотеки Семинария имени В. Р. Розена. Прожил он долго;
изредка в Университете даже отмечались какие-то юбилейные даты его
службы. Во время торжественных заседаний по этому поводу жалко
было смотреть на его растерянно смущенную фигуру. И после
революции он продолжал работать в библиотеке, производя впечатление уже
какого-то мамонта ледникового периода или последнего могикана среди
третьго поколения библиотекарей.
Труженик незаметный и немного странный, во времена моего
студенчества единственно он решал библиографические недоумения
относительно восточных изданий, а позже, когда я познакомился с
рукописями университетской библиотеки, я опять обнаружил карточки,
написанные его рукой. Умер он в 30-х годах, разбитый параличом и забытый
всеми, кроме одного-двух сослуживцев — современников.
Переход мой из студенческого читального зала в профессорский,
расположенный в том же этаже, но окнами в сад, рядом с комнатой
для выдачи книг, где находились „студенческие окна", произошел в
январе 1906 года не без некоторого курьеза.
Государственные экзамены я сдал в декабре 1905 года; В. Р. Розен
мне говорил, что мое оставление при Университете решено и я буду
зачислен с 1 января. Однако официальное постановление об этом должно
было состояться на заседании факультета только в середине января.
С первого моего появления в библиотеке 2 января возник формальный
вопрос, по какой карточке я должен получать книги — студенческой
или профессорской, как все оставленные. Крейсберг был тогда уже
безнадежно болен и его заменял старший библиотекарь М. И. Кудряшев,
фигура тоже во многих отношениях замечательная; к нему мы еще
студентами присмотрелись, так как он часто появлялся у „окон", помогая
младшим библиотекарям в часы особого наплыва. Меня опять провели
к директорскому столу, за которым помещалась маленькая фигура
М. И. Кудряшева. Оглядев меня поверх свисавшего пенсне, он обычным
густым басом строго спросил: „Вы кто? Студент?". — „Нет, — ответил
я, — я только что в декабре кончил экзамены". — „Кто же вы? Значит
оставленный?". И на это я, несколько смущенный, должен был ответить
отрицательно, разъяснив, что мое „оставление", повидимому, решено,
но заседания факультета еще не было. На минуту задумавшись, но
попрежнему строго М. И. Кудряшев резюмировал краткий разговор:
„Значит вы — никто! Берите книги на мое имя". Так просто
формальные препятствия были преодолены, и я водворился в профессорском
читальном зале, нисколько не страдая от того, что я — „никто". Через
какой-нибудь месяц мое „оставление" было уже утверждено
министерством.
6*

84
Над арабскими рукописями
Началась вторая стадия занятий в библиотеке. Теперь я мог сам
рыться в каталогах, мог ходить по всему помещению и сам доставать
книги в неограниченном количестве. Часто приходилось мне спускаться
вниз в восточный отдел. Постепенно я приобрел расположение
„оптимиста" Ивана, когда он увидел, что я не только готовлюсь к магистерскому
экзамену, но и думаю о диссертации.
Начавшиеся занятия с В. Р. Розеном заставили меня обложиться
арабскими национальными словарями: и 10-томный „Тадж аль-арус"
(Корона невесты) и 20-томный „Лисан аль-араб" (Язык арабов) теперь
всегда находились у меня под руками. Для последнего Иван даже
достал откуда-то особую этажерку на колесиках, когда увидел, что на
столе нехватает места для груды громоздившихся книг. Трудно было
мне на первых порах справляться с этими фолиантами: чуть не пять
дней иногда уходило на то, чтобы подготовить сколько-нибудь
удовлетворительно хоть двадцать стихов для очередного понедельника у Ро-
зена. А книги, такие теперь близкие, влекли и в другие стороны: по
молодости мне хотелось перечитать все, относящееся к арабистике, в
специальных журналах со времени их основания. С жадностью я
просматривал и прочитывал десятки томов всяких периодических изданий,
полностью представленных тогда в библиотеке. Скоро я увидел, что со
всей массой мне не справиться, и стал ограничиваться систематическим
изучением только работ по арабской поэзии, а все прочее заносил
в свою разраставшуюся библиографию. Я просиживал целые дни в
библиотеке, не только утром, но и вечером, когда не было занятий у Ро-
зена. Теперь все библиотекари присмотрелись ко мне, я сам знал всех
и как-то незаметно превратился в неотъемлемую часть библиотеки,
связанную со всеми ее интересами.
После смерти А. Р. Крейсберга директором стал, естественно,
М. И. Кудряшев, его долголетний помощник и выученик по
библиотечной части, начавший эру русских директоров. С первого взгляда он
производил немного комичное впечатление: маленького роста, с
большой головой, украшенной довольно небрежной шевелюрой, постоянно
ловивший неизменно падавшее пенсне на широком шнурке. Он говорил
всегда серьезно, низким басом, но в глазах часто светился огонек
природного юмора, и трудно было понять, не напускает ли он на себя
серьезность. Человек добрый и мягкий, он все же сумел поддержать
в библиотеке порядок, по заветам Залемана и Крейсберга.
Старый холостяк, совсем одинокий, он не знал других
привязанностей, кроме библиотеки. Еще задолго до того* как понадобились
ночные дежурства, он часто оставался в помещении на всю ночь,
проводя ее не раздеваясь в третьем этаже на стоявшей в уголке среди
шкафов маленькой кушетке, которая и годилась, кажется, только для
его роста. В такие вечера разрешалось мне заниматься в библиотеке
сколько угодно, так как выпускал меня и запирал дверь сам М. И.
Кудряшев, оставаясь до утра. Сколько мы переговорили с ним по ночам
на всякие темы и о библиотеке, и о науке, и о самых разнообразных
сюжетах, особенно впоследствии, в годы разрухи, когда от холода и
голода^ казалось, вся жизнь начала замирать. И сам он умер от
истощения, как-то незаметно, не жалуясь и страдая только за библиотеку
и служащих, многие из которых гибли на его глазах от той же причины.
В науке, как и С. В. Ларионов, М. И. Кудряшев был неудачник.
В студенческие годы он дал ряд лучших изданий читанных им курсов,
в молодости перевел размером подлинника „Песнь о Нибелунгах" —
большой и серьезный труд, не столько талантливый, сколько добросо-

В Университетской библиотеке
85
вестный, по заслугам отмеченный премией Академии Наук. Библиотека
рано его засосала, и к своей специальности он больше не возвращался;
может быть, и страсть к вину сделала свое дело, хоть надо сказать,
что сильнее она замечалась до назначения его директором.
Его преемником, правда ненадолго, стал очень хороший библиотекарь,
совершенно непригодный к роли администратора, И. П. Мурзин. Он«только
курса на три был старше меня по Университету, и я хорошо помню его
студентом немноголюдного классического отделения
Историко-филологического факультета. Товарищами его были составившие себе впоследствии
солидное имя в науке историк древнего мира поляк К. В. Хиликский и
знаток греческой литературы И. И. Толстой. И. П. Мурзин как-то мало
менялся, если не считать, что вместо серой студенческой тужурки на нем
появился достаточно неуклюжий и изношенный штатский костюм. И
смолоду он выглядел старообразным: маленький, мешковатый, всегда с
растрепанными волосами, очень близорукий; в библиотеке, куда он поступил
сразу же по окончании университетского курса, он производил впечатление
какого-то гнома. Иногда для ускорения он пускался бежать по библиотеч-г
ным комнатам вприпрыжку. Знавшие его не удивлялись, но студенты
в длинном университетском коридоре с недоумением останавливались при
этом странном зрелище, когда он и там показывал свою рысь.
Закончив работу в Университете, он отправлялся на вечернюю службу в бип
блиотеку Географического общества, где скоро занял место
заведующего. В специальной, сравнительно небольшой библиотеке со штатом
служащих в два-три человека, он был вполне на месте, и его очень
ценил председатель общества, известный географ Ю. М. Шокальский.
Очутившись по случайному поводу, как старший библиотекарь за
отказом других, директором университетской библиотеки, да еще вдобавок
в очень трудные годы, он точно растерялся и не мог удержать твердой
рукой довольно громоздкой и большой машины. Служащие его
по-своему любили, но всегда смотрели на него с какой-то усмешкой; никаким
авторитетом он не пользовался ни в библиотеке, ни вне ее. Он и сам
чувствовал это и при первой возможности постарался отказаться от
мало подходящего для него поста и опять стал незаметным, но необ-^
ходимым библиотекарем и в Университете и в Обществе...
Так он и завершил свою жизнь в 1939 году, несколько пострадав под
конец от легкого паралича. Вне библиотеки его трудно было бы
представить, да и сам он не мог бы жить без нее. Смолоду его еще
обуревали разные мечтания: то он хотел итти в священники, то задумывал
стать сельским учителем. Не все это были мечтания в стиле некотот
рых чеховских героев, и, конечно, никуда из библиотеки он бы не
ушел, даже при возможности это сделать. Научные порывы его не
тревожили, но вынесенной из Университета латыни он не позабыл: его
изредка приглашали для преподавания ее медикам и ботаникам. При
случае он мог составить латинский адрес на какой-нибудь юбилей или
побеседовать по-латыни, чаще всего с профессором-классиком А. И. Ма-
леиным. Впрочем, и в самой библиотеке у него находился собеседник
в лице Бронислава Игнатьевича Эпимаха-Шипилло, последнего
„старшего библиотекаря", которого я помню со студенческих лет.
Эпимах-Шипилло представлял фигуру, не менее замечательную и,
в противоположность другим, по-своему разностороннюю. Маленький,
толстенький, весь какой-то кругленький, аккуратно подстриженный
бобриком, не в пример прочим он всегда был чисто одет, даже с
некоторой претензией на изящество, свойственной иногда старым
холостякам. О нем я слышал еще гимназистом; так как он приезжал изредка

86
Над арабскими рукописями
работать в Вильну в Публичную библиотеку и Архив, главным образом
по истории Западного края. Первую часть его фамилии „Эпимах" я
принимал тогда за имя и немало дивился этому странному сочетанию.
Все студенты, желавшие заниматься в университетской библиотеке,
прежде всего попадали к нему: он сидел за столом у самого входа и
на его обязанности лежало выписывать именные карточки на право
получения книг. Мы всегда приходили в оцепенение от медлительности
и аккуратности, с которой он это проделывал, правда с неподражаемым
каллиграфическим искусством, особенно в хитроумных росчерках
подписи его необычайной фамилии. Будучи по образованию очень
основательным филологом-классиком, он преподавал по-латыни греческий
язык в Римско-католической духовной академии, помещавшейся тогда
на первой линии Васильевского Острова, в доме, когда-то
принадлежавшем Российской Академии. Потом я узнал, что он считался
знатоком и других, иногда совсем необычных областей, ведя занятия, между
прочим, чуть ли не по истории церковных облачений. С одной
стороной его деятельности я познакомился довольно близко, хотя он
старался по возможности не распространять о ней сведений, по вполне
понятным для того времени соображениям: он был видным деятелем
белорусского литературного возрождения. Великолепно зная
белорусский язык, и в живой речи и в старых памятниках, сам он мало
выступал в печати, но всячески поддерживал белорусское издательство и
попадавших в Петербург белоруссов. Знаменитый впоследствии поэт
Янка Купала в годы учения частенько проводил ночи на сундучке
в передней его крохотной квартиры. Не один Янка Купала был
обязан многим мало кому известному с этой стороны библиотекарю
Университета. Таким же энтузиастом белорусского движения был его брат,
не то акцизный, не то контрольный чиновник; вместе они ставили
любительские спектакли на белорусском языке, что для начала XX века
было большой и смелой новостью. Судьба не вознаградила его за всю
эту бескорыстную, самоотверженную деятельность. Одно время он был
приглашен в Минск для работы над белорусским словарем, но скоро
ему пришлось оставить столицу Белоруссии. Вернувшись в Ленинград
совершенным стариком, он здесь умер, пробедствовав несколько
месяцев, несмотря на посильную поддержку немногих помнивших его
библиотечных сослуживцев и друзей.
Студентами нам приходилось иметь дело не столько со старшими
библиотекарями, сколько с младшими, выдававшими книги у „окон".
Это была уже особая, довольно пестрая группа лиц, обыкновенно без
высшего образования, чаще всего детей мелких библиотечных или
канцелярских служащих и служителей. Среди них в старшем поколении мне
особенно памятны две фигуры: Иван Кириллович Садков и его неизменный
приятель Фотий Павлович Хребтов. Мы, студенты, знали их и по другой
еще работе. Служба в университетской библиотеке оплачивалась очень
плохо, и только одинокие люди, как М. И. Кудряшев, могли
просуществовать без сторонних заработков. Оба приятеля, закончив трудовой
день здесь, стремились на Петроградскую сторону в Зоологический
сад и там в двух противоположных кассах у ворот до поздней ночи
продавали входные билеты. Зоологический сад тогда был известен не
столько зверями, сколько рестораном, и некоторые студенты,
направлявшиеся туда, могли встретиться со знакомыми библиотекарями в
необычной обстановке. Хребтов был старше и мрачнее, частенько
находился под влиянием винных паров. Когда-то он работал в библиотеке
Учебного отделения восточных языков Министерства иностранных дел

В Университетской библиотеке
87
и пытался раз меня уверить, что барон Розен при составлении каталога
арабских и персидских рукописей Отделения попросту переписал
существовавший там рукописный каталог бывшего директора барона Деме-
зона. Каким образом сложилась столь фантастическая легенда, мне так
и осталось непонятным.
Садков выглядел всегда очень моложаво и, можно сказать, не
менялся на наших глазах, хотя скоро среди младших библиотекарей
появились два его сына. Всегда выдержанный, корректный, хорошо одетый,
как библиотекарь он производил впечатление очень культурного
человека. Предметом его постоянного огорчения было то, что он не получил
высшего образования, отсутствие которого закрывало ему доступ
к служебному продвижению. С основанием Пермского университета он
был приглашен организовать его библиотеку и по всеобщим отзывам
справился с этой задачей очень хорошо.
Попадались среди младших библиотекарей иногда и чудаки. В
первом этаже за писанием каких-то бесконечных карточек сидел „доктор
Фридолин". Познакомившись со мной к тому времени, когда и я из
профессорского зала перебрался вниз, он ни о чем не мог говорить,
кроме антропологии и антропометрии; в измерении черепов, которым
усиленно занимался, он видел, кажется, единственную основу вообще
всех наук.
Мое переселение вниз, где я слышал разговор двух служителей,
произошло как-то незаметно и молча было санкционировано не только
Иваном, но и всей старшей администрацией. Это было уже в ту пору,
когда я впервые начинал чувствовать сердце Восточного отдела
библиотеки— его рукописи, которые стояли в шкафах здесь же, в конце
библиотечного помещения, противоположном тому, где сидел „доктор
Фридолин". „Мой" стол помещался приблизительно посередине между
ними, и мне были одинаково близки и Восточный отдел с его
печатными изданиями, и шкафы с рукописями. По мере того, как рукописи
и здесь все сильнее зачаровывали меня, мне теперь трудно иногда
различить, что ярче встает в моих воспоминаниях — люди или книги,
которые показывали мне давно отошедших людей, вырисовывавшихся
как живые.
Здесь я впервые открыл и буквально почувствовал далекого
предшественника по кафедре шейха Тантави. Даже его египетский предок
XVI века шейх аш-Шарани осветился для меня ярким и точно домашним
светом, когда я неожиданно наткнулся на его уникальную биографию.
Случайно забытые Розеном в рукописи листки с его заметками
говорили о никому неведомой его работе, и как я был счастлив продолжить
эту работу, по наброскам пытаясь восстановить ход его мыслей!
Увлекшая меня своей загадочностью магрибинская антология с оторванным
концом невидимыми нитями связывала меня не только со старыми
арабами в Испании, но и с современными испанскими арабистами. И в
холодные годы после разрухи, читая лекции среди стеллажей с книгами
в третьем этаже библиотеки, дружелюбно приютившей маленькую кучку
арабистов, так как здесь температура была все же выше нуля, я
особенно ощущал эту вековечную связь между людьми и книгами, когда
рукопись нельзя отделить от живого человека.
Пусть же и университетские манускрийты найдут отражение на
страницах моих воспоминаний: ведь они тоже властно вошли в мою жизнь
и часто волновали ее сильнее внешних событий, первая встреча с ними
иногда врезывалась в память сильнее навсегда запомнившихся встреч
с людьми.

88
Над арабскими рукописями
2. ВПЕРВЫЕ ОППОНЕНТОМ НА ДИССЕРТАЦИИ
(1914)
Рукописи сближают людей. Знакомство с ними, как проникновение
в природу, как восприятие искусства, расширяет горизонт человека,
облагораживает всю его жизнь, делает его участником великого
движения человечества на пути культуры. Рукописи, как природа и
искусство, должны быть достоянием всех чувствующих их людей и открыты
всем ученым: те, кому выпало на долю временно, в пределах
человеческой жизни, быть их владельцами или хранителями, должны не
забывать этого и не превращаться в скупых рыцарей. Грустно видеть, как
несовершенство людской природы превращает иногда рукописи в яблоко
раздора, как они встают преградой между людьми или становятся даже
орудием преследования. И здесь на долю ученого нередко выпадают
неожиданные испытания, но при доброй воле их можно преодолеть,
памятуя, что мы в отдельности только „гости на земле", а наука вечна,
и надо думать не о нас самих, а о ее движении вперед, для которого
не всегда важно, кем именно внесена доля усилия в это движение.
Мне памятен в молодости один случай с рукописью, который легко
мог вызвать трещину в отношениях между двумя учеными — учителем
и учеником; и теперь, через тридцать лет, я с удовлетворением
чувствую, что оба они сумели тогда остаться на высоте науки и
человечности, как ее понимали.
В серенький петербургский денек в начале сентября 1901 года
студенты первого курса Факультета восточных языков ждали первой
лекции по арабскому языку. Зрелище на факультете представлялось
необычное. Хотя для лекции была отведена самая вместительная шестая
аудитория, но она была переполнена и на ее скамейках нехватало
места. В этом году на один арабско-персидско-турецко-татарский
разряд поступило 56 человек — число почти небывалое. Элементарный курс
арабского языка являлся обязательным, кроме того, для некоторых
других разрядов, и поэтому аудитория, где часто занимались два-три
человека, теперь гудела, как улей; были заполнены не только парты,
но и все подоконники, а кое-кто стоял и в проходе. Наиболее
предприимчивые отправились делегацией к факультетскому служителю
Савелию, шипкинскому герою, который всегда в одной и той же позе
стоял у печки в так называемом „предбаннике" — проходной комнате,
выходившей на площадку лестницы, с одной стороны, в коридорчик
с аудиториями, с другой; в этой комнате студенты проводили перемены
между лекциями или свободные часы.
На просьбу поставить еще парту Савелий только усмехнулся и
сказал: „Подождите, через неделю совсем свободно будете". Он оказался
прав: уже на следующей лекции стало просторнее, а на второй курс
из всей этой массы перешло 24 человека, кончило же факультет только 12,
считая и „стариков", приставших к нам по дороге. Такова была
обычная картина на Факультете восточных языков, но в этом не был
повинен преподаватель, которого мы теперь ждали, зная только, что его
зовут приват-доцент А. Э. Шмидт.
Вошел совсем молодой человек лет тридцати, в хорошем штатском
сюртуке, обычном для того времени; с первого взгляда он поразил нас
своеобразной одухотворенной красотой и особенно незабываемыми
лучистыми глазами. Несколько смутившись, очевидно при виде
переполненной аудитории, он прошел на кафедру и начал, поминутно краснея,
лекцию с введением в грамматику арабского языка. Все было ясно и

В Университетской библиотеке
89
понятно; мы сразу забыли про удручившую нас неудачу с первым
занятием по восточной каллиграфии, где лектор — крымский татарин и
действительно известный каллиграф, как я узнал впоследствии, что-то
писал перед нами на доске, но никак не мог объяснить по-русски, для
чего это нужно и что нам самим следует делать. Забыл я и про свою
безуспешную попытку в гимназические годы справиться с арабским
языком по фундаментальной двухтомной грамматике Сильвестра де Саси,
напечатанной еще в начале XIX века. Легко постигая теперь тайны
арабского шрифта и страшных для многих глагольных „пород", я не
подозревал, что этот мягкий руководитель, „с глазами испуганной
газели", по определению одного из моих товарищей, постоянно
продолжавший смущаться больше, чем мы, студенты, станет со временем
одним из моих ближайших друзей и наша взаимная симпатия ничем не
омрачится до его смерти в 1939 году.
На втором курсе А. Э. Шмидт занятий не вел, и мы расстались
с ним почти на год, так как на факультете встречали его очень редко.
Только одно впечатление, связанное с ним, за этот год промелькнуло
ярко: 1 декабря 1902 года защищал докторскую диссертацию Н. А.
Медников. Оппонентами выступали В. Р. Ровен и А. Э. Шмидт. Последний
в ходе своих замечаний упомянул про издание какого-то арабского
биографического словаря. Нас особенно поразило, что Розен,
встрепенувшись, с обычной живостью спросил, где он напечатан. Это высоко
подняло в наших наивных глазах авторитет Шмидта, который,
оказывается, иногда мог знать то, что оставалось неизвестным самому Ро-
зену; впоследствии мы почувствовали немалую гордость, услыхав как-то,
что он был учеником не только Розена, но и знаменитого
будапештского исламоведа Гольдциэра.
Встретились мы со "Шмидтом только через год, уже на третьем
курсе, где он вел занятия по мусульманскому праву. Мы были пора-
жены происшедшей в нем переменой: он сильно поседел, ходил с
палкой, выглядел каким-то измученным, ьпоследствии я узнал, что этот
год был особенно тяжелым для него и в связи с семейным горем,,
и его болезнью, и необходимостью нести нервную и утомительную
службу, мало его удовлетворявшую. Приват-доцентура далеко не
обеспечивала даже скромных потребностей семейного человека, и А. Э. Шмидту
приходилось загружать себя сторонней работой. Мы с изумлением
узнавали, что он состоит инспектором Александровского лицея, а после
ухода оттуда — секретарем редакции „С.-Петербургских ведомостей",
которые издавал князь Э. Ухтомский, известный в свое время
путешественник, интересовавшийся культурой Дальнего Востока. Все эта
плохо вязалось с исламоведением и арабской литературой, не оставляло
возможности для работы над ними, вызывало состояние большой
депрессии у человека, стремившегося к широкому научному творчеству, для
которого у него были богатые данные. Только со временем нам стало
понятно, почему Шмидт относится точно с каким-то испугом к
выходившим за программу научным вопросам с нашей стороны: они
бередили его незаживающие раны, ответ требовал иногда каких-нибудь
справок, а даже для этого у него времени не было. На третьем курсе
он вообще редко приходил на лекции, но при встрече относился ко мне
с трогательной доброжелательностью.
Летом того года на каникулах я как раз прочитал полностью
Коран, пользуясь, конечно, неизменным словарем Гиргаса и переводом
Саблукова. Слух об этом дошел до него, и осенью он шутливо
приветствовал меня со званием „хафиза". На четвертом курсе наши редкие

90
На& арабскими рукописями
встречи в Университете опять прекратились, так как мы перешли по
арабистике к Розену. Меня все это время очень влекло к Шмидту, в котором
я как-то инстинктивно чувствовал и крупный научный талант и большую
душевность, но стеснялся к нему обращаться, замечая, что это иногда
точно вызывало в нем боль и стремление уйти в свою раковину. Знали
мы, что он давно готовит большую работу о египетском ученом суфии
XVI века аш-Шарании, которая должна стать его диссертацией, но и
несколькими годами позже, когда я по окончании Университета
продолжал заниматься у Розена, на мои любопытные вопросы, не
предстоит ли скоро диссертация Шмидта, он только махал с огорчением
рукой и приговаривал: „1*де там! Пропадает Александр Эдуардович!
Говорил я ему, что не надо так рано жениться. А ведь какой
талантливый человек!". И, оживившись, Розен начинал рассказывать про
отзывы своего приятеля Гольдциэра, который считал Шмидта одним
из лучших учеников, приезжавших к нему когда-либо из Европы или
Америки. Мне делалось еще более жалко бедного Александра
Эдуардовича. По мере своих слабых сил я пытался как-нибудь ободрить его,
ближе вовлечь в жизнь научных интересов. Иногда мне казалось, что
это может наладиться, но смерть Розена для нас обоих явилась
жестоким ударом. Будучи на Востоке, я почувствовал по его письмам, что
он находится опять во власти тяжелой депрессии; он даже отказался
от доклада о Розене на заседании, посвященном ему. А он мог бы его
сделать, конечно, лучше всех арабистов.
Во время скитаний по Востоку я всячески старался оживить его,
выискивал в Каире какие-нибудь мелкие материалы о его любимце
аш-Шарании, лишь бы только он не бросал работы над ним.
Вернувшись в Петербург, когда разница лет стала меньше сказываться, а
совместная работа на кафедре окончательно нас сблизила, я настоял, чтобы
он начал, наконец, печатать диссертацию, преодолев ставшую уже
болезненной неуверенность в себе и своих силах. Работа шла у нас
параллельно: одновременно печаталась и моя диссертация о поэте ал-Вава.
Задержек было много, и дело двигалось медленно. Шмидт часто колебался
и перепечатывал иногда целые готовые листы; у меня арабский текст
набирался в Голландии в известной всем ориенталистам типографии
Брилля и самый объем работы требовал изрядного срока. Я читал все
корректуры исследования Шмидта, изредка воюя с ним из-за каких-
нибудь технических вопросов и шутливо грозясь, что пожалуюсь на это,
когда буду оппонентом на диспуте. Вспыхнувшая первая мировая война
работы не прервала, и, наконец, в начале осени 1914 года обе книги
были готовы. Я твердо решил, что свою диссертацию представлю
официально на факультет только тогда, когда работа А. Э. Шмидта
пройдет все формальные инстанции.
Диспут был назначен на 19 октября 1914 года. Готовился я к нему
очень серьезно. Область исламоведения стояла далеко от моей прямой
специальности — арабской литературы, но я по молодости хотел не
ударить лицом в грязь и показать публике, которая в довольно
значительном количестве собиралась тогда на диспуты, все значение работы
в нашей науке. Не скрою, что некоторые коллеги по факультету,
плохо знавшие глубину наших дружеских отношений и наших взглядов
на науку, ожидали своего рода спектакля, который может получиться
от того, что два молодых ученых — учитель и ученик — должны быть
оппонентами друг у друга и станут топить один другого. В этом им
предстояло разочароваться; я с улыбкой вспоминал рассказы Розена
о том, как смолоду его соединила нерушимая дружба с его учителем

В Университетской библиотеке
91
Гиргасом, а представители других кафедр, в частности турецкой, вечно
враждовавшие между собой, все ожидали, когда же и здесь
разразится буря.
Книгу я, конечно, знал хорошо, прочитав корректуры основной
части; для меня не подлежало сомнению, что она представляет
исключительное явление в нашей науке и крупный шаг в мировой, ßce же,
относясь, быть может, с преувеличенной требовательностью к своей
задаче, я решил теперь проверить ее по всем упоминаемым источникам.
И здесь все оказалось благополучно. Конечно, иногда обнаруживались
какие-нибудь мелочи, встречались непоследовательности, объяснявшиеся
долгим сроком работы над темой и продолжительностью печатания, но
лсточники были использованы полностью, и каких-нибудь пробелов я не
обнаруживал. Так шло до середины сентября, когда до диспута
оставался приблизительно месяц.
Занимаясь подготовкой к диссертации А. Э. Шмидта, я
одновременно продолжал другую, очень увлекавшую меня тогда работу. Мечтая
о составлении систематического каталога арабских рукописей
университетской библиотеки, я исподволь выбирал по индексу, когда-то
напечатанному Залеманом и Розеном, те сочинения, которые меня интересовали
в первую очередь. Раз вечером, отдыхая от трудного дня, я опять
погрузился в это занятие. Вдруг рука, начавшая механически
выписывать незнакомое заглавие, вздрогнула точно от электрического тока.
У меня сохранился листок, где неожиданный росчерк от оборванного
слова невольно пробежал по всей странице. В индексе отчетливо стояло
неведомое мне название „Памятка людям ума о доблестях шейха
аш-Шарания Абд аль-Ваххаба". Такого источника в диссертации
А. Э. Шмидта не фигурировало. Что же это значит? Утром у знакомых
светлоясеневых шкафов с восточными рукописями университетской
библиотеки я разгадывал эту загадку. Недоразумения никакого не было,
и все быстро выяснилось. В коллекции профессора Шейха Тантави,
перешедшей в университетскую библиотеку, действительно сохранилось
довольно обширное „житие" аш-Шарания, его предков и потомков до
XVIi века, составленное неким аль-Малиджием, который был в Каире
хранителем мечети имени аш-Шарания около 1700 года и хорошо знал
всю связанную с родом традицию. Сама по себе рукопись, писанная
в 1723 году, не представляла чего-либо выдающегося, но она
открывала единственную самостоятельную биографию этого суфия, с полным
списком его сочинений, с массой любопытных деталей вообще для
истории XVI—XVII веков. Значение ее для работы А. Э. Шмидта сразу мне
стало очевидно. Но каким же образом она могла от него ускользнуть?
Для меня это продолжало казаться загадкой, особенно в одной части.
Рукопись представляла несомненно уникум: об этом говорило отсутствие
упоминания автора и сочинения в известном арабистам своде Брокель-
мана, который почти не воспользовался индексом рукописей
университетской библиотеки. Этим, вероятно, и объяснялось, что А. Э. Шмидт
не обратил на нее внимания. В дальнейшем сыграла роль уже ирония
судьбы, часто любящей подшучивать над учеными. Автор, собиравший
систематически материалы для долголетнего труда и в Берлине, и
в Лейпциге, и в Лейдене, не догадался пересмотреть бывший под
руками индекс рукописей университетской библиотеки в Петербурге, где
он постоянно работал, где находился основной оригинал, по которому
он напечатал в приложении одну из работ аш-Шарания. Судьба не
пощадила своей иронией и нашего учителя Розена. Каким образом он,
в течение многих лет беседуя со своим учеником об аш-Шарании, не

92
Над арабскими рукописями
вспомнил его биографии, которую сам когда-то внес в индекс, это
осталось для меня навсегда одной из загадок в истории нашей науки, как
видно нередко зависящей от случайности.
Ошеломившая меня на несколько дней находка требовала, однако,,
быстрого решения ввиду близкого диспута. Зная характер А. Э. Шмидтау
я чувствовал, что сказать о ней прямо — значит вызвать в нем приступ
отчаяния и, может быть, навсегда расстроить только что наладившееся
его возвращение к научной работе. Утаить открытие до какого-нибудь
срока после диссертации не позволяла мне научная совесть. Выход
все же нашелся. Мне было ясно, что напечатанная работа представляет
несомненное приобретение для науки и, конечно, более чем заслуживает
искомой степени магистра. Случайно обнаруженный источник может
быть исследован со временем и, как мне казалось, принципиальных
выводов работы, основанных на других материалах, не изменяет.
Сообщить о нем автору я должен, конечно, до диссертации.
Найдя такое решение, я быстро успокоился и только по молодости,
прежде чем открыть секрет А. Э. Шмидту, позволил себе маленькое
озорство. Встречаясь тогда с ним чуть ли не каждый день, я стал
поддразнивать его вопросами, тему для которых доставляла мне
университетская рукопись. Сколько было жен у аш-Шарания, какого он был
роста, писал ли он по таким-то вопросам? Бедный Шмидт, не имевший
на это ответа по известным ему источникам, недоумевал и все более
заинтриговывался, откуда я набираю материал. Жалея долго его мучить,
через неделю я открыл ему одному свою находку. Реакция оказалась
именно такой, как я опасался. Под первым впечатлением он хотел взять
свою диссертацию обратно и отложить получение степени. Большого
труда мне стоило убедить его не делать этого и предоставить все
своему течению.
Диспут чуть-чуть не пришлось отложить по другому поводу: как со
мной бывало нередко в важных случаях жизни, за неделю до него я
заболел — температура поднялась чуть не до 40°, и я лежал пластом.
Шмидт стал опять говорить, что, очевидно, судьба не хочет, чтобы он
защитил диссертацию во-время. По счастью домашний врач, которому
я предъявил ультиматум поставить меня на ноги, хотя бы на один день,
дал какое-то, по его выражению „конское" средство, и я прямо с дивана
отправился на диссертацию, как полагалось тогда, во фраке, хотя и
взятом напрокат, с каким-то странным ощущением не своего голоса,
который я сам слушал, точно говорил кто-то чужой.
Все прошло благополучно. Свою обычную речь „официального"
оппонента я начал арабским стихом: „Учил я его стрелять каждый день,
а когда рука у него окрепла, он выстрелил в меня". Александр
Эдуардович, тоже во фраке, смотрел на меня с кафедры, добродушно
улыбаясь: единственно он среди всех присутствующих знал, к чему я клоню
и о чем будет итти речь. Я не скрыл своей находки, но осветил ее
так, как мне казалось правильным для настоящего случая с выделением
основных достоинств работы. Любопытные коллеги остались без
ожидаемого ими „спектакля", и диссертация закончилась мирно.
Не все были согласны с моей точкой зрения и не все ее понимали.
Одна присутствовавшая на диспуте дама, мало знакомая с обычной
процедурой, очень обиделась за нападки на А. Э. Шмидта, как ей
показалось, и вслух выражала свое негодование. Александру Эдуардовичу
стоило не малого труда впоследствии несколько ее успокоить, объяснив
сущность дела. Были и более серьезные недовольства. На другой день
в университетской галерее во дворе я встретил своего уважаемого учи-

В Университетской библиотеке
93
теля профессора Б. А. Тураева. Он возмущался, как факультет мог
пропустить диссертацию, для которой остался неизвестным один из
основных источников, и негодовал на меня. Я постарался изложить свою
точку зрения, но, кажется, без особого успеха. Я никогда не был
сторонником принципа fiat justitia, pereat mundus (да свершится
справедливость, пусть погибнет мир), потому что если мир погибнет, то и
справедливость негде будет проявлять. Наука движется живыми людьми,
и если не думать о них, то и сама наука может остановиться. Поэтому
и теперь, через тридцать лет, мне все-таки кажется, что мы с Шмидтом
были правы, и это показала вся наша дальнейшая жизнь. Недаром
тогда, когда Александр Эдуардович приезжал в Ленинград из Ташкента,
куда он переехал в 1920 году, мы и в 30-х годах часто любили вспоминать,
как я нашел рукопись биографии аш-Шарания, как я его поддразнивал
своими вопросами, вспоминали и наш маленький заговор, когда я был
впервые оппонентом на диссертации, и разочарование некоторых коллег,
которые все ждали, кто из нас начнет говорить другому неприятности.
История с находкой рукописи имела свое продолжение. На этот
раз судьба несколько поиронизировала надо мной, „чтобы не зазнавался",
как любил говорить один старый провинциальный ученый. Заканчивая
свою статью об университетской рукописи в ноябре 1914 года, я
выразил надежду, что второй экземпляр, вероятнее всего, найдется на
родине аш-Шарания в Египте. Однако он обнаружился гораздо скорее
и гораздо ближе, чем я думал. Как раз в эти годы у меня был в
университете один даровитый, очень своеобразный ученик, болгарин, сын
кузнеца, с неизбежной фамилией Шишманова. Он отличался большим
и тонким литературным вкусом, знал массу языков и в это время очень
увлекался моим любимцем — поэтом-философом Абу-ль-Аля, переведя
почти полностью цикл его поэм, посвященных „кольчугам". Многими
своими увлечениями он заражал и меня: несколько позднее мы вместе
перевели с шведского роман Вернера фон Хейденстама „Эндимион",
действие которого происходит в Дамаске. Когда летом 1914 года он
уезжал к себе на родину, я посоветовал ему посмотреть, нет ли
арабских рукописей в Софийской публичной библиотеке. Оказалось, что там
в отделе под названием „Турската архива" существовала целая
коллекция „Библиотека та на Пазвантоглу", связанная с именем известного
болгарско-турецкого деятеля на рубеже нового времени. Основную массу
ее составлял не столько турецкий архив, сколько именно арабские
рукописи, в большинстве очень хорошей сохранности. Краткий каталог
показавшихся ему наиболее интересными А. И. Шишманов мне и
прислал. Велико было мое изумление, когда среди них я нашел еще один
экземпляр биографии аш-Шарания, составленной аль-Малиджием. Таким
образом, памятник, до сих пор не зарегистрированный ни в одном из
европейских собраний, неизвестный даже на родине аш-Шарания в Египте,
почти одновременно нашелся в двух славянских странах в очень
хороших рукописях. Трудно объяснить все такие случайности в истории
арабских манускриптов, но, конечно, они будут повторяться еще долго,
пока наша наука так мало разработана. Болгария, совершенно не
изученная с этой стороны, таит, вероятно, немало неожиданностей. Ведь
до сих пор мы ничего не знаем о рукописи географии аль-Идриси где-то
в Шумле, известие о которой как-то проскользнуло в одном
географическом журнале. И это при том, что хорошие рукописи аль-Идриси во
всем мире можно пересчитать едва ли не по пальцам одной руки.
А к 40-м годам еще одна рукопись биографии аш-Шарания нашлась,
действительно, и в Каире.

94
Над арабскими рукописями
3. ОТ КАИРА ДО ВОЛКОВА КЛАДБИЩА В ПЕТЕРБУРГЕ
(1916-1930)
Больше ста лет назад, 22 августа 1840 года, в „С.-Петербургских
ведомостях" появилась не совсем обычная статья. Невский проспект
для петербуржцев того времени играл особую роль, и всем, вероятно,
была памятна недавняя повесть Гоголя с посвященным ему названием.
Статья начиналась в приподнято-романтическом стиле звучными
фразами: „Вы меня спрашиваете, кто этот красивый мужчина в восточном
костюме, в белой чалме, с черной как смоль бородою, с живыми
полными огня глазами и умным выражением лица, загорелого, — сейчас
видно — не на нашем бледном солнце севера. Вы уже два раза
встречали его, выступающего гордой поступью, по плитам светлой стороны
Невского проспекта, и как непременный член Невского проспекта
в хорошую погоду тотчас его заметили, и непременно хотите знать,
кто он". Автор открывает, что это Шейх Мухаммед Айяд ат-Тантави,
только что приехавший „с берегов Нила" для занятия вакантной
кафедры арабского языка в Институте восточных языков Министерства
иностранных дел. „Теперь вы можете прекрасно выучиться говорить
по-арабски и не выезжая из Петербурга", заканчивалась статья.
Автором ее был молодой тогда ученик арабиста Сенковского П. Савельев,
впоследствии известный археолог и нумизмат.
Едва ли многие из читателей „С.-Петербургских ведомостей" со
временем узнали, что через два десятка лет на „татарском" кладбище
у Волковой деревни появилась новая могила с хорошим памятником,
на котором была надпись на двух языках — арабском и русском.
Русский текст гласил: „Ординарный профессор С.-Петербургского
университета статский советник Щейх Мухаммед Айяд Тантави. Скончался
27 октября 1861 года, на 50-м году жизни". Здесь закончился дальний
и необычный житейский путь, начавшийся за полвека до того в
маленькой деревушке около Танты в Египте.
Каким-то экзотическим цветком промелькнула эта жизнь в старой
России, и современникам невольно эта фигура представлялась в
романтическом ореоле. Ноты романтики звучат и в статье „С.-Петербургских
ведомостей" и в рассказе одного ученика о том, что, готовясь к
переезду в Россию, Шейх „купил в своем племени невольницу, послал
ее для образования в Париж и потом на ней женился". Современники
могли хорошо знать его облик по прекрасному литографированному
портрету конца 1853 года известного художника Мартынова в альбоме
деятелей современной науки. Он помогает нам понять то впечатление,
о котором говорит статья „С.-Петербургских ведомостей". На
восточном одеянии оригинально выглядит орден Анны на шее, с которым
изображен Шейх на портрете; он сам добродушно посмеялся над этим
в своем двустишии:
„Поистине я видел чудо в Петербурге: там Шейх из мусульман
прижимает к груди своей Анну".
Земляки рано потеряли Тантави из виду: даже в конце 80-х годов
многие из них не знали, в живых он или нет.
Может быть, и для нас, русских арабистов, эта экзотическая
фигура предшественника навсегда осталась бы в смутных романтических
очертаниях, если бы не его рукописи. Как бывает часто, рукописи
сумели лучше современников показать человека. В университетской
библиотеке все у тех же светлоясеневых шкафов я впервые ощутил
настоящего Тантави, я узнал, что наполняло его жизнь и в Каире и

В Университетской библиотеке
95
в Петербурге, над исписанными им страницами я понял, может быть,
никому неведомую, кроме этих листов, тяжелую трагедию последних
лет его существования. Сперва как-то интуитивно привлекла меня эта
одинокая в истории нашей науки фигура, и скоро я уже не мог
оторваться мыслями от нее. Планомерные поиски добывали обыкновенно
только маленькие камешки для мозаичной картины, но счастливые
находки и неожиданные случайности часто ярким прожектором освещали
предстоящий или пройденный путь, нередко заставляя вспоминать, что
на ловца и зверь бежит. Как всегда, работа шла параллельно с
другими занятиями, и понадобилось почти пятнадцать лет, чтобы я решился
в небольшой книжке подвести итог тому, что мне удалось узнать про
Шейха Тантави; и здесь для того чтобы сказка скоро сказывалась,
дело должно было делаться неторопливо.
В 1919 году предстоял столетний юбилей С.-Петербургского
университета. Готовиться к нему начали заранее, еще до революции, и уже
в 1916 году возникла мысль о составлении истории отдельных кафедр.
У нас, арабистов, открывалась любопытная картина: первым
профессором был француз Деманж (1819—1822), вторым — поляк Сенковский
(1822—1847), известный барон Брамбеус, и третьим — араб, наш Шейх
Тантави (1847—1861). Если о первом нечего было сказать, так как он
не оставил никакого следа в науке, кроме неосновательно приписанной
ему чести обучения Грибоедова персидскому языку, если о втором
существовала большая литература, правда как о писателе, а не арабисте,
то с Тантави я сразу наткнулся на ряд недоразумений в печатных
материалах или просто отсутствие сколько-нибудь серьезных сведений.
Надо было все строить сызнова, и я обратился к испытанному пути—
к рукописям.
Мне было известно, что составленная им коллекция около
полутораста томов перешла в университетскую библиотеку. Знал я, что там
находится немало любопытных памятников литературы, частью даже
вошедших в обиход науки, но не они теперь интересовали меня. Мне
надо было выяснить, не найдется ли среди них каких-либо материалов
для биографии Тантави, для характеристики его научной и
литературной деятельности. Надежда меня не обманула: в первых же рукописях мне
стали попадаться никому неведомые сочинения самого Тантави, начиная
с юношеских лет, переписанные им сочинения других авторов, рукописи
с его пометками, поправками и приписками. Я решил, не торопясь,
пересмотреть все полтораста томов, страница за страницей. Число это
выросло еще более, когда я увидел, что на некоторых рукописях,
находившихся в университетском собрании до Тантави, тсже попадаются
его пометки. Работа была действительно мозаичной, очень медленной
и кропотливой, но единственно она могла дать прочную базу и щедро
наградить за потраченный труд не только внутренним удовлетворением,
но и фактическими результатами. Передо мною постепенно, шаг за
шагом, обрисовывался весь „круг" учения и чтения современников Тантави,
его собственные интересы, далеко выходящие за пределы этого „круга",
его первоначальные, робкие еще попытки сбора материалов,
отвечающих на запросы европейских учеников и друзей. Приписки помогали
установить последовательные этапы его жизни. Одни рукописи сн
приобретал еще питомцем, а затем и преподавателем аль-Азхара, высшей
школы мусульманского мира в Каире, над другими проводил невольный
досуг в длительном карантине Смирны или Стамбула во время
путешествия в Россию, третьи переносили его мыслями на родину с
далекой чужбины, где он кончил свою жизнь. Постепенно, дата за датой,

96
Над арабскими рукописями
строилась хронологическая канва его биографии, и тусклый
романтический облик начинал расцвечиваться яркими красками жизни.
Новой эрой во всей моей работе оказался 1924 год. С пробуждением
интереса к своей старине про Тантави стали вспоминать его земляки.
Заметки о нем как раз с этого года начали появляться и в „Известиях"
Арабской Академии в Дамаске и в каирских журналах. Я видел, что
родина Тантави далеко не располагает тем материалом, который
накопился у меня, и с радостью принял участие в арабской прессе, оживляя
образ, одинаково близкий и для нас и для арабов. И здесь судьба
опять свела меня с пашой Ахмедом Теймуром, библиофилом и ученым.
Кругозор его был широк: он так же хорошо мог понимать и слепого
поэта-философа XI века Абу-ль-Аля, которым мы вместе увлекались,
как и своего земляка XIX века, который жил и умер среди русских
где-то на севере. Он ценил мои усилия, и после его смерти я узнал
от сына, что присланная мной фотография с портрета Тантави всегда
стояла у него на столе. И Европа начинала интересоваться
оригинальным петербургским профессором. Редактор оправившегося после
мировой войны известного международного издания „Энциклопедия ислама"
в 1924 году попросил меня дать статью о Тантави. Суммируя с
лаконичной краткостью результаты почти десятилетней работы, я отчетливо
почувствовал веление какого-то внутреннего голоса, который
настоятельно внушал, что теперь я должен написать о Тантави книгу. И как бы
в награду за это решение тот же 1924 год принес мне радостное открытие.
Просматривая только что вышедшую книжку одного
востоковедческого журнала, я натолкнулся в нем на очередной список арабских
рукописей в стамбульских библиотеках. Время от времени их
публиковал один немецкий ученый, арабист-неудачник, которому не нашлось
места в Германии и пришлось бросить якорь в Стамбуле скромным
учителем средней школы. С большой настойчивостью, самоотверженно,
он урывал время, чтобы погружаться в море рукописных сокровищ,
извлекая оттуда немало перлов. И теперь, наряду со всякими
классическими памятниками в мечети Риза паши в Румели Хисар, я вдруг
увидел заглавие, которое заставило меня забыть про все остальное.
Оно гласило: „Подарок смышленым с сообщениями про страну Россию
Шейха Мухаммеда Айяда ат-Тантави, автограф 1266/1850 года,
посвященный султану Абд аль-Меджиду". Никаких сведений о таком
сочинении в моих материалах не было, а что оно собой представляет —
об этом приходилось только догадываться. Скорее всего, думалось мне,
это какой-нибудь ординарный географический очерк. Я все еще не
совсем верил, что рукопись действительно автограф; я боялся, нет ли
здесь какого-либо недоразумения. Но имя Тантави было названо, и я
не находил себе покоя. Терпенье мое подверглось, однако, очень
длительному испытанию. Международные отношения только в 1927 году
позволили мне получить копию с рукописи. Судя по почерку, она была
снята турком, плохо знавшим арабский язык и не всегда удачно
разбиравшим оригинал, особенно в мудреных русских названиях. Но
сомнений в том, что сочинение принадлежит Тантави, не оставалось.
С волнением я пробегал страницы и не мог оторваться от них, сразу
почувствовав, что это — лучшее сочинение Шейха, к тому же такое
близкое нам, так живо отражающее его наблюдательную, отзывчивую-
ко всем явлениям натуру, его острый глаз, его тонкий, добродушный
юмор. Это была не простая география, как думалось мне по заглавию,
вернее не только география. В своем сочинении Шейх обстоятельно
описывал путешествие из Каира в Петербург, вспоминая и поездку на

Шейх Тантави (1810—1861).

В Университетской библиотеке
97
родину в 1844 году, подробно говорил о своих впечатлениях о России
и русских за десятилетнее пребывание здесь, о своих поездках на
каникулах и в Прибалтику и в Финляндию. Дая земляков он детально излагал
историю России в новое время и рисовал топографию Петербурга в его
эпоху. Все это сопровождалось такими живыми и яркими черточками,
которые и теперь бесценны для нас. Я радовался, что еще одно
сочинение Тантави становится известным и науке и его соплеменникам.
Однако едва я успел проштудировать основательно копию стамбульской
рукописи, как судьба подарила мне другую приятную неожиданность.
В начале осени 1928 года ко мне раз зашел мой ученик, молодой
талантливый семитолог, рано унесенный тяжелым 1942 годом. Всегда
выдержанный и ровный, он нередко навещал меня по всяким научным
вопросам, но теперь я сейчас же увидел, что он пришел неспроста.
Протянув мне с обычным сдержанным видом какую-то рукопись в
простом картонном переплете, он пояснил: „Вот нашел у букиниста на
Литейном, кажется какая-то география, может быть, вам будет
интересно". Раскрыв ее, я ахнул: на меня смотрел хорошо знакомый почерк
Тантави конца 40-х годов. В волнении я быстро заглянул на последнюю
страницу и ахнул вторично: у меня в руках был автограф того же
„Описания России", автограф черновой, с массой собственноручных
поправок и дополнений автора. Конечно, мой молодой друг хорошо знал,
какое драгоценное сокровище он мне принес, но ему не хотелось
отказать себе в удовольствии посмотреть, как я буду на это реагировать.
Взглянув на переплет, я сразу понял, откуда рукопись попала к
случайному букинисту: там были вытиснены латинские буквы „I. N." —инициалы
Иринея Нофаля, араба из Триполи, преемника Тантави по преподаванию
в Учебном отделении восточных языков Министерства иностранных дел.
Его библиотека пошла прахом еще в начале XX века по милости
неудачных сыновей, и жалкие обломки ее нередко выплывали в разное
время в книжном море и Петербурга и Ленинграда.
Две обнаруженные рукописи лучшего сочинения Тантави давали
теперь полную возможность хорошо издать и перевести его, но здесь
судьба оказалась уже сурова: оба мои ученика, которые брались за
это один после другого, рано умерли, не доведя работу до конца.
И русские, и арабы знают про „Описание России" до сих пор только
по кратким статьям и арабскому содержанию.
Как бы в заключение работы над Тантави для меня осветился эпилог его
жизни, осветился тоже благодаря рукописям. По официальным
документам я знал, что уже с сентября 1855 года он, говоря казенным языком
медицины того времени, „страдал параличом нижних конечностей", но
чем он заполнял последние пять-шесть лет, мне было трудно
представить.
Здесь опять помог случай. В каждой большой библиотеке и в
старину и теперь находились и находятся незаметные труженики, как бы
совершенно утратившие свою индивидуальность и слившиеся с
библиотекой или теми работами, которые в ней создаются. Сами они не
творцы и даже редко имеют свои темы, но они органически вживаются
в интересы других и для ученых незаменимы; некоторые темы без них
иногда не могли бы завершиться. Один из таких тружеников, совсем
молодой человек, но безнадежно уже отравленный библиотекой,
раз принес мне на стол около шкафов с рукописями, где я кончал
свои занятия над Тантави, кипу больших писчих листов середины
прошлого века, сплошь покрытых арабскими и русскими письменами
вперемежку. Листы нигде не были зарегистрированы и валялись внизу какого-
7 И. Ю. Крачковский, т. I

P8
Над арабскими рукописями
то библиотечного шкафа, где их и обнаружил мой доброжелатель,
инстинктивно почувствовав, что они имеют какое-то отношение к моему Тантави.
Сперва я ничего не мог разобрать. Груда бумаги содержала не
менее полутораста листов, заполненных не то чертами, которые любят
иногда проводить дети на белом пространстве, не то каракулями
взрослого человека, который учится писать. Расположив их кое-как в
системе по внешнему виду и по имевшейся на отдельных страницах
нумерации, я начал понимать, в чем дело, и мне стало сразу жутко.
Листы, как оказалось, содержали все те же близкие Тантави сюжеты:
собрания пословиц на египетском диалекте, образцы народных
приветствий и песен, разные материалы по реторике, лексике, грамматике. Но
все это было писано, очевидно, уже тогда, когда „паралич нижних
конечностей" стал распространяться на руку. Больно было смотреть, как
постепенно владельцу ее приходилось вести все большую и большую
войну с процессом письма. Перо или калам не слушались его, втыкаясь
в бумагу при каждом движении; рука старалась выводить арабскую или
русскую букву, но вместо этого вдруг судорожно дергалась и какая-то
фантастическая изломанная черта пробегала чуть не по всей странице.
Материал везде был живой и интересный, но если первые листы еще
поддавались, хотя с трудом, разбору, то дальше дело шло все хуже и хуже:
временами буквы сливались в какую-то стенографическую линию или
напоминали писание слепого, которому в руку дали лучину,
обмазанную краской. И так продолжалось на протяжении десятков листов;
красноречиво и страшно они говорили о том, как упорно цеплялся
Тантави за призрачную возможность вести умственную работу, от
которой его живую, несдававшуюся натуру отрывали свои собственные
немеющие руки. Если в рассказах современников можно найти тему для романа
о Тантави, то эти листы говорили о тяжелой трагедии его догоравшего
существования, которое под занавес вспыхнуло зловещим „антоновым
огнем" гангрены. Так рукописи открыли мне все картины этой житейской
драмы, которая началась в маленькой египетской деревушке,
развернулась в центрах арабской науки Танте и Каире, перешла в столицу России
С.-Петербург и запечатлена могильной плитой на Волковом кладбище.
Моя книжка о Тантави вышла в начале 1930 года. Не всем она
почему-то понравилась, но меня утешило то, что арабисты и арабы, а
особенно земляки Шейха ее оценили и нашли для нее теплое слово.
Я много пережил, пока работал над нею. До сих пор, когда меня
спрашивают, какие из своих работ я считаю достойными памяти в науке,
я всегда называю только четыре книги — о дамасском веселом поэте,
что был зазывалой на фруктовом рынке, об изящной сатире мудрого
слепца поэта-философа из Сирии, о теории поэтического слова, которую
создал эмир, поэт и тонкий филолог, что на свое несчастие пробыл
один день багдадским халифом, и последнюю — о египетском шейхе,
профессоре в Петербурге. Но иногда мне кажется, что больше всех я
почему-то люблю именно последнюю, и часто я открываю ее, чтобы
посмотреть на портрет того, о ком идет в ней речь.
4. АЛЬ-АНДАЛУС И ЛЕНИНГРАД
(1905-1942)
Молодому арабисту, который захочет проникнуть основательно в науку,
предстоит сложный, иногда окольный путь. Ему надо прежде всего
овладеть разнообразными „инструментами работы" и едва ли не в
первую очередь западноевропейскими языками. Число нужных для него

В Университетской библиотеке
99
языков с прогрессом науки все растет и растет. Уже в XVIII веке навсегда
кончился тот период, когда ученый мог ограничиться одним латинским;
теперь на первых шагах он убеждается, что для пользования даже
основными неизбежными пособиями надо владеть не тремя языками —
английским, французским и немецким, но прибавить к ним и четвертый —
итальянский, арабистические работы на котором со второй половины
XIX века стали в первый ряд мировой научной литературы. Связь
Испании с арабским миром арабисту ясна еще по учебной истории
средних веков, но теперь он узнает, что дружная плеяда испанских
арабистов создала серьезную школу с конца XIX века и по многим уже
вопросам нельзя обходиться без их трудов. Задумает он углубиться
в специальную область исламоведения, и быстро услышит, что лучший
курс мусульманского права издан на голландском языке, как и целый
ряд основных работ по внутренней истории ислама. Солидные и
оригинальные школы датских и шведских арабистов заставят его
познакомиться со скандинавскими языками, и он должен считать еще
счастливой для себя случайностью, что крупнейший исламовед прошлого
поколения, венгерец, большинство работ печатал по-немецки, а финские
ученые часто пользуются шведским и другими более доступными языками.
Но этого мало. Русскому арабисту стыдно не знать работ по своей
специальности на славянских языках: он прежде всего должен
познакомиться с многовековой чешской традицией и с новой польской наукой,
энергично развившей свое востоковедение после первой мировой войны
в целом ряде периодических изданий и серий. Ему надо знать, что и
на сербском языке существует не только большая литература,
посвященная развитию арабской письменности в Боснии и Герцеговине, но за
последние десятилетия вышло немало работ, затрагивающих общие
вопросы арабистики. Полезен ему иногда будет и болгарский язык; и на
украинском арабист найдет и живые очерки современного мусульманского мира,
принадлежащие крупному специалисту, и едва ли не лучшие в
художественной литературе „Бейрутские рассказы" или „Песни Ливана". Список
необходимых языков ширится и ширится; если выдвинуть эту фалангу
всю сразу, она может устрашить, но при постепенном движении
человеческой жизни ею часто овладеваешь как-то незаметно для самого себя.
Арабисту понятен притворный ужас знаменитого голландского
ориенталиста Снук Хюргронье, побывавшего инкогнито в Мекке, когда он
в конце 90-х годов писал из Батавии на Яве Розену, не без иронии
благодаря его за присылку очередного выпуска „Записок Восточного
отделения Русского Археологического общества", которые всегда
выходили только на русском языке. Он говорил, что, пожалуй, скоро молодой
магистрант-ориенталист, прежде чем погрузиться в свою специальность,
должен будет изучить 24 языка, на которых печатаются работы из его
области, и среди них будут не только русский или голландский, но даже
малайский, яванский... По счастью, на практике это оказывается все же не
так страшно; и удельный вес разных языков в области арабистики
неодинаков, и не все они в одинаковой мере нужны для отдельных тем.
Но едва ли найдется хоть один арабист, чем бы он ни занимался
ближайшим образом, для которого притягательной силой не звучало бы
самое имя „аль-Андалус", как называли арабы Испанию, который не
знакомился бы с классическими работами Дози о мусульманах Испании,,
овеянными романтикой, хотя и устарелыми теперь, но неувядаемо
прекрасными по своей художественности, созвучной середине XIX века.
Всякий арабист в какой-нибудь период своего научного роста ощущал,
это „веянье аромата от свежей ветви Андалусии"* как называется зна-
7*

100
Над арабскими рукописями
менитая, посвященная арабской Испании антология XVII века; всякий
невольно переносился не только мыслями, но и чувствами за Пиренеи.
Недаром Розен, составляя андалусский отдел в поэтической части своей
знаменитой не только у нас арабской хрестоматии, не мог удержаться
от соблазна „присочинить" несколько стихов к помещенной здесь
элегии давнего арабского поэта-рыцаря.
Однако от арабской Испании до испанских арабистов ведет путь не
близкий и часто кружный. Не приходится удивляться тому, что для
европейской науки испанские арабистические работы часто оставались
неведомыми до последнего времени. Моя судьба в этом отношении была
счастливее, и я рад, что „андалусская" линия моих научных интересов
не прерывается уже почти сорок лет. С испанскими арабистами меня
познакомили все те же книги и рукописи; рано к ним прибавились
важные рукописи современности — письма, которые постепенно оживились
фотографиями, но лично никого из них мне не суждено было увидать.
Дорога вела к цели медленно.
Испанская арабистика долгое время жила под несчастной звездой:
суровый, хотя и справедливый приговор Дози над некоторыми
представителями ее в перзой половине XIX века силой его авторитета
роковым образом распространился и на все более новые работы на
испанском языке. Их перестали читать, но по счастью во второй половине
XIX века нашлись здоровые силы. Не боясь труда, упорно, методично,
без всякого почти признания у себя на родине, неведомые прочей
Европе, работали два поколения одиноких самоотверженных арабистов,
я уже в начале XX века картина резко изменилась, хотя испанские
работы оставались все еще скрытыми от арабистики других стран.
Случай заставил меня задуматься над этим.
В 1906 году, подготовляя д\я печати свой первый обзор новой ара-
бистической литературы по некоторым специальным вопросам, я
неожиданно натолкнулся в университетской библиотеке на вышедший за два
года до того большой юбилейный сборник в честь Франсиско Кодеры.
Для нужной мне тогда библиографии там нашлась только одна статья,
но меня поразил прекрасно отпечатанный том почти в 700 страниц,
самое появление которого сделало бы честь не только скромному
провинциальному городу Испании Сарагоссе, но любому востоковедному
центру Европы. Число одних испанских участников, писавших на
арабистические темы, говорило о серьезности созданной школы; список
работ юбиляра с его портретом впервые дал мне почувствовать всю
настойчивость и методичность этого упорного труженика, в котором
историк и нумизмат как-то уютно сочетался с агрономом и с
создателем маленькой арабской типографии у себя в кабинете, где
наборщиками были он сам и обученные им студенты-арабисты. Все же
впечатление от издания казалось мимолетным и, может быть, не оставило бы
следа, если бы его не поддержали воздействия, шедшие с другой стороны.
Розен, через руки которого должен был пройти мой
библиографический обзор, острым оком сразу усмотрел статью из сборника в честь
Кодеры и, как всегда, встрепенувшись, точно с изумлением спросил:
„А откуда вы про него узнали?". Я должен был покаяться, что
случайно наткнулся на него в университетской библиотеке. „Ну, вот и
отлично, когда-нибудь также случайно изучите и испанский язык!
А наш испанист как раз теперь учит у меня арабскую грамматику".
Речь шла об известном уже, достаточно солидном тогда романисте
Д. К. Петрове, который не побоялся подойти непосредственно к
арабскому языку. С этих пор Розен, по свойственной ему живости, часто

В Университетской библиотеке
101
делился со мной мыслями о ходе работы своего нового ученика; у него
впервые я узнал и неизбежную для всякого испанского арабиста
хрестоматию Лерчунди и Симонет. Летом 1917 года Д. К. Петров
побывал в Тюбингене у профессора Зейбольда, единственного в Германии
арабиста, близко знакомого с cosas de Espana — „испанскими делами";
он был когда-то секретарем Дон Педро Бразильского и вместе с ним
переводил „1001 ночь" на португальский язык. Не очень понравилось
Розену, что под его влиянием Д. К. Петров задумал издание „Ожерелья
голубки", знаменитого трактата о „любви и влюбленных"
испанско-арабского литератора XI века Ибн Хазма; эту работу по единственной
лейденской рукописи Розен считал слишком трудной для молодого еще арабиста.
В 1908 году Розен умер, я уехал на Восток, и здесь испанские
впечатления нахлынули на меня еще с новой стороны. Тогда впервые
я узнал, что в Бразилии и вообще в Южной Америке существует
довольно большая арабская колония, что многие тамошние арабы являются
поэтами, но часто пишут по-испански и по-португальски. И среди
побывавших там ливанцев мне приходилось встречать немало владевших
достаточно свободно тем или другим языком. Все меня опять влекло
к Андалусии, и возвращение в Россию дало, наконец, этим пока еще
неясным стремлениям отчетливую форму. Испанист Д. К. Петров
продолжал готовить свое издание этюда-антологии Ибн Хазма, скоро
пошли корректуры, и я с интересом принял участие в этой работе.
В нашем распоряжении были фотографии уникальной лейденской
рукописи и, вглядываясь в ее строки, я постепенно проникал в жизнь и
литературные вкусы Андалусии глубже, чем мог это сделать по
художественным страницам произведений Дози, подернутым туманным
флером романтизма XIX века. Незаметно мне делались доступными и „орудия
труда"; непринужденно развилась у нас с Петровым система
своеобразного взаимного обучения: он ходил на мои специальные курсы по
арабской поэзии, где нередко составлял половину моей аудитории. Для
нас, арабистов, это было не в диковинку, и с тем большим жаром мы.
штудировали и знаменитую антологию IX века „Хамасу" Абу Теммама.
и трогательные элегии арабской древности. Я старался не пропускать
его лекций, имевших отношение к Испании. Вместе с молодыми
романистами я проникал в староиспанский язык, разбирая „Cronica
general"— „Всемирную хронику" столь известного в истории
испанско-арабской культуры Альфонса Ученого, или погружался в разбор испанских
и арабских источников по истории завоевания Испании арабами, которым
посвящал свой курс Д. К. Петров. И здесь аудитория к концу
полугодия состояла из двух человек; вторым был мой младший товарищ,,
тогда магистрант истории Востока, впоследствии один из организаторов
польского востоковедения после первой мировой войны, умерший в
молодых годах профессором во Львове. Постепенно круг „взаимного
обучения" расширялся; на моих занятиях по начальному курсу
арабского языка стали появляться усердные слушатели из молодых
романистов, учеников Д. К. Петрова; у одного из них, который вел в
Университете семинарий по португальскому языку, я бывал систематически
на занятиях, где впервые передо мною открылся своеобразный талант
Эса де Кейрош. Отдельные его произведения переносили меня на
арабский Восток, как исторические повести А. Иркулано рисовали эпоху
расцвета арабской культуры в Испании. Так, классическая арабская
литература связывалась в моих занятиях органически с современной
испанской и португальской; обе линии поддерживали одна другую и
разъясняли многое, что осталось бы незамеченным при обособленном пути.

702
Над арабскими рукописями
Когда в 1919 году возникло сыгравшее большую культурную роль
основанное Горьким издательство „Всемирная литература", мы,
восточники, почувствовали особенно живо эту неразрывную связь Востока и
Запада, и в так называемой „Западной коллегии" Совета издательства
мы были заинтересованы не менее, чем в нашей „Восточной", и там
сознавали себя не гостями, а участниками. С одинаковой любовью я
редактировал перевод связанной с Андалусией философской новеллы
Ибн Туфейля, в которой иногда хотели видеть предка повести о
Робинзоне Крузо, и принимал участие в серьезной работе над переводом
испанского романа из эпохи морисков Энрике Ларрета. Постепенно,
несмотря на всю сложность международных отношений того времени,
до меня начинали доходить и работы испанских арабистов, открывавших
перед моими глазами новый яркий мир, мало знакомый в Европе. Хотя
и с большим опозданием, но мне стала известной талантливая и
смелая работа 1919 года о мусульманской эсхатологии в „Божественной
комедии" Данте, вызвавшая до ста рецензий во всем мире. В этой
книге нашлось место и для характеристики „Послания о прощении"
моего любимца Абу-ль-Аля. Я откликнулся на нее статьей, в которой
пытался показать, что напрасно автор видит только одно из
отражений легенды о путешествии Мухаммеда на небо в этой тонкой,
изящной иронии над мусульманскими представлениями о загробной жизни.
Какими-то неведомыми путями распространялись за рубежом слухи
о моем интересе к испанско-арабским сюжетам. В конце 1926 года
я получил письмо от неизвестного мне лично редактора
международного журнала „Litteris"; журнал издавался в Швеции и был посвящен
разбору выдающихся работ на всех европейских языках из области
гуманитарных наук. Редактор просил меня дать отзыв о только что
вышедшей книжке молодого испанского арабиста, посвященной вопросу
об одном из источников новеллы Ибн Туфейля. Он извинялся, что
обращается ко мне, но прибавлял, что не знает арабистов в Европе,
которые бы следили за работами на испанском языке; Д. К. Петрова
уже не было в живых. Книжка мне была известна, благодаря
интересовавшему меня тогда сюжету; она производила очень хорошее
впечатление, и я сразу почувствовал крупное дарование по этой, едва ли
не первой работе начинающего ученого. Я с большим удовольствием
написал статью, а в 1929 году получил аналогичную просьбу по поводу
новой работы того же арабиста, которую тоже выполнил. В своем
отзыве на этот раз я не мог не защитить молодого автора от
вызванной его книжкой несправедливой, как мне казалось, нападки президента
Арабской Академии в Дамаске на испанскую науку вообще.
Впоследствии я с удовлетворением узнал, что представители серьезной арабской
прессы приняли мою сторону в этой случайной маленькой полемике.
В определении научного дарования я не ошибся: очень скоро совсем
юный ученый получил по трудному конкурсу одну из наиболее
почетных в Испании кафедр арабского языка в Гранаде. Мне писали, что
некоторую роль в этом сыграли мои отзывы, и я был очень тронут,
когда в 1934 году он посвятил мне свою новую работу. Вкладной лист
изящного издания со странной фамилией какого-то северного ученого
in Leningrado, вероятно, производил своеобразное впечатление на
земляков автора в былой Андалусии.
Очень важным оказался для меня второй результат этих
завязавшихся постепенно связей с испанской наукой. С тех пор я стал
получать все вновь выходившие в Испании книги по арабистике. Такая
щедрость иногда меня смущала; книги издавались обыкновенно очень

В Университетской библиотеке
103
хорошо, с точки зрения нашей скромной науки даже роскошно; среди
них нередко попадались и монументальные труды, как работа в четырех
фолиантах об архиве мосарабов в Толедо. Благодаря неизменному
вниманию я получил в 1928 году двухтомный сборник статей главы
тогдашней испанское арабистики Хулиана Риберы, изданный его учениками
по случаю 50-летия его профессуры. Новый подарок поразил меня не
меньше, чем случайно попавший мне в руки два десятка лет тому
назад юбилейный сборник его учителя Кодеры. В книге развертывалась
перед читателем не только поучительная эволюция научного творчества
крупного ученого, но и величественная картина развития всей
испанской арабистики за полвека. Я не мог остаться равнодушным к ней:
мне делалось как-то больно, что даже специалисты других стран мало
о ней знают. Пользуясь сравнительным досугом летом 1928 года, когда
я мог провести два месяца в Полтавской губернии на берегу реки
Пела, в местности с живописным названием Бутова Гора, я подготовил
систематический обзор двухтомного сборника. Серьезность сюжета не
удержала меня от маленького озорства при указании в печати места,
где писалась моя статья. Оправданием мне может послужить только то,
что и Розен позволил себе в подобном случае шутку. Читающие одну
из его лучших рецензий иногда останавливаются в недоумении перед
названием местности „Кал'ат альджу", где она была написана, зная,
что автор никогда не жил на Востоке; даже арабист не сразу
догадывается, что это лишь точный арабский перевод Гунгербурга, где Розен
проводил лето на даче. Пусть же и мое „Кух и Бут" не заставит
думать о Персии или Индии, так как это только „перелицованная" по-
персидски Бутова Гора. Создавая с увлечением свою статью, которой
я мечтал возместить хотя немного свой долг перед испанской арабистикой,
я вспомнил здесь в „гоголевской" обстановке, что и Гоголь ведь когда-то
писал о халифе аль-Мамуне и что у него есть вдохновенные страницы
об арабской культуре, правда страницы художника, а не ученого.
Впоследствии я узнал, что моя статья была переведена в Испании на
испанский язык и еще прочнее закрепила связи между арабистами двух стран.
Конечно, не от одних книг протягивалась нить взаимного сочувствия;
если рукописи играли в этом общении меньшую роль, то, вероятно,
потому, что в наших собраниях сравнительно мало памятников анда-
лусского или магрибинского происхождения. Все же наш знаменитый
уникум Ибн Кузмана часто мне приходилось тревожить для каких-
нибудь справок по просьбе заочных испанских друзей. И они
недоумевали не менее нас по поводу непонятного назначения медной магри-
бинской таблички, хранящейся в ленинградском собрании и
опубликованной нашей эпиграфисткой. Параллели табличке находились только
в Испании, но оставались в такой же мере загадочными. Ряд
неисследованных раньше рукописей в Ленинграде стал выплывать благодаря
еще новой инициативе испанских арабистов.
В 1933 году они смело положили начало опыту, никогда не
осуществлявшемуся в истории нашей науки в большом масштабе, — изданию
специального журнала по арабистике. В названии его звучало все
то же манящее слово „al-Andalus", но он был посвящен всем арабисти-
ческим сюжетам, понимаемым широко, конечно с преимущественным
вниманием к Испании и к Северной Африке. Издавался он продуманно
и изящно; его гостеприимные страницы были всегда открыты для
ученых всех национальностей и статей на основных западноевропейских
языках. Зеленые книжки быстро превратились в международный орган
и к нему потянулись арабисты всех стран. У меня постепенно зароди.

104
Над арабскими рукописями
лась мысль познакомить западных коллег в последовательном ряде
статей с наиболее интересными рукописями наших собраний, которые
имеют связь с Андалусией и Магрибом. Я начал все с той же близкой
мне коллекции Шейха Тантави в университетской библиотеке, которая
и в этой области не была лишена значения.
Начало положила одна поэтическая антология, писанная типичным
магрибинским шрифтом в первых годах XVIII века, интересная для
литературной истории всего арабского мира; она давно лишилась начала,
и поэтому автор ее был неизвестен. Мне она представлялась уником,
но моя статья дала толчок к открытию другого экземпляра в Фесе;
дальнейших сведений о нем, однако, не появлялось. Со второй статьей,
которую я готовил для следующего тома „al-Andalus", произошла уже
любопытная случайность, каких было немало в моей жизни арабиста.
В той же коллекции Тантави мой ученик, подготовлявший начатый
мною каталог рукописей, обнаружил сокращенную редакцию одного
очень важного для литературной истории Андалусии сочинения; по
моим соображениям, она являлась уником для европейских собраний.
Автор ее был мне давно близок: крупный канцелярский чиновник эпохи
мамлюкских султанов в Египте, он находил время и для своих
литературных занятий. Когда-то я открыл, тоже в университетской библиотеке,
другое его сочинение, неизвестное раньше, и с тех пор трогательно
зазвучало для меня его имя Ибн Маммати. „Маммати"— моя мамочка —
так прозвали его деда бездомные каирские детишки, которых он кормил
во время жестокого голода, обрушившегося на Египет. Описание мое
было почти готово, как пришла очередная зелененькая книжка
„al-Andalus". Велико было мое изумление, когда, открыв ее, я сразу наткнулся
на статью моего молодого испанского друга, теперь одного из двух
редакторов журнала, с описанием той же сокращенной редакции по
каирской рукописи, которую он считал уником. Наш манускрипт потерял
свой ореол уникальности, но подготовленная работа сохранила значение
и увидела свет в следующем томе „al-Andalus". Было это уже в 1935 году.
Продолжая задуманную серию, я готовил еще другие статьи, но в
Испании скоро вспыхнула война, и ставшие привычными зеленые книжки
„al-Andalus" перестали приходить в Ленинград; издание прервалось.
Наши мысли, конечно, попрежнему стремились в Андалусию: об этом
говорила и брошюра „Арабская культура в Испании", и статья об
арабском поэте „садовнике" в Андалусии, и большая монография об арабской
поэзии в Испании. Все же как-то грустно было их писать и печатать,
сознавая, что они остаются неведомыми для тех западноевропейских
арабистов, которым они, быть может, наиболее близки и понятны. Еще
грустнее стало мне, когда весной 1942 года в осажденном Ленинграде все
среди тех же наших рукописей я обнаружил неизвестную биографию автора
антологии „Веяние аромата от свежей ветви Андалусии"; я живо
представил себе, с какой радостью редакторы „al-Andalus" увидели бы статью
об этом на страницах своего журнала... Но зачем горевать? Ведь всякие
ночные кошмары исчезают бесследно с рассветом. Будем думать, что
наступит когда-нибудь день, и опять испанские и русские арабисты начнут
совместную работу на том поле, где для общечеловеческой мировой
науки нет никаких межей; настанет день, и опять ласкающие глаз зеленые
книжки „al-Andalus" появятся в кабинете ленинградского арабиста.
-»HS0*-

VI. „НА ЛОВЦА И ЗВЕРЬ БЕЖИТ"
1. БРОНЗОВЫЕ ТАБЛИЧКИ ИЗ СТРАНЫ ЦАРИЦЫ САВСКОЙ
(1930)
Арабист современного поколения с первых шагов самостоятельной
работы должен считаться с непреложным законом — дифференциацией
науки. Теперь нельзя уже, как бывало раньше, стать специалистом во
всех трех областях — лингвистики, литературоведения, истории. Каждая
из них настолько развилась, накопила такие большие материалы, что
человеческой жизни мало для овладения этим богатством даже по одной
из трех линий. Но и помимо этого деления, самостоятельное
существование постепенно приобретают все новые и новые специальности,
хозяином которых может стать только целиком отдавший им себя
ученый.
Уже с конца XIX века благодаря трудам голландца Снук Хюргронье
и венгерца Гольдциэра окончательно оформилось исламоведение, для
занятия которым теперь необходима длительная и серьезная подготовка.
В истории последовательно начинают жить своей жизнью
вспомогательные дисциплины: эпиграфика с палеографией требуют овладения
особым комплексом важных для них знаний в такой же мере, как
нумизматика. В лингвистике с XX века существенную роль играет
диалектология; в истории литературы — изучение новой литературы,
которое может поглотить человека всецело, если он не хочет остаться
дилетантом, только случайно и поверхностно затрагивающим
разнообразные сюжеты.
Среди многочисленных более „узких" специальностей арабистики
давно уже обособилась та, которую условно можно назвать „сабеисти-
кой", изучением южноарабского языка, южноарабской культуры.
Хронологически она связана скорее с древним, чем средневековым Востоком,
как едва ли не все другие области арабистики; отличие языка и шрифта,
близкого более к эфиопскому, чем к собственно арабскому, почти
полное отсутствие непосредственного влияния на мусульманско-араб-
скую культуру как бы передавало ее в ведение историков древнего
Востока или абиссиноведов. Материал с конца XIX века благодаря
новым и новым изданиям надписей рос здесь довольно быстро, но самые
обычные пособия отсутствовали: долгое время не было никакой
грамматики, хрестоматия появилась только в 30-х годах, а словаря и до
сих пор нет. Основным „инструментом работы" служит обыкновенно
монументальный „Corpus", свод семитических надписей, издаваемый
французской Академией надписей; за последние годы, наконец,
прибавился к нему и „Répertoire" — перечень всех изданных южноарабских
надписей с указанием важнейшей литературы о них. Постепенно почти
в каждой стране появился свой специалист „сабеист", и количество их

106
Над арабскими рукописями
во всем мире теперь доходит, пожалуй, и до десятка. Как часто бывает
в науке, наиболее крупных знатоков выдвигают не всегда наиболее
крупные страны: к 30-м годам самые выдающиеся „сабеисты"
существовали в Австрии, Дании, Бельгии и Италии.
В наших собраниях южноарабские древности никогда не были
представлены сколько-нибудь значительными образцами, и никакой традиции
в этом направлении у нас не создалось. Наши арабисты всегда были
связаны больше с мусульманским Востоком, чем с древним миром или
семитологией, так что и с этой стороны никакой инициативы не
возникло. Иногда только какие-то смутные намеки, отголоски древних
легенд заставляли задумываться о „счастливой Аравии", но, не находя
себе поддержки в реальном материале памятников, проходили бесследно,
постепенно заслоняясь более близкими картинами арабской культуры
эпохи халифата.
Так было и со мной. Образ царицы Савской, приходившей когда-то
к Соломону испытывать его мудрость и загадывать загадки, еще
в гимназические годы вставал в каком-то ореоле романтизма и
таинственности; позже он нашел себе освещение в мусульманской легенде
о царице Билькысе, на которую я натолкнулся случайно еще на первом
курсе в попавшейся мне в руки арабской хрестоматии. Занятия
Абиссинией в те же годы перекидывали мост в южную Аравию, и по своей
инициативе, готовясь к магистерскому экзамену, я считал нужным
немного познакомиться с литографированной южноарабской
хрестоматией Хоммеля, единственным в те времена пособием. Настоящей пищи
все же не было. Распространенный южноарабский амулет нашелся
в полной всякими диковинками коллекции Н. П. Лихачева, но он
содержал только шесть сабейских знаков, и опубликованное мною издание
было задумано скорее для полноты сведений о наших собраниях, чем
для серьезного обогащения знаний о южноарабской культуре.
Рассматривая по временам фотографии или снимки с памятников в европейских
музеях, я никогда не думал, что может настать такой момент, когда
мне придется самостоятельно разбирать не бывшие еще ни у кого
в руках надписи и определять их значение. Произошло это довольно
поздно, в 1930 году, когда я уже, признаться, порядком растерял свои
познания периода магистрантской подготовки и даже не подозревал,
что они когда-либо понадобятся для такой неожиданной задачи.
В конце 20-х годов у^нас впервые завязались непосредственные
официальные сношения с Йеменом; центром их было наше торгпредство
в Санаа, нынешней столице „счастливой Аравии". Эти связи вызвали
не только появление кинофильма „Йемен" и нескольких популярных
книжек с описанием путешествий в эту когда-то загадочную и
недоступную страну; они имели и некоторые научные результаты, к
сожалению не в том объеме, как хотелось бы арабисту. Попавшие туда
лица с востоковедным образованием, воодушевленные благими
стремлениями, делали записи материалов по йеменскому диалекту, начиная от
отдельных слов и грамматических форм до связных диалогов,
фольклорных текстов и даже сказок. Количество записей накопилось довольно
значительное, но они производились без предварительной специальной
подготовки, без знакомства с арабской диалектологией, без
необходимого знания выработанных наукой приемов записи. Почти все эти
материалы, при невозможности серьезной проверки на месте, оказались
бесполезными для науки. Такую же невеселую картину открывали
усиленно приобретавшиеся там „древности". Можно не сомневаться,
что было бы полезнее, если бы приезжие ставили целью пополнить

На ловца и зверь бежит
107
»наши этнографические коллекции или приобретать попадающиеся
арабские рукописи; тогда, вероятно, было бы гораздо меньше
разочарований. Наши коллекционеры не подозревали, очевидно, что в Йемене
давно уже развился своеобразный промысел подделки „древностей",
поставленный очень широко на коммерческую почву. В самой Санаа,
а еще более того в соседних городках и местечках, существует ряд
оригинальных „кустарных" мастерских, в которых чаще всего ювелиры
или каменщики подделывают надписи на суррогатах бронзы, на камне,
высекают якобы древние статуэтки и всякие амулеты. Значительного
спроса на этот товар в Санаа, конечно, не было, потому что и
европейцев там жило ничтожное количество; основной „экспорт" целыми
ящиками на верблюдах направлялся караванным путем в Аден, где
ловкие агенты уже в розницу доставляли предметы на океанские
пароходы, в большом числе заходящие в этот порт. Туристы всех
национальностей, возвращаясь с Дальнего Востока или из Индии, а то из
кругосветных путешествий, с радостью раскупали эти „тысячелетние
памятники счастливой Аравии", составляя иногда из них целые
коллекции. Только случайный взгляд какого-нибудь специалиста приносил иногда
горькое разочарование владельцам, а производство пока продолжало
процветать. Невольными клиентами его оказывались часто и наши
соотечественники. С конца 20-х гадов десятки таких предметов, иногда
целыми ящиками, стали попадать в мои руки; я только жалел своих
земляков, которые с немалой затратой энергии и средств
транспортировали новые приобретения на родину. Они развили во мне жестокий
пессимизм: мне начинало казаться, что едва ли в Йемене случайный
заезжий иностранец XX века без специальной подготовки и тщательных
поисков найдет что-либо ценное в научном отношении. Однако раз
я все же ошибся.
В начале 1930 года ко мне явился один много путешествовавший
врач и по просьбе своего знакомого, служившего тогда в нашем
торгпредстве в Санаа, принес две бронзовые таблички с южноарабскими
письменами; надо было определить их научное значение и, в случае
подлинности, передать в наиболее подходящее из наших собраний.
При обычной грубой подделке я бы, вероятно, сразу ее узнал, и
решение было бы легко, но здесь с первого же взгляда передо мною встала
трудная задача: либо подделка была очень искусной, либо впервые за
эти годы нам попались подлинные южноарабские древности.
Последнему как-то не верилось, хотя по внешнему виду таблички
совершенно не походили на все то, что до сих пор мне приходилось видеть
в новых поступлениях из Йемена. Бронза, совершенно позеленевшая
и покрытая местами патиной, напоминала старокитайскую; приставший
песок и глина тоже как будто говорили о долгом пребывании в земле.
Форма букв отличалась несравненно большим изяществом и
уверенностью очертаний, чем на каком бы то ни было из попавших мне в руки
поддельных образцов. Однако решать вопрос по внешним данным
было бы слишком опрометчиво, и в первую очередь надо было
произвести анализ надписей, выяснить, что и как они говорят. Такой
задачи мне никогда еще не приходилось решать; приступать к первому
опыту было жутковато, но и отказаться от него было нельзя. Этого
не допускало достоинство нашей науки; неудобно было в самом деле,
ввиду отсутствия у нас специалистов, послушаться совета некоторых
наших представителей и послать надписи на экспертизу в Италию.
Такой совет, о котором я узнал еще до того, как надписи оказались
у меня в руках, немало меня задел и особенно подзадорил. Я решил

108
Над арабскими рукописями
не торопиться и не падать духом прежде времени; я ответил, что по
первому впечатлению надписи кажутся мне подлинными, но анализ их
требует некоторого срока.
Прежде всего надо было выяснить, есть ли параллели к нашим
табличкам в западноевропейских собраниях и в какой мере они
совпадают по содержанию. Благодаря наличию в нашей библиотеке
парижского Corpus'a — свода семитических надписей, это оказалось нетрудно:
до сих пор их известно четыре или, точнее говоря, три с половиной,,
так как у одной сохранилась только верхняя половина; две из них
находятся в Лондоне, две — в Вене, Это обстоятельство еще более
усиливало мое подозрение. Трудно было предполагать, что такие редкие
памятники могли случайно попасть в руки случайному покупателю.
Йеменские антиквары хорошо знают цену настоящим древностям и,
вероятно, сумели бы найти для них более выгодный сбыт.
Между тем, постепенная дешифровка текста не открывала мне
ничего, что говорило бы о подделке. Смысл, благодаря параллелям,
мне удалось уяснить быстро. Как и ранее известные образцы, это
были так называемые „покаянные таблички", которые вывешивались
в храмах и как бы доводили до всеобщего сведения о тех
прегрешениях, которые совершили подносившие их. Судя по тому, что в
большинстве случаев назывались женские имена, вероятно, грешницами
являлись гиеродулы — жрицы южноарабских храмов; прегрешения их
обыкновенно сводились к нарушению каких-нибудь установлений или
обетов, чаще всего ритуального характера. Имена кающихся менялись,
храм божества чаще всего назывался один; очевидно, большинство
надписей происходило из одного места. Затруднения при разборе
возникали главным образом тогда, когда знакомые теперь параллели были
недостаточны. Меня смущало, что появляются какие-то неведомые до
сих пор имена божеств и лиц, что попадаются неизвестные слова и
выражения. Мне все не верилось, что оказавшиеся у нас таблички несут
такое значительное обогащение наших сведений не только с
общекультурной точки зрения, но и по более узким вопросам ономастики и
лексики. Я думал, что при малой начитанности в памятниках,
приобретавшейся только теперь в ходе работы, мне просто остаются неизвестными
существующие факты. Я тогда решил прибегнуть к обычному хорошо
испытанному средству — международному общению ученых — и стал
обращаться за разъяснениями встававших передо мною вопросов по
отдельным случаям к двум крупнейшим специалистам—в Австрию и Данию.
Первый мне был знаком по письмам, так как в молодые годы, до того
как сосредоточиться на сабеистике, он много занимался арабской
поэзией; мнение его мне было в особенности важно, как ученого, близко
стоявшего к обработке венских коллекций и, конечно, хорошо знавшего
находившиеся там покаянные надписи. Датский исследователь незадолго
перед тем выпустил под своей редакцией первый том большого Hand-
buch'a— свода древнеарабской археологии. Переписка быстро
завязалась, но разница в темпераменте обоих ученых обнаружилась очень
любопытно. Австрийский коллега, между прочим едва ли не
единственный крупный ориенталист грек, охотно старался разъяснить мои
недоумения, которые иногда, может быть, казались ему даже элементарными,
приводя различные параллели, высказывая всякие соображения,
поддерживая меня в мыслях о подлинности надписи. Датчанин отнесся более
сурово. Он, повидимому, был не склонен погружаться в детали,
доказывая, что сперва надо выяснить, не поддельны ли наши бронзовые
таблички и стоят ли они того, чтобы ломать над ними голову. В случае

На ловца и зверь бежит
109
присылки фотографий, он готов был передать их для изучения какому-то
из своих учеников, который, по его словам, занимался специально
такими вопросами. Пойти на это — значило бы, с моей точки зрения,
сознаться в своем бессилии и, не исчерпав всех средств, отказаться
к тому же от приоритета нашей науки. Мне делалось как-то стыдно.
Я предпочел „ломать голову", продолжая изредка прибегать за помощью
к отзывчивому профессору в Граце.
Хотя и медленно, надписи все же поддавались моим усилиям; даже
вторая, местами сильно пострадавшая от патины, постепенно
открывала свои, на первый взгляд, совершенно изъеденные знаки. Немало
помог в отдельных случаях острый глаз графика и палеографа, моей
жены, который облегчил вырисовку оригинала для клише; в наших
типографиях сабейского шрифта, конечно, не было. Мы даже рискнули
условно восстановить некоторые совершенно исчезнувшие знаки; когда
значительно позже, уже после того как статья о надписях была
напечатана, опытный ученый реставратор „очистил" таблички и ряд знаков
выступил более отчетливо, мы с радостью увидели, что наши
предположения были правильны. Мое убеждение о подлинности попавших
в наши руки памятников крепло: подделать так безукоризненно мог
только большой знаток и крупный ученый, предполагать наличие
которого в южной Аравии не было никаких оснований. Оставалась, правда,
еще одна возможность: надписи могли оказаться современным
воспроизведением древнего оригинала. Однако такого оригинала до сих пор
науке не было известно, а значит и копии, если они являются
таковыми, сохраняют свое научное значение.
Постепенно, шаг за шагом, я сделал все, что было в моих силах,
и решил пустить наши надписи на мировой суд науки, издав их в
фотографии с доступным мне исследованием. Все же делал это я с немалым
страхом. Я боялся не столько того, что проглядел какие-нибудь ошибки
в чтении и толковании отдельных деталей, мне даже хотелось, чтобы
кто-нибудь разъяснил остававшиеся у меня сомнения, — я боялся, что
вдруг мои надписи окажутся все-таки поддельными и я на всю жизнь
приобрету себе печальную известность, вроде тех французских
археологов, которые не сумели обнаружить фальсификацию знаменитой
одесской „тиары Сайтаферна".
Еще до того, как моя статья вышла в свет, один довод прибавился
в мою пользу. В химической лаборатории был произведен анализ бронзы,
послужившей материалом для таблиц. Характер изменений на ней
показал, что таблицы пролежали в земле. не меньше тысячи лет. На мой
взгляд, это обстоятельство в связи со всеми предшествующими
соображениями относительно текста решало вопрос окончательно. Какая-то
боязнь у меня все же оставалась.
С первыми откликами на публикацию страхи быстро рассеялись.
Небольшое количество специалистов помогло тому, что все сабеисты
в той или иной форме отозвались на новую находку. Она еще раз
показала всю международность науки в нашей области. Крупнейший
представитель ее, бельгиец, посвятил нашим надписям особую статью:
он привел несколько соображений относительно деталей моей
интерпретации, но высказался определенно за подлинность надписей. Поместив
их через несколько лет в составляемом по поручению парижской
Академии надписей „Репертуаре" южноарабских надписей, он окончательно
закрепил авторитетом этого издания их место в науке. Полностью они
были эксцерпированы им и для вышедшего позднее „ономастикона"
южносемитической древности. Итальянский ученый в многотомной

110
Над арабскими рукописями
работе об идее покаяния в религиях всего мира глубоко осветил значение
этих документов в истории религии. Откликнулся и 80-летний ветеран
сабеистики в Германии, который по наследству от своего отца, одного и&
первых когда-то пионеров этой области, умел сочетать глубокое изучение
Малой Азии с интересом к Южной Аравии; он тоже не поколебался
признать их подлинными. Благодаря своему изданию я узнал про
молодых английских „сабеистов", которые, не подозревая, что я сам толька
случайный гость в этой области, стали обращаться ко мне с различными
вопросами. Датский коллега преодолел свой первоначальный скептицизм
и в статье о южноарабской культуре, написанной специально для нашего
„Вестника древней истории", упомянул и нашу работу уже без всяких
оговорок. Такое своеобразное „иджма аль-умма" — „всенародное
признание" в „республике" мировой науки вполне успокоило меня и
вознаградило за все волнения, испытанные при разборе надписей. Имело
оно и другое последствие, тоже „интернационального" характера. Когда
на международном конгрессе ориенталистов в 1931 году в Лейдене
была избрана особая комиссия по разработке и изданию южноарабских
древностей, то в состав ее был включен и представитель нашей страны.
Так, попавшие к нам случайно, благодаря современным связям с
Йеменом, надписи из царства легендарной Билькысы, может быть, послужат
когда-нибудь скромным началом научной традиции „сабеистики" и у нас.
2. ПИСЬМО ИЗ СОГДИАНЫ
(1934)
Счастлив ученый, который мог на своем веку наблюдать зарождение
и развитие новой дисциплины, на глазах которого совершались
неожиданные открытия и шла разработка найденных материалов, постепенно
создававшая величественную картину, неведомую предшествующим
поколениям исследователей. Так было в моей жизни с согдийским
языком, согдийской культурой, ряд веков процветавшей в Средней Азии;
она далеко раскинула свои ветви даже за пределы ее и, сломленная
натиском арабов, не погибла бесследно, а органически перешла в новую
стадию, которая продолжала единую, непрерывную линию развития
среднеазиатской культуры.
Смотря как зритель со стороны на неустанные усилия, на хорошо
знакомую ученым радость от своих открытий, с которыми мои старшие
товарищи упорно, шаг за шагом дешифрировали еще недавно
загадочные строки вновь и вновь открывавшихся согдийских манускриптов,
я никогда не думал, что и мне, арабисту, далекому от истории Средней
Азии, суждено будет принять участие в этой работе, что в мои руки
попадет единственный в своем роде, бесценный для науки арабский
памятник, ярко отразивший трагический момент последней борьбы согдий-
цев с арабами. Но так пожелала судьба, и в Ленинграде на одном столе
рядом легли согдийские и арабские рукописи, арабист и иранист рядом
лихорадочно вглядывались в полустертые письмена, и трудно сказать,,
перед кем раньше блеснул первый луч, озаривший верный путь, луч,
который одновременно, как электрический ток, заставил вздрогнуть обоих.
В 1932 году иранисты Ленинграда пришли в сильное волнение:
пронесся слух, что в Таджикистане найдены какие-то согдийские
рукописи. А ведь до сих пор их никогда не открывали в самой Согдиане,
а только в ее колониях в Восточном Туркестане. Между тем, слухи
крепли, стали говорить о следах какого-то архива, обнаруженного якобы

На ловца и зверь бежит
111
на горе Муг на южном берегу Зеравшана. Наконец, осенью 1933 года
была снаряжена небольшая специальная экспедиция, которая и произвела
там систематические раскопки. Все подтвердилось: богатство
обнаруженных согдийских материалов затмило все предшествующие находки,
но еще удивительнее, что кроме них нашлись одиночные китайские и
арабские документы, как бы полностью отражая сложную политическую
картину Средней Азии в эту эпоху.
Вести об арабских рукописях стали долетать до Ленинграда раньше,
чем вернулась экспедиция. Характер их был таков, что мой скептицизм
мало допускал возможность ценной находки. Говорилось, что они на
коже, а ведь арабских документов на коже во всем мире до сих пор
известно только шесть; трудно было допустить, что именно в
Таджикистане, а не в арабских странах, произойдет неожиданное увеличение
этого числа. Мне думалось, что это скорее листок из какого-нибудь
пергаменного Корана; он, конечно, может быть интересен, но особой
редкости не представляет. Такую мысль поддерживало и письмо
начальника экспедиции, моего старшего товарища по студенческим годам на
факультете, А. А. Фреймана, который, между прочим, сообщал, что
при раскопках экспедиция нашла крошечный кусочек кожи, где ясно
стояло арабское „ля илях..." (нет божества...), очевидно, обрывок
обычного мусульманского исповедания веры. Правда, доходили слухи,
что смотревшие документ в Средней Азии видели там имя Тархун,
а так звали одного крупного согдийского правителя эпохи арабского
завоевания, но я склонен был относить это к некоторому увлечению,
простительному для желающих связать находку с местной историей.
Все же мое любопытство было сильно задето, и я старался получить
фотографию с рукописи, но это почему-то не удавалось сделать в
Средней Азии. Возникли какие-то своеобразные „межведомственные" трения
по поводу того, кто должен считаться владельцем всех этих рукописей,
где следует их хранить, кому поручить обработку. По счастью, в конце
концов, рукописи приехали в Ленинград, и хотя здесь тоже некоторое
время колебались, в каком помещении их можно изучать, все-таки
в январе 1934 года я узнал, что они находятся временно в рукописном
отделении Библиотеки Академии Наук. Я был болен, в жару, но,
конечно, не мог дольше вытерпеть и на другой же день направился
к зданию Академии годами знакомой дорогой по Университетской
набережной. Я шел не один, со мной была жена; за последние десять лет
она настолько погрузилась в тайны арабской палеографии и
эпиграфики, что давно уже читала куфический шрифт лучше меня, и мы
с улыбкой вспоминали, как четверть века тому назад, показывая нам
каирские мечети, даже местные ученые арабы на вопрос о какой-нибудь
надписи с изумлением отвечали: „Но ведь это по-куфически; это нельзя
прочесть!". Теперь ее графические дарования и острый глаз нередко
помогали мне разбирать отдельные начертания рукописи, остававшиеся
для меня неясными, несмотря на все знание арабского языка,
претендовать на которое годы, казалось бы, давали мне право.
В нижнем этаже библиотеки, в рукописном отделе мы застали уже
за большим столом „пана" А. А. Фреймана, как привыкли его звать
со времен студенчества. Он был погружен в согдийские не то письма,
не то „палки", вывезенные экспедицией, и имел достаточно
„отсутствующий", хотя как всегда солидный вид, с круглыми очками,
поминутно перемещавшимися на лоб. Он уже приготовил для нас конверт
и вытащил оттуда документ, присматриваясь, какое впечатление на нас
он производит. С первого взгляда я почувствовал себя совершенно

112
Над арабскими рукописями
уничтоженным: от жара или волнения вся кровь бросилась мне в голову»
в глазах рябило; я беспомощно держал в руках насквозь изъеденный
червями кусок сморщенной кожи, на котором точно через красную
пелену видел только отдельные арабские буквы и не мог различить ни
одного связного арабского слова. Сердце забилось, как будто стремясь
выскочить из груди, и первой ужасной мыслью было: „Я ничего не
разберу!". Однако моментально стало стыдно, и большим усилием воли
я заставил себя взглянуть вторично, но убедился, что пристально
всматриваться не могу: глаза сейчас же начинал застилать красный
туман. Напрягая всю волю, с какими-то нервными толчками в ритм
пульсирующей крови, я стал всматриваться то в одно, то в другое
место документа, будучи не в силах задержать взор на чем-нибудь
длительно. Мысли лихорадочно вспыхивали при каждом толчке, и я
бессознательно шептал их вслух: „Да, в первой строчке остатки обычной
начальной формулы «басмаля» — во имя Аллаха... Значит, это начало
чего-то, а не вырванный из середины листок... Вот в центре, в самом
деле, имя Тархун... Конечно, это не Коран... Но что же такое? —
мучительно, беспомощно бьется мысль, а кровь все сильнее пульсирует
в ушах. — Письмо? Вот, вот в конце второй строчки точно стоит
«от... клиента его» ...но имя, имя? «Дива», «Дива» — ясно стоит
«Дива» с долгим и и долгим al Что за чепуха, какое это имя! А
следующая строчка начинается еще хуже — ведь ясно читается «ситти»,
но это не может быть в литературном языке: «ситти» употребляется
только в разговорном и значит «госпожа моя», при чем все это здесь?
Конец одной строки «Дива», начало следующей «ситти»...". И вдруг
опять толчок пульса: „А может здесь перенос одного слова? Ведь
бывает же это в арабских папирусах из Египта: Диваситти... Дивасти...
Нет такого имени!.. Вот Тархун упоминается же в литературе о
Средней Азии, а никакого Дивасти там нет... Что за дьявольщина, ведь
ясно стоит Дивасти...". — „Александр Арнольдович, — обращается
недоуменно моя спутница к А. А. Фрейману,— у Вас в согдийских
документах нет какого-то Дивасти?". Фрейман вздрагивает, очки
перемещаются на лоб, с растерянным изумлением он, наконец, говорит:
„Не-ет... но всюду поминается что-то вроде Диванестич, верно что-то
связанное с Диван — канцелярия, может быть какой-нибудь титул...".
— „Да нет здесь в арабском буквы н, — уже кричу я, — просто Дивасти,
Дивасти!.. ". Вдруг меня пронизывает новая мысль, я срываюсь со
своего стула и убегаю, к полному недоумению сидящих за столом и
молодого ираниста, который зашел за чем-то к Фрейману и остолбенел
от моего невменяемого вида и странного диалога. Я мчусь для быстроты
по боковой лестнице в восьмой этаж, где помещается Институт
востоковедения и арабский кабинет; там на полке стоят двенадцать томов
нашего главного историка ат-Табари, и у меня мелькнула надежда,
вдруг у него я найду разгадку всплывшего имени. Хорошо, что ни на
лестнице, ни в кабинете я никого не встретил: я чувствовал, что вид
мой может напугать, а я не в состоянии был членораздельно объяснить,
что со мной происходит.
Задыхаясь от бега, я кинулся к хорошо знакомой полке, и, выхватив
указатель к ат-Табари, лихорадочно стал его перелистывать в поисках
похожего имени. В глазах у меня двоилось, но все же я пробежал все
начертания на д почти до конца буквы. „Нет Дивасти" — упало у меня
уныло сердце. И вдруг несколькими строчками ниже мелькнуло передо
мною „Дивашни". „Да ведь разница только в точках! — чуть не
крикнул я, — это одно и то же!". Не веря себе, я стал перелистывать по

На ловца и зверь бежит
113
самой истории страницы, на которые ссылался указатель; сомнений
быть не могло — там речь шла о Средней Азии, и описывались события
начала сотых годов хиджры. Вчитываться сразу я был не в состоянии,
никаких колебаний больше не оставалось, внутри у меня все точно
засверкало, и я так же стремительно помчался вниз; если бы я был лет
на двадцать моложе, я бы наверное для быстроты съехал на перилах.
Ворвавшись вихрем в рукописное отделение, я упал на стул и еле мог
прошептать Фрейману, все еще не понимавшему причины моего
внезапного бегства: „Дивасти нашелся!". Это было до того неожиданно,
что три пары недоумевающих глаз с каким-то испугом устремились на
меня. Когда я, несколько отдышавшись, прерывистыми фразами
объяснил, в чем дело, торжество стало всеобщим: все сразу почувствовали,
что находка осветилась и руководящая нить попалась в руки.
У меня после всех волнений сразу наступила реакция, и я
почувствовал полный упадок сил: я не мог больше в то утро заниматься
документом. Но я оставался спокоен: предстояла еще очень длительная
и сложная работа, однако я твердо знал, что нахожусь на верном пути
и со следующего дня начал уже совсем в другом настроении
планомерную теперь дешифровку письма параллельно с детальным изучением
соответствующих страниц нашего ат-Табари. Только теперь я мог
вглядываться спокойно в не пугавшие больше очертания; только теперь
я мог оценить всю стройную красоту письма опытного канцелярского
каллиграфа. Каждый день приносил теперь и радости и огорчения,
маленькие открытия перемежались с разочарованиями, но все это не
было уже страшно: смятый, слежавшийся в земле за двенадцать веков
кусочек кожи не мог скрыть своих тайн от острого анализа палеографа,
не мог отмолчаться при очной ставке с историком, показания которого
сохранил бесценный свод ат-Табари.
Действительно, имя Дивасти послужило ключом ко чвсему: оно не
только разъяснило арабское письмо, но подвело твердую базу для
разработки согдийских документов. Дивасти оказался согдийским
властителем, остатки архива которого и попались экспедиции на гору Муг.
Разгаданное уже с гораздо меньшим трудом имя того арабского
правителя, которому он адресовал свое письмо, неожиданно принесло
совершенно точную дату документа сотым годом хиджры, около 718—
719 года н. э. Буква за буквой были отвоеваны все фактические
данные у письма. Быстро нашел себе место в документе и тот
„выеденный" кусочек с началом формулы исповедания веры, который был
найден экспедицией отдельно от письма. Даже строчки, уничтоженные
ненасытными червями, удалось в основном реконструировать.
Рассматривая теперь фотографию разглаженного письма на коже, я сам
недоумеваю иногда — как нам удалось не только разобрать строчки, от
которых часто уцелела одна-две буквы, но и уловить какой-то смысл
в том, что было съедено. Я чувствую гордость за нашу науку, точные
методы которой позволяют находить иногда то, что на первый взгляд
кажется безвозвратно погибшим.
Мне думается, что такое же чувство испытали все, даже
специалисты совсем других областей, собравшиеся через две недели в
феврале на заседание Сессии Академии Наук, посвященное отчету
экспедиции на гору Муг. Читальный зал Института востоковедения, где
обыкновенно в разных углах виднелись одинокие читатели, теперь был
переполнен. Заняты были не только все места, но почти и все проходы.
Непременный секретарь Академии, пришедший в середине заседания,
открыв дверь, невольно попятился: настолько необычной показалась
8 И. Ю. Крачковский, т. I

114
Над арабскими рукописями
картина для взора того, кто был знаком с видом очередных заседаний
группы востоковедения. И действительно, это было торжество —
торжество экспедиции, обогатившей науку невиданными материалами, и
торжество самой науки, показательно говорившей о своей мощи, которая
на глазах всех как бы поднимала наши знания на высшую ступень.
Конечно, работа над документами не кончилась этим заседанием,
как и не кончилась изданием в том же году „Согдийского сборника",
где были освещены основные научные результаты, между прочим и
систематического исследования арабского письма, о котором я теперь
вспоминаю. Со временем выяснилось, что имя главного героя надо
читать Дивашти, а не Дивасти, удалось установить название того
замка, куда он увел своих согдийцев после окончательного разрыва
с арабами, удалось даже определить породу козы, на коже которой
было написано послание. Вероятно, много еще деталей выплывет при
дальнейшем исследовании документа; я надеюсь, что кому-нибудь удастся
прочесть лучше или полнее отдельные буквы и слова, которые для нас
остались загадочными, однако все это уже частности. Верный путь
открылся с того момента, когда впервые блеснуло такое странное и
загадочное имя Дивасти; этот миг какого-то подсознательного толчка
мысли, какого-то „открытия" и был началом аналитического научного
процесса. Благодаря ему теперь это имя звучит чем-то близким и
понятным дая всех иранистов, для всех историков Средней Азии.
Арабист с радостью чувствует, что попавшее в его руки письмо из Сог-
дианы оказалось не только выдающимся, исключительным памятником
арабской палеографии, но и первостепенным историческим источником.
Изучение согдийской культуры после находки на горе Муг вступило
в новый период своего развития, но суровая судьба не позволила уже
принять участие в нем двум лицам, которые, казалось бы, больше
других ученых имели на это право. Один из них, С. Ф. Ольденбург, сам
бывавший в Средней Азии и в Восточном Туркестане, сам обогативший
науку находкой согдийских рукописей, умирал от неизлечимой болезни.
Буквально на смертном одре он слушал наши рассказы о первых
успехах дешифровки, радовался не меньше нас и строил планы дальнейшей
работы, дальнейших экспедиций, в которых — он хорошо это знал — не
было места для него. Но он всю жизнь трудился для науки и
организации науки; непрерывное развитие и вечность науки были для него
аксиомой, и потому так спокойно и просто он мог говорить о будущем
накануне своего ухода из жизни. Ему„ более чем кому-либо, мы были
обязаны посвятить „Согдийский сборник", который он уже не увидел.
Только на три месяца пережил его Ф. А. Розенберг — долголетний
хранитель Азиатского музея, верный сотрудникС. Ф. Ольденбурга в
руководстве этим учреждением, когда-то единственным востоковедным
„институтом" Академии. В последние десятилетия он особенно успешно занимался
согдийскими материалами, настойчиво и систематически дешифрируя те
немногие фрагменты и рукописи, которые хранились в наших собраниях.
Со своей солидной иранистической базой, он быстро стал одним из
первых в мире знатоков согдийской письменности. Однако его мозг,
истомленный тяжелой болезнью последних лет, как-то недоверчиво
прислушивался к рассказам об исключительной находке: ему было,
вероятно, трудно осмыслить, что он всю жизнь разбирал отрывки и
единичные экземпляры, а теперь обнаружилось сразу несколько десятков
документов, ярко освещающих неизвестные раньше стороны близкой ему
согдийской культуры. Особенно скептически он относился к рукописям
„на палках", которые до сих пор были никому неведомы, и, кажется,

На ловца и зверь бежит
m
до конца дней своих подозревал, не кроется ли здесь какое-нибудь
недоразумение. Некоторым утешением для нас служило это
неожиданное подтверждение научного величия находки, которая даже
специалисту казалась невероятной. Мне же самому и теперь часто хочется,
чтобы когда-нибудь в Средней Азии нашелся еще хоть один такой
арабский документ, как знаменитое уже в науке письмо из Согдианьк
3. КУФИЧЕСКИЙ КОРАН И „БАБУШКА-АРАБКА"
(1936)
Куфические кораны I—II веков хиджры представляют большую
редкость в рукописных собраниях. Полные экземпляры насчитываются
единицами во всем мире; долгие годы украшением нашей Публичной
библиотеки был так называемый османовский или самаркандский Коран,
попавший сюда по распоряжению генерала фон Кауфмана как военная
добыча при завоевании Средней Азии. После революции он вернулся
обратно. Конечно, в руках халифа Османа в момент его смерти он
никогда не был, как и его близнецы, которых известно на свете не
меньше трех-четырех, но все они — I века хиджры, и другого полного
экземпляра в Ленинграде не осталось. Так обыкновенно обстоит дело
и в других местах: везде куфические кораны представлены только
большим или меньшим количеством, чаще всего разрозненных, листов
пергамена. Даже знаменитый Марсель, основатель арабской
типографии в Египте при наполеоновской экспедиции, большой любитель
графики и палеографии, мог вывезти только отдельные листки, которые
частично попали в нашу Публичную библиотеку. Америка, которая за
последний век благодаря своим миллионам составила в различных
областях коллекции, иногда затмевающие собрания Старого Света, здесь
до сих пор оказалась не счастливее и старательно описывает и
исследует попавшие за океан отдельные листы. А выплывают они не часто.
Понятно, как у меня вздрогнуло сердце, когда однажды осенью
1936 года в моих руках оказалось несколько десятков больших
великолепных листов пергамена с типичным старинным куфическим шрифтом,
которые принесла в Институт востоковедения продавать какая-то дама.
Она говорила, что была уже в Публичной библиотеке, но там, узнав,,
что это — Коран, не захотели приобрести, так как Коран редкости не
представляет. Я только улыбался, слушая это: мне было ясно, что
у нас нигде теперь нет такого образца даже в одном-двух листах,
а здесь их было несколько десятков. Сохранность была великолепная.
Оригинальностью отличался формат с большей высотой, чем шириной
рукописи, в противоположность обычным известным образцам. А самый
шрифт с типичным наклоном верхушек букв направо говорил о немалой
древности. Позже, не полагаясь на самого себя, я проделал перекрестную
проверку: обратился к двум лучшим у нас знатокам арабской
палеографии— хранителю рукописного отделения института и профессору
истории мусульманского искусства в Университете с просьбой высказаться,
о дате, утаив, конечно, что обращаюсь к обоим одновременно. Ответ
совпал: оба считали, что Коран относится к началу IX, а может быть,
даже к концу VIII века. Для меня не было сомнений, что спасти этот
редчайший памятник надо и выпускать его из государственного
собрания нельзя.
Первый вопрос, который возникает, когда рукопись начинает новую
жизнь в научной коллекции, — о ее происхождении, своего рода
8*

116
Над арабскими рукописями
формуляре. Никаких пометок и следов прежних владельцев на листах
не было видно, но она не могла принадлежать какому-нибудь
случайному обладателю и сохраниться в таком бережном виде. Конечно,
листы были теперь перепутаны и, вероятно, вырваны из переплета,
однако для приобретения и хранения их в старину надо было обладать если
не знаниями, то вкусом, или быть арабом и ценить в них памятник своего
прошлого. Между тем, попытки расспросить даму про историю рукописи
натолкнулись на какое-то стремление точно запутать следы. Это мне
было, впрочем, привычно. Часто предлагавшие рукописи или книги
боялись, что их могут конфисковать, боялись открыть свое родство
с бывшими владельцами больших библиотек или компрометировать себя
связью с известными когда-то фамилиями. И на этот раз дама назвала
себя какой-то обычной русской фамилией, но сказала, что у них была
давно умершая бабушка-арабка, которой она не помнит, что от нее
осталась корзинка со всяким хламом, который теперь из-за отъезда
приходится ликвидировать; там же вместе с этими листами нашлось
несколько арабских и французских книг. Я хотел было ухватиться за это
и спросил, нельзя ли прислать нашего сотрудника для просмотра, не
окажется ли еще чего-нибудь интересного для нас, но дама торопливо
и с какой-то боязнью заговорила, что у них в квартире большой
беспорядок, что они сами теперь все разбирают и все сделают. По счастью,
она на мой вопрос добавила, что, кажется, в корзине есть еще такие
же листы, и обещала их принести, так как я сказал, что это повысит
цену. Пришлось подчиниться,,тем более, что своего адреса она мне и не
назвала. Доставленные листы остались у нас, и это меня утешало.
Рассказу про бабушку-арабку мне плохо верилось; конечно, во времена
Омейядов в Кордове в одном восточном предместье могло быть сто
семьдесят женщин, славившихся своими каллиграфическими копиями
Корана, но чтобы в XIX веке арабка, да еще бывшая замужем за
русским, оказалась обладательницей такого редчайшего экземпляра, — это
представлялось мне сомнительным.
Однако недели через полторы дама снова явилась и, к моей радости,
принесла опять несколько листов Корана, так что у нас собралось
около четверти полного экземпляра, чего нигде больше в Ленинграде
нет. Других листов, по ее словам, не оставалось. Принесла она и
две-три книги: французские оказались обычной беллетристикой, правда
в хороших переплетах, арабские — обычными восточными изданиями
по мусульманскому праву, но которые, конечно, никогда никакую
„бабушку", хотя бы и арабку, интересовать не могли.
Опять я задумался о прежнем владельце куфического Корана и
вдруг, машинально вертя одну принесенную книгу, на корешке
переплета увидел хорошо мне знакомые французские буквы „I. N." Не
показав вида и продолжая разговор, я сказал даме: „Значит и Коран,
вероятно, из библиотеки Иринея Георгиевича Нофаля?".— „Откуда вы
узнали?", побледнев, с каким-то испугом прошептала она. Я, не
скрывая, объяснил, в чем дело и как я догадался, но на большую
откровенность не вызвал. Она едва дождалась уплаты обещанной суммы и
торопливо ушла, точно опасаясь погони. Уехала ли она фактически,
или ее продолжал мучить страх моего открытия, но только больше
в институте она не показывалась.
Между тем, я не сказал ничего ужасного. Ириней (или по арабски
Селим) Нофаль был долголетний профессор арабского языка и
мусульманского права в Учебном отделении восточных языков Министерства
иностранных дел во второй половине XIX века. Как большинство пре-

Куфический Коран.
Рукопись Института востоковедения Академии Наук СССР, Е 20, л. 22 б

118
Над арабскими рукописями
подававших здесь, он чувствовал себя скорее чиновником и дипломатом,
чем ученым, но дипломатом он был внешне блестящим и почти всегда
представлял министерство, а иногда и все правительство, на
международных конгрессах ориенталистов. Происходивший из очень известной
арабско-христианской фамилии в Триполи сирийском, он получил
типичное левантийское образование и свободно владел французским языком.
В молодые годы на родине, как свойственно многим арабам его
положения, он делил свое время между торговлей, представительством
иностранных держав и занятием литературой, переживавшей в середине
века период некоторого возрождения, написал даже несколько
беллетристических произведений, имевших известный успех. В министерстве
обратили на него внимание и, когда безнадежно заболел преподававший
в Учебном отделении шейх Тантави, его пригласили занять это место.
В Россию он приехал около 1860 года и настолько обрусел, что его
дети никогда не были на родине отца и даже забыли арабский язык.
Сам он занятия литературой бросил, но несколько книжек по
мусульманскому праву выпустил на французском языке. Это была скорее
не литература, а публицистика, причем с особым оттенком. Как нередко
арабы-христиане, Нофаль был страшным исламофобом и зачастую
в своих работах давал такую волю иронии по адресу Мухаммеда и
ислама, что турецкому посланнику приходилось протестовать и требовать
конфискации его книжек. В министерстве он сделал большую карьеру
и достиг высоких чинов и орденов.
Реминисценции литературных вкусов у него все же оставались;
библиотека его когда-то была хороша и включала не только книги, но и
рукописи. Содержалась она в порядке, как можно видеть по шифрам
на его книгах всегда одного типа. Судьба ее была, к сожалению,
печальна. Полуобрусевшие, полуофранцуженные его сыновья получили
свое образование в привилегированных учебных заведениях и
принадлежали к известной тогда „золотой молодежи". Ни наукой, ни
литературой они не интересовались, карьеры тоже не сделали, и, существуя
на средства отца, постепенно докатились до того, что, пользуясь его
старостью, тайком стали распродавать отдельные книги букинистам.
После его смерти вся библиотека пошла окончательно прахом, и только
изредка неожиданно выплывавшие на Литейном или в Александровском
рынке книги, иногда необычного содержания на арабском или
французском языке, в аккуратных переплетах с буквами „I. N." на корешке
и с однообразными шифрами на форзаце, говорили о прежнем их
владельце, в свое время библиофиле, бережно хранившем редкий
куфический Коран. Вероятно, и он не уцелел полностью тоже по вине
сыновей.
Не хотела ли внучка напоминать, может быть, известные ей деяния
родителей, боялась ли она открыть свое родство с крупным
чиновником Министерства иностранных дел в царское время и поэтому
превратила „дедушку-араба" в „бабушку-арабку", сказать трудно. Хорошо во
всяком случае то, что благодаря ей наши собрания обогатились редким
куфическим Кораном.
А буквы „I. N." еще раз при других обстоятельствах заставили
забиться мое сердце, когда я увидел их на корешке чернового автографа
арабского описания путешествия в Россию шейха Тантави,
предшественника Нофаля по преподаванию в Учебном отделении восточных
языков. Через много лет я случайно узнал, что догадка моя была все же
правильна, и куфический Коран мы приобрели, действительно, у внучки
И. Г. Нофаля.

На ловца и зверь бежит
119
4. ПРИСТАВ ПРИ ШАМИЛЕ В КАЛУГЕ
(1928-1941)
История нашей арабистики плохо знакома специалистам и совсем
не известна в широких кругах или за границей, а между тем, в ней
есть немало интересных моментов и черт, которые придают иногда ей
большое своеобразие и оригинальность, неповторяющиеся на Западе.
Надо иметь, однако, в виду, что наша научная арабистика моложе
западной на два века и многие аспекты ее открываются в самое
последнее время часто совершенно случайно.
До сих пор мы очень плохо знаем арабистов из военной среды,
а такие несомненно были, и нельзя их всех зачислять без разбора
в группу переводчиков-практиков. Конечно, у нашей родины всегда
чувствовалось мало непосредственной связи с арабскими странами; она
не выдвинула писателей и политиков такого типа, как Лоуренс или
Фильби, но связь с народами, впитавшими арабскую культуру, была
сильной; часто они оказывались нашими соседями, иногда входили
в состав нашего государства. Средняя Азия помогла стать крупным
ориенталистом „капитану Туманскому", за которым так и сохранился
в различных кругах у нас и на Востоке этот чин, хотя он умер
генералом. Интерес к учению бабидов постепенно выработал из него
серьезного арабиста, который мог издать основную „священнейшую
книгу" преемников Баба, составленную на арабском языке. Имя его
навсегда закреплено в науке знаменитым „анонимом Туманского",—
открытой им персидской рукописью, которая ярко отразила расцвет
арабской географической науки IX—X веков.
История нашей арабистики до сих пор не осветила полностью той
картины, фоном которой являлся арабский язык на Северном Кавказе.
Здесь в течение нескольких веков он был единственным литературным
языком не только науки, но и деловых сношений. На нем развилась
здесь своеобразная традиция, выдвинувшая местных канонистов,
историков и поэтов; возникла целая живая литература на мертвом языке,
который, однако, звучал как живое средство междуплеменного общения.
Об этой оригинальной и по-своему величественной картине арабисты
XIX века нигде серьезно не говорили; вероятно, и для меня она
осталась бы скрытой, если бы рукописи не заставили задуматься над нею.
В конце 20-х годов я приобрел случайно у неизвестного лица
рукописный перевод Корана с примечаниями, принадлежавший, как
говорилось на синей папке, „г.-л. Д. Н. Богуславскому". *Фамилия эта ничего
мне тогда не сказала. Я даже не сразу догадался, что в буквах „г.-л."
кроется чин генерал-лейтенанта, настолько трудно было представить,
что эта сложная и серьезная работа принадлежит военному по
профессии. Вся рукопись производила впечатление белового автографа
переводчика. Написана она была на листах хорошей бумаги большого
формата; предисловие было датировано 1871 годом и упоминало о
пребывании автора в Стамбуле. Беглый просмотр и различные случайные
справки в связи с моими занятиями Кораном быстро убедили меня,
что перевод сделан с подлинника и обличает основательного арабиста.
Кто он, об этом я не задумывался, занятый в то время другими
работами. Вторая случайность неожиданно мне это открыла и сразу вовлекла
в круг новых научных интересов.
В начале XX века на Петрозаводской улице Петроградской стороны,
неподалеку от Геслеровского проспекта, стоял довольно мрачного вида
не очень большой трехэтажный каменный дом. Ничем особенным сна-

120
Над арабскими рукописями
ружи он не выделялся и не имел, если можно так выразиться, никакой
архитектуры. Соседи знали, что в доме живет только сам владелец
с семьей. Никто из них, да и мало кто в Петербурге, подозревал, что,
кроме нескольких жилых комнат, весь дом заполнен редчайшими
коллекциями и представляет большой своеобразный музей. Люди сведущие
говорили, что владелец, кроме своего собственного, изрядно
расстроенного теперь состояния, потратил на него еще два громадных
доставшихся ему наследства. Трудно было бы определить одним словом
характер этого музея, ярко отражавшего вкусы, широкие интересы, но
в то же время и большую систематичность собирателя. Русский историк
по своей официальной профессии, он был одновременно большим
знатоком византийской культуры и совершенно исключительным специалистом
по вспомогательным историческим дисциплинам. Этот широкий размах,
тонкие знания, большую опытность собирателя, насквозь видевшего всех
антикваров мира, хорошо отражала коллекция. И недаром позже, когда
музей перешел в Академию Наук, с таким трудом подыскивали для
него отчетливое название: сперва „Музей палеографии", потом
„Институт книги, документа и письма", в конце концов он распылился между
различными академическими и неакадемическими собраниями. Настоящее
единство ему придавала только личность самого основателя,
неповторимая во всем своеобразии и широте.
И восточник, и западник, к какой бы специальности, кажется, он
ни принадлежал, находил себе материал в оригинальном музее без
вывески на Петрозаводской улице. Каких только уников здесь не было!
Вавилонские архаические таблички и папские буллы, арабские
надгробия первых веков ислама и византийские грамоты, акты итальянской
Кремоны и арабские папирусы из Египта... Не только у арабиста глаза
разбегались, а гостеприимный хозяин умел завлекать своими
сокровищами, иногда самого неожиданного характера.
В начале первой мировой войны я очень заинтересовался разбором
оказавшейся здесь части архива известного итальянского
путешественника начала XVII века Пьетро делля Балле: в нем нашлись арабские
письма родственников его жены, уроженки Месопотамии,
любопытнейшие памятники арабской эпистолярной литературы того времени,
важные и для истории арабской диалектологии и для биографии одного из
гуманистов, пионеров итальянского востоковедения. Для обработки их
потребовались некоторые справки в итальянских архивах; получение
их затруднялось периодическим перерывом сношений с Италией, и до
сих пор эти материалы остаются неопубликованными. По счастью,
в других случаях таких затруднений не возникало. Увидел свет и
южноарабский амулет из этой коллекции, и медная магрибинская табличка,
вышло капитальное издание арабских надгробий, поставлено на
прочную почву изучение арабских папирусов.
Но много еще неведомых сокровищ н для арабиста содержат
коллекции, когда-то объединенные со всего света в доме на
Петрозаводской улице.
Как-то раз, уже в 1932 году, просматривая инвентарь Института
книги, документа и письма, я обратил внимание на упомянутый там
автограф Шамиля. Это оказалось письмо действительно за подписью
самого Шамиля, может быть, даже целиком написанное им, конечно на
арабском языке, в последние годы пребывания его в России незадолго
перед поездкой в Аравию. Адресатом был назван „генерал князь
Богуславский", и мне сразу вспомнился переводчик Корана. Несомненно,
это было одно и то же лицо: титул „князя" кавказские жители считали

Г. С. Саблуков (1804-1880).

На ловца и зверь бежит
121
принадлежностью всех крупных военных и гражданских чинов. Я
чувствовал, что от судьбы не уйдешь и надо заняться выяснением
личности, с которой уже второй раз меня сталкивают рукописи.
Это оказалось нетрудно; раз ариаднина нить попалась в руки, дальше
все пошло как-то само собой, и „звери" побежали на „ловца" стаей.
Разъяснения начали выплывать с обеих сторон: с арабской и с русской.
В собраниях Азиатского музея нашелся автограф воспоминаний зятя
Шамиля об их пребывании в России; автор очень тепло отзывался там
о „полковнике Богуславском", который, как владеющий арабским
языком, был приставлен к ним в Петербурге и в первое время их
пребывания в Калуге. Русские документы подтвердили, что он был первым
приставом при Шамиле, а затем его сменили Руновский и Пржецлавский.
В литературе последние были известны, так как немало выступали
в печати со своими воспоминаниями и статьями о Шамиле, главным
образом за время его жизни в России. В противоположность им
Богуславский почти ничего не писал, имея для этого, вероятно, какие-нибудь
особые основания. Об этом приходится пожалеть, так как все арабские
материалы, связанные с Шамилем, в лучших тонах всегда отзываются
о первом приставе.
Вероятно, его лаконичность послужила причиной того, что так мало
сведений о нем самом сохранилось в печати. По своему востоковедному
образованию он был как-то связан с Петербургским университетом.
Впоследствии декан Факультета восточных языков, знаменитый в то
время А. К. Казембек в одной из своих записок по вопросам
востоковедения указывал на Д. Н. Богуславского, как на пример того, чего
может достичь даже не студент, а вольнослушатель в условиях
университетского преподавания. Когда эта записка сочинялась, последний
состоял уже при нашем посольстве в Константинополе. Новая
выплывшая случайность позволила предположить, что его интересы в эту пору
выходили далеко за рамки функций обычного военного атташе. В одной
из ленинградских библиотек сохранился интересный экземпляр книжки
со стихотворениями арабского журналиста-эмигранта Ризкаллаха Хас-
суна, переводчика Крылова. Он был поднесен автором Богуславскому
с посвящением в очень трогательных стихах с какими-то намеками на
оказанную помощь. Весьма возможно, что Богуславский содействовал
его бегству из Турции в Россию.
В Константинополе Богуславским был подготовлен и перевод
Корана, попавший в мои руки, — труд, который дает полное право этому
генералу на место в истории нашей арабистики. За весь XIX и XX век
это всего второй случай перевода Корана на русский язык с
подлинника. Судя по внешности, он предназначался к печати и если остался
неопубликованным, то, вероятно, потому, что как раз в это время,
в 70-х годах, появился в Казани перевод Г. С. Саблукова, бывшего
когда-то в Саратове учителем Чернышевского. Саблуков являлся, можно
сказать, профессионалом, посвятившим несколько десятилетий своей
работе, но характерно, что в конце 90-х годов, когда уже вдова
Богуславского представила его перевод в Академию Наук, В. Р. Розен
в своем отзыве, который удалось обнаружить в архиве, отметил, что
он по своим достоинствам не уступает саблуковскому. Такая оценка
со стороны арабиста первой величины много значит, и если взвесить
все условия нашего культурного развития в середине XIX века, то,
вероятно, придется признать, что подняться до такой научной высоты
генералу было, пожалуй, труднее, чем профессору Духовной
академии.

122
Над арабскими рукописями
Я не знаю, нашелся ли у Богуславского в последующем поколении
какой-нибудь ученик или продолжатель из тех, кто его знал и мог
непосредственно проникнуться его интересами, но для меня знакомство
с его фигурой незаметно и постепенно открыло совершенно неведомую
раньше картину арабской литературы на Кавказе. Как часто бывает,
только при первой концентрации мысли на новом сюжете, материала
уже не надо было специально искать; он сам шел в руки, и невольно
приходилось удивляться, как раньше его могли не замечать. Письмо
Шамиля к Богуславскому повлекло за собой ряд аналогичных
памятников своеобразной деловой и эпистолярной литературы. Мало
удовлетворительные переводы случайных толмачей вели к постепенно
открывавшимся подлинникам, где иногда на первых порах ставила в тупик
специфичность выработанных здесь форм арабской палеографии, вплоть
до нигде более не встречающихся пояснительных значков. Разнообразие
документов часто оживлялось такими курьезами, как обнаруженный
в Ростовском музее приказ Шамиля на буковом листке. В коллекциях
Азиатского музея всплывал давно там находившийся автограф
воспоминаний о жизни в России зятя Шамиля, еще раз показавший, как
осторожно надо относиться к переводам даже пристава Руновского,
которые считались авторитетным историческим источником. В наследии
одного из профессоров Факультета восточных языков обнаруживался
цензурный экземпляр истории Шамиля, составленной одним из его
ближайших секретарей, доведенной в последних редакциях до первых лет
XX века.
Мастерское владение арабским литературным языком говорит о
большой жизненности этой традиции и позже. Даже в 20-х годах два
кавказца, присланные а\я завершения образования в Ленинградский
институт восточных языков, знали только два языка: свой родной и
арабский. Совершенно свободно они беседовали по-арабски на
разнообразные темы мировой политики и современной жизни, а один с легкостью
писал стихи по всем правилам старых арабских канонов. И в 30-х годах,
когда мне было прислано собрание стихотворений арабских поэтов
последнего времени с Северного Кавказа, я от неожиданности на первых
порах заподозрил мистификацию: настолько меня поразило уверенное
владение всеми приемами и жанрами классической арабской поэзии.
Никакой мистификации не было: мощная струя давней традиции донесла
до наших дней арабский литературный язык, умерший в живой речи
у себя на родине; здесь он жил полной жизнью не только в
письменности, но и в разговоре. Его роль оказалась сыгранной окончательно
только тогда, когда местные национальные языки после Великой
Октябрьской социалистической революции получили, наконец, свою
письменность.
Материалы стекались ко мне, картина ширилась, постепенно
открывались истоки этой традиции, иногда уводившие нас далеко за пределы
Турции, не только в Сирию или Египет, но даже в Аравию и в Йемен.
С большим волнением я читал рассказ одного йеменца XVIII века,
который на своей родине, в Санаа, услыхал какого-то приезжего
дагестанца, говорившего на таком блестящем арабском языке, что „даже
дрожь пошла". Теперь при отзыве природного араба мне стало" понятно
первое впечатление, произведенное на меня памятниками местной
арабской литературы на Кавказе или арабской беседой с кавказцами,
случайно оказавшимися в Ленинграде.
Новый мир вырисовывался передо мною, открывалась своеобразная
линия развития как бы боковой ветви арабской литературы, параллели

На ловца и зверь бежит
123
к которой было бы трудно подыскать. Памятники ее, гораздо
более разнообразные, чем казалось издали по первому взгляду,
представляли интерес не только д\я местной истории, но и для арабистики,
для общей истории арабской литературы. Они находились под боком,
и немало надо удивляться тому, что университетская арабистика ни
словом не обмолвилась о них за весь XIX век. Наука наша еще очень
молода и не успела охватить всех областей, но, может быть, на
Кавказ она не обратила внимания под влиянием частого и в науке
психического настроения: то, что близко, не интересно. Вплотную к ней
стояли только арабисты-практики из военных; фигура первого пристава
при Шамиле выделяется среди них и входит в историю научной
арабистики. Со временем, когда глава об арабской литературе на Кавказе
займет по праву принадлежащее ей место в общем своде истории
арабской литературы, надо будет не забывать, что первый толчок к
знакомству с ней в нашем поколении был дан рукописями, связанными
с фамилией генерала Богуславского.

VII. ТЕНИ ПРЕДКОВ
1. „МУЧЕНИК АРАБСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ"
(1910)
В арабской литературе встречается много антологий — сборников,
посвященных любви и влюбленным. Они строятся по различной системе,
бывают и прозаические и стихотворные, затрагивают всю богатую
гамму человеческих чувств, начиная от рассказов про озритов — тот
„род азров", которые „полюбив, умирают", как это в стихах поведал
Гейне, в музыке Рубинштейн. Наряду с этим попадаются и такие
отделы, которые в наше время поместили бы в трактат о патологии -и
даже психиатрии.
Часто в таких антологиях можно найти главу о тех, кто полюбил,
увидав портрет, — сюжет, вызвавший много произведений в мировой
литературе и высокого и обыденного стиля. Это чувство симпатии,
возникающей по снимку с оригинала, хорошо знакомо всем, кто
занимается рукописями, так как в нашем поколении часто приходится
работать по фотографиям. Предки наши этого не знали; они всегда
трудились или над оригиналами или над копиями с них, сделанными от
руки. Даже при большом искусстве последние не могли отражать
многих деталей; через них удавалось проникнуть только в содержание
произведения, но нельзя было почувствовать „живой" рукописи со
всеми неповторимыми чертами индивидуальности. Конечно, и
фотография оставляет ученого беспомощным при сложных вопросах
палеографического анализа, но все же как портрет дает возможность ощутить
давно отшедшего человека, так и фотокопия позволяет представить
того, кто писал оригинал. Она протокольно, бесстрастно, на другом
материале, другими красками, но несравненно точнее, чем самая
искусная человеческая рука, воспроизведет все приписки, выделит поправки,
и нередко сквозь этот „вторичный" документ ясно проглянет фигура того,
кто трудился над самой рукописью, кто изучал ее, кого так и не
разглядели торопливые потомки, когда они держали в руках этот памятник.
Во яремя последнего, для меня, зимнего сезона в Бейруте в 1909 —
1910 году мой учитель профессор-араб Л. Шейхо заканчивал
долголетний труд по изданию стихотворной антологии IX века поэта аль-
Бухтури. Это был сборник уже другого рода: он толковал не о любви
и влюбленных, а частью о военной доблести—„Хамасе", от которой
и получил свое название, по аналогии с трудом его современника и
соперника Абу Теммама, частью о всяких моральных принципах, живо
рисующих идеал первых веков расцвета арабской культуры.
Любопытна судьба этого сборника: он почему-то не пользовался
у арабов популярностью, и мало кто о нем знал. Даже в XVII веке

Тени предков
125
трудолюбивый комментатор Абд аль-Кадир Багдадский, который
большую часть жизни провел в Каире, но в своих скитаниях побывал и
в Адрианополе и в Стамбуле, который в своем громадном своде
„Сокровищница образованности" сохранил множество бесценных для
нас цитат из пропавших сочинений, и тот сознавался, что про „Хамасу"
аль-Бухтури не слыхивал. Судьба над ним подшутила. Как раз в том же
XVII веке „франджи", уже близко прикоснувшиеся к сокровищам
восточных литератур, начали систематически собирать рукописи.
Голландский резидент в Турции, достойный питомец знаменитой лейденской
школы арабистов, поднес родному университету свой „Legatum Warne-
rianum" — богатое собрание рукописей, где была и „Хамаса",
вывезенная им из того же Стамбула. Рукопись и до наших дней остается
уником; по ней и готовил свое издание Шейхо, сняв собственноручно
копию в Лейдене еще в 90-х годах.
Встречаясь с ним тогда чуть ли не каждый день или на лекциях
или в уютной Bibliotèque Orientale Университета св. Иосифа, я знал
о ходе работы, иногда видал и корректуры. На прощание он дал мне
отпечатанные листы, и я мог изучать их еще на пароходе по пути
в Одессу. Все издание было закончено уже после того, как я вернулся
в Россию во второй половине 1910 года. Немного раньше появилось
в Лейдене роскошное фототипическое воспроизведение уникальной
рукописи, так что я имел возможность представить себе изящный оригинал
бейрутского издания, проверяя последнее в нужных случаях с полной
точностью.
Погрузившись в антологию под живым впечатлением недавних бей-
рутско-ливанских занятий, я очень скоро заметил, что на полях
рукописи много приписок, сделанных другой рукой, чем оригинал.
Большинство их было по-арабски, но встречались среди них и латинские,
повидимому принадлежавшие тому же лицу. К моему изумлению, ни
бейрутский, ни лейденский издатель на них не обратили никакого
внимания. Шейхо принял их за обычные заметки восточного переписчика
или читателя и механически использовал для критики текста; он не
заметил западного характера почерка и латинских приписок. Редактор
лейденского издания даже не упомянул о них. Между тем,
принадлежать обыкновенному рядовому читателю они не могли. В большинстве
случаев это были удачные конъектуры, еще чаще варианты из других
источников, которые обыкновенно указывались в латинских цитатах.
По ним легко чувствовалось, что автору в совершенстве было известно
все существовавшее в печатном воспроизведении до середины XVIII века
и все находившееся в рукописях лейденского собрания, как теперь
было легко проверить по изданиям за два последних столетия. Только
основательный знаток с громадной начитанностью и великолепной
памятью мог оставить эти приписки, говорящие, как свободно, без
накопившихся у нас пособий, без всяких указателей он ориентировался
в полутора тысячах отрывков, обыкновенно коротеньких, которые
собраны в „Хамасе".
Кто же это мог быть? Сам владелец рукописей Варнер? Но цитаты
дают иногда ссылки на издания XVIII века, а кроме того Варнер мало
интересовался чисто литературными сюжетами. Кто-нибудь из
голландцев XVIII века? Вероятно, один только старший Схультенс, основатель
арабистической династии, занимавшей кафедру три четверти века, мог
знать эти материалы во всей полноте, но для него арабистика была
скорее „служанкой богословия", и едва ли он с таким увлечением
стал бы погружаться в текстуальные соображения специально о поэзии.

126
Над арабскими рукописями
Значит, автора приписок надо искать среди приезжих в Голландию
ученых за этот период. Случайное совпадение решило мой вопрос
быстро и окончательно. Готовясь к лекциям по истории арабистики,
я обратился, между прочим, к трагической автобиографии одного
немецкого ученого XVIII века, и, как выжженная огненными буквами,
встала у меня перед глазами одна из первых же страниц, где он
говорил о своей идее отправиться в Лейден 22-летним юношей в 1738
году:
„Плохо мне от этого пришлось. Дорого, слишком дорого я должен
был поплатиться за свою глупость! Я стал мучеником арабской
литературы. О, если бы моя тогдашняя сжигающая жажда по этой
литературе, которая сделала меня только несчастным, так как пришла
слишком рано, в такое время, когда в ней не нуждались, а тем более не
ценили и не могли вознаградить или ободрить, — если бы она нашла
путь в душу, которая когда-нибудь могла оживить более счастливые
времена! Если эти времена когда-нибудь (хотя на это не приходится
надеяться) наступят, когда арабскую литературу будут ценить выше
и изучать прилежнее, чем делают теперь".
Так, в своем обычном, нервно загроможденном стиле писал
„несравненный Рейске", как называл его знаменитый Моммсен, тот Рейске,
которого теперь считают крупнейшим эллинистом и арабистом
Германии в XVIII веке, но за которым правильнее было бы оставить эпитет
„мученика арабской литературы", как на склоне лет он сам назвал себя*
Это не было фразой. С того момента, как семнадцатилетним студентом
в Лейпциге, куда он пришел из сиротского дома в Халле, он
почувствовал, по собственным словам, „неизвестно откуда возникшее,
несказанное, неудержимое стремление изучить арабский язык", до конца
дней своих он „в полной мере испытал, что значит ужас бедности",
как мрачно писал его биограф. И в параллель с этим вспоминаются
слова другого великого современника, который сумел оценить его,
Нибура, создавшего эпоху своим путешествием в Аравию,
воспроизведенные его сыном, историком античности: „Если кто-нибудь в нашей
нации испытал бедствия преследуемого совершенства, так это был
Рейске..., который — как то знала вся Германия — боролся буквально
с голодом". Каким-то суровым стилем трагического реквиема звучат
то латинские, то старонемецкие фразы его биографов, и даже теперь,
почти через два века, гнетущая сила их не слабеет.
Добравшись до Лейдена, конечно пешком, он провел там в
бедственных условиях восемь лет своей молодости, „утоляя голод, — как
он выражался, богатыми блюдами Legfati Warneriani". Он не только
перечитал, но и переписал целую библиотеку арабских рукописей,
главным образом исторических и поэтических. В их числе была и „Хамаса"
аль-Бухтури, копию с которой он закончил 10 сентября 1740 года.
Следы его занятий над ,нею и сохранили приписки на лейденской
рукописи, которые сберегла фотокопия с нее, показавшая мне путь к
замечательной фигуре нашего злосчастного предка в науке.
Он пришел, действительно, раньше своего времени. В эпоху
господства теории, что арабистика должна быть только ancilla theologiae, он
осмелился заявлять, что „для истории и поэзии арабский язык может
быть очень полезен, и тем сильнее я хотел бы, чтобы он у нас был
более известен. Что так называемая «священная филология» может
быть построена на нем, для меня безразлично... Если арабскому языку
хотят помочь, его не следует изучать как теологию; при помощи его
надо разъяснять и обогащать историю, географию, математику, физику,

Тени предков
727
и медицину". Так, Рейске можно считать первым, кто сознательно и
широко провозгласил самостоятельное значение арабистики в
востоковедении и науке вообще. Сочувствия этим взглядам в свою эпоху он
найти не мог, и в лучшем случае на него смотрели, как на „большого
чудака, почитавшего выше всего свою восточную ученость"; так у нас
отзывались в том же XVIII веке о другом непонятом ориенталисте
Кере, авторе затерявшегося проекта „Азиатской Академии или
Общества наук и языков восточных" в России, о чем думал и
Ломоносов.
Одну отраду находил Рейске в своих рукописях. И теперь трудно
без волнения читать те строки, с которыми он обращался к ним,
завершая свою автобиографию: „Детей у меня нет. Но мои дети, мои
не имеющие отца сироты — мои манускрипты; с великой печалью я их
воспитывал до их снаряжения и отправки в свет. Что с ними будет
после моей смерти? Кто их примет к себе? Найдется ли верное,
честное, благородно мыслящее сердце? Но пусть господь позаботится о них!
Я со своей стороны сделал для них все, что мог, и, пока я жив, я не
перестану, по возможности, помогать им в мире".
По счастью к рукописям судьба оказалась милостивее, чем
к самому ученому. После его смерти они перешли к знаменитому
Лессингу, автору „Натана Мудрого", одному из немногих, которые
сумели оценить Рейске при жизни, а затем в копенгагенскую
библиотеку. Некоторые из них увидели свет, как подготовленное им 5-томное
издание хроники Абу-ль-Фиды, которым и теперь все историки
пользуются; другие и до наших дней служат памятником неустанных
трудов „мученика арабской литературы". Может быть, вести о нем
докатились и до России. Когда Ольга Форш в „Якобинском заквасе"
пишет, что на прощание с Радищевым и русскими студентами в
Лейпциге „пришел и Якоб Рейске, ученый, основатель арабской филологии,
старик, никогда не уверенный, будет ли у него на завтра обед", может
быть, в этом и не выдержана строго историческая правда, но полностью
отражена правда художественная и житейская.
Пусть же наши арабисты помнят, что те времена, о которых с
недоверчивым пессимизмом мечтал один из мучеников науки, „когда
арабскую литературу будут выше ценить и прилежнее изучать",
наступили; это ко многому обязывает. В Арабском кабинете Института
востоковедения Академии Наук давно красуется на стене цитата из
автобиографии не признанного при жизни ученого. При взгляде на нее
невольно вспоминается, в каких условиях иногда трудились наши предки
по арабистике и какой великий пример они оставили нам.
„ТИХИЙ* ГИРГАС
(1901-1941)
Зимой 1907 года, занимаясь как-то вечером у барона В. Р. Розена,
в антракте между разбором двух стихотворений аль-Ахталя я вспомнил
про 20-летие смерти В. Ф. Гиргаса и спросил, почему так мало о нем
известно. Всегда оживленный барон задумался и как-то притих. „Да
что же о нем сказать? — заговорил он медленнее обыкновенного.—
Тихий был человек, не любил и сам о себе говорить, не любил, чтобы
другие о нем рассказывали. «Lathe biosas», учил он меня словами
Эпикура, «живи скрыто». Как-то боялся рассердить судьбу, если его
заметят, и даже в простом разговоре всегда арабское «истисна» не

728
Над арабскими рукописями
забывал, всегда говорил: «я зайду к вам вечером, ин ша Аллах — если
Аллах соизволит». Больной был человек, много хворал, знал, что долго
не проживет, и работал тихо, систематично, незаметно. Да, тихий был
Владимир Федорович, мягкий, уступчивый, но только до известной
грани, и дальше никто его сдвинуть не мог. Всю жизнь трудился,
а как почувствовал, что конец подходит, отошел в сторону, да так же
тихо, вдали от всех, умер; некоторые и до сих пор даты точной
не знают. Недаром звали его тихим... Сделал немало и все так же
для других незаметно. А вот мы со всей нашей суетой и за двадцать
лет не удосужились кончить то, что он начал...". Барон задумался.
Я не догадывался, конечно, на что он намекал, но было видно, что
образ „тихого" учителя и друга навевал на него какие-то
воспоминания; однако говорить не хотелось, ведь и он не любил говорить
о себе.
А сделал Гиргас действительно много. И во времена моего
студенчества в начале века, и теперь, через 60 лет после его смерти,
питомцы Университета с начала до конца окружены его пособиями.
На первом курсе в наших руках прежде всего оказывалась
специальная „Хрестоматия для первого курса", составленная Гиргасом и Розе-
ном. В печатной грамматике у нас тогда нужды как-то не было;
обходились мы записками со слов преподавателя. На втором курсе
появлялась большая хрестоматия тех же лиц, присоединялся большой
словарь, составленный единолично Гиргасом, и они оставались
неразлучными спутниками до конца университетского курса, а ,для многих
и дальше. Ведь другого настоящего словаря классического языка на
русском так и нет, спустя 65 лет после его выхода. Переиздать его
думали давно, еще в начале века, но и теперь на это трудно решиться,
чтобы не вышло хуже, чем у Гиргаса в свое время. На третьем курсе
к обычным пособиям присоединялась история IX века Абу Ханифы
ад-Динавери, изданная Гиргасом, и учебник мусульманского права,
переведенный с голландского им же. Историю арабской литературы
к государственным экзаменам готовили мы по его же
литографированному учебнику.
Так нас все время окружали книги Гиргаса, но сам он, хотя с его
смерти прошло тогда едва 15 лет, представлялся нам какой-то
мифической фигурой, которую начинали обволакивать легенды, вроде
фантазии о его восточном (на самом деле белорусско-литовском)
происхождении. В те годы я не подозревал, что и здесь рукописи откроют
мне впоследствии многие стороны, если не его личности, то трудовой
жизни, которые мало кому были известны; я не. думал, что некоторые
его работы окажутся моими спутниками до конца моих дней.
На исходе 1907 года, когда зашла речь о моей поездке
в Сирию, Розен передал мне однажды небольшую обыкновенную
тетрадку. Записанная аккуратным почерком Гиргаса, она содержала
около 500 народных пословиц, собранных им, очевидно, во время
пребывания в Сирии и Египте в начале 60-х годов. Интерес их
заключался главным образом в том, что они отражали не литературный
язык, а живой разговорный диалект, об изучении которого
систематически европейская наука того времени еще не думала. Тетрадка
приоткрыла мне занятия Гиргаса той областью, к которой он впоследствии
не возвращался; я почувствовал в нем предшественника по интересу
к разговорному языку и тогда же понял, насколько важно было бы
опубликовать сборник даже и теперь. Его следовало бы проверить на
месте, но я не рискнул взять тетрадку в свою первую поездку на

И. Я. Рейске (1716-1774).

В. Ф. Гиргас (1835—1887).

Тени предков
129
Восток, когда побывал, в Сирии и на Ливане, часто в тех местах, что
и Гиргас. Это оказалось роковым: к арабам на их родину я больше
не попал, проверить записи из живых уст полностью не удалось, и
сборничек остается неизданным, хотя параллелей к нему накопилось
у меня немало. Только незначительная часть его увидела свет в
хрестоматии одного моего ученика.
Часто я вспоминал Гиргаса на Востоке за другой работой, которой
там одно время занялся. Еще в студенческую пору, на лекциях
у профессора Н. А. Медникова, разбирая историю Абу Ханифы
ад-Динавери, я всегда, как на загадку, смотрел на французскую фразу
обложки арабского текста „La préface et les index paraîtront plus
tard" — предисловие и указатели выйдут позже. Ход жизни и науки
казался мне по молодости гораздо проще, чем бывало на самом деле,
и я недоумевал, почему это „plus tard" тянется с 1888 года, когда
вышло издание, до XX века. Со временем я узнал всю историю издания,
очень поучительную для характеристики отношений Гиргаса и Розена.
Рукопись, считавшаяся тогда уником, являлась одним из перлов
собрания Учебного отделения Министерства иностранных дел,
перешедшего после революции в Институт востоковедения: она поступила туда
с коллекцией нашего посланника в Стамбуле и Риме Италийского,
вовсе не князя, как можно было бы думать по фамилии, а питомца
Киевской духовной академии и доктора медицины Лондонского
университета. Уже в возрасте 60 лет, в Турции, он изучил арабский язык и
стал завзятым коллекционером рукописей, перебивая их иногда у
знаменитого австрийца Хаммера. По-настоящему историю ад-Динавери
открыл барон Розен, составляя свой каталог: он впервые оценил
выдающееся значение памятника и списал его целиком, собираясь
издать. Отвлеченный другими работами, он отказался в 80-х годах от
этой мысли и передал копию Гиргасу. Тот и подготовил издание
с привлечением второй, поступившей тем временем в лейденскую
библиотеку, рукописи — автографа знаменитого историка, каллиграфа
и дипломата эпохи монгольского нашествия, алеппинца Ибн аль-Адима.
Увидеть издание законченным Гиргасу не было суждено, — его
допечатал Розен, и тогда-то появилась на обложке фраза о предисловии и
указателях. Может быть, на это он намекал в своем ответе на мой
вопрос о Гиргасе, но спросить его прямо, я как-то не решился.
Отправляясь на Восток уже после его смерти, я захватил с собой без
особых мыслей экземпляр издания Гиргаса.
В моих скитаниях за два года нередко наступали такие периоды
тяжелого настроения, когда я почти не мог видеть людей и находил
себе спасение и утешение только в какой-нибудь работе над
рукописями и книгами. Так случилось летом 1909 года, и, вспомнив про
неоконченную работу Гиргаса, я взялся 15 июня за составление
указателей к истории ад-Динавери. Было это в приморском предместье
Триполи, тихом городке аль-Мина, где я жил в комнатке второго этажа
небольшого дома с окном в чистенький, выложенный каменными
плитами дворик с крохотным цветником. Громадный олеандр, росший
во дворе, протягивал цветущие ветви прямо в окно моей комнаты;
хозяева говорили, что запах его прогоняет комаров. Природа, однако,
мало меня успокаивала, и только в работе над указателями я находил
забвение. Кончил я их через два месяца, 22 августа, уже в местечке
Амиюн на Ливане, к юго-востоку от Триполи.
И там у меня была комната во втором этаже с широким видом на
виноградники по склонам Ливана. Природа здесь была величественна
9 И. Ю. Крачковский, т. I

130
Над арабскими рукописями
и прекрасна, но в нее часто врывались неожиданные диссонансы. Раз,,
возвратясь вечером, я едва успел разглядеть на своей постели
свернувшуюся змею; другой раз я оказался невольным свидетелем исто-
арабской мести над школьным учителем, которого изрезали ножами
подкараулив в темноте. Он с трудом дополз до моей двери и долгие»
недели отлеживался у меня в комнате. Указатель, между тем, двигался
исправно и занял больше двух тысяч карточек. Старательно я
перевязал их, а летом следующего года привез с собой в Россию.
Мне очень хотелось как-нибудь отметить приближавшееся 25-летие
со дня смерти Гиргаса, и в начале 1911 года я написал в Лейдек
известному среди арабистов всего мира издательству Брилля, которое
в свое время напечатало арабский текст, не пожелает ли оно
выполнить обещание, данное на обложке, и опубликовать подготовленные
мной указатели. Велико было мое изумление, когда быстрее чем через,
две недели я получил в ответ не только письмо, но отпечатанные
листы указателя с просьбой просмотреть их. Из письма издателя
выяснилось, что они были составлены учениками Розена еще в 90-х годах»
проредактированы им самим и отпечатаны в 1904 году. Остановка
была за Préface — предисловием, которое к Бриллю так и не
поступило от Розена, несмотря на напоминания.
Под первым впечатлением мне стало жутко, что я проделал
бесполезную работу. Однако две тысячи карточек^ не пропали даром.
Просмотр показал, что указатели Розена были составлены несколько
по иной системе, чем у меня, и давали возможность перекрестной
проверки и уточнения, кроме того, в них отсутствовали некоторые из
подготовленных мною отделов; их легко было теперь допечатать.
Я предложил Бриллю составить и недостающее предисловие с
анализом рукописей, послуживших основой издания Гиргаса, с
характеристикой накопившихся с той поры материалов, сводкой биографических
данных об авторе и обзором его произведений, в особенности же
истории, представлявшей одну из ранних в арабской письменности
попыток прагматического изложения. Каких-нибудь набросков на эти
темы в бумагах Розена, хранившихся тогда у его старшего ученика»
ираниста Ь. А. Жуковского, не нашлось, но у меня за последние годы
накопилось уже немало нужных заметок, а лейденские рукописи
оказалось нетрудно выписать в Петербург, в то же Учебное отделение
Министерства иностранных дел на Большой Морской, где хранился
наш бывший уникум.
К осени 1911 года моя работа была закончена. Печатание в
Лейдене шло быстро, корректуры заняли три первых месяца 1912 года,
и долгожданные Préface et index появились как раз к 25-летию со дня
смерти издателя. Работу я посвятил памяти тех трех ученых, которым
особенно обязано открытие и издание текста этой истории: русским —
Гиргасу и Розену, голландцу — де Гуе. Ее сочувственно встретили
западные и арабские ученые; имя „тихого" Гиргаса еще раз с
благодарностью помянула наука.
Я сознавал все же, что наш долг перед его памятью далеко не
погашен. Про него напоминали мне самые разнообразные
обстоятельства. В университетской библиотеке попадались тома „Книги песен"—
бесценной антологии X века, по которым он готовил указатели,
участвуя в большом международном предприятии; фундаментальный том
индексов появился в печати только к 1900 году и до сих пор остается
одним из прекрасных „инструментов" нашей работы. По экземпляру
библиотеки я опять мог видеть, как тщательно вел подготовку Гиргас,

Tetiu прёдкоо
131
исписывая бисерным арабским почерком поля булакского издания,
У одного букиниста случайно, с некоторыми его книгами попалась
мне черновая, но, по обыкновению, очень аккуратная и четкая
большая тетрадь с выписками для очерка истории арабской литературы,
И здесь меньше половины вошло в литографию, обнаруживая, насколько
строго он относился к предварительной стадии, умея черновой
материал подчинять требованиям общего построения. Пересмотрел я з&
эти годы и те немногие арабские рукописи, которые перешли от него
в университетскую библиотеку. И они приоткрывали передо* мною
различные стороны его интересов и работ.
С 1917 года еще ближе я подошел к Гиргасу. Секретарство на
факультете, подготовка неосуществившейся тогда истории кафедры и
необходимость часто обращаться к архиву постоянно наталкивали на
него. Его отчет о трехлетнем пребывании на Востоке, сохранившийся
в делах факультета, точно предварял мои собственные впечатления
через 50 лет; я как-то почувствовал в авторе своего последнего
предшественника из Петербургского университета — предшественника по
интересу к живому арабскому Востоку с его диалектами, с его только
зародившейся тогда новой литературой, которую! я застал уже на
большом подъеме. Все меня влекло к Гиргасу, и к 40-летию его смерти
мне опять захотелось помянуть его „не злым тихим словом" в
отдельном очерке, как немного позже я сделал в особой книжке относительно
одного из его предшественников, египетского шейха Тантави.
Старательно собрал я все, что мог, для истории мало показного
труда его ученой жизни, и только через этот труд мсжно было
почувствовать его личность. Материалов для обрисовки последней нехватало:
принцип lathe biosas был выдержан строго. Одна старинная
фотография случайно сохранила болезненное лицо белорусского типа, со
спокойно вдумчивыми глазами и небольшой круглой бородкой.
Длинноватые волосы говорили, что это не обычный представитель
административно-чиновных профессий эпохи александровских реформ.
Уже после моей статьи выплыл один источник, который всегда
лучше отражает человека, чем его печатные труды или официальные
бумаги, — письма к В. Р. Розену Гиргаса и его сестры, с которой он
провел последние годы своей одинокой жизни. Протекшие десятилетия
санкционировали теперь использование этих писем; нужна только
осторожная и чуткая рука, которая сумела бы извлечь оттуда немногие
не известные еще факты внешней биографии, а самое главное —
большое количество мелких черточек для характеристики личности „тихого
Владимира Федоровича". Таким он сквозит и в этих листках писем,
со всегда ровным аккуратным почерком, всегда спокойным тоном
старшего товарища, обращенным к младшему, иногда „беспокойному",,
другу, неустанную научно-организационную инициативу которого он рано
оценил высоко и охотно ей подчинился уже с 70-х годов.
Долги наши перед его памятью все еще не ликвидированы, и не
только в отношении писем. В такой медленности мы сами виноваты,
но не всегда. Если собранные им пословицы до сих пор не
опубликованы полностью, то задержал это старый принцип „лучшее враг
хорошего"— стремление подобрать параллели по разным изданиям,
появившимся со времен Гиргаса. Долголетняя работа показала, что всего
не исчерпать и лучше дать хотя бы основной стержень в том виде,
как его оставил Гиргас.
Другое, более крупное дело — завершение работы поколений
русских ученых над историей ад-Динавери, открытой Розеном, изданной
9*

132
Над арабскими рукописями
Гиргасом. Русским ученым и надлежит дать еще научно-критический
перевод, которого давно ждут, о чем думал уже Розен, поручая иногда
отдельные части для обработки своим ученикам. Мысли об этом вновь
возродились в конце 30-х годов, выливаясь уже в коллективное
предприятие. К 1941 году дело близилось к концу, нашлись солидные
переводчики лая всех частей и, что особенно иногда важно, умелый и
энергичный секретарь комиссии „по ад-Динавери". Можно было думать
об окончательной редактуре, однако блокада Ленинграда погубила и
секретаря и нескольких переводчиков... Материалы сохранились, но
трудно браться за окончание дела со старыми, иссякающими силами.
Вероятно, этот долг придется оплачивать уже следующему поколению.
Я и писал эти строки в надежде, что они попадут в руки кого-
нибудь из тех, кому судьба передаст „факел преемственности" в
нашей арабистике. Пусть они, в меру сил, постараются, как в свое время
я, ожявить память и продолжить достойную работу того, кого
современники называли „тихим" Гиргасом.
3. ПОЛВЕКА НАД ОДНОЙ РУКОПИСЬЮ
(1903-1938)
Бывают рукописи, перед которыми чувствуешь себя, как тот
легендарный ученик чародея, которые вызвал духов и не мог сам с ними
справиться. Только вспомнишь про них и захочешь рассказать, как
рядом с ними встает такая цепь фигур и далекого векового прошлого
и близких лет своей собственной жизни, что надо было бы писать об
этом не то целую книгу, не то роман. „Жизни мышья беготня" не
позволяет уделить много времени одной теме, и усилием воли прогоняешь
встающие мысли, чаще всего о той именно рукописи, о тех сюжетах,
которые особенно дороги, с которыми особенно сжился. Но иногда
рукописи оказываются настойчивыми. Беспомощным сознаешь . себя,
когда они сурово и властно поставят вопрос: „А кто после тебя
расскажет об этом? Разве мы дали тебе право унести это с собой?".
Веления вековой, неумирающей науки строги, и своя индивидуальная воля
в конце концов отступает перед ними.
Мало проходит в моей памяти старых рукописей, которые были бы
в такой мере связаны с современным ученым, как ленинградский
сборник стихотворений аль-Ахталя, друга Иоанна Дамаскина, и его
издатель, бейрутский ученый Сальхани, араб из Дамаска. Имя этого поэта
давно вошло в мои воспоминания, еще со второго курса Университета
в 1903 году.
Скитаясь достаточно беспомощно по страницам толстой арабской
хрестоматии Гиргаса и Розена, я случайно набрел тогда на три
поразивших меня стиха. Халиф предложил аль-Ахталю, христианину,
принять ислам, а он, не то из озорства, не то под влиянием винных
паров, ответил ему энергичным экспромтом:
„Не стану я поститься в рамадан добровольно, не стану я есть
мяса жертвенных животных.
„Не стану я никогда подниматься, взывая как осел: „«Спешите на
молитву».
„Нет, буду я пить вино прохладным и падать ниц на рассвете зари".
И это издевательство не только над мусульманским запретом вина,
но и над обрядами поста, хаджжа и азана прошло поэту безнаказанно.
Разгневанный халиф удовлетворился двумя другими, не менее озорными

Тени предков
733
стихами, в которых поэт живо обрисовал настроение, овладевающее им
под влиянием вина.
Эти строки дали мне »для понимания внутренних отношений в
халифате едва ли не больше, чем некоторые страницы не раз перечитанной
„Истории, ислама" А. Мюллера. Стихи были, конечно, дерзки, и когда
в 90-х годах прошлого века они впервые появились в печатном виде
в Бейруте, их можно было провести через турецкую цензуру, только
превратив, при помощи одной точки над буквой зазорного „осла",
с которым поэт сравнил муаззина, в безобидных „других". Так,
турецкая цензура XIX века оказалась щепетильнее дамасского халифа
VIII века. Хитроумный издатель обошел ее еще и тем, что в печатных
экземплярах, предназначенных для Европы, сохранил неприкосновенным
правильное чтение с „ослом".
Про этого издателя я впервые услыхал обстоятельно от барона
Розена, когда он в январе 1906 года, по окончании мною Университета,
предложил заняться вместе разбором всего дивана аль-Ахталя. Для
меня это было двойным праздником. Опять вернулся ко мне поэт, на
которого так случайно натолкнулся я в хрестоматии, а кроме того,
теперь я мог близко познакомиться со знаменитой рукописью
стихотворений у нас, которая послужила основой издания.
Рукопись находилась тогда в Учебном отделении Министерства
иностранных дел, куда поступила с коллекцией того же Италийского,
семинариста и медика, посланника и археолога, который сохранил нам и
историю ад-Динавери. Как выразился Розен, она была лучшим
украшением библиотеки Италийского и стала жемчужиной собрания отделения.
Знатоки, имевшие „нюх", ее находили. Еще в 1867 году списал ее для
себя арабский эмигрант, переводчик Крылова, живший тогда в
Петербурге, Ризкаллах Хассун, и эта копия, попавшая через два десятка лет
в Бейрут, дала первый толчок изданию. До этого нашу рукопись думал
издать английский арабист В. Райт, но... „дуют ветры не так, как
хотят корабли", сказал арабский поэт, и Райт не успел осуществить
план, закончив свой путь в 1889 году. По-настоящему рукопись открыл
только Розен своим каталогом, но и до этого наши историки знали, что
у аль-Ахталя находится едва ли не древнейшее у арабов упоминание
„саклабов" (славян): верблюды каравана сторонятся встречных людей,
„точно видят в них толпу златокудрых саклабов".
Как раз в год смерти Райта копия Хассуна попала в Бейрут и здесь,
можно сказать, изменила течение жизни уже не молодого ученого
А. Сальхани. Он сам понже писал: „Перечитав эти страницы,
оживленные дыханием чистейшей поэзии, мы решили, что нельзя дольше
оставлять зарытым такое сокровище". И до этого Сальхани был известен
в науке как основательный филолог и тонкий знаток памятников родной
литературы. Им было выпущено пятитомное издание „1001 ночи",
единственное пригодное для широкого обращения; он подготовил тщательно
обработанную, удачно составленную хрестоматию из классической
громадной антологии „Книга песен". Теперь его внимание устремилось
почти целиком на давнего земляка.
Трудностей было немало, прежде всего технических. Нашу рукопись
в то время нельзя было выслать в Бейрут; фотографии с манускриптов
еще не были распространены. Выход предложил Розен. Сальхани
подготовлял издание по копии Хассуна и присылал свой список в
Петербург, где его полностью сличал по оригиналу Розен, снабжая всякими
дополнительными замечаниями. Печатание в Бейруте шло быстро:
начатое в 1891 году, оно закончилось уже через год четвертым выпуском.

m
Над арабскими рукописями
Наша рукопись была издана полностью, с тщательным детальным
комментарием. Началась работа над составлением указателей,
дополнительной отделкой текста и собиранием цитат по всяким источникам. Как
часто бывает в науке при целеустремленном внимании, стали выплывать
новые материалы — „на ловца и зверь бежит". Нашлась рукопись
в Багдаде, затем в Йемене; обе были, правда, дефектны и состояли из
разрозненных листков, но все же во многом вносили новое освещение.
Обе издал Сальхани в 19Э5 и 1907 годах, воспользовавшись услугами
прогрессировавшей техники фототипии.
Эти издания совпали по выходу с началом моих занятий у Розена:
ему захотелось еще раз вернуться к поэту, которому 15 лет тому назад
он посвятил немало трудов и времени. Сальхани по просьбе Розена,
перед которым он благоговел, быстро прислал мне свои издания, и я,
не без некоторой гордости по малолетству в науке, мог заниматься по
собственным книгам. Для меня такая школа текстуальной работы по
изданию и трем рукописям была на первых порах трудновата, но
исключительно полезна. Целый год мы усердно штудировали исто-бедуинские,
„верблюжьи'1 касыды „певца Омейядов", ярко отражавшие жизнь
халифата в Vil—VIII веке, хорошо знакомившие с традицией всей
доисламской древности.
Пзреписка Розена с Сальхани явилась одним из обстоятельств,
направивших мою поездку на Восток, в Сирию. Приехав в Бейрут летом
1903 года, я на другой жз день отыскал в Университете св. Иосифа
издателя аль-Ахталя. В небольшой комнатке, где ничего не было, кроме
самой необходимой мебели, за столом, заваленным корректурами и
книгами, передо мною оказался невысокий худенький старик (ему было уже за
60 лет) с очень пытливыми глазами, чисто библейской наружности,
с большой седой бородой. Строгая выдержка сквозила у него в
обращении, но чувствовалось, что память Розена, которого он никогда не
видел, была д\я него священной. С первых же моих шагов он счел
нужным заботиться не только о моих ученых делах, но и житейском
устройстве. Преклонный возраст позволил ему оставить долголетнее
редакторство университетской газеты и прекратить преподавание в
средней школе. В Университете он тоже не вел занятий, но это не мешало
мне беседовать с ним чаще, чем с моими профессорами. Разница лет
не могла не сказываться, но аль-Ахталь быстро нас сблизил.
В это время он готовил пятый выпуск со всякими дополнениями и
комментариями, главным образом по текстуальной критике. Выпуск
настолько разрастался, что пришлось подумать о разделении его на две
части, отнеся указатели ко второй. Мне было интересно следить за
всей системой работы, доведенной до крайней степени тщательности.
Акрибия Сальхани требовала, несмотря на очень высокое искусство
бейрутской типографии, до 10—15 корректур, и я с большим
удовольствием и не меньшей пользой дая себя помогал ему в чтении. В июне
1909 года выпуск появился в свет; началась работа над указателями,
в которой я также принял участие. Расставаясь с Сальхани летом
1910 года, я не подозревал, что выход второй части затянется на
долгие годы.
Сальхани трудился неустанно, но аль-Ахталь ставил перед ним все
новые задачи и увлекал дальше и дальше новыми рукописями.
В 1914 году заслуженный издатель поехал специально в Стамбул, чтобы
непосредственно изучить находившийся там сборник полемических
стихотворений аль-Ахталя и его современника Джерира. Вспыхнувшая война
задержала надолго все планы. От нее значительно пострадал и универ-

Тени предков
135
-ситет и типография. Только к 20-м годам работа стала
восстанавливаться, и в 1922 году Сальхани мог выпустить издание стамбульского
сборника, а через три года, наконец, и вторую часть пятого выпуска
•с дополнениями и указателями. Однако на этом его работа с аль-Ахта-
лем не кончилась: в декабре 1925 года он напечатал еще небольшую
выборку касыд, которые до тех пор существовали только в
фототипическом воспроизведении багдадской и йеменской рукописей и,
естественно, не всем были легко доступны. Заканчивая предисловие к этой
работе, он назвал ее последней своей публикацией, относящейся к аль-
Ахталю. Основания так думать по человеческим соображениям, конечно,
были: ведь в том году истекло 35 лет занятий его нашей рукописью,
а возраст близился к 80 годам, когда человеку мало свойственно строить
планы далеких работ.
Однако рукописи часто неожиданно распоряжаются судьбой людей,
направляя ее по-своему: трудно уйти из-под их власти тому, кто с ними
сжился. И на этот раз дружба Сальхани с аль-Ахталем не прервалась
на издании 1925 года; мало того, и мне пришлось сыграть некоторую
роль в новом открытии, и я не расстался с близким мне поэтом.
Возвращаясь к нему время от времени, главным образом в связи
с периодическими публикациями Сальхани, я чувствовал какую-то
неудовлетворенность от своего научного эгоизма: занимаясь столько лет
его творчеством, я, однако, ничего о нем не писал, хотя разных
мелких тем и материалов накопилось у меня изрядное количество.
Подходящий случай представился в 1931 году, когда я получил приглашение
принять участие в международном юбилейном сборнике Георга Якоба.
Я высоко ценил его эпохальные работы по арабской поэзии, в
особенности непревзойденные исследования ранней бедуинской жизни на
анализе поэтических источников. В параллель к его изысканиям мне
захотелось проследить мотив вина, как он отразился в стихах аль-Ахталя
и с культурно-исторической, и стилистической точки зрения. В своей
статье попутно я отметил еще одну рукопись стихотворений аль-Ахталя,
которую открыл в Тегеране мой младший товарищ, иранист А. А. Ро-
маскевич, трагически погибший в ленинградской блокаде 1942 года.
Сборник вышел в 1932 году к 70-летию почтенного ориенталиста, и
первый оттиск своей работы я направил старому наставнику и другу
в Бейрут, чтобы показать, как его любимый аль-Ахталь живет и в наших
мыслях.
Через месяц я получил от Сальхани письмо, писанное все тем же
каламом — тростниковым пером, которым он предпочитал пользоваться
вместо стальных, все тем же своеобразным »почерком, к которому я
привык с 1906 года, а ведь теперь ему было 85 лет! Он просил
сообщить некоторые детали о новой рукописи, что я постарался выполнить
при содействии А. А. Ромаскевича, который когда-то рассматривал ее
на месте.
Наша переписка на этом прекратилась, и при сложных в то время
сношениях с Востоком я часто думал, жив ли мой последний
бейрутский учитель: ведь он был старше многих отшедших и всю жизнь
страдал перемежающейся лихорадкой. Неожиданно в конце 1938 года я
получил его новую, довольно большую работу, посвященную анализу
тегеранской рукописи, с трогательной собственноручной надписью.
Оказалось, что после моего письма Бейрутский университет начал
переговоры с тегеранским владельцем рукописи о ее приобретении.
Переговоры о цене тянулись больше четырех лет, но в конце концов
рукопись перекочевала из Тегерана в Бейрут в мае 1937 года. Сальхани,

136
Над арабскими рукописями
которому в августе того же года исполнилось 90 лет, погрузился в ее
детальное изучение; через год передо мною уже лежал итог его тру-*
дов — аккуратный, тщательно отпечатанный, образцово
прокорректированный, с хорошими таблицами выпуск, где в первой же строке
поминалась наша петербургская рукопись, работа над которой была начата
в 1891 году, а на второй странице шла речь об обстоятельствах
открытия тегеранской рукописи, найденной русским ученым. Она,
действительно, заслуживала внимания, и я представлял, с каким удовольствием
на закате дней Сальхани наслаждался работой над ее изучением, как бы
вознагражденный за долголетние труды новым приветом своего
любимого поэта. Рукопись оказалась наиболее древней среди всех, теперь
известных, и точно датировалась 1105 годом нашей эры; она была
наиболее полна сравнительно с прочими и лучше всех сохранилась.
Не мог я не подивиться одному совпадению, про которое узнал из
новой книжки Сальхани. Именно этой рукописью в 80-летнем возрасте
занимался тот самый филолог ат-Тибризи, который молодым человеком
пришел учиться к слепому Абу-ль-Аля, „заложнику двойной тюрьмы",
со словарем на спине. Здесь мне опять довелось с ним встретиться.
Так мир оказывается „тесен" не только для людей, с которыми
неожиданно сталкиваешься в неожиданном месте: если долго проживешь
с рукописями, то и при новом знакомстве встретишь часто старого
друга в новой обстановке.
Только после второй мировой войны я получил сведения о Сальхани:
он кончил жизнь, наполнившую почти столетие, 10 августа 1941 года
и теперь, как выразился мой корреспондент, „спит последним сном под
кедрами Джунии". Больше половины этой жизни мой бейрутский
учитель посвятил своему земляку, „певцу Омейядов" аль-Ахталю, и нашей,
ленинградской рукописи стихов поэта.
->ь
°1Н<-

Антун Сальхани (1847—1941).

У7*=ЕУ1ЪЕ^^
ФИНАЛ
REQUIEM AETERNAM...
(1943)
Душа моя, элизиум теней,
Теней безмолвных, светлых и прекрасных . . .
Тютчев
... Одна за другой встают передо мною картины прошлого.
Бесконечной лентой, все дальше и дальше развертываются они в памяти; я
не в силах, я не хочу их остановить. Ведь каждая рукопись, старая и
новая, арабская и русская, что мне вспоминается теперь, властно вошла
в мою жизнь, по-своему меняла и расширяла ее. Не было бы их, и я
не мог бы показать этого прошлого, не мог бы сам увидеть тех людей,
что писали эти рукописи, и тех, о ком они писали. Немой осталась бы
для меня история нашей науки; безжизненным, сухим списком звучали бы
имена наших „предков", великих и скромных тружеников арабистики.
Рукописи позволили их увидеть иногда яснее, чем то было при их
жизни; рукописи ввели меня в великий элизиум, элизиум „теней
безмолвных, светлых и прекрасных", на моих глазах тени облекались всеми
переливами жизни. Я вижу здесь и предков, и учителей, и товарищей.
Рядом с гигантами нашей науки Френом и Розеном виднеются мне
труженики, создавшие базу нашего преподавания: основатель
московского востоковедения Болдырев, которого погубил пропуск в печать
„философского письма" Чаадаева, и Гиргас, жертва вывезенного из
Сирии туберкулеза. Рядом с блестящим когда-то бароном Брамбеусом —
арабистом Сенковским, которым зачитывалась вся Россия, „люди одной
книги" — Саблуков, любимый учитель Чернышевского, и Медников,
которых знают теперь только ученые; рядом с русскими и арабы,
трудившиеся в России, — египтянин шейх Тантави или дамаскинец Муркос.
Среди штатских фигур виднеется и генерал Богуславский, с которым
так подружился старик Шамиль. Одни твердо прошли свой путь до
конца, другие пали под гнетом суровой судьбы, не свершив всего им
положенного.
Сердце сжимается. Тени учителей не заслоняют рядом стоящих
учеников, отшедших раньше нас. Много их видится мне: две великие
войны рано скосили молодые цветы, и не всем дано было расцвесть
в полном блеске. Но все они близко прикоснулись к науке и все были
зачарованы ею. Как и со мной, рукописи говорили с ними живым
языком, и часто ко мне приходили молодые друзья с сокровищами, что
открыли их руки и глаза. Вместе мы радовались и вместе горевали,
вместе переносили много тяжелых годин, когда их энтузиазм
поддерживал мою падавшую бодрость.

138
Над арабскими рукописями
Обширен „элизиум теней" и старших и младших поколений в нашей
арабистике за два века; начнешь их считать и, как при счете звезд на
небе, встают все новые и новые. Они много сделали для рукописей и
книг; только книга может сохранить память о них. Уже четвертое
десятилетие готовится она: из архивов, рукописей и печати переходят
в нее все новые и новые имена, все новые черты жизни потрудившихся
в арабистике или как-нибудь случайно отразивших ее. Это будет книга
суровая, лаконичная и сухая, но ее поймут историки науки, историки
нашей культуры. Может быть, в картинах, встающих теперь „над
арабскими рукописями", живее, чем в ней, блеснут эти фигуры наших
„предков" в арабистике; может быть, и „тени отшедших" когда-нибудь
осветятся мягким лучом воспоминаний. Пусть же всякий, кто будет читать
эту книжку, пожелает „Requiem aeternam" — вечного покоя и
благодарной памяти для всех, кто связан с ее страницами.
-*°|Н<-

rS^^F^^M^^Fl^^F^=^^^^S^^S^^l
ПРИЛОЖЕНИЕ
„ОБЯЗАТЕЛЬНОСТЬ НЕОБЯЗАТЕЛЬНОГО"
У поэта-философа Абу-ль-Аля, имя которого не один раз появляется
-на страницах этой книжки, есть сборник стихотворений под странным
заглавием „Люзум ма ля яльзам" — „Обязательность того, что не
обязательно". Обыкновенно в этом видят намек на сложную двойную
рифму, примененную во всех его стихотворениях, хотя поэты пользуются
ею для показа своего мастерства только изредка, в отдельных
коротеньких отрывках. Несомненно, таков первый, в известной степени, „явный"
-смысл этого заглавия, но, зная приемы Абу-ль-Аля, можно быть
уверенным, что он придавал ему и другое, „скрытое" значение. Он хотел
сказать, что его мысли и выводы из них, которые он излагает в своих
стихах, может быть и необязательны для других людей, но для него-то
самого они обязательны, и он не может обойтись без них. Так и
ученым-филологам трудно отказаться от своих привычек, кажущихся
излишними обыкновенным читателям: эти авторы чувствуют себя
удовлетворенными только тогда, когда рядом с основным „текстом" станет
и „комментарий" и „супра-комментарий", когда появятся и примечания,
и указатели, и глоссарий. Все это „необязательно" для писателей,
но ученые — люди „порченые", и „обязательность" таких
„необязательных" приложений стала для них второй природой, которой не
переделать.
Пока складывались отдельные части этой книжки, такие мысли не
приходили мне в голову, но когда она стала приобретать окончательную
форму, я увидел, что необходимо ее дополнить нашими обычными
„учеными" приложениями. Об этом настойчиво и единогласно говорили мне
замечания тех лиц, которые случайно знакомились с отдельными
главами, указывая в особенности на чрезмерную лаконичность первого
цикла, где многое остается непонятным для неспециалиста без
пояснения. Я старался не увлекаться „учеными" тенденциями и ограничиться
ответами только на те вопросы, с которыми ко мне обращались.
Вносить какие-нибудь „комментарии" в самый „текст" было невозможно,
чтобы не нарушить ткани изложения; проще было дать весь этот
„подсобный материал" в конце, куда те, кому он не интересен или не нужен,
могут не заглядывать.
Прежде всего надо несколько дополнить вводные слова о
ближайшем поводе, который вызвал появление этой книжки. В работах по
истории науки, при составлении био-библиографического словаря наших
арабистов, меня всегда очень затрудняло то, что ученые редко говорят
о себе, о своем внутреннем развитии, о том, что они переживали при
той или иной работе, как они сделали какое-нибудь открытие.
Отдельные моменты всего этого, конечно, иногда отражаются в биографиях и
.автобиографиях, но всегда в виде случайных беглых упоминаний.
Добытые научные результаты и выводы всегда формулируются в специ-

140
Над арабскими рукописями
альных работах, но для такой „внутренней" биографии ученого там,,
конечно, нет места уже по самому характеру этих произведений, по их
стилю. Во всей нашей литературе мне известна только одна книжка
второстепенного немецкого ученого, рассказывающая живо и
остроумно, как он изучал арабский язык (Martin Thilo. Was die Araber
sagen. Bonn, 1939). Представители точных наук в этом отношении
счастливее нас, филологов: у них есть блестящая книга академика
А. Е. Ферсмана „Воспоминания о камне" (М.—Л., Изд. АН СССР,
1945). Значение ее очень велико: об этом говорят не только повторные
издания, но и тот живой отклик, который она вызвала во всех концах
нашей страны, содействуя широким образом пропаганде науки,
поддерживая высоко научный энтузиазм у тех, кто к ней прикоснулся. В
мыслях у меня вместо камней всегда стояли рукописи — основной источник
и материал нашей работы; так, давно уже определился сам собой
стержень будущей книжки.
Непосредственным толчком, когда думы и образы стали настойчиво
стремиться к изложению на бумаге, оказался юбилей долголетнего
хранителя Рукописного отдела Публичной библиотеки им.
Салтыкова-Щедрина в Ленинграде Ивана Афанасьевича Бычкова. Юбилей этот был
тепло отмечен в начале 1941 года, и тогда же у меня зародилась идея
вспомнить те арабские рукописи, которые в течение нескольких
десятков лет я получал из его рук для разных своих работ. Так возник
первый небольшой цикл из пяти картинок с прологом и эпилогом,
представлявший первоначально законченное целое.
Дальнейшие циклы слагались в несколько другом стиле и объеме,
главным образом уже в 1942—1943 годах, когда Великая
Отечественная война заставила меня покинуть на время Ленинград. Оказавшись
впервые за долгие годы вдали от привычных библиотек, особенно остро
я переживал тоску по рукописям и в воспоминаниях о них находил себе
поддержку. К трем из этих циклов постепенно прибавились и вводные
части, преимущественно личного мемуарного характера. Так как
отдельные главы возникали не в той последовательности, в которой они
теперь объединены, то я в примечаниях указал дату завершения каждой:
в работе над историей науки я часто убеждался, как приходится иногда
сожалеть об отсутствии хронологических вех. Поэтому теперь же, в тех
случаях, когда действие рассказа можно было приурочить к
определенным годам, я отмечал их рядом с заглавием.
Библиографическая справка мне понадобилась главным образом по
двум обстоятельствам, которые выяснились при чтении отдельных
отрывков представителям самых разнообразных специальностей.
Обнаружилось, что слушатели иногда склонны принимать рассказы за
литературный вымысел, в котором нет определенной конкретной основы. На это
я должен был отвечать, что, наоборот, каждый из них передает
действительный случай с рукописями, которые попадали мне в руки, и выдумка
в основе сюжета совершенно отсутствует. Конечно, вспоминая о
прошлом на пространстве четырех десятков лет с лишним, я мог засыть
некоторые даты, мог переставить какие-нибудь детали, не точно по
форме передать чей-нибудь разговор, тем более, что не всегда имел
возможность навести справку, даже в своих собственных работах. Однако
все картины отражают только реальные факты и переживавшиеся мною
тогда чувства. Возможно, что в обрисовке последних иногда сказались
протекшие годы, но самые факты воспроизведены без всяких изменений.
Для обоснования этого я и позволил себе дать в примечаниях почти
к каждому отдельному номеру ссылки на свои работы, в которых гово-

Приложение
141
рится о тех же рукописях или сообщаются о них сведения, но уже
в чисто научном аспекте. Полагаю, что эти ссылки окажутся
полезными и для тех, кто захочет получить более детальные сведения об
упомянутых материалах или расшифровать какие-либо случайные намеки,
на желательность чего тоже иногда указывалось слушателями, особенно
первого цикла. Исчерпать весь научный аппарат я, конечно, не мог и
не желал, так как это завело бы слишком далеко и сразу могло бы
увеличить справку до объема самого текста. Я старался быть
лаконичным и дать только основную нить, которая поможет тем, кто
пожелает расширить свое знакомство с главными сюжетами, затронутыми
в книжке.. Поэтому я ограничился только ссылками на свои
собственные работы, указывая номера их в „Библиографии" моих трудов,
выпускаемой Издательством Академии Наук СССР. В передаче имен и
заглавий я, по примеру самой книжки, упрощал обычную научную
транскрипцию. Той же цели — лаконичного комментария для лиц, которым
он может понадобиться, — служат и объяснения некоторых собственных
имен, названий и арабских слов.
Я хорошо понимаю, что все это, по существу, не представляет
необходимости в книжке такого характера, все это относится к тому, что
Абу-ль-Аля называл „обязательностью необязательного", но, может
быть, кому-нибудь и это приложение окажется полезным. У арабов
ведь есть пословица: „Увеличивать хорошее — хорошо", а читатели,
которым это не нужно, на меня не посетуют — они могут не смотреть
приложения.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
К истории книжки
На заседании Арабского кабинета Института востоковедения Академии Наук СССР
13 мая 1941 г. впервые был прочитан первый цикл этой книжки, который в то время-
носил еще самостоятельный характер законченного целого. Главы из других отделов
впервые были оглашены на заседании Комиссии Академии Наук СССР по изданию
научно-популярной литературы 26 июня 1943 года. Первое упоминание о готовящейся
книжке и чтении отрывков из нее на заседании Комиссии Академии Наук СССР
по изданию научно-популярной литературы 26 июня 1943 г.—в „Вестн. АН СССР",
№ 7—8, 1943, 126. Первое издание книжки опубликовано в 1945 г., второе — в 1946г.;
ряд глав перепечатан в серии „Библиотека «Огонек»", 1948, №№ 8—9.
Л „В Рукописном отделе"
1. „Старый апокриф". См. „Новозаветный апокриф в арабской рукописи
885—886 года по Р. X.". Визант. временник, XIV, 1907—1909, 246—275
(Библиография, № 10).!
2. „Переводчик Крылова". См.. „Ризкаллах Хассун (1825—1880), переводчик
басен Крылова на арабский язык". Вост. сб., Л., изд. Гос. Публ. библ.
им. M. Е. Салтыкова-Щедрина, 1926, 13—26 (Библиография, № 212).
3. „Современник Хулагу". См. „Angebliche Autographe des Geschichtsschreibers
Kamal ad-din Ibn al-Adim in Leningrad", Der Islam, XV, 1926, 334—336
(Библиография, № 217). В этой заметке указана и предшествующая литература.
4. „Заложник двойной тюрьмы". Ср. „К истории и критике «ар-Рисала ал-
Фаллахйиа» Абу-л-'Ала". Зап. Вост. отд. Русск. Археолог, общ., XXI (1911—1912)
1913, 0131—0137 (Библиография, № 52).
5. „Из Сицилии через Персию в Петербург". Научное описание рукописи
географии ал-Идрйсй, хранящейся в Публичной библиотеке, в печати еще не появилось. Ср.:
Idrisi. La Finlande. Edition critique par O. J. Tallgren-Tuulio et A. M. Tallgren
(Studia Orientalia, III). Helsingforsiae, 1930,16, прим. I.
II. „Из скитаний по Востоку"
1. „Книги и люди". Написано в Москве 16—19 декабря 1942 г. О занятиях
в Университете св. Иосифа см. „Восточный факультет Университета св. Иосифа
в Бейруте. Из отчета о командировке". Ж урн. Минист. нар. проев., февраль, 1910.
Совр. летоп., 49—87 (Библиография, № 23).
2. „Грамматический трактат или антирелигиозный памфлет?". Написано
в санатории „Сосновый Бор" (Болшево) около Москвы 11 и 13 сентября 1942 г.
См. „Абу-л-'Ала ал-Ма'аррй. Рисалат ал-Мала'ика. Издание текста, перевод и
комментарии". Тр. Инст. востоковед. АН СССР, III, Л., 1932 (Библиография, № 281).
1 [При ссылке „Библиография, №. . ." см.: Игнатий Юлианович Крачковский..
М.—Л., 1949 (Материалы к биобиблиографии ученых СССР)].

Библиографическая справка
из
3. „Ненаписанная диссертация". Написано в санатории „Сосновый Бор"
8—9 сентября 1942 г. См. „Арабские рукописи городской библиотеки в Александрии
и диван 'Омара ал-Maxxäpa". Зап. Вост. отд. Русск. Археолог, общ., XXII (1913—
1914) 1915, 5—7 (Библиография, № 65).
4. „Рукописи двух патриархов или сбывшееся предсказание". Написано в
санатории „Сосновый Бор" 18—20 сентября 1942 г. См. „Арабские рукописи из собрания
Григория IV, патриарха антиохийского. Краткая опись". Изв. Кавказск. истор.-
археолог. инст., II (1917—1925)1927,1—20 (Библиография, № 139).
///. „Арабские писатели и русский арабист"
1. „Философ долины Фрейки". Написано в Ленинграде 19 августа 1945 г.
См. „Амин Рейхани. Избранные произведения. Перевод и примечания И. Ю. Крач-
ковского". Пгр., изд. „Огни", 1917 (Библиография, № 91); „Амин Рейхани.
Стихотворения в прозе. Перевод И. Ю. Крачковского". Сб. „Восток", I, 1922, 48—54
(Библиография, № 110).
2. „Каирский аристократ — «феллах»". Написано в Ленинграде 29 октября
1945 г.
3. „Полтавский семинарист". Написано в Ленинграде 6—8 ноября 1945 г.
См. „Mihâ'îl Na'imah's Autobiographie". Die Welt des Islams, XIII, 1931, 104—110
(Библиография, ,№ 279); Рец. на кн. M. Ну'айме о Джебране. Сов. востоковед.,
II, 1941, 291—293 (Библиография, № 372).
IV. „В Азиатском музее"
1. „Введение к легенде". Написано в Москве 21—24 ноября 1942 г. Об истории
Азиатского музея до 1919 г. см. „Азиатский музей Российской Академии Наук.
1818—1918. Краткая памятка". Пгр., 1920, изд. АН СССР (Библиография, № 102). —
О Ф. А. Розенберге см. некролог, Изв. АН СССР, Отд. общ. наук, 1935, 895—911
(Библиография, № 340). В конце главы намек на легенду об Азиатском музее,
сочиненную в стиле старофранцузских эпических сказаний одним молодым китаистом
в начале 20-х годов XX в.: действующими лицами являются работники Азиатского
музея в то время.
2. „Единственная рукопись и ученые «дванадесятъ язык»". Писалось в
санатории „Сосновый Бор" и в Москве в промежутке между 24 сентября и 11 октября
1942 г. Об Ибн Кузмане см. главу в статье „Арабская поэзия в Испании". Сб.
„Культура Испании", изд. АН СССР, 1940, 111—112 с литературой, указанной на стр. 116
(Библиография, № 366). О коллекциях Руссо в Азиатском музее см. в статье
„Неизвестное сочинение — автограф сирийского эмира Усамы". Зап. Коллег, востоковед,
при Азиатск. муз. АН СССР, I, 1925, 16 (Библиография, № 181).
3. „Современник первого крестового похода". Написано в Москве 16—18 октября
1942 г. См. „Неизвестное сочинение — автограф сирийского эмира Усамы". Зап.
Коллег, востоковед, при Азиатск. муз. АН СССР, I, 1925, 1—18 (Библиография,
№ 181). Ср. „Усама ибн Мункыз. Книга назидания". Пер. М. А. Салье, Пгр.—М.,
изд. „Всемирная литература", 1922 (Библиография, № 112).
4. „Лоцман Васко да Гамы". Написано в Москве 29—30 ноября 1942 г.
Краткое замечание о рукописи со снимком первой страницы в статье „Арабские географы
и путешественники". Изв. Гос. Геогр. общ., т. 69, вып. 5,1937, 758—760
(Библиография, № 352).
V. „В Университетской библиотеке"
1. »Библиотекари и библиотека". Написано в Москве 25—28 мая 1943 г.
2. „Впервые оппонентом на диссертации". Написано в санатории „Узкое"
около Москвы 6—8 июля 1943 г. См. „Один из источников для биографии аш-

144
Над арабскими рукописями
Ша'ранй". Зап. Вост. отд. Русск. Археолог, общ., XXII, 1915, 283—290
(Библиография, № 72). Ср. рец. на кн. „А. Э. Шмидт. 'Абд ал-Ваххаб аш-Ша'раний и его
«Книга рассыпанных жемчужин». СПб., 1914". Журн. Минист. нар. проев., апрель,
1915, 388—400 (Библиография, № 75).
3. „От Каира до Волкова кладбища в Петербурге". Написано в санатории
„Узкое" 9—11 июля 1943 г. См. „Шейх Тантави, профессор С.-Петербургского
университета (1810—1861)". Тр. Комисс. по истории знаний, № 8, Л., 1929
(Библиография, № 266). Ср. „Арабистика и история народов СССР". Вестн. АН СССР,
1938, № 5, 59—60 (Библиография, № 360).
4. „Аль-Андалус и Ленинград"'. Написано в санатории „Узкое" 13—16 июля
1943 г. См. „Полвека испанской арабистики". Зап. Коллег, востоковед, при Азиатск.
муз. АН СССР, IV, 1930, 1—32 (Библиография, № 268). О Д. К. Петрове
см. „Д. К. Петров—арабист". Зап. Коллег, востоковед, при Азиатск. муз. АН СССР,
II, 1926, 163—170 (Библиография, № 215).
VI. „На ловца и зверь бежит"
1. „Бронзовые таблички из страны царицы Савскоа". Написано в санатории
„Узкое" 24—25 июля 1943 г. См. „Две южноарабские надписи в Ленинграде". Изв.
АН СССР, Отд. общ. наук, 1931, 427—453 (Библиография, № 277).
2. „Письмо из Согдианы". Написано в санатории „Узкое" 19—20 июля 1943 г.
См. „Древнейший арабский документ из Средней Азии". Согдийский сб., Л., 1934,
изд. АН СССР, 52—90 (Библиография, № 312).
3. „Куфический Коран и «бабушка-арабка»". Написано в Ленинграде 8 марта
1942 г. Об И. Г. Нофале см. „Новая рукопись описания России Шейха ат-Тантавй",
ДАН СССР —В, 1928, 302, прим, 2 (Библиография, № 251).
4. „Пристав при Шамиле в Калуге". Написано в санатории „Узкое" 28—29 июля
1943 г. См. „Неизданное письмо Шамиля". Зап. Инст. востоковед. АН СССР, II,
1933, 1—7 (Библиография, №292).—„Перевод Корана Д. Н. Богуславского". Сов.
востоковед., III, 1945, 293—301 (Библиография, №402). — „Чернышевскими
ориенталист Саблуков". Н. Г. Чернышевский (1889—1939). Тр. научн. сессии к
пятидесятилетию со дня смерти. Л., 1941, стр. 34—45 (Библиография, № 378). — „Арабистика
и история народов СССР". Вестн. АН СССР, 1938, № 5, стр. 57—59
(Библиография, № 360).
VII. „Тени предков"
1. „Мученик арабской литературы". Написано в Ленинграде 1 августа 1945 г..
См. „Хамаса Бухтурй и ее первый исследователь в Европе". Зап. Вост. отд. Русск.
Археолог. общ.,'хХ1 (1911—1912) 1913, 022—033 (Библиография, № 49).
2. „«Тихий)) Гиргас". Написано в Ленинграде 5 августа 1945 г. См. „В. Ф. Гир-
гас (К сорокалетию со дня его смерти)". Зап. Коллег, востоковед, при Азиатск. муз.,
т. III, 1928, 63—90 (Библиография, № 238).
3. „Полвека над одной рукописью". Написано в Ленинграде 9—10 августа
1945 г. См. „Восточный факультет Университета св. Иосифа в Бейруте". Журн.
Минист. нар. проев., февраль, 1910, совр. летопись, 77—78 (отд. отт., 31—32),
(Библиография, № 23).
Переводы
По рукописи выполнен перевод „От Каира до Волкова кладбища в Петербурге"
на арабский язык в журнале „ал-Мустами* ал-'арабд" (Арабский радиослушатель),
т. V, 1944, № 15, 4—5; № 16, 6—7; № 17, 6—7 (9 и 23 ноября, 9 декабря,
с иллюстр.).
По первому изданию дан перевод в сокращенном виде „Книги и люди",
„Грамматический трактат или антирелигиозный памфлет", более полно — „Ненаписанная

Библиографическая справка
145
диссертация"t „Письмо из Согдианы* на английский язык в журнале „International
Literature", № 9, 1945, 45, 45—46, 46—48, 48—50; то же на французский — „La
littérature soviétique", № 2, 1946, 44—45, 45—46, 46—48, 48—51; на арабский —
„ал-Ватан" (Родина), № 24, 1946, 10—11, 11—12; № 25, 16—19 и № 26, 15—18 (15 и
26 января, 2 февраля, пер. А. Каттана) и „ал-Катиб ал-мизрй" (Египетский писатель),
т. IV, № 13, октябрь 1946 г., 150—161 (пер. X. Садо). Перевод из „ал-Ватан"
перепечатан в отдельной брошюре „ад-Дирасат ал-'араблйа фй-л-Иттихад ас-Советя"
(Арабские штудии в Советском Союзе), Багдад, типография ал-Ма'аррй, 1946, 37—39,
39—44, 44—54, 54—68.
По второму изданию дан перевод на французский язык „Каирский аристократ —
«феллах»" в журнале „Revue Africaine", № 406—409, 1945, 130—139 (пер. M. Канара)
и на испанский — „Единственная рукопись и ученые «дванадесять язык»", в журнале
„Literatura sovietica", № 12, 1946, 53—55 и 63 (пер. Мариано Эчеварриа).
[В настоящее время вышли в свет следующие переводы всей книги:
I. J. Kratschkovski. Über arabische Handschriften gebeugt. Erinnerungen
an Bacher und Menschen. Aus dem Russischen von Dr. Oscar P. Trautmann. Leipzig,
1949.
Ignacy Kraczkowski. Nad arabskimi r^kopisami. Kartki ze wspomnien о ksie-
gach i ludziach. Przelozyl oraz wstepem i przypisami opatrzyl Ananiasz Zajaczkowski.
Warszawa, 1952.
Among Arabic Manuscripts. Memories of Libraries and Men by I. Y. Kratchkovsky.
Translated from the Russian by Tatiana Minorsky. Leiden, 1953.
Avec les manuscrits arabes. (Souvenirs sur les livres et les hommes) par I.
Kratchkovsky. Traduit du russe par M. Canard. Alger, 1954. (Publications de l'Institut
d'Études Orientales de la Faculté des Lettres d'Alger, XIv7).
Подготовлены также арабский — проф. Сами ад-Даххан в г. Дамаске и чешский
д-ра Гербека (Hrbek) в г. Праге].
Рецензии
На первое издание
Н. В. Пи гуле века я, Вестн. АН СССР, № 3, 1945, 113—114.
С. Рейс ер, Звезда, № 4, 1945, 100—101.
М. В. Ч у р а к о в. Увлекательная книга. Ленингр. правда, № 209 (9244), 1945, 3.
Moscow News, XV Year, № 78, 29 September, 1945, 4.
Новый мир, № 8, 1945, 134—135.
Сергей Марков. Книга рассыпанных жемчужин. Литерат. газ., № 49 (2260),
1945, 3.
Б. Н. Заход ер. Книги и люди. Изв. АН СССР, сер. ист. и филос, т. II, № 5,
1945, 391—393.
International Literature, № 9, 1945, 45.
В. M. Штейн. Передача Радиоцентра в Ленинграде, начало июня 1945 г.
В. Семенов, Рекоменд. бюлл. библиогр. сект. Библ. им. Ленина. Радио 6 сентября
1945 г.
А. Садовский. Жизнь ученого. Веч. Ленингр., № 75/91, 1946, 2.
Проф. Н. Смирнов, Сов. кн., 2, 1946, 89—92.
Михаил Ну'айме, Ат-Тарй* (Путь), год V, № 3, 1946, 5—7.
F. Gabrieli. L'autobiografia scientifica di Ignatio Krackovskij. Oriente Moderno,
XX\I, № 1—6, 1946, 37—41.
La littérature soviétique, № 2, 1946, 44.
A. Каттан, Ал-Ватан (Родина), № 24, 1946, 10.
На первое и второе издания
Евг. Беляев, Тр. Моск. инст. востоковед., № 4, 1947, 105—115.
10 И. Ю. Крачковский, т. I

146
Над арабскими рукописями
На второе издание
M. Canard. Quarante ans sur les manuscrits arabes. Revue Africaine, № 406—409,
1945, 118—129.
E. Скржинская, Вестн. АН СССР, № 10, 1946, 129—133.
S. Kara-Murza. Memorias del Academico Ignati Kratchkovski. Literature sovietica,
№ 12, 194(6, 62-63.
I. M e с e r i a n, Mélanges de l'Université Saint Joseph, XXVI, Beyrouth, 1944—1946,
138-139.
К. Григорьян. Книга о труде ученого. Комсомольская правда, № 74/6706, 1947.
К. Н. Григорьян. Книга о высокой радости ученого. Изв. АН Арм. ССР, Обществ.
науки, № 5, 1947, 95—98.
Б. Е., Вокруг света, № 6, 1947, 63—64.
С. Марков. Лоцман Васко да Гамы. Вокруг света, № 12, 1947, обложка.
->S-o§§o#-

СОБСТВЕННЫЕ ИМЕНА И НАЗВАНИЯ
аль-Азхар — мечеть с высшей школой
в Каире, основанной в X в.
аль-Андалус — арабское название
Испании.
Бабиды — последователи Баба,
основателя религиозного учения в Иране
около середины XIX в.
Брокельман К. — востоковед, составитель
основного справочника по истории
арабской литературы.
Бычков А. Ф. (1818—1899) — хранитель
с 1844 г. Рукописного отдела и
впоследствии долголетний директор
Публичной библиотеки; его сын — И. А.
Бычков (1858—1944) был более 60 лет
(1881—1944) хранителем Рукописного
отдела, сменившего за столетие только
двух хранителей
Дорн Б. А. — востоковед, составитель
каталога восточных рукописей
Публичной библиотеки в Петербурге.
Куфический (шрифт) — архаичное
арабское письмо, традиционно связываемое
с г. Куфой.
Магриб —„Запад", арабское название
Северной Африки к западу от Египта.
Магрибинский (шрифт) — арабское письмо,
распространенное в Северной Африке.
Мамлюкские султаны — правители Египта
в XIII—XV вв.
Марониты — христианская народность на
Ливане.
аль-Машрик — „Восток", арабский журнал
в Бейруте.
Медресе ан-Низамийя — высшая школа
в средневековом Багдаде, основанная
везиром Низам аль-Мульком.
Мориски — потомки арабов в Испании
насильственно обращенные в
христианство.
Мосарабы—испанские христиане,
сохранившие религию, но принявшие
арабский язык.
Муаллаки — „отборные" — арабские
стихотворения эпохи до ислама.
Нестор летописец — известная скульптура
М. Антокольского^ находится в
помещении читального зала Рукописного
отдела.
Омейяды — династия арабских халифов
в Дамаске VII—VIII вв.
Осман — третий халиф в Аравии (644—
654).
Суфизм — религиозно-философское
течение в исламе с мистическими
тенденциями.
Тишендорф К. — ученый путешественникt
составитель коллекции рукописей,
находящейся в Публичной библиотеке
Ленинграда.
Фатымидские султаны — правители Египта
в X—XII вв.
Хаджжи Халифа — турецкий библиограф
XVII в., составитель основного
справочника по арабской литературе.
Хамаса — антология арабской поэзии,
составленная в IX в. Абу Теммамом и,
в подражание ему, младшим его
современником аль-Бухтури.
Хедив — титул египетских правителей из
династии Мухаммеда Али,
сохранявшийся ими с 1867 по 1914 г.
АРАБСКИЕ СЛОВА
Авва — (арабск. аб) „отец" (при именах Басмаля — формула „Во имя Аллаха. . .",
лиц духовного звания). начинающая арабские книги и доку-
Азан — призыв на молитву с минарета. менты.
10*

148
Йад арабскими рукописями
Везйр — „помощник", первый министр.
Диван — собрание стихотворений.
Заджаль — „мелодия", стихотворение на
разговорном языке.
Ибн — „сын".
Иджма аль-умма — „объединение
общины", всенародное признание.
Истисна — „исключение", оговорка „если
Аллах соизволит. . .".
Кавас — „стрелок", почетный
телохранитель.
Калам — тростниковое перо.
Касыда — большое стихотворение,
построенное по установленному плану.
Кубба — „купол", мавзолей, комната со
сводами.
Медресе — школа.
Москоби — „москвич", русский.
Мусташрик — „ориенталист".
Наура — „нория", оросительная машина.
Несхи — „копировальный", курсивный
шрифт.
Урджуза — стихотворение, написанное
арабским размером „реджез".
Франджи — „франки", европейцы,
живущие на Востоке.
Хафиз — „хранитель", знающий Коран
наизусть.
Хиджра — „переселение" Мухаммеда из
Мекки в Медину, эра мусульманского
летосчисления (622 г.).
Шейх — „старшина", наставник; титул
лиц, кончивших школу аль-Азхар.
Шериф — „благородный", потомок
Мухаммеда.
Эмир — „повелитель", князь.
-*о§Н<-

АРАБИСТИКА
И ВОПРОСЫ ИСТОРИИ
КУЛЬТУРЫ НАРОДОВ
СССР

^7E=E>gg=^^
О ПОДГОТОВКЕ СВОДА АРАБСКИХ ИСТОЧНИКОВ
ДЛЯ ИСТОРИИ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ, КАВКАЗА И СРЕДНЕЙ АЗИИт
В сессии Академии Наук весной 1930 г. по инициативе исторической
группы был возбужден вопрос о желательности подготовки нового
критического и соответствующего современному состоянию науки свода
арабских известий, имеющих отношение к Восточной Европе, Кавказу
и Средней Азии в их прошлом. Предложение принципиально было
признано своевременным и важным; до выработки окончательного плана
было постановлено снестись с теми научными учреждениями, которые
могут быть заинтересованы в этом вопросе, в первую очередь с
Белорусской и Украинской Академиями наук. В связи с характером
полученных ответов осенью должна была быть представлена особая записка,
составление которой взял на себя акад. Бартольд.
Первая часть этой программы летом была выполнена; ответы
показали, что везде предложение встречает интерес и сочувствие.
Выяснилось, что в некоторых учреждениях аналогичный вопрос ставился.
Так, например, Среднеазиатским Государственным университетом
в 1929 г. был выработан план собрания исторических и географических
источников о Средней Азии, куда третьим пунктом входила серия
„Арабские географы о Средней Азии и Восточной Европе". В Харьковском
институте востоковедения А. Ковалевским в феврале 1930 г. был
внесен проект критического перевода на украинский язык арабских
источников. 2 Обществом обследования и изучения Азербайджана в 1927 г.
было издано два выпуска переводов двух арабских историков по
истории завоевания Армении и Азербайджана. 3 Большое сочувствие
встретил выдвигаемый план и в приволжских областях; в связи с докладами
Б. Д. Грекова по этому вопросу Татарский научно-исследовательский
экономический институт в Казани и Наркомпрос в Чебоксарах,
высказав некоторые пожелания в сторону расширения свода материалов и
на другие источники, выразили полную готовность содействовать
работе в известной мере и материально.
Все эти примеры с достаточной ясностью показывают, что вопрос
назрел и, выдвигая свой план, Историческая группа правильно учла
1 Настоящая записка была доложена в Отделении общественных наук АН СССР
27 ноября 1930 г. и в основе одобрена.
2 В моем распоряжении, благодаря любезности института, были тезисы его
доклада в Историческом отделе института 14 февраля 1930 г.—„Завдання та шляхи
вивчення арабских джерел до icTopiï Сх1дньо*1 Европи". Ряд дополнительных данных
автор сообщил в своем письме от 20 августа 1930 г.
3 Из сочинения Баладзори „Книга завоевания стран". Текст и перевод. Перевод
с арабского проф. П. К. Жузе. Баку, 1927. — Из сочинения Я'куби „История". Текст
и перевод. Перевод с арабского проф. П. К. Жузе. Баку, 1927 (вып. III и IV
„Материалов по истории Азербайджана").

152 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
потребности времени и пошла им навстречу. Остается, таким образом,
вторая половина предварительных действий — выработка общего плана
работы в ближайшее время. Мне известно, что акад. Бартольд
подготовлял материал по этому вопросу, но была ли составлена им
записка в окончательной форме, установить нельзя, так как в его
бумагах никаких следов таковой не найдено. Между тем, время не ждет
и теперь уже необходимо иметь представление о характере
поставленной задачи.
Идея, выдвинутая Исторической группой, по существу не нова и
даже за последние 30 лет возникала неоднократно, в том или ином
аспекте. На археологическом съезде в Киеве в 1899 г. был поставлен
вопрос о желательности „издания в оригиналах и переводах отрывков
из арабских писателей, имеющих отношение к истории славян".1 В 1912 г.
в связи со съездом представителей славянских академий акад.
Шахматов ставил тему „Новое критическое издание сведений мусульманских
писателей о славянах и сопредельных с ними народностях".2 Мне не
удалось обнаружить следов какой-нибудь записки по этому поводу; по
имеющимся сведениям, одно время предполагалось переиздать с
дополнениями известную работу А. Гаркави (1870).3
Едва ли теперь этот вопрос можно решать так просто.
Действительно, приходится констатировать, что русские и украинские историки
до последнего времени в качестве сводки материала вынуждены
пользоваться работой Гаркави, но при новом издании ею одной
ограничиваться нельзя, а приходится привлечь с критическим анализом всю
громадную литературу, накопившуюся за 100 лет со времени классических
работ Френа (1822 и ел.).4 За этот период к ним прибавились такие же
классические труды Куника и Розена (1878 и ел.).5 Наряду с этими
основными этапами опубликования и разработки материала имеется
целый ряд менее объемистых, но существенно важных работ, в прошлом
столетии — Шармуа,6 Хвольсона,7 Дорна8 и других, в более новое
1 Ср.: В. Розен. Пролегомена к новому изданию Ибн Фадлана. ЗВО, XV,
1904, стр. 41.
2 Протокол ОРЯС 20 апреля 1912 г., § CXI, приложение, пункт 4. Ср.: Алексей
Александрович Шахматов. 1864—1920. Очерки по истории знаний, VIII. Изд. Акад.
Наук, Л., 1930, стр. 60.
3 Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. (С половины VII века
до конца X века по Р. X.). Собрал, перевел и объяснил А. Я. Гаркави. СПб., 1870,
VIII, 308 стр.—Дополнения к сочинению „Сказания мусульманских писателей о
славянах и русских" А. Я. Гаркави. СПб., 1871, 41 стр. (Нужно заметить, что не во
всех экземплярах основной работы имеются важное библиографическими указаниями
предисловие и стр. 256—308).
4 Выдающееся место занимает здесь его известная работа об Ибн Фадлане
(1823), оценку которой см. у В. Розена (Пролегомена . . ., стр. 39—41).
Перечень других работ, относящихся к той же области, см. у Гаркави (ук. соч., стр. VI,
прим. 1) и Розена (Пролегомена . . ., стр. 39—40, 52). Из предшественников Френа
заслуживает внимания едва ли не один Расмуссен (Rasmussen, 1814, 1825). Ср.:
А. Я. Гаркави, ук. соч., стр. V, прим. 1; В. Розен. Пролегомена . . ., стр.39,
прим. 1).
£ Главное место занимают здесь „Известия ал-Бекрй и других авторов о Руси и
славянах", ч. 1 и 2, СПб., 1878—1903. По значению примыкает к ним работа В.
Розена о Йахйе Антиохийском (1883) и упоминавшиеся „Пролегомена".
6 Главным образом: С h а г m о у. Relations de Mas'oudy et d'autres auteurs
musulmans sur les anciens Slaves. Mémoires de l'Académie Impériale des Sciences de St. Péters-
bourg, VIe série, Sciences politiques, histoire et philosophie, t. II, 1834, стр. 297—408.
7 Д. A. Хвольсон. Известия о хозарах, буртасах, болгарах, мадьярах,
славянах и русских Абу Али Ахмеда бен Омар Ибн Даста. СПб., 1869.
8 В особенности его „Каспий" (СПб., 1875) и связанные с этим предшествующие
работы.

О подготовке свода арабских источников
153
время — Вестберга, 1 Коковцова, 2 Крымского, 3 Бартольда 4 и ряда
русских историков, с включением того же самого Шахматова. Насколько
жив интерес к этим вопросам до последнего времени, говорит недавняя
попытка сводного анализа всех арабских сведений, предпринятого, на
основании значительно устарелой уже теперь передачи источников,
П. Смирновым в его большой работе о волжском пути, опубликованной
в трудах Украинской Академии Наук в 1928 г. 5
Приращение исследовательского материала не ограничивается
русской и украинской научной литературой; не говоря про очень
разбросанную и многочисленную литературу на других славянских языках,
на немецком можно указать капитальные труды Маркварта 6 (Marquart)
и Якоба (Jacob); последним впервые освещен ряд вопросов торговых
сношений на основании арабских источников.7 Скандинавские страны
и Финляндия немалое внимание уделяли близким сюжетам; вышедшая
недавно (1930) работа братьев Тальгрен (Tallgren) о Финляндии по
данным арабского географа XII в. ал-Идрйсй 8 попутно касается ряда
тем, связанных с Восточной Европой, а с методологической стороны
может служить образцом научно-критического перевода аналогичного
арабского текста.
Однако исследовательская литература — только одна сторона того
материала, который надо учесть при составлении проектируемого свода.
Со времени работ Френа—Гаркави в науке появился ряд сводов
арабских известий, посвященных отдельным странам, сводов, с которыми
приходится считаться как в смысле фактических указаний, так и, в
особенности, в смысле методики и приемов аналогичных работ. На русском
языке имеется тоже классический в своем смысле свод арабских
сведений о Палестине проф. Медникова (1897—1902), на
западноевропейских— сводка о Сицилии Амари (1857—1875), 9 об Испании Але-
мани Болуфера (1921). 10 Если две последние работы в методическом
отношении мало поучительны, то в высшей степени важными
оказываются „Rerum Normannicarum fontes Arabici", собранные A. Зейпелем
(A. Seippel, 1896—1928), материал которых иногда скрещивается
непосредственно с тем, который может нас интересовать, и двухтомный
1 Особенно важны „Комментарий на записку Ибрахима Ибн Якуба о славянах"
(СПб., 1903) и „К анализу восточных источников о Восточной Европе" (ЖМНП,
1908, февраль, нов. сер., ч. XIII, стр. 364—412; март, нов. сер., ч. XIV, стр. 1—52).
2 П. К. Коковцов. Новый еврейский документ о хазарах и хазаро-русско-
византийских отношениях. ЖМНП, 1913, январь, стр. 150—172.
3 В различных его работах passim, например: А. Е. К р и м с ь к i й. 1) 1стор1я Персп
та и письменства, I. Кшв, 1923, стр. 80—83; 2) Нариси з icTopiï украшсько! мови
та хрестомат1я. Кшв, 1924, стр. 131—134 и др.
4 Помимо ряда его русских работ, капитальное значение имеют статьи в „Enzy-
klopaedie des Islam" под такими словами, как „Bulghär", „Ibn Fadlän", „Khazar",
„Slaven" и др.
5 Проф. Павло С м i р н о в. Волзький шлях i стародавш Руси. КиТв, 1928.
6 Особенно „Osteuropäische und Ostasiatische Streifzüge" (Leipzig, 1903) и ряд
более поздних работ.
7 Помимо серии 90-х годов „Studien in arabischen Geographen" (I—IV, Berlin,
1891—1896), много ценных материалов и соображений по этим вопросам он дает в
более новой работе „Arabische Berichte von Gesandten an germanische Furstenhofe aus
dem 9. und 10. Jahrhundert". Berlin und Leipzig, 1927.
8 Idrïsï. La Finlande et les autres pays baltiques orientaux (Géographie, VII, 4).
Edition critique par O. J. Tallgren-Tuulio et A. M. Tallgren. Helsingforsiae, 1930
(Studia Orientalia, III).
9 Michèle A mari. Biblioteca arabo-sicula ossia raccolta di testi arabici che toccano
la geographia, la storia, le biografie e la bibliografia délia Sicilia. Lipsia, 1857;
Appendice, bipsia, 1875.
10 José Alemany Bolufer. La geografia de la Peninsula Ibérica en los escri-
tores arabes. Granada, 1921.

154
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
сборник арабских сведений о Дальнем Востоке Г. Феррана (1913—1914). х
Дая первой работы особенно характерно то, что первый выпуск ее
вышел в 1896 г., второй — в 1928 г.: настолько сложны вопросы
обработки соответствующего материала, хотя переводов и теперь еще
Зейпелем не дано, а лишь критические замечания и конъектуры
к тексту.
В связи с высказанными соображениями первой задачей подготовки
свода арабских сведений о Восточной Европе мне представляется
составление критической аннотированной библиографии всех работ, где
идет речь о соответствующих источниках. Работа эта очень сложна
потому, что нужно учесть крайне разбросанную и малодоступную
литературу на некоторых славянских и других языках; если сведения о
польских, чешских, сербских и венгерских работах я надеюсь получить
путем непосредственных сношений с известными мне арабистами этих
стран, то дая объединения сведений о болгарской и румынской
литературе придется, вероятно, обратиться официально, скорее всего к
соответствующим академиям наук.
Однако составление списка всех работ, имеющих касательство к
затрагиваемым источникам, представляет собой только один этап
подготовительной стадии. Наряду с ним необходимо составить индекс-картотеку
по именам всех арабских авторов, имеющих отношение к Восточной
Европе, из которых где бы то ни было давались какие-нибудь научные
переводы или сообщения которых анализировались, в особенности
с конъектурами касательно текста. Такой индекс является совершенно
необходимым орудием при составлении свода и при работе над самыми
переводами. С другой стороны, эта работа определит и объем
намечаемого свода, выяснив, какие авторы имеются уже в переводах,
которые могут быть в той или иной мере использованы, и какие требуют
переводов заново.
До окончания этих подготовительных работ, которые потребуют при
условии систематического труда, вероятно, не меньше года,
определить строго объем, план и систему проектируемого свода едва ли
представляется возможность. Основные линии, однако, намечаются и
теперь*
Географические рамки привлекаемого материала удобнее всего
определить широким термином „Восточная Европа", без тех национальных
ограничений, которые иногда фигурируют в предшествующих проектах.
Ввиду того, что относительно Средней Азии и Кавказа работа частью
намечена, частью производится, едва ли целесообразно в первую
очередь привлекать в данном своде весь материал, относящийся к этим
областям полностью. При малой иногда диффередцированности в
содержании арабских источников частичное привлечение его в известных
случаях будет необходимо и вполне целесообразно. Последнее в том же
смысле придется иметь в виду и относительно западных и северных
соседей Восточной Европы — некоторых ветвей славянства, немцев и
особенно скандинавов; нельзя забывать, что в связи с последними
стоит большинство материалов по термину „рус".
Хронологические рамки определяются частью самим характером
арабского материала, частью степенью его разработки. Расцвет
арабской историко-географической литературы падает, как известно, на
IX—X вв., к которым относится большинство писателей. С этого вре-
1 G. Ferrand. Relations de voyages et textes géographiques arabes, persans et
turcs relatifs à l'Extrême Orient, I—IL Paris, 1913—1914.

О подготовке свода арабских источников
155
мени начинается постепенное увядание, в связи с которым каждый век
выделяет только 2—3 крупных имени; начиная уже с XIII в. авторы
являются скорее компиляторами, редко описывая современное им
состояние стран и предпочитая пользоваться цитатами из предшествующих
авторов, но зато сохраняя нам ряд недошедших источников. Таким
положение остается до времени окончательного упадка в XVI—XVII вв.:
и здесь приходится использовать сохраняющий свое значение
материал. Только одна группа источников из этой массы материала может
быть выделена как имеющая удовлетворительную обработку.
Возрождение исторической литературы в Египте XIV—XV вв. и оживленные
сношения с Крымом и Золотой Ордой оставили целый ряд памятников,
который собран в известной работе Тизенгаузена (1884). 1 В
противоположность сводке Гаркави эта работа сохраняет в общем значение
до настоящего времени, как благодаря иным методам обработки, так и
наличию арабского текста, допускающего непосредственную проверку.
Таким образом, материалы, собранные Тизенгаузеном, едва ли
необходимо включать в проектируемый свод. Вообще же арабская литература
должна быть обследована.на всем протяжении от первых упоминаний
о Восточной Европе до эпохи окончательного упадка в XVI—XVII вв.;
хронологической датой включаемых событий может быть взят 1453 г.,
как предполагал в связи с параллельно выдвинутой им темой Шахматов. 2
Известная широта должна быть положена в основу выбора арабских
авторов: нельзя ограничиться одними географами, как предлагал проект
САГУ. С одной стороны, от литературы географической у арабов
далеко не всегда отделима литература историческая; астрономы в своих
списках оставили иногда очень ценные определения географического
положения местностей; поэты, как известно, сохранили едва ли не
самые ранние упоминания некоторых племенных названий. Не менее
ценный материал часто доставляют различные антологии и энциклопедии,
иногда даже юристы и зоологи. Таким образом, выбор должен быть
основан на фактическом содержании памятника, а не отнесении его
к той или иной специальности и обследование источников должно быть
проведено очень широко.
Единство литературной и научной традиции на мусульманском
Востоке требует привлечения наряду с арабскими источниками и
входящих в единый ряд с ними персидских; число их будет сравнительно
не велико, но значение некоторых, как недавно изданного анонима
Туманского (X в.) 3 или Гардйзй (XI в.), 4 не уступает арабским.
Наряду с текстами необходимо, конечно, привлечение и
картографического материала арабских источников; если он не всегда доступен,
то за последние годы в общем приведен в известность. Критические
отзывы показали, что большой свод К. Миллера „Арабские карты" 5
1 В. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой
Орды. I. СПб., 1884.
2 Систематическое собрание материалов для установления торговых путей,
соединявших северо-восточную Европу, в частности прибрежье Балтийского моря, с
культурными центрами Средиземного и Черного морей в эпохи, предшествующие 1453 г.
Протокол ОРЯС 20 апреля 1912 г., § CXI, приложение, пункт 3.
3 Худ/д ал-'алем. Рукопись Туманского. С введением и указателем В. Бартольда.
Л., 1930.
4 Ср. статью: W. Barthold. Gardïzî. EI, H, 1926, стр. 137—138.
5 Mappae arabicae. Arabische Welt- und Länderkarten des 9.—13. Jahrhunderts in
arabischer Urschrift, lateinischer Transcription und Übertragung in neuzeitliche
Kartenskizzen. Mit einleitenden Text, herausgegeben von Konrad Miller, Bd. I—VI. Stuttgart,
1926—1931. (Из более крупных рецензий мне известны: R. Hartmann, Der Islam, XVI,
1927, стр. 298—303; G. F errand. JA, CCX, 1927, стр. 308—313; H. Jans k y,

156
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
едва ли может быть признан абсолютно удовлетворительным, но им во
всяком случае собран колоссальный материал. Какие результаты мо<-
гут быть достигнуты при систематическом анализе карт, показала
упомянутая уже работа братьев Тальгрен о Финляндии с привлечением
карт ал-Идрйсй.
Учитывая все сказанное, нетрудно видеть, что предполагаемая
работа по составлению свода арабских сведений о Восточной Европе —
дело большое и сложное; браться за него стоит только в том
случае, если будет хотя бы некоторая надежда обеспечить работы на
определенный срок. Конечно, она не может быть завершена, как
предполагают некоторые из запрошенных учреждений, в один-два года.
Срок и объем выяснятся только по окончании проектируемых работ,
но и теперь видно, что дело потребует около пяти лет.
В первую очередь мне представляется, таким образом,
необходимым 1) составить критико-библиографическую сводку всей научной
литературы (русской и иностранной), где привлечены арабские
источники, которые имеют отношение к Восточной Европе, 2) составить
именную картотеку тех арабских писателей, сведения которых
полностью или частично подвергались анализу или переводу в
предшествующей литературе; по окончании этой работы, отчасти в ходе ее, можно
будет 3) установить фиксированный список тех автсров, которые
должны войти в издание, по возмсжности с точным определением
материала в каждом отдельном случае, и 4) выработать детальные принципы
перевода и техники издания.
Лая выполнения двух первых работ необходимо 1) обеспечить не
меньше как на год работу специально подготовленного лица с
квалификацией научного сотрудника и с соответствующим вознаграждением
и 2) дать возможность пользования некоторыми техническими
средствами, как в виде бумаги, карточек и проч., так и обслуживающего
аппарата для переписки, сношений и проч. Ввиду последних
обстоятельств мне представлялось бы наиболее целесообразным поставить
работу в связь с Археографической комиссией при согласовании с
Институтом востоковедения как потому, что по инициативе
Археографической комиссии возникла самая идея, так и потому, что это даст
возможность постоянного и непосредственного участия русских историков.
МО, XXI, 1927, стр. 242—248; XXIII, 1929, стр. 278—279; G. S art on, Isis, №31,
v. IX (3), December 1927, стр. 458—462; M. К m os ko, Körösi Csoma Archiv, II, 1927,
стр. 322—324; H. v. Mzik, O^Z, XXXIIi, 1930, стр. 530—534).
->H8H<-

>gç^g^^
АРАБСКАЯ ЦИТАТА В ПИСЬМЕ ГРИБОЕДОВА
Законченное в истекшем году издание сочинений Грибоедова 1
представляет для всех русских такой же ценный подарок, как и прочие
выпуски „Академической библиотеки". Оно позволяет и неспециалисту
разобраться во всей достаточно обширной литературе о нем и
ориентироваться в отдельных вопросах, связанных с изучением его творчества.
Редактор Н. К. Пиксанов не позабыл, конечно, про отношение
Грибоедова к Востоку и востоковедению, так как давно отмечено, что „из
русских писателей XIX столетия наибольший интерес к Востоку проявил
А. С. Грибоедов"; 2 одним из пособий редактора в этой области была
прекрасная статья проф. Л. 3. Мсерианца. 3 Материал в ней был
привлечен настолько полно, что едва ли и новое издание сочинений в чем-либо
расширит ее выводы. Можно отметить, однако, что в биографии
Грибоедова редактор вполне определенно говорит о занятиях писателя арабским
и персидским языком у проф. Деманжа в 1818 г.;4 к сожалению,
источник этого сведения, отсутствующего у Мсерианца, не указан точнее,5
и по некоторым соображениям, как увидим ниже, оно нуждается в
проверке. 6 Настоящая заметка не имеет в виду сообщения каких-либо
новых сведений по вопросу об „ориентализме" Грибоедова; ее целью
является только уничтожение одного недоразумения, которое датируется
еще 1858 г. и впервые появилось в издании Е. Серчевского, отчасти
сохранившем свое значение до наших дней. 7 Через 30 лет оно было
повторено в составляющем эпоху в изучении Грибоедова собрании
сочинений под редакцией проф. Шляпкина, 8 а теперь подкрепленное авто-
1 Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова, тт. I—И, СПб. — Пгр., 1911—-1917.
(Академическая библиотека русских писателей, вып. 7—9).
2 Л. 3. Мсерианц. К вопросу об интересе Грибоедова к изучению Востока.
Изв. ОРЯС, т. XIII, 1908, кн. 4-я, стр. 220—251 (отд. оттиск, стр. 1).
3 Пользуясь ею неоднократно в своем труде (Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова,
т. III, стр. 387), Н. К. Пиксанов, однако, не упоминает работу в библиографическом
отделе (там же, т. II, стр. 279—290), хотя в нем же говорит об аналогичных статьях
Ю. Веселовского (там же, стр. 286).
. 4 Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова, т. I, стр. XXX; ср. т. III, стр. 296.
5 Благодаря любезному разъяснению Н. К. Пиксанова в письме от 12 января
1918 г. мне стало известно, что это сообщение основано на рукописной заметке
А. А. Жандра, сохранившейся в бумагах кн. Одоевского в Публичной библиотеке.
6 Если бы это сообщение подтвердилось, оно могло бы послужить интересной
черточкой для биографии первого профессора арабского языка в столичном
университете, жизнь и научная деятельность которого в России до сих пор представляет
загадку. Достаточно сказать, что уже в конце 60-х годов проф. М. Навроцкий, сообщая
сведения по истории своей кафедры (вероятно, для работы В. Григорьева
„Императорский С.-Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его
существования", СПб., 1870), должен был написать: „Об нем ни в делах университета,
ни в других вполне достоверных источниках не имеется никаких из сведений,
требуемых Юбилейной комиссией" (рукопись-автограф его записки в моем архиве).
7 Отзыв Н. К. Пиксанова: Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова, т. II, стр. 281.
8 Там же, стр. 277.

158
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
ритетом Мсерианца, утверждается и в академическом издании сочинений,
как можно предполагать, навсегда. Автор „Горя от ума" занимает
такое место в истории русской литературы, что всякая относящаяся
к нему мелочь не может быть признана слишком ничтожной.
Речь идет об одной арабской цитате в письме Грибоедова —
единственной в опубликованных до настоящего времени его произведениях.
Сообщая о своей жизни в Тавризе в феврале 1820 г., он между прочим
писал П. А. Катенину: 1 „ . . . Из всего надо пользу получить, и ты
из моего письма научись чему-нибудь. Вот тебе Арабский стих:
*
'0*2/4/
„Шаруль-бело изъ кана ла садыкъ".
К сожалению, отсутствие автографа Грибоедова лишает
единственного вполне авторитетного источника для суждения об этой фразе и,
что особенно важно, о том, принадлежит ли русская транскрипция самому
Грибоедову. В таком виде она появилась на основании неизвестного
теперь источника в editio princeps Серчевского в 1858 г.; 2 арабский
текст был воспроизведен факсимиле, а в примечании издателем
(неизвестно с чьих слов) дан русский перевод. По этому изданию в том же
виде письмо перепечатано у Шляпкина3 и теперь у Пиксанова.4 Эта
цитата не могла, конечно, не остановить внимания проф. Мсерианца
в упомянутой статье. 5 К сожалению, основываясь не столько на
факсимиле, сколько на русской транскрипции Грибоедова, он передал фразу
арабскими буквами в виде &>>*** V ^l^M ^UJl Zà, сопроводил ее более
точной латинской транскрипцией,6 оставив приведенный в издании
Серчевского русский перевод: „величайшее несчастие, когда нет друга". 7
Если даже не иметь под руками факсимиле, то и тогда можно
усомниться в правильности реконструкции и перевода, принятых Мсе-
рианцем: строй арабской фразы за исключением первых двух выражений
представляет механическое сцепление арабских слов, совершенно
невозможное по духу арабского языка: вместо глагола кана с отрицанием
ла мы бы ожидали скорее лайса; вместо 'из— скорее 'изй или 'ин. За
передачу Мсерианца, однако, говорит транскрипция Грибоедова; если
бы у нас под руками не было воспроизведения фразы в письме
арабскими буквами, недоумения пришлось бы оставить открытыми. Факсимиле
разъясняет их с полной определенностью: транскрипция Грибоедова
нетвердо передает приведенный им самим оригинал. Прежде всего мы
1 Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова, т. III, стр. 138.
2 Е. С е р ч е в с к и й. А. С. Грибоедов и его сочинения. СПб., 1858, стр. 40.
3 Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова, т. I. СПб., 1889, стр. 178.
4 Там же, т. III, стр. 138, ср. стр. 313.
5 Л. 3. Мсерианц, ук. соч., стр. 5.
6 В последней вкрались две неточности: одна основана на транскрипции
Грибоедова— вместо l-bilä надо читать 1-balä'i (= арабск. s^Ldl), так как в приводимой
форме слово не употребляется (возможно только ^-ЦЛ); ВТ0Рая представляет
простую опечатку — вместо 'i 8 (=\х&) надо читать Ч8( = Ьр.
7 Отсутствие определенного указания в статье может вызвать представление,
что и перевод принадлежит самому Грибоедову.

Арабская цитата в письме Грибоедова
159
видим, что в тексте имеется в конце еще одно слово, отсутствующее
в транскрипции: в нем без особого труда узнаем г^ — бихи. Чтение
транскрипции из не подтверждается текстом, где буква > (д) стоит без
точки. При этом же чтении во вторим слове в тексте не окажется
долгого о, переданного транскрипцией на персидский лад через о (бело).
В результате оба этих слова транскрипции надо читать за одно ал-билйд
(>)Lb\\). Начертание предпоследнего слова показывает, что арабский
шрифт давался Грибоедову с трудом: еще больше это заметно на
передаче одного слова в письме к Кюхельбекеру, где он пытался передать
арабское название планеты Венеры 1 — средняя часть восстанавливается
только по догадке. 2 Таким образом, без особого пиэтета мы можем
относиться и к третьему слову разбираемой фразы: для получения
хорошо известной арабской пословицы в нем нехватает в начале
буквы ио (м), хотя с некоторой натяжкой, основываясь на неуверенности
арабского письма, ее можно усмотреть в утолщении нижней части
следующей буквы. 3 После этих соображений грибоедовскую цитату можно
с полной уверенностью прочитать так: *■? «5^*° ^ о^ >^^^jr^ и
транскрибировать: шаррУ-'л-билад* макйнуя ла садйк* бих". В буквальном
переводе она будет значить: „худшая из стран — место, где нет друга".
Фраза эта представляет очень распространенное в мусульманской
литературе изречение книжного происхождения. 4 За последнее говорит
ее форма, и не даром Грибоедов назвал фразу „стихом" (точнее было
бы сказать полустишием): она представляет правильный
четырехстопный басит схемы (читая справа налево):
Это обстоятельство окончательно подтверждает указанное чтение, так
как при закрепленной Мсерианцем передаче, конечно, никакого
размера не получается.
Вопрос о том, откуда Грибоедов взял это изречение, приходится
оставить открытым: число учебников, сборников и антологий, где оно
встречается, безгранично. 5 Возможно, что оно просто было написано
каким-нибудь знакомым персом и он воспроизвел его в письме к своему
ДРУГУ» зная его значение. Неверная транскрипция объясняется,
вероятно, тем, что Грибоедов, пользуясь знанием нескольких слов,
вошедших в персидский язык, попытался передать русскими буквами
непонятную для него в деталях фразу. Сомнительнее предположение, что
фраза была прочитана ему каким-либо персом или иностранцем, не
знавшим основательно арабского языка.
Это мелкое обстоятельство -аставляет предположить, что до февраля
1820 г. Грибоедов не занимался сколько-нибудь серьезно арабским
1 Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова, т. III, стр. 146.
2 Самое название надо транскрибировать zuharat, а не zuhrat, как у Мсерианца
(ук. соч., стр. 16, прим. 2).
3 Это утолщение заметно в издании Серчевского более рельефно, чем у Шляп-
кина и в академическом.
4 Это полустишие из знаменитой касйды ал-Мутанаббй с упреками Сайф ад-дауле:
Mutanabbii carmina cum commentario Wâhidii ed. Fr. Dieterici. Berolini, 1861, стр. 486,
стих 34 = В. Гиргас и В. Розен. Арабская хрестоматия. СПб., 1875—1876,
стр. 548, стих 34).
5 Русские начинающие мусульманисты знали про него со времени преподавания
арабского языка в университетах, благодаря хрестоматиям А. Н. Болдырева (Новая
арабская хрестоматия. М., 1832, стр. 5,4) и В. Гиргаса и В. Розена (Арабская
хрестоматия для 1-го курса. 4-е изд., СПб., 1912, стр. 2,9). По традиции оно
появляется и в новейшей хрестоматии М. Аттаи и А. Крымского (Арабский изборник.
М., 1916, стр. 7, № 97).

160
Арабистика и вопросы истории культуры Народов СССР
языком. Подтверждение этому мы находим во французской приписке
к тому же письму, в понимании которой я должен несколько разойтись
с редактором академического издания. После разобранной арабской
фразы Грибоедов добавляет по-французски: l „C'est un peu de
l'instruction de la veille, car je ne sais pas encore un mot d'Arabe, aussi
Vous n'aurez pas le vers traduit". В моем переводе эта приписка
значит следующее: „Это немножко вчерашней учености, так как я еще не
знаю ни слова по-арабски и вы не получите стиха в переводе". Помимо
указания на незнакомство с арабским языком, здесь важно упоминание,
что незадолго до этого письма (буквально: „накануне" —la veille) он
приступил к его изучению. В переводе Шляпкина2 — „это малые плоды
пройденного курса" — этот оттенок мысли затушеван, а у Пиксанова 3
фраза получает совсем другой характер: „Вот образчик прежних
изучений." Не говоря о том, что этот перевод не совсем точно передает
французский текст, он заключает некоторое противоречие: если
Грибоедов раньше (вероятно, в 1818 г.) изучал арабский язык, то едва ли
он мог его забыть настолько основательно, чтобы в 1820 г. не знать
„ни слова" по-арабски и не понять такой простой фразы, как
приводимая в письме. В связи с этим вызывает сомнение и упомянутое
сведение биографии о том, что уже в 1818 г. Грибоедов занимался арабским
и персидским языком у проф. Дсманжа. 4 Несколько странно само
сочетание двух этих языков — Деманж, как известно, был профессором
арабского языка, и вероятно, что для персидского Грибоедов обратился
бы или был направлен к его соплеменнику Шармуа, профессору
персидского языка, оставившему в русской науке достаточно крупный
след в противоположность своему таинственному коллеге. Быть может,
упоминание Деманжа кем-либо из биографов (хотя бы А. А. Жандром)
и объясняется таким же недора« умением, как появление среди списка
петербургских учителей Грибоедова в 1824 г. „профессора Казембека",
который только с 1826 г. начал сзою деятельность в Казани и до
осени 1825 г. не выезжал из Астрахани.5 Кроме этих соображений,
есть и более положительные данные о том, что к изучению восточных
языков Грибоедов приступил только во время пребывания в Персии
в 1820 г. В черновике одного из своих писем оттуда, перечисляя
находящиеся в распоряжении его языки, он пишет: 6 „Pendant ma station
en Perse je me suis appliqué au Persan et à l'Arabe".7 Его друг и
первый биограф Ф. В. Булгарин выражается таким же образом, 8 нигде не
упоминая про предшествующие занятия в России.9 В аналогичных
выражениях говорит его близкий друг С. Бегичев, знавший Грибоедова
со времени военной службы в Отечественную войну. 10
1 Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова, т. III, стр. 138.
2 См. ук. изд., т. I, стр. 178.
3 Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова, т. III, стр. 313.
4 Там же, т. I, стр. XXX.
5 Л. 3. Мсерианц, ук. соч., стр. 8—9. Ср.: Материалы для истории Факультета
восточных языков, IV. Обзор деятельности Факультета 1855—1905, составленный
проф. В. В. Бартольдом. СПб., 1909, стр. 28.
6 Поли. собр. соч. А. С. Грибоедова, т. III, стр. 145 = Л. 3. Мсерианц, ук.
соч., стр. 5.
7 [Во время моего пребывания в Персии я прилежно занялся персидским
и арабским].
8 Ф. В. Булгарин, Сочинения, ч. 12, СПб., 1830, стр. 176: „В Персии он
стал обучаться по-персидски".
9 Ср.: Л. 3. Мсерианц, ук. соч., стр. 11, прим. 1.
10 Русский вестник, 1892, август, стр. 311 (ср.: Л. 3. Мсерианц, ук. соч.,
стр. 5).

Арабская цитата в письме Грибоедова 167
Во всяком случае разобранная выше деталь с арабской фразой
позволяет утверждать, что до 1820 г. Грибоедов не обладал серьезными
познаниями в арабском языке. Изучение его литературного наследия
дает возможность распространить этот вывод и на последующий
период жизни. Таким образом, вслед за проф. Мсерианцем мы можем
повторить, что „новоперсидский язык и литература, вместе с
знакомством с бытом и историей Персии, были основным фондом познаний
Грибоедова в области ориенталистики, и к нему уже примыкал его
интерес и к другим некоторым отраслям востоковедения".1
Л. 3. M с е р и а н ц, ук. соч., стр. 11.
-ни«*.
11 И. Ю Крачковский т. I

>E5c^^^
РУКОПИСЬ КОРАНА В ПСКОВЕ
Еще в 1910 г. ныне покойный X. М. Лопарев обратил мое внимание
на четыре арабских рукописи в библиотеке Псковской духовной
семинарии. В настоящее время на запрос Российской Академии Наук
Псковский историко-археологический музей, в ведение которого перешла часть
упомянутой библиотеки, с полной готовностью прислал для ближайшего
определения две рукописи.
Одна из них не представляет особого интереса (шифра — Ж s/55>
прежняя шифра — Щ 'До» по рукописному описанию X. М. Лопарева
1908 г.—№ 80). Это сборник in octavo, в 71 лист, в простом
бумажном переплете восточного происхождения, различных почерков, с рядом
турецких приписок, записей о торговых сделках и многочисленными
плохо разбираемыми печатями. Содержание его разнообразно: ряд
турецких и арабских молитв (лл. 36—46 — ^i^Ug.^ U>, 356 — ^\S3 U\
406—426 —b^ U>), проповедей (л. 38а— UJÜ1 à^.), заклинаний
(36а —37а —v-^crJI JU-; сГ^ и «~~лЛ JL^ U>) и турецких стихов
различных поэтов (70а—716 — ^Sb j^ ^Slji «^i и др.). Главную
часть заполняют два произведения: лл. 56—35а — известный арабский
трактат по наследственному праву конца VI в. х. £1^.1^J1 Jo^l^iJl ;
лл. 436—696 — турецкое каноническое сочинение ^UUJl ç-*U- Ибн
Кемал Паши (ум. в 940/1533 г.). Оба произведения написаны разными
почерками; в конце первого (л. 35 а) имеется дата рукописи —
1010/1601 г.
Значительно важнее в научном отношении вторая рукопись ут /56,
раньше—Щ 6/ш по описанию X. М. Лопарева — № 78) — том in folio,
в 211 листов, по 18 строк на странице, писанный одной рукой (за
исключением более поздних реставрированных страниц — лл. 204, 205).
От восточного кожаного переплета с тиснением уцелела только одна
крышка; чернила местами сильно выцвели. Рукопись, содержащая
полный текст Корана с обычной заключительной молитвой (лл. 210—211),
была в 1740 г. поднесена известному Симеону Тодорскому, первому
профессору еврейского языка в Киевской духовной академии,
впоследствии духовнику Петра III и Екатерины II, а затем псковскому епископу.
О поднесении говорит очень типичная л^я. своего времени пространная
латинская надпись на л. la: „Amico suo honoratissimo, viro vita et
moribus integ-errimo, nec non uberrima scientiarum variarum suppellectile
instructissimo, Domino Domino Simoni Todorski ling-uarum orientalium in
.celebri Kijowiensium Academia professori clarissimo et industrio in tes-
seram qualemcunque nunquam intermoriturae amicitiae hune Coranum
arabicum serena fronte offert Kijowiae et forsam toti Ucraniae propediem
* См. о нем: С. Brockelmann. GAL, I, стр. 378, № 26.

Рукопись Корана в Пскове
163
valedicturus Abraham Nitzsch Dantiscanus, exercitus russici medîcus et
medicinae doctor. Scribebam Kijowiae pridie ante discessum 17 y 40".г
Для науки интересно и происхождение рукописи: она писана очень
типичным неуклюжим почерком литовских татар и содержит массу
приписок и отдельных слов на польском или белорусском языке в
арабской транскрипции (лл. 7а, 8а, 186, 25а, 266, 27а, 296, 40а, 50а, 50бг
516—526, 556, 56а, 696, 746, 75а, 796, 80а, 806, 966, 97а, 1026,
1066—108а, 111а, 1136—1146, 1166, 117а, 1206, 121а, 123а, 123бг
1276, 1306, 131а, 1396, 140а, 1426—1436, 145а, 1466, 1516, 152а, 154а,
157а, 171а, 1716, 1926, 193а, 2076, 2086, 209а). Кроме отдельных
приписок, в рукописи помещена еще одна арабская молитва с параллельным
переводом в транскрипции и небольшое наставление о паузах при чтении
Корана только на польско-белорусском языке в транскрипции (л. 2116).
Раза два встречаются отдельные польские слова в латинской
транскрипции (лл. 52а, 140а). На л. 210а приводится дата в ужасающей по своей
неграмотности полуарабской-полутатарской записи переписчика:
->J£äJ\ «*SUU1 л-^аЛ ç-^o-ccJI ybâ <о*ЦЛ£) <Jv>-*-* )) Mj^ a 1э\х*э vtbs ÜUAS' cUäs*
.1692 lJJI i-Uo ç* ^y»*** jJ^-î^o (iul3^ ^j^ua^'S lJJI *J*~s t.5^ <ß^ L5^ *—^*^
Очень необычно упоминание даты по нашей эре, которая лишний
раз подчеркивает место происхождения рукописи. В отношение даты
к мусульманской вкралось какое-то недоразумение ровно на один
десяток: 1093 г. х. соответствует 1682 г. н. э., а 1692 г. н. э. соответствует
1103 г. х. По всей вероятности, это недоразумение объясняется
малограмотностью или небрежностью переписчика и сомневаться в
подлинности одной из этих дат нет оснований.
На аналогичные рукописи литовских татар с арабской транскрипцией
польских и белорусских текстов впервые в большом масштабе обратил
внимание проф. А. Мухлинский в своей работе „Исследование о
происхождении и состоянии литовских татар" (СПб., 1857). Им были даны
(стр. 62—70) извлечения из четырех рукописей XVII—XVIII вв.;
впоследствии четыре рукописи того же происхождения поступили из его
наследства в библиотеку Ленинградского университета (№№ 867—869
и 883). В XX в. этими памятниками заинтересовались и белорусы: в ряде
изданий были даны сведения об одной рукописи XVI—XVII века муллы
Палтараковича (ныне в музее И. Луцкевича в Вильне). Научный анализ
этих памятников дан акад. Е. Ф. Карским.2
Для сопоставления с известными данными я приведу в качестве
образца несколько извлечений из псковской рукописи. Начало суры
33 <^11аЛ)1 переводится (л. 1436) в приписке таким образом: ~з)*£\
1 [„Своему высокочтимому другу, мужу самой безукоризненной жизни и нравов,
наделенному также богатейшим запасом разнообразных знаний, Господину Симону
Тодорскому, славнейшему и ревностному профессору восточных языков в знаменитой
Киевской Академии в качестве скромного знака дружбы, которая никогда не
угаснет, этот арабский Коран чистосердечно подносит вскоре прощающийся с Киевом
и, вероятно, со всей Украиной, Абрахам Ницш Данцигский, русский военный врач и
14
доктор медицины. Писал в Киеве накануне отъезда 17-^ 40"].
2 Е. Ф. Карский. 1) Белоруссы, т. III, вып. 2. Пгр., 1921, стр. 239—240,-
2) Белорусская речь арабским письмом. Уч. зап. Высш. школы г. Одессы, т. 2»
1922, стр. 1-2.
11*

764 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
9 ' ,
^pj-tjj^l ly*-i)5> (^-^^й OsJ^^JJ,, U^ ^A^ у т. е. в транскрипции русскими
буквами: „И пророче, бойся бога и не бондзь послушный неверником
и недовярком". Начало суры 108 Jyui передается так (л. 209а): £>y.U>
^ 9 9 "
liVp> vX^st^l vS^ ^Jl^lv^l^l, т. е.: „Запеуне обдаровалисьмы цебе,
о Мухаммед, куранем". Здесь же дается и объяснение слова J>j£ — \'>i
9^9
Ux>5ij, Uûio.J— „вода райська живонца". Большой интерес представляет
объяснение принятых в рукописях Корана условных букв для
объяснения пауз (л. 2116); к сожалению, выцветшие чернила не всегда дают
возможность установить текст: *
9 у 9 9 я* 9 ^ 9 9> * 9 s 9 s _ ft _ _ 9 ' 9 * ' 9 ** 9 9 *t
jC 4 -f 9 * 9 * ' **\ " 9 S 9 j '9 . 3^9 9j *■ 9' ' 9 9 J" s-J
^» 9 9 ** s 9 9 } ^ . 9 9 ^ Px-
[0£^\JV] ^UjJaLo JX*XX£>1 Ja£ f Л*а.1£Ц>15 J^k> ^* [^J^jJ )) ' l£ ^ ^UJ
^^LJo tX&l ^klJ-^J J»£-> «2х1&*киа5 elL [^5^.] jU^jl C5^~£ [yLsS3Jkî] J-^ol
' * 9 S9 9 x ' 9 ^ _ *» 9 ^" «»" s s * 9 ^
9 ^ 9^ x ^ ^ 9s •*- ^ 9 "^ ^
9 s> ^ s ' * 9 ■* 9* 9 y.
i% 'J 9«»|х**9^»%9^«9^|Г«»|1 9»i 9|i • il^M * ♦ I **» f
.J*J^t (^ri^ CA?^"0 r^ Г [<*—»U»-^] f^ L-ft^JUil е-) чЛ*1 ^^)'^
„Од шейхов [кыраата] становиско на пенць ченсцей розлончили
и му назвали «джа'из, мураххас, муджавваз, лазим, мутлак» и до
кожного имена знак дали. Джаизов знак , мураххасов знак ^р, муджав-
вазов знак j, лазимов знак ?, мутлаков знак J>. Але гдзе запеуне ста-
новиска немаш, то там ^J. [Пре то] гдзе бы мял натулмачене ^, пець
ан мялбысь затрымаць... Если у намазе [петю] там незатрымался,
намаз непринятый. А гдзе стой 1>, если бы не затрымался, намаз не
принятый. А гдзе стой -, не ставаць можешь тылькож лепей стаць.
А гдзе стой j, минуць лепей. А гдзе стой ^р, кеды иначей пець не
може, дух... узонць можешь. А гдзе бы ^J там [не стать] и дух не
бер, запеуне кафиринем будет".
Перевод будет приблизительно таков: „Учителя коранического чтения
остановку разделили на пять родов и назвали их... и каждому
названию дали знак... А где совершенно нет остановки, там ^). Поэтому,
если встречается знак ?, то в пении надо остановиться... Если бы*
в пяти молитвах там не остановился, то молитва не принимается. А где
стоит 1>, если бы не остановился, молитва не принимается. А где
-стоит _., можешь не останавливаться, только лучше стать. А где
•стоит \у лучше пропустить. А где стоит j>y если петь не можешь,
можешь перевести дыхание. Где же ^), там не останавливайся и
дыхания не переводи, обязательно будешь неверным".
1 В квадратные скобки заключены плохо восстанавливаемые или сомнительные
слова; безграмотное начертание арабских терминов сохранено.

Рукопись Корана е Пскове
165
Приведенные по псковской рукописи примеры дают основание
заключить, что транскрипция почти во всех до сих пор известных
рукописях литовских татар приблизительно однородна: и здесь мы видим
систематическую передачу к через j, m через 1>, с через ^, з через J>\
мягкое с передается vjj, дз—*, ц — с?.1 Относительно языка
приведенных отрывков высказаться труднее: во всяком случае он не
представляет чистой формы польской или белорусской. По заключению
Е. Ф. Карского, данные переводы отражают польскую речь с
сильными белорусизмами или характеризуют человека, говорящего
по-белорусски, но стремящегося писать по-польски.
Во всяком случае несомненно, что псковская рукопись заслуживает
внимательного изучения со стороны специалистов, несомненно, что она
может доставить не лишенные значения детали в параллель к тем
материалам, которые до сих пор известны в этой области.
1 Ср.: Е. Карский. Белорусская речь арабским письмом, стр. 2.
->s-°§§°*-

>Я^ЯГ=ЕУ^^
НЕИЗВЕСТНОЕ СОЧИНЕНИЕ ШЕЙХА АТ-ТАНТАВИ
Едва ли кто-нибудь из арабов, имевших отношение к России XIX в.,
представляет такую интересную фигуру, как профессор Петербургского
университета Шейх аг-Тантавй (1810—1861). Его роль в истории
арабистики не так незначительна, как раньше казалось некоторым историкам
востоковедения; в арабской литературе за последние годы он начинает
получать должную оценку. К сожалению, в его известных
произведениях очень мало чисто литературного и биографического материала.
Из печатных в этом отношении наиболее ценна краткая автобиография1
и отрывочные данные в его „Трактате об арабском разговорном языке";2
из рукописных большинство представляет традиционные комментарии
или обработки произведений схоластического периода, где индивидуаль-
. ные черты только изредка проскальзывают в приписках или
вступлениях автора.3 Даже его черновые наброски и сборники иногда дают
более ясное представление о литературных склонностях и круге
интересов, чем сочинения упомянутого типа.4
При таком положении понятно, что едва ли не первое место в
качестве материала для характеристики его личности и литературной
деятельности должна занять его недавно открытая книга о России, которая была
до сих пор не известна даже по имени и европейской науке и
соотечественникам ат-Тангавй. Рукопись-автограф этого сочинения сохранилась
в одной из стамбульских мечетей (Риза Паша в Румелй Хисар);
сочинение было посвящено султану сАбд ал-Меджйду (1839—1861) и, вероятно,
поднесено ему автором, а затем передано в библиотеку мечети. Первым
упоминанием о ней, как и о многих других памятниках Стамбула, мы
обязаны О. Решеру.5 Летом 1927 г. я имел возможность получить
полную копию с нее.
Сочинение, занимающее 193 страницы, представляет выдающийся
интерес с разных точек зрения, хотя и крайне неравномерно по своему
составу и характеру изложения. Предисловие — четверть рукописи —
наиболее ценно и в литературном и в биографическом отношении: оно
посвящено путешествию автора в 1840 г. из Каира в Петербург через
Одессу. Так как сочинение закончено в январе 1850 г., то в нем много
1 Autobiographie des Scheich Ettantawi zu Petersburg. Mitgeteilt und übersetzt
von I. G. L. Kosegarten. Zeitschr. f. die Kunde des Morgenlandes, VII, 1850,
стр. 48—63, 197—230; ср.: Aus einem Briefe des Bibliothekar Dr. Gottwaldt. ZDMG,
IV, 1850, стр. 243—248.
2 Mouhammad Ayyad el-Tantavi. Traité de la langue arabe vulgaire. Leipsic, 1848.
:i На деталях я не останавливаюсь, предполагая посвятить
литературно-преподавательской деятельности ат-Тантавй со временем особую статью.
4 Ср.: И. Ю. Крачковский: 1) Арабские переводы Гулистана. ДАН, В,
1924, стр. 103; 2) Одна из арабских версий сказки про женскую хитрость. ДАН, В,
1926, стр. 25.
5 О. Rescher. Neuerwerbungen der Universitätsbibliothek von Constantinopel.
ZS, III, 1924. стр. 252.

Неизвестное сочинение Шейха ат-Тантави
167
подробностей из времени второго путешествия автора (летом 1844 г.).
Первая небольшая глава трактует о начале Руси, вторая посвящена
истории Петра и Петербурга. Этот отдел занимает почти половину
всего сочинения; он важен уже не столько для русской науки, где все
сообщаемые им данные известны по первоисточникам, сколько для
арабской литературы, в области которой является произведением,
единственным в своем роде. Ряд замечаний автора о топографии
Петербурга в его время представляет, конечно, известный интерес и для нас.
Третья часть — характеристика русских нравов и обычаев опять
чрезвычайно оригинальна как отражение взглядов араба, сумевшего глубоко
войти в жизнь страны, где ему было суждено провести 20 лет. В этом
смысле его наброски едва ли затеряются даже среди многочисленных
записок иностранцев о России 40-х годов.
Оставляя более детальную характеристику и исследование этого
сочинения до благоприятного случая, я хочу теперь только познакомить
с его содержанием арабистов и арабов, среди которых за последние
годы чувствуется определенный интерес к личности их земляка. Для
этой цели я ограничиваюсь передачей заглавия, последней фразы с датой
и того оглавления, которое дано в начале книги. Судя по аналогичным
примерам в других рукописях аг-Тантавй, оно составлено самим автором.
Надо лишь иметь в виду, что оглавление далеко не покрывает всего
содержания: аг-Тантавй отмечал только некоторые, наиболее интересные
для него сюжеты, причем заголовки в тексте далеко не всегда
соответствуют оглавлению. Я позволил себе присоединить отсутствующие
у ат-Тантавй ссылки на страницы рукописи, которые были
перенумерованы им самим, и внести дополнительно некоторые заголовки из текста.
Несколько мест, несмотря на сличение оглавления с текстом, мне не
удалось вполне удовлетворительно дешифрировать: переписчик, очевидно,
с трудом разбирал своеобразный почерк ат-Тантавй, а русские названия
и слова были ему чужды, почему и прообраз их не всегда
восстанавливается даже по догадке.
,£Alk*.U\ ^уиа-оЛ >Ц* ^v*^o ^^xJl 7-^Äi.Jl J^^süJ
<40^& ».X-cOa à<ùyï> <*JJ1 ~ài
О ^>lkb*J\ ÜM^o oJ^oô — Г £^kiU
— if ^L^k^k-^ô — i» ^U.iôM\ ^j-'û ^> ^ culô Uj jlsc*J\ s^Sj* ^k io^x-iCuo!
Uï^JWs j^y\ — r» jj>_^a£Jl — n )\yby^\ — f a Lo>*l — ro Ij^-X-i^Xi^ —- rf Uo^l ^J\
— ro JiUXJl — rf l~Oj..> cX«*w^J ^Xll <*ol£Jl — rf ^^.äJü с^*Л5о C5XJ\ ioL£J\ — ri
— ff ^sUJl — fr 3^-Ц<—гл Cyà*Lj\ ö)^h 2<^^\2У^Ь <Ц}*Л\ ^ ^i-uJl
^уШ, <J^s> <^4äUI — fA ;UJb à6\j*}\ £;j — fA <J-J1 — fv vJ^Ia^ ^jè — fi v^i^U^*
1 В тексте iSX^.
2 „Подорожная".
0 В рукописи ^к^^> [Очевидно, следует читать L-Ц^].

76& Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
— О» <iX^^JCJ>J—О» U-iOjJI >)ii ^yo AJij^XaX-uîI £jb =*.— fS ^l^stJl — fA o^V^
or ^Оч^.э\ M^à bV>ÔA- л^-IäJI ÄJcjJl wJL«a» — or o>lj v_*-a.Lo J^1~L »A^sc^
ov ^-à*£ Д.ЛЦ J^l— oo >j^ÀSjî &>Уз <J^*>V— or 2^»*J1 Lux>L*
os ^iliJl ц-A-Jl
OS L^lyb* L^.M*ä Ц^^оЛ ^А^иЛэл L^ör*j Цу-Аиов»* P^^>
CU^J\—IV cX^adlft «.stJi — 1Г ctUJJ L-ÂiXXJ\^ oJJäSj Ia^JI JLbtJ J^l J^aiJl
Vf lArf £>l~o ^>lô^l» — Af oIaJI £>La*i— VI ^bJl ^
J^^-u^l-u) J-îLl —VA ^jJa.* J^* LT°*r^ L5^ £, )^T^ «J3^ L-^l-u-Jol ^«.ilXll Jw*aiJ\
£aXS ^^w^olï — A A JO^-uJl Ц.-0.) ^хз ^^^Л^Я-м) cXrLl— AI l^il-ÙX^i Jä.1— АГ £)*•>
.cLo— SI iJ>a.£*i.<MXJL*>o С^.и.^ — SO ^y>y.bà iS*.*Jb — SI £ 53"?У^ ^а*и.**^1-> — AS M^j^-)
àJ^Jws jj^\ — SV ^.-va^ÄlJ ^at-uJl оЯе- Jlk>\ — SI >sys£j$ bVac^o ^U.3 — ЯТ ^À-uJl
^уаЛь* %.xl—Я S ^-^^-^ OJ.KÄ. O"^01^ — ^V Цт-*-4^} U-X^ôL ^Akâ 3^L^l3 C-5^
— M Д..О\д\ ^к-О^Хио ^^.-wwb* ^l £^-?j"^ JjUläX-ujI— !•• Aj^r^"? 0\nIä- jJlo.Xftb
— l*r Ob^ (^Jl Oj.no J^l ^^yl ^-uJu — 1.Г ^j-oijMl ^j-Ja^ ^LkSl — 1»Г ^^yX^jjb^
сиэ оЛаьлЛ v^Äft—1*Г Ц^ jtlj.Ho\lU -s-Uj^JI ^bCwo|ft ХХ.Ц-Л CUäJ £jj"?r*"? «J4-*--
Mj^l— l.f h\yy£ jLää.—bf * IsLXJ^J ^^1äJ\ O.XO cr^^ -&^-*"^— '*r ^Üj-*
^LäIs cXrL\ — i^v Iäj>j »XäH . . . 5 Js.=Ll — i«v pl+jy^yS^ iXä.1 — i.v ^i^ft*.^ OIjUä — hi
— ^ l'S — |*л \^y>> — i*v ^Jli-^N <Ла.1 — i»v У j*^*vJ.is\ .1>oä. — i.v ^JLoa u^i^lio»>
j>> jil^ — |»A ^juSJl ^Jl-fr^-? 7гГ^-^ ^^ jUyiôU wo.^J{J\ «^^s.^.1 C-^ j.i^4^ *^>\
^j^JuiJl JUil — и» ^Lhoa^JI CU-^.^—il» ^i^iJîj» wJîK" |/û5 — i•«) ^.^^t^it^i ja^^\
MJ«,a3 ^S £*Jd t^^LX^ Jftl IH £ \ey^ JiÄ.^4.^0 III (yO »ä-JOIIä Ov^oLähO ||» ^A^a\ ь
— 11r jl^^J \ Cl^^^J \ * U^ — n r J~^ j W Ц ^ U^ b.IoXj^.^ c^r^ I е-?'?-' ^ yjy**} — ' 'r
— иг ^У0^ (^^^■'^ä.fr — иг i^v^o^ÄJl д»^^_^.аЛ <AoIä-^JCX^ —ï- iir cu£*ocOft».£ ^L^JLo
^stiIs j^JJü ist^i-Hö 4-^-0— ilf £^3-?r^ o^ ^.)''?"3' ^-^^r^ (^i^ (J^-0^ — ,,r ^l^w^J\
>U.^xie,^— i|f «ji^j\^i.^o >j.sA — Mf 6»^^ ^J1 ^Алс^иэ су* ^Ist^-Jl J^Äi — ilf b\lac-XJ\
p \j*yL* ^}\ ysL^OfSu ^^э \^Xi\ ^Ц*^1 ^^3 XlfiU ГО* *^y*-*-* jHo^iiJl whûI — Hf
Д.^.к^.— llv ^lk^s e^!ili ^.-^*>\ 0J\ ^^^> ^"^) O-^ r-40^^ jJU-Xil—in Ia-.^a
— ИА U»».^ ^l^ixi Ol^x^-l — iiv h куЛ^.^^ХХо {^^AA^t.]\ ^л^^аЛ Jlj.il çyit сг°г^
с^.ио—ha J^hoNL^I ^>o ^^vJl c^^AJ ^Э^З — "л r^-4^* <Д)^*° i^S-J *-»û>v.iLJ\ JlA^Cit
Jw«.ä^ o>jl^Jl OUj.äJ^ ^â-mJ1 ».^l — ils U.s^o g^j^j.^ ^ft ^ r?^-^ ^—-y?r^ -^^^
Oj^^.1 ^JäI Jl^l Щ O^L^yiô isj^ ^\ ^>l^O ^ J4^1 ^>K-^\ ^^ИЭ 11 ^ ЦуА-Ö jUtS^Vl
JUojl— ii^ i$U.^^.Jl A.J.j^M^i^ CU^ ЛХ*—in ^S\y^}\ ^^Xi-Jj e^.^i.1 J-^
js.üftft ^^-oJl wo^äJ ^ßv^^\ * ^-^-^* (J^jl—if' bjbbXJl jJCäJ ^vÀJl ^Jl *.^i.-t*>
j.HA^JiJl ^.i.^0— If. iÄ.^U.J\ UkP.^^1 j^w^^ob* — 1Г» «.иа^АЛ lX^Aä^ ö>^5 — 1Г* <^аио iXst^Jl
1 Одно неразобранное слово.
2 В тексте заглавия более подробны, чем в оглавлении.
3 В рукописи оглавления ^1^.!>^J, но в тексте верно.
* В рукописи lôUU^Ji^ll.
5 Не разобрано одно слово.

Неизвестное сочинение Шейха ат-Тантави 169
.*Lo—in ^ev^ (J^y^ çl-o'l uXÄäJ -^U)* J^vl wU^aJI (J^r*—'P L-u^i*.ô ^иг
ч^а^О^ ^x-oL.x-0 кЛ-ô OIvAäH— in j.HayJ£J\ ^M C-^.x»—iri v^b 3^^°^ 3L*u.h.JL^
l^^oly* L*>-Jl^ JIä-J\ L^^i .^stj ^^-Jl OI^äUI K^^yJS — irr £^U**JJ £з s^Lw-J^
ÄJa-ovdl— irV иГ^\чХиа Ь\Х* Uixil— iri £д^*-^ ^ Oj.j^J» Д.^3 J^\ — 1Г0 ^dJl^
АХ*аХЪэ u^\)\ J.a^ ISLuX^tf i_a^£J JU^\J1 — irv 3;>J1 ü U^£ — irv vJ.^.1 (^b
wO,^JI £э-^ о--*-**' ?t-*"**l— ,rv o^^ cX*"**î— irv ^^ ..A3 <J.£*.\^o ,,,i* 1аз-из\)Ь
ЬЯ-in v^li^J» J^a=- £>Цу£Л ,_>-*-.> UM — 1ГЛ улХ\\ iiJJ> ^L^io^ f^.A v»^.^aS — 1ГЛ
^.rL J^no^ — Щ Ц^^о £jA кЗу^ &y*^\ ^û.«^ IjJ^äJI i^^^à.i ^^j-i^-wwsi-^Jl ,JaÄi
s^LsJMl^ _Là^)l^ ^IxaJI j*.^. jà.i — m ^tk^a ^eb i^JLJ ».ил^аЛ ^JLa^oI — ir. лЪаЛ
— irr £иэ1*.и ^U-J^— irr ?U cIäü — in g^-oJl CUS* (3 S-^r^ ^äX>o JU*! ?lX^ ^ls.
^.иэ j.^i' ^^ol — irr ^-4*aJ 1 j.3j.O* 01.^~аиэ — irr ^sj^ ч^аЛ 3^*Ь • •-23 ^-Ч-г^
wXä». ^X^.xaa.j\ ^J _\¥ô^J\ J-^&^ h-)5* vJ««**"^-**> ^-И 3)3Î"^ %Lôa.\— irr 1*.^ОчлЛ
£j^-?j-^ J^rLj^—1гт ^^IvX-JI ^-^—*rn u*?*^ rZ*"** ôy°$ —lrf U-олЛ
^yo ojl^yiol — irv ^Jj^A^Jl *UJ\ ^jJl ^j-Ц JUo— irv ^IaJI U^xSl— irv £\>>\
— 1ГА tJ^J^"? V-*"^ Tt+U^* O-^ CS^-***"*"^ >u^^-^l flkfi- (J-Äi IrV OuX.Ä^ ÖwO-JlJI
^yiykù O^-e— 1ГЛ «J^jJl ^LA^ i3A2J ч>^^^ *UJt (3 ^.J aj:S |ГЛ ^Ц Jy>
— irs Ä£L*~*JI Ij^o^ä^ vJ^i^Jl ^l* o^y^* **"*■■? 0"-Г^ ч-Г°3^ sJuJliJl ^yoiJl
— If* O-fr^^- У^У^ \ аъ*ллшА*А&^ o-fr 1-^.3— ir^ jti\Lzb- Joä^ OvA^sÜa j^il^Jl ^vJa^ ^ол-Да.
^bz v«^.aJ^J\ *.-^J\ (jU^yJl — If» £,^3-?*^"? чЗЬ^ ^V^y-kî ^^a^ila^ Ua. ^wa-JUl
чЗ^^ «~^fr l-O ^na— If. w^.^a^ä1J w^£ vj-^t^0 Ь*»>—If» d&à%y<* З-^-*-3*-^—Jf% ^iL^Oj-XJl
CU^^j.^.)-?.! ov^a^iJl — If» vJ,v^»l t^^S-*^ "Ц>^^" *^-*"?—lf* ^j-^A-4 ,J^^l-wJ\ ^^Ift j.ati.1
— Ifl i^iliJl £)*.«*£ Öj.ho^JlJ\ — Ifl bbj.^** А.и.ДЛ/5 C_jI^Jl3 ^j-^JI <^J^ÄJ à^^^XS—Ifl
— ifl 0\^li.\ (3 OUjJb—If Г ^l^-oJl vSti-Ь ^ilacliJl J,ä-1^.-u3^ liù^Jl J.^1^ ia^l^J
£^.^— Ifr U-Ä.Jlj--ad —Ifr ^^5J\ ^j-Ц j.S'1 —Ifr j**^\ '*^b—Ifl 0\jli.\ Ja^bJ
J^Jl jï\ — If0 ^_^-o^J\ U^lX^I — IfO *X3^J> v/ûS — IfO ^.na^^Jl ^.^aô— IfO 3l^^o\
o^l=cXJ\ ^^Оч^ио—ifl ^J^ j*a*JL)\ — Ifl y^^\ vi't^Jl — ifl ?^1äJ\ l^JJ^l—IfT
\JlâJ\ \j>y cXo — ifv C^^LiwS Jûa^ kï^^Jl C~o— ifi IkälJl C^^ J.^io — ifi
^^кз ^.i'I — IfV ^h.-^OcXX^.^J 1 £^J^ jLo ^J^Jl j-^aüJl — IfV £j-uJl ^ ^^Ulkll
— ifv ijyt\ )^^"*\ v>^^iJ\ — ifv « ^LJ\ U^jf j^l — ifv vJ^^uXJU^ ^.bl — ifv j~^\
— IfV ^jlô^-u) 21— Ifv ^^u^^yS Ь^-к^Э —IfV L-Ц-юЛ à^X^s*. eUl 0-ux^-J\
àJyjLS 0J li.\ ^ла^лЛ — IfV H^Uyi j^aô — ifV j&y\ С
o^Iä. — ifv оЦ1:*^ S^?-* — '^v o^J^-ccXM vi'Ub* — ifv
^l^^iu^i Ц^-ô* IfV J^.^i.^ )\^У?)\ kJ-Ï^ • • -3 'fV 4-5^*^°)^ '^V чЗ^^^
\^j\ 3aL-ùxJ\ >j*.*J\ — If A ^^c^A^i ^ vJUi^" ^^Jl ^Lptiô^ll Çlô — if л v^^ixiJl çkiC^
s>JlX;1\ 3^vk — If S ->^-äJ1 C>^ t_5^ i^-uKci.J\ о^и-^ааЛ— IfA ччХ-^-^\ v^a^JiJl <^^ä-^
10» Lô N C-J \ öJa-ÜÜl Ç^-*^i* — IfS v-3^^X>J\ öJa^3 Ja^ гаЗ — If«) <£-Х^.ДЛ Ö k^iiJl — lf S
J^vXJl V-^l-cc^^ J^Jl — Ю1 ^A^ c*^^^ 4^1^ ~ ,0! LT9^^ ^^ J^^^ J.^aÎJ\
Olil^Ul — lof OUL^x^Jl — юг ^J.ä-XJ1 c^s-^л^^ i^j*J\ — lor ^>v^-^.äJ1 i^-^.\ ^
1 Не разобрано слово.
2 Не разобрано слово.
3 Не разобрано слово.
4 В тексте — заглавия, повторяющие заголовки идущих дальше отделов.

170
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
kÀ) ^X* ?M£J\ — lof lijJL* s«i-^LxJl j^ï+2 ^^b Ja> ».sfcXJl — lof j.^oUb £^>c*Ji.*m~*JJ
loo g^JôâU^ S^^^
lov t^UôàUj ..ju&Jl — ioo ^^ Jl ^«з^Ьэ ^iUUl J^oiJl
ni ^yi ^ cuJUJl J>oiJl
ПГ çljjJl ç^Jl J^iJt
— nv ^àvxJl — m ^-«ЛИ e^.— m о>У^)\ е^з — m ^x^.juül ^л>Ш «J^oàJI
>^U-J\ — iv« £-«aiJ\ J^.s>—iv. £tèJ\ j^*s>—Ил iJLccJ\ jLl j^ô ^^LuJl J^ajLH
iVr J.Ja*-Xj\ fЬ\— IVI
cr^sJ —1Л1 £J\j3c*»^.)\ — IVV ^d^Jl — ivo i^JU\ —ivr J>LJJ\ ç.>UJ\ Jw^ÀJ\
1Л0 J^l ЗЧ"*"3—,ло J"£^ \Sy^ ,лг <3д*^ v-^äJ <Jho1 — iai Jj^H
(o-Lä!> — 1ло ^^kXoJI b\.i^—Iao ^yXÀ)\j еу.лЛ ^ c^2'^ ^*xo ^-eLiJ\ J^oiJ\
s^JS^ O^JLLaU bj-i^—1Л1 ULsüJi CU-O f*-^ ^öJ! i^v^^a OLLJL ^U^hoJI
1лл ^Lo^aJI ^-uJW ^IaS — iav 4-j»M\
ÜtAÄHaJ — 1ЛЧ £j.rU»X*Jl ?Kswl — IM ^34j>\—1ЛА ^yo^jl ^L^ho ç-coUJ\ Jcnai.J\
— ia^ o\^Ua^j\ — ias uô^jùlji «зЬз^^ оЬ^4^ o-r^.f-3*—|АЧ i^-»^J\ ^ «^Ц^и-ÄJi
nr 2;I^J1
Joä^ iUa.J--Hr Ц-"^ C5^ l^J"*^ £-^l-&**— ПГ ^^o ä*.J\ £>LaJ viôL*Jl J.wai.Ji
ПГ i^-uuv \laiol
övätJ^Jl £y* im £.JUd Je,M Ç^) Из-^ J^M (^S Л^Л^и.^ <*JJ\ J^SO ^> J^
J£1^M «^Ш ^JsW-oJl A.^=fcXj\ 0$)l^ S^-naJl J.*àdl А^зсио^ ^JT^ L^^-Lo ^lft 3o_^JL)\
»А.*/*ио ^itiJl ^АХ>уаиэ ,л^ ^X* >^-<*J\ J» <*JU\a ^1**Л ^ио |ло» dbX^ ^jiliJl Q^i^
£ x^jXo ^^.*х*.Л ^Лк-UJl >Ufr
1 „Амазонки".
2 „Сани".
-Hi0»-

gE^re^Sc^^^
НОВАЯ РУКОПИСЬ ОПИСАНИЯ РОССИИ ШЕЙХА АТ-ТАНТАВИ
В 1927 г. я имел возможность познакомить арабистов со
стамбульской рукописью сочинения ат-Тантавй, посвященного его путешествию
из Каира в С.-Петербург и описанию России.1 В настоящее время
в Ленинграде обнаружена вторая рукопись того же сочинения; открыта
она молодым семитологом А. Я. Борисовым у одного букиниста на
проспекте Володарского и подарена мне.
Никаких признаков ее происхождения и приписок не имеется;
единственной руководящей нитью служат французские* буквы „I. N.",
вытисненные на корешке, которые дают право предполагать, что книга
принадлежала Иринею Георгиевичу Нофалю (1828—1902), преемнику ат-
Тангавй по преподаванию в Учебном отделении восточных языков при
Министерстве иностранных дел.2 К нему она попала, очевидно, или от
самого владельца, или из его библиотеки после смерти в 1861 г.3 Сам
И. Нофаль умер в 1902 г., и, вероятно, после этого рукопись
постепенно дошла до букиниста на проспекте Володарского. Кроме двух
французских букв, никаких следов прежних владельцев рукопись не
имеет.*
Состоит она из 12 куррйсов хорошей вощеной бумаги египетского
происхождения, перенумерованных цифрами в начале каждого курраса
в левом верхнем углу (i S, г S и т. д.). Всего рукопись содержит
112 листов размера 24X17 см,5 обыкновенно по 23 строки; переплетена
она в простой картон синего цвета с кожаным корешком.
1 И. Ю. Крачковский. Неизвестное сочинение Шейха Тантавй. ДАН, В,
1927, стр. 181—186 (см. также стр. 166—170 настоящего тома). Более обстоятельный
доклад с характеристикой этого произведения был мной прочитан в Коллегии
востоковедов 24 ноября 1927 г.
2 В истории новоарабской литературы он является фигурой достаточно
известной. См.: Ф. Тар рази. Та'рйх аз-гихафа ал-'арабййя, II. Бейрут, 1913, стр. 171—175
(дана его биография с портретом); L. С h е i k h о. La littérature arabe au XIXe
siècle, II. 2e éd., Beyrouth, 1926, стр. 139—140. Его имя было собственно Селим,
но европеизация заставила перевести его через Ириней (см.: Ф. Тар рази, ук.
соч., стр. 173; Новый энциклопедический словарь Брокгауза—Ефрона, XXVIII,
стр. 904). С инициалами „I. Nauphal" он обыкновенно подписывал свои французские
печатные работы. По недоразумению Н. И. Веселовский (Сведения об официальном
преподавании восточных языков в России. СПб., 1879, стр. 136) называет его „Селим,
в христианстве Георгий": род Нофаль из сирийского Триполи христианского, а не
мусульманского происхождения; см.: И. Ма'луф. Давани ал-кутуф фй та'рйх бани
ал-Ма'луф. Ба'абда (Ливан), 1907—1908, стр. 242, 699.
3 Сохранившееся в университете собрание рукописей ат-Тантавй приобретено
в 1871 г. от его сына, который находился под опекой проф. К. А. Коссовича
(см. бумаги Факультета восточных языков от 18 января 1871 г., входящий № 4).
4 На первой странице виднеется полустертая карандашная неоконченная заметка
„География Ру. . .", на последней — цифры красным карандашом: 2, 1, 35
(последняя переправлена красными чернилами на 32), представляющие, вероятно,
библиотечный шифр.
5 При переплете листы несколько обрезаны.

172 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Никакого заглавия рукопись не имеет: текст начинается
непосредственно с л. 16 и продолжается до 1026. Листы 103, 104 и 105а не
заполнены; л. 1056—111а содержит опубликованное мною по
стамбульской рукописи содержание (с_ U5U1 c^-^v^).1
Рукопись представляет несомненный автограф ат-Тантавй; при
большом количестве его собственных и переписанных им сочинений в
библиотеке Ленинградского университета сличение почерка удостоверяет это
с несомненностью. Заключительная приписка (л. 102б) совпадает с
припиской стамбульской рукописи,2 если не считать доксологической части.
При отсутствии сомнений в том, что вновь открытая рукопись
автограф, возникает вопрос об отношении ее к стамбульской, которую
впервые отметивший ее Решер тоже считает автографом.3 С первого взгляда
выясняется, что ленинградская представляет черновой (хотя, может
быть, и не первый) экземпляр. В ней значительное количество поправок
или изменений на полях к отдельным словам; не менее велико число
позднейших вставок и дополнений, тоже на полях. О том, что они
делались в разное время, говорит разнообразие почерка и чернил. При
сличении со стамбульской рукописью мы видим, что все эти поправки
и дополнения почти полностью внесены в основной текст; исключений
почти нет и они, вероятно, объясняются либо случайным пропуском,
либо тем, что наша рукопись продолжала дополняться и после того,
как с нее была снята стамбульская копия. Зависимость стамбульской
рукописи от ленинградской ясна по любому примеру.4 На л. 4 б
рукописи Л, говоря о генеральном консуле России в Египте гр. Медеме,
он добавляет: Ly>j*J\ >У>* ^ i^-^yi aJ^jJI j-«^--*-0 у* о^Ь t»a теперь он —
посланник Российской державы в Персии"]; на полях между словом
>МЬ и ^viJl его же рукой, но более поздними чернилами, сделана
вставка: >^о ^a Ia^jUo ^U' ^l у\л* Lö *-*\.. . [„...Америке, после того
как он был ее посланником в стране (Персии)"]. Таким образом, в
окончательном виде фраза приобретает следующий вид: ^J^jJl ^à-u> ^a ^$Ц
^JUl >)ki ^s Iä^jLco ^\£ £>1 j,ä^ Löj.A ^\Jb ^s 2Lw-u)*Jl [„а теперь он
посланник Российской державы в Америке, после того как он был ее
посланником в Персии"]. Именно в таком виде она фигурирует в стамбульской
рукописи (стр. 8). История происхождения этой вставки нам понятна
и подтверждается биографией Медема:5 основной текст сочинения
писался ат-Тантавй тогда, когда он еще был посланником в Персии; по
написании его ат-Тантавй узнал, что Медем переведен из Персии в
Бразилию, и сделал об этом дополнение на полях; в стамбульской рукописи
оно было перенесено уже в основной текст. О такой же зависимости
говорит и сличение мест, вычеркнутых в ленинградской рукописи; они
вычеркиваются легкой чертой, дающей возможность разобрать текст,
но в стамбульскую рукопись уже не вносятся (см., например, ряд мест:
Л, лл. 9а и 96; С, стр. 16—17). '
К таким же выводам о зависимости стамбульской рукописи от
ленинградской приводит и сличение оглавлений, занимающих последний кур-
1 И. Ю. Крачковский, ук. соч., стр. 182—186.
2 Там же, стр. 186.
3 О. Rescher. Neuerwerbungen der Universitätsbibliothek von Constantinopel.
ZS, III, 1924, стр. 252.
4 В дальнейшем для сокращения я обозначаю стамбульскую рукопись — С,
ленинградскую — Л.
5 Речь идет об Александре Ивановиче Медеме (1803—1859); см.: Новый
энциклопедический словарь, XXVI, стр. 65.

Новая рукопись описания России Шейха ат-Тантави 173
рас рукописи. Для полной картины я привожу все варианты к
опубликованному мною оглавлению по стамбульской рукописи.1
Стр. 182, 2 прим. 1. В тексте Л, так же как и С,—££Ц.л>. 6. Перед
UMyo в Л стоит А4э"?1- 9- Перед нл^э в Л еще заголовок: J^ J~uJ cu5^£J\.
Стр. 183, 1. После ^и.-£Л)1 другой заголовок: fJ^ cuiyül. 3—4. Два
заголовка от слова 3oL*J\ до U*Jj..> заменены одним: ^i^-Ji^ ^-зчаД-з ?^iJl.
5, прим. 2. В Л ясно е-Ц*. 6. Отсутствуют заголовки <J.J1 и ^iyh — ^^ä3J\.
S. Отсутствует слово àJUo*.3. Там же, прим. 3. Ясно читается слово jJSy^..
15. Вм. oUJI в Л *ЦЛ. 20—21. После \у^Л^^ l^X-o в Л более верный порядок
слов: ^JSyl J.SJ üsUj^lSä l4y-**^jJ ^авил £аЦ^о**А. *\uXä\^ ЦдХи^ *\jXJb\j. 21, прим.
4. Л ясно ÜiU^US*. 23. Между yUoyo и gj^ j^ в С неясное начертание
лзл, Л дает ясно £*|у. 24. Вм. ^jJl Л дает U-*o*Jl. 26, прим. 6. Л ясно
1. Там же, вм. j^äJi в -^ ^г*"^' 29* Перед \^> Л
вставляет л.-СО^-.
Стр. 184, 5. Вм. LJLéi ^U*M1 СУл в Л лучше £>U*Mt UJlil ^. 16. Вм.
Ау^} в Л *|;j^Jl. 19. Вм. aJUL^ в Л ^JLLjU. 20, прим. 1. Л ясно ihjsucy 31.
Вм. ojl^iôl В Л ^^Ц ^1-^.iôl И ВМ. ov-A£JlJ1 В Л ^ySS. 35. Вм. ^.иа^аЛ
В Л Ö«^x*XM.
Стр. 185, 3. Вм. dJUJiÀJl чит. ^UJäH. 13, прим. 1. Л уU3.
15. Л опускает *.*аЛ1. 16. Вм. ixJJ\ в Л £;uij\.
Стр. 186, 1. Вм. v^ в -^ Ч-^-^* 2* ^м* ^^^W ЧИТ- ^Ь^лЛ.
4. Вм. Зц^ихл) в Л. ^X^LSw*. 6—7. От слова о^Цэ-Л до слова &а*х)1 Л
заменяет словами: J.^àil <aJT ^-Ц^ <^^ о-^^^ *Jy£>l^ ^^^Jw^o^-^l ^T^ Ну**
^-uJl^ ö^^aJl. 8. Перед £>Uo в Л стоит ^.ио.
Это сличение в такой же мере, как и приведенные выше примеры,
показывает, что различия в тексте минимальны. Изменения отдельных
слов и вставки мелких заголовков легко могут быть объяснимы
некоторой дополнительной редакторской работой автора при переписке
рукописи. Есть, однако, отдельные случаи, которые заставляют задуматься
над вопросом, представляет ли стамбульская рукопись действительно
автограф самого ат-Тантавй. Дело в том, что при сличении отдельных
слов иногда чтения стамбульской рукописи могут объясняться тем, что
переписчик копировал некоторые начертания ленинградской механически,
не понимая их. От самого ат-Тантавй ожидать этого было бы нельзя.
Таков, например, случай на стр. 183, 5, где в С стоит l-a^" вм. ^JlZs
(„Киев4'); начертание объясняется легко по рукописи Л: скорописный
ташдйд над 1 переписчик С принял за две точки и усмотрел букву .X,
а две точки внизу он отнес к зубчику между X и l-à, получив таким
образом слово lJl^X*. Сам ат-Тантавй, знавший название города, едва ли
написал бы так. Аналогичный случай мы имеем на стр. 183, 21, прим. 5,
где неверное чтение С £>U3^U легко объясняется механическим
копированием непонятного скорописного начертания Л £SUJbJ'. Очень
характерный пример мы встречаем на стр. 184, 20, где знакомый с почерком ат-
Тантавй в ленинградской рукописи легко установит слово £э..аио; однако
оно написано неразборчиво, и не совсем понимавший легко мог скопи-
1 И. Ю. Крачковский, ук. соч., стр. 182—186. Цитаты мною даются по
страницам „Докладов" и строчкам арабского текста сверху.

174 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
ровать его в виде невозможной комбинации букв J$y^° (sic!), как сделал
переписчик С. Допустимо, конечно, и другое объяснение этих
недоразумений: быть может, стамбульская рукопись представляет
действительно автограф ат-Тантавй, а неверные чтения внесены только
переписчиком. Этот вопрос определенно решится при наличии
фотографического снимка, хотя бы с последнего листа рукописи, где находится
подпись ат-Тантавй.
Несомненно одно, что открытие второго списка описания России ат-
Тантавй представляет чрезвычайную важность для изучения этого труда;
наличие двух вполне удовлетворительных по своей сохранности
рукописей дает возможность исследователю с полной уверенностью
установить авторитетный текст интересного памятника. Будем надеяться,
что такое издание когда-нибудь увидит свет.
*%о*

РУССКИЙ ПЕРЕВОД КОРАНА В РУКОПИСИ XVIII В.
В истории русской литературы XVIII в. есть немало фактов,
которые тесно связаны с историей научного востоковедения в России.
Историкам русской литературы или библиографам они в большинстве
случаев известны и частично зарегистрированы даже среди
рукописного материала; однако значение их в общем развитии науки может
быть освещено только тогда, когда на эти факты обратят внимание
востоковеды, притом по возможности с монографическим изучением
в пределах каждой отдельной специальности.1
0 серьезном изучении Корана в России XVIII в. говорить, конечно,
не приходится: только в конце века (1787 г.) мы встречаем такой
важный факт, как появление в С.-Петербурге первого печатного издания
текста; это издание, повторенное, повидимому, пять раз (1789,2 1790,
1793, 1796, 1798), вызвало живой отклик скорее на Западе, чем у нас.3
Самое большое, о чем можно говорить, это об истории переводов
Корана на русский язык; так как все известные нам переводы
сделаны не с оригинала, а с западных языков (французского и
английского), то эта тема близко соприкасается с историей русской
переводной литературы в XVIII в.
Рукопись, на которую я хочу обратить внимание, не представляет
новости для историков русской литературы: она входит в состав так
называемой Северной коллекции Рукописного отделения Библиотеки
Академии Наук и описана В. И. Срезневским.4 Общий характер ее и
палеографические особенности в достаточной мере определяются
описанием такого крупного знатока, и на них нет нужды останавливаться
теперь; нет оснований сомневаться и в дате рукописи, определяемой
первой четвертью XVIII в. Уточнение и детальная разработка вопросов
этого порядка должны быть предоставлены ученым соответствующих
специальностей и не входят в задачи настоящей статьи.
1 В частности, это применимо к тем данным, которые собрал С. К. Булич
(Очерк языкознания в России, I. СПб., 1904, особенно гл. V и XIlI).
2 Издание этого года не упоминается у А. Крымского (История мусульманства,
I—II. М., 1904, стр. 138) и Вл. Пятницкого (К истории книгопечатания арабским
шрифтом в Европейской России и на Кавказе. Сб. Публ. библ. СССР им. В. И. Ленина,
М., 1928, стр. 140). О нем говорит Б. Дорн (В. Dorn. Chronologisches Verzeichniss
der seit dem Jahre 1801 bis 1866 in Kasan gedruckten arabischen, türkischen,
tatarischen und persischen Werke; als Katalog der in dem asiatischen Museum befindlichen
Schriften der Art. MA, V, 1868, стр. 631) и со ссылкой на него В. Шовен
(V. Chauvin. Bibliographie des ouvrages arabes, X. Liège, 1907, стр. 32—33,
№№ 88-93).
3 См., например, отзыв Шнурера (Chr. Fr. Schnur г er. Bibliotheca Arabica.
Halae ad. Salam, 1811, стр. 418—420) и материалы Шовена (V. Chauvin, там же).
4 В. И. Срезневский. Описание рукописей и книг, собранных для ИАН
в Олонецком крае. СПб., 1913, стр. 168—169, № 164, ср. стр. XIII—XIV.
Упоминание о ней см. также: Библиотека Академии Наук. Краткий исторический очерк и
путеводитель. Л., 1929, стр. 81. Настоящий шифр рукописи — 33.7.6.

176
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Источник перевода нам ясен благодаря заглавному листу рукописи,
на котором значится:г „Алкоран или закон магометанский.
Переведенный с арапского на французский язык через Господина Дю Риер".
В основе, таким образом, лежит известный перевод А. Дю Рие
(André Du Ryer), который вышел первым изданием в Париже в 1647 г.2
Переводчик — французский ориенталист-дипломат — долго жил в Турции
и Египте3 и оставил работы в области трех основных литератур
Ближнего Востока, в частности, первую известную грамматику турецкого
языка.4 Его перевод Корана, явившийся первым на французском языке,
пользовался очень большой популярностью и неоднократно
переиздавался и переводился на другие языки в течение полутора веков,5 пока
не был вытеснен следующим французским переводом Савари (Savary),
вышедшим в 1783 г.6 Представлявший в свое время интерес как работа
пионера перевод Дю Рие и в момент своего появления не
удовлетворял уже серьезным требованиям эпохи,7 так как допускал различные
вольности, сокращения и перестановки;8 к концу XVII в., с
появлением в 1698 г. капитального труда Мараччи (Marracci),9 он
окончательно устарел в научном отношении, а теперь сохраняет только
историческое значение.
Для России, однако, он представляет особую важность, так как
именно на нем основаны, кроме рассматриваемой рукописи, еще два
известных перевода XVIII в.: Посникова (1716 г.)10 и Веревкина
(1790 г.),11 о которых нам придется попутно говорить. В смысле
распределения материала наша рукопись следует точно за своим
оригиналом. Она начинается с немногословного (лл. 16—26) предуведомления
„Читателю" (=Du Ryer, ук. соч., I, стр. 1—3), за которым идет
(лл. За—66) „Краткое предисловие о вере турецкой" (=Du Ryer,
ук. соч., I, стр. 4—8). После этого за ничем не выделяемым
подзаголовком „Закон магометанский" на той же странице начинается самый
текст с первой суры Корана: „Глава о предвери, писанная во Амеке,12
1 Все цитаты из рукописи в дальнейшем я даю по современной орфографии
с раскрытием титл; образчики точного воспроизведения имеются в описании
В. И. Срезневского.
2 L'Alcoran de Mahomet. Traduit de l'Arabe par André Du Ryer. Nouvelle
édition revue et corrigée. Amsterdam, 1734. О первом издании см.: Chr. Fr.
Schnurrer, ук. соч., стр. 427—428.
3 Точные даты его жизни не известны, см. краткие заметки Журдена (Jourdain):
Biographie Universelle, XII. Paris, 1814, стр. 386—387, и Бове (Е. Bauvais):
Nouvelle biographie générale, XV. Paris, 1858, стр. 481.
4 F. В a b i n g e г. 1) Stambuler Buchwesen im 18 Jahrh. Leipzig, 1919, стр. 29;
2) Die türkischen Studien in Europa bis zum Auftreten Josef v. Hammer Purgstalls.
WI, VII, 1919, стр. 109—110.
5 Я пользовался амстердамским изданием 1734 г. Другие издания и переводы
перечислены у А. Крымского (ук. соч., стр. 140—141) и полнее у Шовена
(V. Chauvin, ук. соч., стр. 126—131).
6 См.: Chr. Fr. Schnurrer, ук. соч., стр. 428—429.
7 Достаточно вспомнить современные Дю Рие работы голландских ориенталистов,
как Эрпения (Erpenius) или Голия (Golius).
8 Ср.: G. Pfannmüller. Handbuch der Islamliteratur. Berlin und Leipzig, 1923,
стр. 214—215.
9 Там же, стр. 214.
10 Фамилию эту я передаю без m, не так, как обычно (Постников), следуя за
M. М. Богословским, лучшим знатоком петровской эпохи, речь которого упомянута
ниже. Заглавие перевода Посникова — „Алкоран о Магомете или закон турецкий"
(СПб., 1716).
11 Книга Аль Коран аравлянина Магомета, ч. I—II. Перевод М. И. Веревкина,
СПб., 1790.
12 При других сурах часто „во Амек" (у Дю Рие „à la Meque").

Русский перевод Корана в рукописи XVIII в. 177
содержащая седмь стихов". Заголовки следующих сур таковы:1 л. 7а —
глава о краве, 576 —о родстве Иоакимове, 88а —о женах, 119 а — о еде-
нии, 142а — о благодарениях, 169 а — о мытарствах, 358а — о взятии
грабежу над неприятелями, 1986 — о обращении, 222а — о Ионе, 2356 —
о Год, 254а — о*Иосифе, 2696 — о громе, 2776—о Аврааме, 285а —
о дегегире,2 291а — о пчеле, 307 а — о путешествии нощном, 321а —
о пещере, 336 а — о Марии, 345а — о блаженстве и о аде. Таким
образом, рукопись содержит 20 сур, т. е. весь первый том перевода Дю Рие
{Du Ryer, ук. соч., I, стр. 1—282) и начало второго (там же, II,
стр. 1—10). Рукопись стремится передавать не только основной текст
своего оригинала, но и все примечания, как подстрочные, так и
напечатанные на полях. Для представления об их общем характере и
передаче собственных имен можно ограничиться некоторыми примерами:
л. 7а — „Зри на грамматику Дерпениесову" (Du Ryer, ук. соч., I,
стр. 2: .. .cTErpenius), л. 76 — „Зри толкование де Гелалдена" (там же:
...de Gelaldin), л. 18а — „Зри Китабелатеноера" (там же, стр. 22:
Kitabel tenoir), л. 76а — „Бедер есть единое место между Амеком и
Медином, где Магомет одержал единую баталию" (там же, стр. 59).
Все эти примеры говорят, что у переводчика чувствуется большое
стремление к точности: оно доходит до того, что он пытается (л. 345а)
копировать арабские буквы, имеющиеся в книге Дю Рие (там же,
стр. 1). Выводить отсюда заключение о знакомстве его с арабским
языком не основательно: тот же прием применяется впоследствии в
переводе Веревкина (il, стр. 46), причем в печатном издании буквы
принимают совершенно невероятный вид, так как составлены не из
арабского шрифта, а из различных типографских значков. В переводе
Посникова (стр. 175) они благоразумно пропущены.
При рассмотрении перевода, представленного рукописью, нет
необходимости сравнивать его с арабским прототипом. Уже перевод Дю Рие
настолько далеко отходил от основного текста, что вторичная
передача его еще на один язык, конечно, не позволяет предъявлять сколько-
нибудь серьезные требования в смысле адэкватности арабскому тексту.
Мы имеем в данном случае только перевод французского произведения,
и только под этим углом его можно рассматривать. Задача эта
значительно облегчается тем, что в нашем распоряжении есть материал
для сравнения в виде неоднократно уже упоминавшегося перевода
Посникова.
Издание это даже среди вообще редких книг петровского времени
представляет большую редкость и обладает довольно значительной
библиографической литературой. Сопиков этот перевод приписывал
Дм. Кантемиру,3 и его свидетельство повторялось многими; вообще
в конце XV1ÎI в. оно было, повидимому, распространенным.4
Пекарскому удалось установить,5 что перевод принадлежит П. Посникову;
1 В рукописи есть перебитые и не всегда верно перенумерованные листы;
я сохраняю нумерацию оригинала без изменений.
2 Неудачная передача Дю Рие (Du Ryer, ук. соч., I, стр. 237) — de Hegir,
у Посникова (стр. 148) точнее — „о геире".
3 В. Сопиков. Опыт российской библиографии, ч. II. СПб., 1904, стр. 11,
№ 1926.
4 Ср.: Ал Коран Магометов. Перевел А. Колмаков, I. СПб., 1792, III, прим.
Это мнение нередко повторялось и после работы П. П. Пекарского „Наука и
литература в России при Петре Великом" (СПб., 1862); см., например: Г. Саблуков.
Сведения о Коране. Казань, 1884, стр. 58; К. Каш тал ев а. „Подражания Корану"
Пушкина и их первоисточник. ЗКВ, V, 1930, стр. 248.
5 П. П. Пекарский, ук. соч., I, стр. 248; II, стр. 370, № 327.
12 И. Ю. Крачковский, т. I

178 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
рукопись, сохранившаяся в Московском архиве бывш. Министерства
иностранных дел, с его подписью говорит об этом с полной
определенностью. Сомнительнее другое предположение Пекарского о том, что
переводчика не надо смешивать с известным деятелем петровской
эпохи и что было два П. Посниковых, связанных с посольским
приказом.1 Это предположение требует проверки и позднейшими
исследователями этой эпохи, насколько я знаю, не было подтверждено.
Таким образом, в переводчике Корана приходится видеть того самого
доктора Падуанского университета, одну из красочных фигур эпохи
Петра, которого в недавнее время вновь оживил M. М.
Богословский.2 Возможно, что его интерес к Корану был вызван тем
обстоятельством, что во время его пребывания за границей, в Падуе, где
он учился, вышел упоминавшийся перевод и комментарий Мараччи.
Полные экземпляры книги Посникова с заглавным листом до сих пор
насчитываются единицами и были известны только в частных
коллекциях П. А. Ефремова3 и Я. Березина-Ширяева,4 приобревшего его
из собрания Демидова. От внимания библиографов, упоминавших, что
полного экземпляра нет ни в Академической, ни в Публичной
библиотеке,5 как-то ускользнул экземпляр Азиатского музея, который
сохраняет заглавный лист. Экземпляр в хорошем виде и относится, вероятно,
к старому основному фонду музея.6
Что касается качеств перевода, то до сих пор определенного
мнения не высказывалось. Пекарский считал, что он сделан без
пропусков и лишь обнаруживает известную неловкость в передаче слов
и оборотов.7 Однако уже тот небольшой отрывок, который напечатан
А. Бычковым параллельно с оригиналом, при описании экземпляра
Публичной библиотеки (без заглавного листа),8 обнаруживает
систематические пропуски не только отдельных слов, но и целых фраз.
Это впечатление сознательных пропусков подтверждается пробным
просмотром и других мест. Все же главным недостатком является не это
обстоятельство. Хуже то, что несовершенное владение французским
языком влечет за собой часто перевод слова за словом и делает его
1П. П. Пекарский, ук. соч., I, стр. 248.
2М. М. Богословский. Русское общество и наука при Петре Великом.
Прилож. к Отчету о деят. Акад. Наук СССР за 1925 г. Л., 1926, стр. 8, 11, 17—19.
Кроме указанной там литературы, ср. еще: Русский биографический словарь,.
т. „Плавильщиков—Примо", СПб., 1905, стр. 634—635.
3В. Сопиков, ук. соч., II, стр. 11, № 1926.
4 Я. Березин-Ширяев. Некоторые подробности о весьма редком
экземпляре Ал Корана. Библиограф, зап., 1892, № 1, стр. 26—27; Окончательные
материалы для библиографии. СПб., 1896, стр. 2—3.
5 Кроме цитованных источников, см. еще упоминания: Я. Березин-Ширяев.
Дополнительные материалы для библиографии. СПб., 1876, стр. 98; А. Е. Бурцев.
Объяснительное библиографическое описание редких и замечательных книг, III.
СПб., 1901, стр. 216, № 49; Ю. Б и т о в т. Редкие русские книги и летучие
издания 18-го века. М., 1905, стр. 30, № 140.
6 Об экземпляре Азиатского музея упоминал еще Б. Дорн (В. Dorn, ук. соч.,
стр. 534—535, прим.). Настоящий шифр его в музее — II.4.40. Заглавие: „Алкоран
о Магомете или закон турецкий. Переведенный с французского языка на
российский. Напечатася повелением Царского величества. В Санктпитербургской типографии
1716 году в месяце Декемврии". Кроме того, теперь имеется еще один экземпляр
в составе академических собраний — в Институте книги, документа и письма.
Экземпляр ИКДП (шифр его — № 781) в литературе предмета не был известен.
(Последней справкой я обязан П. Н. Беркову).
7 П. П. Пекарский, ук. соч., II, стр. 370.
8 А. Бычков. Каталог хранящимся в имп. Публичной библиотеке изданиям,
напечатанным гражданским шрифтом при Петре Великом. СПб., 1867, стр. 134—135,
№ 79.

Русский перевод Корана в рукописи XVIII в.
179
невразумительным для русского читателя.1 Незнакомство с трактуемыми
сюжетами вызывает иногда прямые курьезы. Ограничусь двумя
показательными примерами.
Заглавие второй суры, которое, как мы видели, в рукописи
передается совершенно правильно „Глава о краве, писанная во Амеке"
(л. 7 а), у Посникова (стр. 3) переведено: „Глава писана из Ваши в Меку";
недоразумение объясняется текстом Дю Рие (Du Ryer, ук. соч., I, стр.
2): „Le chapitre de la vache écrite à la Meque".
В примечании к главе о ночном путешествии Мухаммеда
фантастическое животное, на котором он совершает это восхождение, Посников
называет (стр. 158) „Бюрабланк" в противоположность нашей рукописи,
говорящей правильно (л. 307а) о „Бураке белом", согласно с
французским текстом (Du Ryer, ук. соч., I, стр. 254: „Sur un Burac blanc").
После этих примеров едва ли для оценки перевода Посникова требуется
дальнейший его просмотр; со снисходительным отзывом Пекарского
согласиться трудно.
Перевод в рассматриваемой рукописи стоит значительно выше. Язык
его не представляет больших достоинств, но в общем стремится к
точной передаче французского оригинала. Не всегда переводчику удается
выбрать из различных значений французского слова то, которое
соответствует контексту. Для представления об основном тоне перевода
я привожу первую суру и начало сравнительно нетрудной суры 16
(о пчеле).
„Во имя Бога милостивого и щедраго; да будет хвала Богу
милостивому и щедрому, царю дню судительному. Тебе молимся, от тебе
помощи требуем, настави нас на путь правы, на стезю оных, которым
милостив сы и которым гневу своего2 не было, и мы не будем тебе
сопричастны".
„Несть отдаленно наказание божие, не желайте его прежде своего
времени,3 да будет хвала Богу не имеет себе товарища, повелевает
нисходити ангелом, и посылает свой святый дух кому хощет,4
проповедуй всемогущество, и наказания адцкая5 неверным, несть иного Бога
разве его. Бойтеся его, сотворил землю и небеса, всемогущнейший есть,
неже идолы ваши".
Для возможности параллельного сличения обоих переводов с их
французским оригиналом я ограничусь цитатой более сложного отрывка
не из текста Корана, а заключительной части вступления Дю Рие
(Du Ryer, ук. соч., I, стр. 3=Рукопись, л. 26; Посников, стр. 1):
Du Ryer Посников Рукопись
Tu en trouveras ГехрНса- Обрящеши в сей книге В сей же книге най-
tion dans cette version. Tu некое так безумное поуче- деши толкование в сем пе-
seras étonné que ses absur- ние, не вем, удивления ли, реводе; удивишися, что
ditez ayent infecté la meil- или паче слезнаго сожале- лучшая часть света сими
leure partie du Monde, et ния достойное, как в наи- глупостями наполнися, и
avoueras que la connoissance лучшую часть света за пре- покаяшися, что ведение
de ce qui est contenu dans грешения такая мерзость о вещах, содержащихся
ce livre, rendra cette loi произыде! и как такой мер- в сей книге, предаст сей
méprisable. зостный закон восприят закон мерзостен.
бысть от слепоты челове-
1 Для образца достаточно ограничиться хотя бы тем отрывком, который
приведен Я. Березиным-Ширяевым (Некоторые подробности. . ., стр. 27).
2 Вторая буква зачеркнута.
3 У Посникова (стр. 151): „не желай наперед времени".
4 У Посникова (стр. 151): „и посла благодать тем, кто ему годен есть".
5 У Посникова (стр. 151): „труд адской".
12*

180
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Этот образчик мне кажется достаточно характерным. В то время как
в рукописном переводе, при передаче текста полностью, недоразумения
сводятся главным образом к неудачному выбору значений для
французских слов (покаяшися—-avoueras, предаст — rendra и т. д.), у Посни-
кова непонимание оригинала затушевано приблизительной передачей,
иногда совершенно искажающей смысл. Таким образом, достоинства
рукописного перевода, сравнительно с посниковским, несомненны, и
этим самым определяется место нашей рукописи в ряду русских
переводов Корана XVIII в.
Кому принадлежит этот перевод, определить на основании рукописи
невозможно. Несомненно, что он идет из кругов помещичье-дворянской
или служилой интеллигенции петровской эпохи: об этом говорит и язык
оригинала и самый сюжет. И то и другое было одинаково мало
приемлемо для второго культурного слоя этого времени—-высшего
духовенства.1 Неясным остается вопрос и о точном месте происхождения
рукописи: Северная коллекция была собрана в 1901—1905 гг. в бывш.
губерниях Олонецкой, Вологодской, Архангельской и Пермской.2
Рукопись, вероятно, представляет копию, так как для чернового оригинала
переводчика она написана слишком чисто.
Перевод Дю Рие еще раз в течение XVIII в. послужил оригиналом
для русского перевода Корана. Последний перевод, напечатанный
в 1790 г.,3 является уже литературным произведением высокого
достоинства. Это и понятно: он принадлежит драматургу и переводчику
М. И. Веревкину,4 члену Российской и имп. Академии Наук,5
связанному с Казанским „культурным гнездом".6 Выполнен он был уже на
склоне лет, после большого опыта литературной работы7 и с
некоторым знанием и интересом к живому Востокуß Точной передачей текста
Корана его перевод, конечно, нельзя считать, в такой же мере, как и
перевод Дю Рие,9 но свой оригинал он воспроизводит точно и без
искажений, и даже с большими литературными достоинствами. В истории
русской литературы фактом крупного значения является то, что именно
перевод Веревкина послужил основным источником Пушкина в. его
1 Как исключение можно вспомнить о рукописи Корана, подаренной в 1740 г.
известному Симону Тодорскому (ДАН, В, 1924, стр. 165); нельзя забывать, что он был
профессором еврейского языка в Киевской духовной академии и арабский, как и
другие семитские, не был ему чужд. См.: Русский биографический словарь, т.
„Сабанеев—Смыслов", СПб., 1904, стр. 408.
2 Библиотека АН СССР. 1728—1929. Л., 1929, стр. 81.
3 Книга Аль Коран аравлянина Магомета, ч. I—II. Перевод М. И. Веревкина,
СПб., 1790 (полное заглавие см.: А. Крымский, ук. соч., стр. 143).
4 Новый энциклопедический словарь Брокгауза—Ефрона, X, стр. 206—207. —
П. Н. Сакулин. Русская литература, ч. II. М., 1929, стр. 320.
5 Список членов ИАН. 1725—1907. Составил Б. Л. Модзалевский. СПб., 1908,
стр. 157, 324. (Членом Российской Академии он был избран 20 марта 1785 г.,
членом-корреспондентом ИАН 17 марта 1783 г. С обычными датами его жизни —
1732—19 III 1795 — несколько расходятся сообщаемые здесь: 1733—21 III 1795).
6 Н. Пиксанов. Областные культурные гнезда. М., 1928, стр. 37, 83. О
деятельности его как первого директора Казанской гимназии см.: М. П - и й. М. И. Ве-
ревкин. Очерк из истории русского образования в половине XVIII в. „Русская беседа",
1860, I, стр. 1—24.
7 Число его произведений доходит до 146 томов; см.: М. П - и й, ук. соч.,
стр. 5.
8 Он поднимал вопрос о введении в гимназии преподавания татарского языка
{М. П - и й, ук. соч., стр. 16) и перевел труд Д'Оссона „Полная картина Оттоман-
ския Империи" (СПб., 1795).
9 См. разбор его с некоторыми примерами у Г. Саблукова (ук. соч., стр. 58—
61).

Русский перевод Корана в рукописи XVIII в.
181
„Подражаниях Корану".1 Для оценки перевода в литературном
отношении это обстоятельство играет решающую роль.2
Таким образом, в истории русских переводов Корана на основе
работы Дю Рие мы устанавливаем постепенно повышающуюся линию
от неточного и неуклюжего перевода Посникова до высоко
литературного произведения Веревкина, влияние которого сказалось на
крупнейшем русском поэте. Посредине этого подъема можно поместить
анонимный перевод академической рукописи, более точный и легче читаемый,
чем перевод Посникова, но не обладающий литературными достоинствами
перевода Веревкина.
Почти одновременно с последним, в 1792 г., вышел перевод А. Кол-
макова, профессионального переводчика с английского.3 Такое
оживление интереса к Корану объясняется, кроме других событий того
времени, и выходом в 1787 г. первого печатного издания Корана на
арабском языке в России. Однако перевод А. Колмакова представляет уже
другую линию: он основан на английском тексте Сэля (Sale),4 и
рассмотрение его выходит за пределы настоящей заметки.
1 После детального исследования К. С. Кашталевой (ук. соч., стр. 243—270), на
мой взгляд, в этом не может быть сомнений (см. особенно стр. 248—258).
2 Ср.: К. Кашталева, ук. соч., стр. 259—260.
3 Русский биографический словарь, т. „Кнаппе—Кюхельбекер", СПб., 1903,
стр. 73.
4 См.: А. Крымский, ук. соч., стр. 143.
-HSh*-

ДРЕВНЕЙШИЙ АРАБСКИЙ ДОКУМЕНТ ИЗ СРЕДНЕЙ АЗИИ1
Находки 1932—1933 г. в Таджикистане неожиданно обогатили не
только иранистов, но и арабистов. Конечно, один единственный
документ на сильно изъеденной червяками коже не может итти по
количеству в сравнение с десятками памятников согдийской письменности,
впервые найденных в центре согдийского государства, а не его
колониях. Однако по своему значению, как историческому, так и
палеографическому, он представляет не меньшее открытие и качественно не
уступает согдийским документам.
Найденный тов. Пулоти летом 1933 г., он по происхождению
относится к развалинам той же крепости Муг г>алса на южном берегу Зерав-
шана, при впадении в него речки Кум, где в результате раскопок осенью
1933 г. была обнаружена основная масса документов и вещественных
памятников. О его происхождении говорит и устная, вполне
определенная традиция, и самое содержание документа, позволяющее с
уверенностью связывать его с найденными здесь согдийскими памятниками,
и тот крохотный, выеденный червяком кусочек, который был
обнаружен при раскопках осенью 1933 г. и с полной несомненностью находит
место в документе, открытом летом.
I. ДЕШИФРОВКА И ДАТИРОВКА
Основным моментом в дешифровке и изучении документа оказалось
установление упоминаемых в нем собственных имен.
Еще до того, как появилась возможность изучать оригинал в
Ленинграде, от лиц, знакомых с арабским языком, которые первыми увидели
документ в Таджикистане, поступили сведения о том, что в нем
упомянут Ибн Тархун (сын Тархуна). Это обстоятельство давало известное
направление мысли, так как в исторических источниках эпохи
завоевания арабами Средней Азии упоминается согдийский царь Тархун,
заключивший в 90 г. х. (708—709 г. н. э.) мир с арабским эмиром Кутайбой,
низложенный в связи с этим своими подданными и лишивший себя жизни
в следующем 91/709—710 г.2 С полной уверенностью видеть в
документе упоминание этого лица было преждевременно: во-первых, известны
и другие носители этого имени, а во-вторых, это имя иногда
смешивается в источниках с титулом тархан, частым в применении к другим
лицам. Еще большую осторожность вызвало непосредственное ознаком-
1 Настоящая работа шла параллельно с изучением согдийских документов
А. А. Фрейманом, и всеми данными относительно последних мы обязаны ему, что
позволяет не оговаривать этого в каждом отдельном случае. Главы I и III—V
принадлежат И. Ю. Крачковскому, VI—VII В. А. Крачковской, II — результат
совместной работы.
2 Более обстоятельные сведения о нем и других упоминаемых дальше лицах,
с указанием источников, даны в главе III.

Древнейший арабский документ из Средней Азии
183
ление с документом, когда оказалось, что в нем идет речь не о „сыне
Тархуна" (^^.Ja <^\), а либо о „моем сыне Тархуне", либо о „двух
сыновьях (или двух детях) Тархуна" (^^у> ^**\). Появление в
дальнейшем тексте документа дважды местоименного суффикса
двойственного числа заставило принять последнее толкование, но делать какие-
либо выводы о датировке или локализации этого памятника единственно
на основании появляющегося имени Тархуна оказалось невозможным.
Среда и местность были установлены благодаря дешифровке второго
собственного имени — Дйвастй. По указанию А. А. Фреймана стало
известно, что то же имя (конечно, в соответствующей согдийской форме)
фигурирует в большинстве согдийских документов в качестве главного
действующего лица, от которого исходят или к которому направлены
почти все найденные письменные памятники. Это позволило отнести
место возникновения нашего документа приблизительно к той области,
где он был найден, — Согдиане, а временам его возникновения считать
эпоху продвижения арабов в Среднюю Азию. В связи с этим укреплялась
вероятность того, что в Тархуне надо видеть упомянутого согдийского
царя. Определенной даты, однако, эти соображения еще не давали.
Дата была установлена с неожиданной точностью до одного года
благодаря идентификации третьего имени — того лица, которому письмо
было адресовано. Дешифровка его несколько затруднялась его отчеством,
которое в документе было почти уничтожено. Однако когда по
историческим источникам выяснилось, что такое же, довольно редкое в
арабской ономастике, имя ал-Джаррах носил в эту эпоху правитель
Хорасана, той области, в состав которой входила и Средняя Азия, то не
оставалось сомнений, что и в нашем документе отчество должно быть
восстановлено в виде Ибн сАбдаллах, как у названного правителя.
Назначен он был в эту провинцию омейядским халифом сОмаром II,
правившим в 99—101/717—720 гг. Уже это обстоятельство придавало
дате известную точность, но когда оказалось возможным установить,
что ал-Джаррах был смещен со своей должности правителя в
рамадане 100/апреле 719 г., пробыв на ней всего год и пять месяцев, то
эту дату удалось сузить почти до одного года: письмо, адресованное
к нему, как правителю Хорасана, могло быть написано только
в 99—100 г. х., не позже апреля 719 г. и не раньше начала 718 г. Не
имеющий в себе даты документ приобретал таким образом сравнительно
точную датировку.
Благодаря определенно установленной дате и среде удалось
дешифрировать и четвертое встречающееся в документе имя. Оно
сохранилось хуже всех и производит впечатление наспех вписанного между
строк. Если собственное имя с достаточной уверенностью может быть
прочитано как Сулейман, то сложное отчество настолько пострадало
от червяка, что без поддержки другими данными едва ли может быть
разобрано. По счастью в исторических источниках сохранились
упоминания о Сулеймане ибн Абу-с-Сарй, который при халифе 'Омаре II
заведывал финансами Самарканда, а через несколько лет оказался
связанным с последними судьбами писавшего это письмо Дйвастй. Его
имя и приходится видеть в плохо сохранившемся начертании документа.
Не исключена возможность, что в документе фигурировало еще
одно собственное имя в конце, после слова Jjbl („семья" или „жители");
от него сохранилась только одна стоявшая в средине слова буква mä к
(повидимому, с предшествующим мим +), и восстановить его не
представилось пока возможности. Кроме того, нет полной уверенности, что

184
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
здесь кроется собственное, а не нарицательное имя. Существовали ли
другие собственные имена в погибших частях, сказать трудно, хотя
контекст позволяет обходиться без них; наличию еще одного не
противоречило бы место в начале основной части письма, после перехода
от вступления, но попытки каких-либо конъектур здесь совершенно
безнадежны в связи с полным исчезновением букв.
При дешифровке арабских документов, как и всяких других, важным
подспорьем является изучение параллельных памятников. К сожалению,
для данного случая таковых не имеется, и он является пока
единственным в своем роде, как будет видно из его палеографического анализа.
Однако общность административно-канцелярской системы на всем
протяжении халифата уже в I в. х. создала такое положение, что
известную параллель нашему памятнику представляют документы несколько
иной категории, единственно сохранившиеся от ранней эпохи
арабского халифата. Это известные арабские папирусы из Египта, в
частности связанные с деятельностью правителя Курры ибн Шарика
в 90—96/709—714 гг. Очень важно, что они захватывают крайне
близкий к нашему письму период, но, конечно, они могут помочь в
расшифровке только общепринятых фраз вступления и заключения,
которые мало ценны для исторического содержания памятника. При
палеографическом разборе роль их более значительна.
Дешифровка памятника в связи с его плохой сохранностью не может
считаться законченной, и предлагаемый первый опыт ее, вероятно,
поможет дальнейшим исследователям уточнить отдельные детали и
дешифрировать отдельные слова, которые по своей сохранности не
поддались нашим усилиям.
II. ТЕКСТ1 И ПЕРЕВОД (рис. 1)
\j*> о^^о £у« ^[JUl] j^£ £>.[.*] -LsU^oMJ г
eUJl ^l ^yU Г^[1]Л си'-и-Ч;^ f
[уь VI] r^iJi \J ^1[JJ\ *ul] 0
rçX.y Lj^J/P *LJUlj ^IXo! J^] LUj\ 4
[ ] ejil* <4 v
\j^\ (J\ Ч^1^-? <^*~t* L^jJ«*-^ LL5-?j' C^ Cr+<^ <Jt "
l*4a..* Ob L*-*^U l^-U JUä^U ^x>v*Jl ir
3L*a*> 3 <*bu* [ IW-^jH] |0
1 Квадратные скобки указывают на слова, отсутствующие в рукописи и
восстанавливаемые при помощи конъектуры. Скобки, закрытые только сверху, указывают,
что отсутствуют верхние части букв; закрытые снизу указывают на отсутствие нижних
частей. Многоточие обозначает пропуск, не поддающийся восстановлению;
вопросительный знак — чтения и реконструкции, в которых нет уверенности.

Арабское письмо с горы Муг.
Институт востоковедения Академии Наук СССР. Согд. Б 29 и В 12.

Древнейший арабский документ из Средней Азии
185
1. Во имя Аллаха, милостивого, милосердного.
2. Эмиру ал-Джарраху, сыну 'Абдаллаха, от клиента1 его Дйва-
3. стй. Мир над тобой, о эмир,
4. и милость Аллаха. Я восхваляю тебе
5. Аллаха, кроме коего нет божества.
6. А затем — , да направит Аллах эмира и сохранит
7 9
. его, я
8. эмиру мою нужду и нужду обоих сыновей Тархуна, ведь э-
9. мир, да сохранит его Аллах, вспомнил добром сыновей Тархуна.
10. И если эмир соизволит принять решение [и написать]
11. Сулейману, сыну Абу-с-Сарй, чтобы он отправил их обоих
[к эмиру],
12. то пусть сделает. Или эмир прикажет мне одну лошадь из
13. почтовых, и я отправлю на ней своего слугу, чтобы он доставил
их обоих
14. эмиру. Ведь Аллах сделал сан3 эмира для семьи4
15 помощь и милость.
16. И прошу я у Аллаха для и мир над тобой, о эмир, и
милость Аллаха.
1-я строка. Басмала восстановлена на основании оставшихся
букв: начального ба (с точкой), сйн и верхней части мима; съедены
конец мима, вершины алифа и лама «soil. От ^^^Jl видны низ алифа,
кйма и весь ра, от xä-мим остались части горизонтальной лигатуры,
от A-^Ä-Jl — три полных буквы конца и низ ра.
2-я строка. Огласовка имени эмира установлена по
повествовательным источникам (см. главу III); от ^ сохранилась часть конечного
нуна необычной формы (о ней см. анализ конечного нуна, стр. 210);
от öUi\ сохранилась только последняя буква.
2—3-я строки. Имя О^о | \^> читается совершенно ясно, йй и та
имеют необходимые точки; ^JUiJl — пострадал низ алифа; пропущен, как
обычно, алиф долготы.
3—4-я строки. Конец формулы *я\ cu^a^^ «XJw* fX<*J\
восстановлен по остаткам букв ха-мйм и длинному настрочному концу та;
от ла1 виден весь алиф, часть начального лама и хй.
4—5-я строки. Распространенная формула ^JJ\ *uil ^Х^}\ *Xo.ä.1 ^yU
уь Ml aJ\ M несмотря на совершенно разрушенную 5-ю строку
установлена по отдельному фрагменту Б 29 со словами ^Jl M (о нем см. ниже,
глава VI), подстрочному росчерку направо конечного йй ^JJl и
верхушкам лйм-алифа \)\ (ср.: С. Becker. Papyri Schott-Reinhardt, I.
Heidelberg, 1906, стр. 30, В; 58, 3-4; 62, 3-4; 68, 4-5; 92, 3-4; 96, 3-4;
100, 3-4; №№ I A, 3-4; II A, 3-4; III A, 4-5; X, 3-4; XII, 3-4; XIV, з).
6-я строка. От обычной формулы перехода к тексту документа
...wXä^ Ы виден весь отдельный алиф, незначительные остатки мйм-
алифа и среднего 'айна (ср.: С. Becker, ук. соч., стр. 30, В; 58, 5;
62, 5; 68, 6; 92, 5; №№ I А, 5; III А, 6; X, 5); затем совершенно
разрушенное место, начало фразы установить невозможно, от
предполагаемого £.Uo\ виден опущенный вниз конец ^, подобно rUM; от ^ видны
О значении этого термина в данном случае см. главу IV.
В несохранившемся месте, вероятно, стояло „сообщил" или „послал известие о".
В чтении и значении слова ^3 мы не уверены.
Слово ^J-fcl в зависимости от дальнейшего можно понимать и как „жителей".

186
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
верхушки высоких букв и конечное д.; от v^\Jl виден алиф без вершины,
верхняя половина лйм-алифа, почти весь мим с началом лигатуры,
после дырки — продолжение ее к высоко лежащему йй и начало рй;
все слово подобно *-~с^\ 12-й строки. В конце строки видно окончание
союза л, нижний кончик алифа £^«U, левая половина мима, лигатура
к тпй, левая сторона петли и ^подстрочный конец 'айна; все слово
подобно ç^x5\ 9-й строки.
7-я строка. <*о — окончание предыдущей фразы. Союз ^ili
начинает новое, разрушенное вначале предложение; после ^ili видны остатки
трех букв, между первой и второй — дырка, после третьей типа
среднего бй— большая дырка; начиная с середины строки до, последней
дыры в конце видны четыре фрагмента очень длинного настрочного
конца буквы (типа бй или каф).
8-я строка. Полная сохранность; продолжение предшествующей
фразы. Чтение ^^.Uw облегчено двумя точками над та, ^^LJ» ^J^\ —
точками под бй, над средним и конечным нуном.
9-я строка. Полная сохранность, кроме нуна ^^LJ*; вместе с ^Jol
(здесь без точек) читается по аналогии с 8-й строкой.
10-я строка. Дырой уничтожена последняя четверть строки, с
повреждением конечного нуна ^1; от восстанавливаемого по контексту
^xJCio видно только начало буквы типа *.
11-я строка. Уничтожена последняя четверть строки,
симметрично с 10-й, три мелкие дырки от середины направо. После (J,\ в текст
внесена вставка, написанная над 11-й строкой; имя ^^1-ы с точками
под йй в виде черточки и пропуском алифа долготы (ср. выше,
3-я строка — £.LuJ\; С. Becker, ук. соч., стр. 27; A. Grohmann.
Allgemeine Einführung in die arabischen Papyri nebst Grundzügen der
arabischen Diplomatik. Wien, 1924, стр. 73; G. Bergsträsser. Zur
ältesten Geschichte der kufischen Schrift. ZDVBS, № 5/6, 1919, стр. 54;
В. А. Крачковская. Арабские надгробия Музея палеографии
Академии Наук СССР. Труды МУП, III, 1929, стр. 118). В кунье Сулеймана
видно ^.з, съеден конец йй ^\, низ сйн-pä, от конечного йй видно
начало (бледнее), конец съеден. Полное имя ^..-«Jl ^j ^ сг*-^° под"
тверждают повествовательные источники. Чтение cx«.^ô принято по
контексту (ср. ниже, 13-я строка), на основании небольшой точки над фа
и хорошо видного среднего 'айна в лигатуре с последующей буквой
типа бй, конец которой дырами разделен на четыре горизонтальных
отрезка; 1*4=^ встречается в тексте дважды (см. ниже, 13-я строка),
восстановлено по ясно видным буквам ба-xä и низу округлой буквы
после горизонтальной лигатуры. Конец строки не известен, мог
содержать 1—2 слова.
12-я строка. Полная сохранность. Чтение J.ÄjLJi несомненно,
благодаря двум точкам под йй, одной — над средним фй; форма
глагольная, аналогичная с сх*-^э 11-й строки, но усиленная 1 (ср.: С.
Becker, ук. соч., стр. 30: „Der Enero-ikus ist eine sehr beliebte Form,
nicht nur bei Verboten. Der indirekte Befehl kleidet sich meist in die
immer wiederkehrende Form", I^äjUü ^.»i, №№ II A, 15, 16; II B, 29
и др., Ill A, 22; HI В, 43; III E, 76 и др.). Чтение у принято на
основании разницы начертания отдельного вава и отдельного рй (10-я строка).
13-я строка. Полная сохранность. Чтение ...Цт-^* cUä^U принято
в параллель к строке 11-й .. .U^ Jaä/.^ в связи с упоминанием выше
(8—9-я строки) <^ol.

Древнейший арабский документ из Средней Азии 187
14-я строка. В *~Л)1, кроме небольшого повреждения лигатуры
между мйм-йа, съеден алиф; в <suM поврежден средний лам и лигатура
с конечным ха. Кроме джйма J.^^., видна петля среднего гаина,
вершина и небольшой кончик лама (ср. J.äjU1ä 12-й и последнюю букву
14-й строк); çXâ — чтение сомнительно: буквы jj> кйф без точек и дал
ясны; отдельно конечный мим с коротким концом возможен; непонятно
назначение точки над мимом.
15-я строка. Сохранилось около трети строки в конце и немного
от первого слова, где видно среднее mä к и части предшествующих ему
лйм-мйма в лигатуре; последние буквы этого слова и следующие за
ним 3—4 слова исчезли почти совершенно, остались верхушки
нескольких букв под tfUil ^>li 14-й строки и лигатура на узком клине кожи,
которые не поддаются определению. Последнее слово строки ÜU^-чл
написано немного выше конечного ей viu&, мим расплылся и неясен.
16-я строка. Повреждена внизу слева и правее середины. J^l
<*х>1 читается по аналогии с частым употреблением ейна без выступов,
одним штрихом, в папирусах. От следующих 3—4 слов осталась одна
буква, вероятно начальный лам. Левая половина — заключительное
приветствие, читается по аналогии с принятой формулой (см. выше,
начальное приветствие 3-й строки; ср.: О. Loth. Zwei arabische Papyri.
ZDxVÏG, XXXIV, 1880, Taf. II, 17-18 <u»\ cu*^ ^U^ ^UJI, ...)• A™ <JuJl
ср. выше начертание ^U<Ji, кроме ейна, который см.: С. Becker, ук.
соч., № II В, 40. ч>Сч1* — виден верх начального айна, лама, йй,
соединенное с высокой вертикальной буквой = конечное кйф (см.: О. Loth,
ук. соч., Taf. I, 8 <2£J>; С Becker, ук. соч., стр. 26). у^)\ ЦуМ —
виден алиф, начало низкой буквы и две последних буквы, похожие на
конец v^>^\ 14-й строки, но небрежнее; cXoa-j^—над т** Аве точки;
<sujI — есть алиф, верхи лймов и край <*..
III. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Как в дешифровке текста главную помощь оказали собственные
имена, так и для выяснения всех исторических соотношений они играют
наиболее существенную роль. В документе упоминаются четыре имени
если не считать возможности гипотетического пятого, оставшегося
(неразобранным): два из них представляют арабскую сторону, два —
согдийскую.
Наиболее обстоятельные исторические данные у нас имеются об
эмире ал-Джаррахе ибн ^Абдаллахе.1 Крупный полководец, занимавший
ряд административных должностей, преимущественно в пограничных
областях халифата, он вышел из школы знаменитого наместника Ирака
ал-Хаджжаджа (660—714),2 и традиция не без оснований подчеркивает
это, называя его „одним из мечей ал-Хаджжаджа".3 При нем он
выполнял ряд поручений в Месопотамии; 4 кратковременное управление Хора-
1 Библиографический свод арабских источников см.: L. Caetani. Chronographia
islamica. Paris, 1912—1923 (под соответствующими годами, например: стр. 1220, § 4;
1237, § 3; 1416, § 10; 1421, § 33). Наличие этого свода избавляет нас от
необходимости приводить отдельные ссылки на все известные нам источники, ограничиваясь
наиболее существенными для каждого конкретного случая.
й О нем см.: Н. Lammens. Al-Hadjdjädj b. Yüsuf. EI, II, 1926, стр. 214—216
(с указанной там литературой).
3 Ат-Табарй (ed. de Goeje), II, стр. 1354, б: »• 1*^-1 ^%-^^° СУ0 L-^'c0 ^ХаЗ ^a^.
4 J- Péri er. Vie d'al-Hadjdjâdj ibn Jousof. Paris* 1904, стр. 96, 182.

188
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
саном, в общем, как увидим, неудачное, особенно с точки зрения халифа,
не поколебало его военно-административного авторитета, и впоследствии
он занимал ответственный пост правителя Армении и Азербайджана.
Там он и кончил свою жизнь в битве при Мардж Ардабйл в 112/730 г.1
Назначенный правителем Хорасана в 99 г. х. (в конце 717 г. н. э.),2
в трудную эпоху, когда после смерти знаменитого завоевателя Кутайбы
ибн Муслима положение арабов в Средней Азии несколько заколебалось
и они иногда вынуждены были сдавать свои позиции, ал-Джаррах сумел
еще сохранить status quo и поддержать гегемонию завоевателей. В его
правление даже была предпринята попытка расширить сферу влияния
арабов в сторону Сыр-Дарьи, закончившаяся, впрочем, неудачей.3
Расхождение его с халифом произошло на почве внутренней политики,
о которой мы можем судить на основании сохраненной в источниках
их переписки.4 В значительной мере, как всегда, она является
продуктом литературного творчества, но верно передает общие линии
исторической картины. В Хорасане, как и в других провинциях, остро стоял
вопрос с взиманием подати с новообращенных мусульман. По правовым
теоретическим нормам это взимание с переходом в ислам должно было
прекращаться; для государственной казны это причиняло несомненный
ущерб, и поэтому далеко не все правители и халифы следили за
соблюдением такого правила. Ведя определенную линию, сОмар II запретил
такое взимание после жалоб одной депутации.5 Тогда ал-Джаррах
попытался затруднить переход в ислам, требуя от новообращенных
производства обрезания. Это вызвало столь же резкое возражение халифаг&
и правитель был смещен в рамадане 100/апреле 719 г.7 По отношению
к Хорасану он был вообще сторонником „твердой" политики, образно
выражаясь, что этой провинцией можно править лишь с помощью кнута
и меча.8 Халиф держался более примирительной линии, в частности
к немусульманскому населению.9
О характере его политики говорят и сношения с другим лицом,
упоминаемым в письме, — Сулейманом ибн Абу-с-Сарй. Он был маулй
1 А т - Т а б а р и, II, стр. 1530, 15—1531, 16. Ср.: Хайр ад-дин аз-Зурукли.
fM^)l, I.' Каир, 1927, стр. 179—180.
2 Ат-Табари, И, стр. 1350, 16—17, 1352, 15—16. — Китаб ал-'уйун (ed. de Goeje),
стр. 50, 4—5 (без года). — Ибн ал-Асйр (ed. Tornberg), V, стр. 32, 7—8.—Ал-
Балазурй (ed. de Goeje), стр. 426, 14—15. — А л - Й а'к у б й (ed. Houtsma), II,
стр. 362, 369. Недоразумением объясняется указание ад-Дйнаварй (ed. Guirgass,
стр. 331, 5—б), что ал-Джаррах был назначен халифом Валйдом.
3 H. A. R. Gibb. The Arab Conquests in Central Asia. London, 1923, стр. 54.
4 Ат-Табарй, II, стр. 1354, 8—1356, 12. — Китаб ал-'уйун, стр. 62, 6—12. Не
вполне точно передана эта переписка по рукописным источникам у Вейля (G. Weil.
Geschichte der Chalifen, I. Mannheim, 1846, стр. 582, прим. 2).
5 Ат-Табарй, II, стр. 1354, 3, 8—9. О ней см. еще: G. van VI о ten. 1) De
Opkomst der Abbasiden in Chorasan. Leiden, 1890, стр. 23; 2) Recherches sur la
domination arabe le Chiisme et les croyances messianiques sous le khalifat des Omayades.
Amsterdam, 1894, стр. 22; J. Wellhausen. Das arabische Reich und sein Sturz.
Berlin, 1902, стр. 280—281.
6 Ат-Табари, II, стр. 1354, 9—12.
7 Там же, стр. 1352, 16; 1355, 16. —Ал-Балазурй, стр. 426, ult. — И б н ал-
Асйр, V, стр. 36—38. Ср.: Chronique de Abou-Djafar-Mohammed-Ben-Djarir Tabari,
traduite par Hermann Zotenberg, IV. Nogent le Rotrou, 1874, стр. 246—247. См. также:
J. Wellhausen, ук. соч., стр. 281.
8 Ат-Табарй, II, стр. 1355, 5—9. Общую характеристику его деятельности
здесь см.: W. Barthold. Turkestan down to the Mongol Invasion. London, 1928,
стр. 188; В. Бартольд, Халиф Омар II. ХВ, VI, 1922, стр. 220. — J.
Wellhausen, ук. соч., стр. 280—281.
9 Выяснение его основных тенденций см.: В. Бартольд. Халиф Омар II,
стр. 219—231.

Древнейший арабский документ из Средней Азии 189
(<J>¥°) — клиент племени 'Увафа,1 по всей вероятности не арабского,
может быть местного происхождения, особенно если считать его
родственником того Абу-с-Сарй из Мерва или Хорасана, который часто
как источник фигурирует в сообщениях ал-Мада'инй.2 Под 101/719—720 г.
мы встречаем его в Самарканде — в какой должности, не ясно, но во
всяком случае весьма значительной, так как непосредственно ему халиф
ЧЭмар отправляет подробную инструкцию об организации постоялых
дворов (ханоз) и упорядочении всей почтовой службы с точной
регламентацией.3 Тогда же он отправляет халифу депутацию местного
населения с жалобами на притеснения бывшего правителя Кутайбы.4 При
предложении халифом конкретных мер согдийцы предпочитают сохранить
установившийся в последнее время status quo.5 В 102/720—721 г. Сулей-
ман назначается заведующим податями Согда,6 в 104/722—723 г. по
поручению вновь назначенного правителя Са'йда ал-Харашй он ведет
осаду некоторых замков Согда,7 где, как увидим дальше, захватывает
в плен и автора письма Дйвастй. Вскоре после этого он назначается
начальником округов Кеша и Несефа.8 Еще под 110/728—729 г. он
упоминается опять как заведующий податями,9 но дальнейших сведений
о нем в своде аг-Табарй уже не встречается. В его лице можно видеть
местного уроженца, определенно и систематически действовавшего
на стороне арабов.
Оба представителя согдийской стороны, упоминаемые в документе,
нашли в арабских источниках значительно меньше отражения. О сыновьях
(или детях) Тархуна в них, конечно, не упоминается; о роли их можно
только строить предположения, которые будут высказаны при
комментировании текста письма. Сам Тархун фигурирует в источниках довольно
часто, но относительно него мы встречаемся с рядом неясностей как
в арабских текстах, так и в научной литературе. Не в малой мере это
объясняется смешением его имени с титулом тархан, тоже неоднократно
появляющимся в эпоху завоевания арабами Средней Азии. Одной из
крупных фигур, носивших последний, является Нйзак-тархан, который
упоминается еще при рассказе о смерти последнего Иездеджерда около
Мерва;10 он был не согдиец, а турок и и, как вся местная аристократия,
держался неустойчивой политики по отношению к арабам, то заключая
с ними союзы, то воюя против них; в конце концов он был убит Кутай-
бой.12 Слово тархан является в основе своей титулом, хотя иногда
могло, конечно, употребляться и как собственное имя; достаточно
вспомнить деда знаменитого философа ал-Фарабй.13 В
противоположность этому Тархун представляет в основе собственное имя, и едва ли
есть основания считать его лишь вариантом титула тархан.и По отно-
1 Ат-Табарй, II, стр. 1421, 7.
2 Там же, Indices, стр. 225.
3 Там же, II, стр. 1364, 9—12.
4 Там же, стр. 1364, 13—17.
5 Там же, стр. 1365, 1—12.
6 Там же, стр. 1421, 7.
7 Там же, стр. 1447, 2—3. Ср. Н. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 63.
8 Ат-Табарй, II, стр. 1448, 7-8.
9 Там же, стр . 1509, 13—14.
10 Ал-Балазурй, стр. 315, 3—4 сн.—316, ь
11 Ал-Йа'кубй, II, стр. 342, 7: c^-XJl <_^Дил е*^о, стр. 342, 1б: о^^ ^y^*
12 Ал-Балазурй, стр. 420, 2 сн. Ср.: H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 37.
13 El, II, 1926, стр. 55.
14 Так выражается Вельхаузен: „Der türkische Titel Tarchun oder Tarchan. . ."
(J. Wellhausen, ук. соч., стр. 270).

190
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
шению к согдийскому языку это имя „явно инородческое";1 в китайской
транскрипции оно передается Tou-hoen.2 Интересующий нас в данном
случае Тархун играл очень видную роль в истории завоевания арабами
Средней Азии; в арабских источниках он называется то царем Согда,3
то царем Самарканда.4 Его видная роль способствовала тому, что
легенда с особой охотой пользовалась этой фигурой при литературном
расцвечивании ранней истории арабских завоеваний. Легендой
приходится считать его участие в „романе о Хатуне", связанном со взятием
Бухары (равно как и весь роман в целом);5 повидимому так же
легендарно его участие в борьбе арабов против Мусы ибн сАбдаллаха ибн
Хазима, когда он впервые упоминается в истории ат-Табарй под 85/704 г.6
В согласии с китайскими источниками, можно считать, что он появляется
на исторической арене значительно позже 696 г.7 Определенно
засвидетельствованной является его борьба против Кутайбы в 88/707 г. при
завоевании Бухары,8 но переговоры о договоре должны быть отнесены
на два года позже, к 90/709 г., согласно ат-Табарй.9 Этот договор
послужил причиной его гибели. Когда в следующем году Кутайба
отправил своего брата сАбд ар-Рахмана в Самарканд за получением дани, то
Тархун ее уплатил;10 однако после отъезда доверенного Тархун был
низложен приближенными и в отчаянии лишил себя жизни.11 Особняком
стоит известие одного автора, что он был убит своим преемником Гура-
ком.12 Этот Гурак явился не менее крупной фигурой, чем Тархун;
правление его продолжалось 27 лет13 и политика по отношению к арабам
проходила различные стадии.14 Власть их он должен был признать уже
при взятии Самарканда Кутайбой в 93/711—712 г.,15 но еще от 100/718—
1 Ф. Розенберг. О согдийцах. ЗКВ, I, 1925, стр. 84.
2 Е. Chavannes. Documents sur les Toukiue (Turcs) occidentaux. St.-Péters-
bourg, 1903, стр. 186, прим. 1; стр. 289; ср.: H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 6.
3 Ат-Та бар й, И, стр. 1204,4-5. — А л - Й а'к у б й, II, стр.342, 9 (^Xä-«J1 e^r^Lo).
4 Ал-Балазурй, стр. 417, 2 сн.—Ат-Табарй, II, стр. 1146, 9.
Впоследствии в связи с этим некоторые источники считают слово тархун титулом царей
Самарканда; см., например: Ибн Хордадбех (ed. de Goeje), стр. 40, 4 (где чтение
рукописей колеблется между £>^=LV1> и ^LLJd); ал-Бйрунй (ed. Sachau), стр. 101, 20
или мешхедская рукопись Ибн Фадлана (см.: ИАН, 1924, стр. 243).
5 H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 18, 21; в последнее время Гибб вернулся к этой
легенде в своей заметке в „Der Islam" (XX, 1932, стр. 196—197) в связи с неудачной
попыткой Виттека (P. Wittek) усмотреть Хатун в одной из фигур на росписи замка
Кусайр 'Амра (Der Islam, XIV, 1925, стр. 402—406).
6 Ат-Табари, И, стр. 1146, 6.—Ал-Балазури, стр. 417, 2—3 сн. (без
года).—Ал-Йа'кубй, II, стр. 300, б сн.—L. Caetani, ук. соч., стр. 1020, б;
но см.: H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 27.
7 Е. Chavannes, ук. соч., стр. 135—136.
8 W. Barthold. Die alttdrkischen Inschriften und die arabischen Quellen. St.
Petersburg, 1899, стр. 7.
9 Ат-Табарй, И, стр. 1204, 4-14. — И б н ал-Асйр, IV, стр. 430, б—10. —
L. Caetani, ук. соч., стр. 1586, § 3.—W. В a r t h о 1 d. Die alttürkischen
Inschriften..., стр. 8.—H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 35—36.
10 Ат-Табарй, II, стр. 1229, 12-13. — H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 41.
И Ат-Табарй, II, стр.1229, 13—1230, l (= Tabari-Zotenberg, стр. 173). — И б н
ал-Асйр,' IV, стр. 437, 2 сн.—438, 6. — L. С а е t a n i, ук. соч., стр. 1108, § 2.—
W. Barth о Id. Die alttürkischen Inschriften..., стр. 8. — J. W e 11 h a u s e n, ук.
соч., стр. 271—272.—H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 42.
12 Ал-Йа'кубй, II, стр. 344, 2: ^*^ »ла-uJI »i£U с>^у^ d"^5 ^* ^)У O^
чЛ-ЦЛ ^e- [А Гурак до этого убил Тархуна, царя ас-Согда, и сделался царем над
страной]; ср.: там же, стр. 300, 2 сн.
13 Он умер в 738 или 737 г. (E. Chavannes, ук. соч., стр. 210; H. A. R. G i b b,
ук. соч., стр. 79—80).
14 H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 48.
15 W. Barthold. Die alttürkischen Inschriften. . ., стр. 9.

Древнейший арабский документ из Средней Азии
191
719 г. — того самого года, к которому относится наш документ,
сохранилось его письмо к китайскому императору,1 крайне характерное для
всей его политики, о которой нам еще придется говорить.
Имя Дйвастй впервые входит в науку благодаря нашему документу.
Его форма в последнем не только помогает установить чтение имени в
согдийских документах, но и выясняет, что оно встречается в арабских
источниках. Приводится оно здесь в настолько искаженном виде, что,
повидимому поэтому, никто из европейских исследователей, специально
занимавшихся этим периодом и говоривших об этих событиях (Бартольд,
Вельхаузен, Гибб), не решался его упоминать. Материалы, собранные
Каэтани, и здесь оказались на должной высоте: только у него2 мы
встречаем этого согдийца с искаженным именем Дйвашнй.3 Основным
и, повидимому, единственным источником сведений о нем является свод
ат-Табарй (ум. в 310/923 г.);4 как и всегда, главным информатором его
о хорасанских событиях служит ал-Мада'инй (752—842),5 т. е. историк,
который был отделен от описываемых событий в сущности только одним
поколением. О личности Дйвастй из всех этих, в общем
немногочисленных, сообщений мы, к сожалению, узнаем мало и не можем даже решить
вопроса, кем он был. В документе он называет себя ничего не
говорящим термином маулау который в данном случае указывает только на
признание известного главенства арабов и договорных отношений с ними.
У ал-Мада'инй он называется обычно дихкйном 6 и специально дихкйном
Самарканда.7 Если принять во внимание, что последние судьбы его
связываются с замком Абгар,8 соблазнительно видеть его в том
анонимном „царе Абгара",9 который в 102/720—721 г. снабдил одного
арабского правителя не лишенным известной остроты прозвищем „барыня".
Это обстоятельство говорило бы о том, что Дйвастй был не простым
дихкйном, а очень крупным феодалом. Большую сложность вносят
в этот вопрос согдийские документы: там он имеет совершенно тот же
титул, что в арабском переводе приписывается одним источником Гураку.10
Предполагать параллельное существование в одно и то же время двух
царей Согда затруднительно, но найти удовлетворительное объяснение,
вероятно, удастся только после изучения всех согдийских документов.
События, в связи с которыми упоминается Дйвастй в арабском
источнике, непосредственно предшествовали его смерти и произошли через
три года после того, как был написан наш документ. Ал-Джаррах еще
1 Перевод его см.: Е. Chavannes, ук. соч., стр. 204—205; детальный анализ:
В. Бартольд. К истории арабских завоеваний в Средней Азии. ЗВО, XVII, 1906,
стр. 0141—0147.
2 L. Caetani, ук. соч., стр. 1307, § 1.
3 Эта форма, то с членом, то без него, принята издателями ат-Табарй, II,
стр. 1441, 7; 1446, и, 13; 1447, 8, ю; 1448, 4,8; 1453, 16 (ср.: Indices, стр*. 182). Одна
из рукописей, В, дает более близкую к оригиналу форму {<^JuAy^> (стр. 1446, г;
1447, h) и ^.Xiol^jJl (стр. 1447, т; 1448, с, h; 1453, к). В других рукописях варианты
значительнее: ,^.Х^о^>.> ^-col^jJl 1<w5-^lo^Jl ti^-^\^> k^-^J^-^I »(^-"^"^ »t^-***!^^
^.X^ôLiJi ^.^oLjJl ^^UjJl ,^5-^2^ ,^^-**^лЛ ,^_2*^у*> »L5-*^^^» Огласовка имени
удостоверяется появлением его в арабском стихе поэта Сабита Кутны, стр. 1446, Ц.
4 Другие авторы, говорящие об этих событиях (Ибн ал-Асйр, Ибн Халдун),
сокращают его, обыкновенно опуская имя Дйвастй.
5 О нем см.: С. Brockelmann. Al-Madâ'inï. EI, III, 1936, стр. 87.
6 Ат-Табарй, II, стр. 1447, 8.
7 Там же, стр. 1446, 13: >Х<^2у+^» <J*-*I ^>Uùt>.>.
8 Там же, стр. 1441, 7.
9 Там же, стр. 1418, l (—Ибн ал-Асйр, V, стр. 68).
10 Ал-Йа'кубй, Н, стр. 344, к: ^sy+.~* с^-"^ vAjLuJI j^^rU.

192 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
сумел обеспечить на некоторое время господствующее положение
арабов в Средней Азии, но вообще частая смена правителей после Кутайбы
все более и более подвергала опасности арабский престиж. Понадобилась
снова „твердая рука", и в качестве таковой поздней осенью 103/721 г.
был назначен Сасйд ал-Харашй, известный полководец, прославившийся
своей борьбой с хариджитами.1 Для Согдианы его кратковременное
правление ознаменовалось крупной „карательной" экспедицией. Опасаясь
репрессий за свои прежние действия, часть согдийцев задумала
выселиться в области, более безопасные от арабских походов. Основная
масса, вопреки уговорам Гурака, не желавшего в данный момент
портить своих отношении с арабами, направилась в Фергану и
сосредоточилась главным образом в Ходженде;2 Дйвастй с жителями Пенджи-
кента укрепились в замке Абгар.3 Весна и лето 722 г. (конец 103—
начало 104 г. х.) были посвящены усмирительным походам; в Ходженде
экзекуция была произведена самим Са'йдом ал-Харашй.4 В долине Зерав-
шана операциями против замка Дйвастй руководил по поручению эмира
известный нам Сулейман ибн Абу-с-Сарй. Располагая большим
количеством местных войск (из Бухары, Хорезма и др.)> он одержал верх над
отрядом Дйвастй, пытавшегося оказать сопротивление в открытом бою;
он был оттеснен в замок, где и осажден. Убежденный сдаться с
гарантией в неприкосновенности, он был отправлен к Сасйду ал-Харашй.5 Тот
на первых порах отнесся к нему хорошо, возил его с собой, но после
взятия г. Кеша и Рабинджана казнил, по варварскому обычаю арабов,
распяв. Отрубленная голова была отправлена в Ирак правителю 'Омару
ибн Хубайре, левая рука — Сулейману ибн Абу-с-Сарй.6 Сасйд ал-Харашй
в этом же году был смещен с должности правителя,7 причем один из
источников говорит, что это было вызвано недовольством наместника
Ирака Юмара ибн Хубайры за его поступок с Дйвастй.8 Это
обстоятельство еще раз подтверждает ту крупную роль, которую по
отношению к арабам он играл и сведения о которой доходили до Ирака еще
ранее этих событий.
Вопрос о местоположении того замка, в котором был осажден
Дйвастй, представляет немаловажный интерес для объяснения состава
1 L. Caetani, ук. соч., стр. 1295, § 1. — W. В а г t h о 1 d, Turkestan...,
стр. 189. — J. Wellhausen, ук. соч., стр. 281.—H. A. R. G i b b, ук. соч.,
стр. 62.
2 Ат-Табарй, II, стр. 1439, 5—1441, 8. — Ибн ал-Асйр, V, стр. 78.—
Ибн £алд/н (изд. 1284 г.), стр. 82—83. — L. Caetani, ук. соч., стр. 1295,
§ 1. — W. Barthold. 1) Turkestan. . ., стр. 189; 2) Die alttürkischen Inschriften. . .,
стр. 23. — J. Wellhausen, ук. соч., стр. 281. — H. A. R. G i b b, ук. соч., стр. 62.
3 Ат-Та бар й, II, стр. 1441, 7: &***- J,! JUl*«*^ J-лЬ ^-Uôl^jJl JäJ^ü
♦--sol [И ад-Дйвашнй перешел с жителями Бунджйкеса в крепость Абгар] (последнее
слово — конъектура издателя; все рукописи дают j.* сг^)*
4 Ат-Табарй, II, стр. 1441, и—1447, 2; интересно отметить, что „персидский"
Табарй излагает эти события в другом свете (см.: Tabari—Zotenberg, стр. 268—269).—
H. A. R. G i b b, ук. соч., стр. 63.
5 Ат-Табарй, II, стр. 1447, 2—12. — H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 63.
6_Ат-Табарй, II, стр. 1448, 4-10. — И б н ал-Асйр, V, стр. 82. — А л-
Йа'кубй, И, стр. 373, 4. — Ибн Халду н, III, стр. 82—83 (последние без
упоминания имени Дйвастй). Некоторые недоступные мне рукописные источники называет
Каэтани (L. Caetani, ук. соч., стр. 1307, § 1). Ср. еще упоминание события
(без подробностей и имени Дйвастй): J. Wellhausen, ук. соч., 282, прим. 2;
H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 63.
7 L. Caetani, ук. соч., стр. 1307, §2. — J. Wellhausen, ук. соч., стр. 282.—
H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 63.
8 Ат-Табарй, II, стр. 1453, 16 (= И б н ал-Асйр, V, стр, 86).

Древнейший арабский документ из Средней Азии
193
таджикистанской находки. Есть некоторые основания считать этим
замком Абгар, который, как и соседний Маймург, был в древности
резиденцией согдийских царей;г это подтверждает и упоминание ал-Мада'инй
о движении Дйвастй из Пенджикента в Абгар.2 Однако, если вглядеться
в текст, оказывается, что Абгар представляет собой лишь конъектуру
издателя вместо не вполне понятного начертания рукописей. Кроме
того, странным явилось бы движение Дйвастй на запад,3 т. е. навстречу
арабам, тогда как эмиграция согдийцев шла в общем на восток. В связи
с этим нет оснований вслед за издателем вносить в текст рассказа
об осаде, где имя крепости не называется, тот же Абгар.4 Между тем,
обследованный экспедицией замок, давший все находки, равно как и
находящийся около него, расположены как раз к востоку от
Пенджикента. Едва ли не решающим обстоятельством является то, что замок
лежит у впадения в Зеравшан речки Кум; последняя связана с деревней
Кум, у которой, по свидетельству ал-Мада'йнй, произошло сражение
с войсками Дйвастй и которая находилась в расстоянии фарсаха от
замка.5 Если это так, то делается понятным состав находок: это архив
или походная канцелярия Дйвастй, брошенные в разоренном замке после
увода в плен его владельца. Дая полной уверенности в этом необходимо,
конечно, более детальное изучение рассказа ал-Мада'инй с учетом тех
выводов, которые даст исследование всех найденных согдийских
документов.
IV. КОММЕНТАРИЙ К ТЕКСТУ
После выяснения роли действующих в документе лиц и их
взаимоотношений текст не потребует особенно длительных комментариев и
позволит уточнить некоторые детали предшествующего изложения.
Начальная фраза, так называемая басмала, говорит о том, что
Дйвастй в этом письме заявляет себя мусульманином. Есть все данные
связывать это обстоятельство с политикой Юмара II, который в начале
своего халифата разослал в пограничные области представителям
местных династий предложение принять ислам; 6 это предложение имело успех
не только в Средней Азии, но и в Индии,7 вероятно как политический
или скорее дипломатический шаг. В частности, и Гурак заявил о своем
принятии ислама и воспользовался этим случаем, чтобы отправить
посольство к сОмару с выражением своих миролюбивых настроений.8 Ха-
1 Ал-Мукаддасй (ed. de Goeje), стр. 279, 5—6: ?{*■*> O^ ^-?5 • • • У )>*-?. ^
o^yûô ^2 О^^Лу^.л^ XL* j^^X;L\)\ [И Майамург ... а в нем была резиденция ал-Их-
шйда, царя Самарканда, и там его дворцы]. Ср.: W. В а г t h о 1 d. Turkestan. . ., стр. 93.
2 А т - Т а б а р й, II, стр. 1441, 7 (текст приведен выше).
3 Абгар (нынешний район Чешме-Аб) находился на южном берегу Яеравшана,
к западу от Пенджикента; см.: W. Barthold. Turkestan. . ., стр. 92, 93, 125. Он
неоднократно упоминается в географическом словаре Иак/та (ed. Wdstenfeld, I,
стр. 93, и; 825, 15; II, стр. 423, 21; III, стр. 95, 4). У ал-Мукаддасй (стр. 279, 8-ю)
его имя передается в форме Jb*\.
4 Ат-Табарй, II, стр. 1447, 3 прим. d. (Против этого говорит и то, что на
стр. 1441, 7 речь идет о ^/û-w, а стр. 1447, з — о à.*.xs>).
5 Там же, стр. 1447, 6: ?j$ Цз-J JL-Ч Ä^jS J, £-"Vô <J-* £ä)X)I ^yo 0yu-Xô [И они
встретили его на расстоянии фарсаха от замка в селении, которое называется Кум].
(Название К/м у ат-Табарл встречается единственный раз только здесь).
6 Ал-Балазурй, стр. 426, 14-15. — T. W. А г п о 1 d. The Preaching of Islam.
2-nd ed., Lond n, 1913, стр. 214.—H. A. R. Û i b b, ук. соч., стр. 55.
7 T. W. Arnold, ук. соч., стр. 272.
8 H. A. R. G i b b, ук. соч., стр. 55.
13 И. Ю. Крачковский, т. I

» 194
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
paiçTepHo, что в том же самом году им было отправлено известное письмо
китайскому императору совершенно другого тона по отношению к
арабам. Это, конечно, говорит, что принятие им ислама было только
показным дипломатическим актом. И через несколько лет мы слышим опять
о проповеди ислама в том же Самарканде;1 окончательная же ислами-
зация Средней Азии произошла не раньше, как через сто с лишним
лет после этого, при халифе ал-Мустасиме (833—842).2 Несомненно, что
и Дйвастй был таким же мусульманином из дипломатии. В канцелярии
для сношений с арабами у него был писец, искусно владевший всеми
формулами бюрократически-мусульманского стиля, которые он и
располагал в нужном порядке. О его большом искусстве говорит маленькая
деталь: в формуле, прославляющей Аллаха, говорится (4-я строка):
„я восхваляю тебе Аллаха", тогда как в арабских деловых папирусах
слова „тебе" нет;3 это объясняется тем, что они в противоположность
нашему документу адресованы представителям христианского населения.4
У писца и в языке и в письме чувствуется большая уверенность.
Некоторая кажущаяся неловкость конструкции в адресе (2-я строка V^HJ
вм. более обычного ^^ЛМ ^l) находит себе подтверждение в арабских
папирусах из Египта.5 Титул „эмир", с которым трижды вводится
обращение к правителю (2-я, 3-я, 16-я строки) и который несколько раз
повторен в тексте, закреплен не только в арабских источниках, но даже
и в упомянутом китайском письме, где речь идет об I-mi K'iu-ti-po
(= эмир Кутайба).6 Арабский язык документа, конечно, не дает никакого
права заключать, что он в эту эпоху был повсеместно распространен
4 в Хорасане как административный. Наоборот, мы знаем со слов ал-Джах-
шийарй (ум. в 331/942 г.), что только в 124/742 г. он стал
обязательным для арабского управления Хорасаном: до того вся администрация
и счетоводство пользовались персидским, т. е. по всей вероятности
пехлевийским, языком, причем писцы называются магами, т. е. не-мусуль-
манами иранского происхождения.7
Дйвастй в письме называет себя скромно маулй эмира — словом,
которое в данном контексте мы обыкновенно переводим неопределенным
1 J. Wellhausen, ук. соч., стр. 284.
2 Т. W. Arnold, ук. соч., стр. 214.
3 См., например: С. Becker, ук. соч., №№ I, 3—4; И, 3—4; III, 4—5, и др.
4 В противоположность этому в письме, изданном Лотом, появляется слово „вам"
(лХ-JI), так как оно писано мусульманками к мусульманкам (О. Loth, ук. соч.,
стр." 688, Taf. И, 4).
5 Чаще всего в обороте £> •£ <J.aM; см.: С. Becker, ук. соч., №№ V, 2—3;
VI, 4. *V
6Е. Chavannes, ук. соч., стр. 205, 292; ср.: В. Бартольд. К истории
арабских завоеваний..., стр. 0142.
7 Das Ki ab al-wuzarä' wa-1-kuttäb des Abu 'Abdallah Muhammad ibn 'Abdüs al-
Gahsiyârï. Leipzig, 1926 (Bibliothek arabischer Historiker und Geographen hrsg. von
Hans von Mzik, Bd. I), стр. 64, 2 сн.—65, 4: ^J** ^^ ^ О^Ь*^ ^^ y^\ o^5
<J.aI ^<* wXr^b ^«Хио У £>\ ог*оЬ ... bU^ ^U^ £f* y^ (Jl ioUj £jà.yà**}
e^o&J\ ^sSb ^jb j3=s-^I £>1-">Lä-> [И была большая часть писцов тогда магами,
и счетные документы были на персидском языке. Иусуф ибн 'Омар,—а он управлял
Ираком, — в сто двадцать четвертом году написал На;ру ибн Саййару письмо...
приказывая ему, чтобы для исправления официальных должностей и для своей
переписки он не прибегал к помощи никого из многобожников. И первым, кто перевел
дело переписки в Хорасане с персидского языка на арабский, был Исхак ибн Талйк,
секретарь].

Древнейший арабский документ из Средней Азии
195
термином „клиент". Под этим словом (мн. мавйлин или ал-мавалй, без
определенного члена в научном употреблении часто тоже мавали) в
истории халифата разумеются обыкновенно лица не арабского или не
свободного происхождения, принятые в покровительство, как бы в клиентуру
какого-нибудь арабского племени или отдельного лица.1 Число их было
очень значительно и с распространением арабского государства
увеличивалось особенно в пограничных областях. Роль их в истории арабской
• культуры достаточно освещена, особенно работами И. Гольдциэра;2
велико было их значение и в Средней Азии в эпоху арабского
завоевания, и несомненно, что от перехода их в тот или иной лагерь зависел
успех или неуспех арабов. История взаимоотношения арабских племен
в Хорасане, проанализированная Вельхаузеном,3 свидетельствуют об этом
ярко, не менее ярко, чем те фактические данные, которые
систематически подчеркнуты Гиббом.4 О количественном значении их в арабских
войсках здесь говорит, между прочим, такая деталь: под 96/714—715 г.
упоминается, что в хорасанском войске, состоявшем из 47 тысяч, было
7 тысяч мазйлйу т. е. почти столько же, сколько из каждого арабского
племени.5 Принимая во внимание их постоянную вражду между собой,
можно легко допустить, что от присоединения мавалй к той или иной
племенной группировке зависело соотношение арабских сил в своем
собственном лагере. Не удивительно поэтому, что наместник Ирака 'Омар
ибн Хубайра, сместивший Са'йда ал-Харашй после разгрома им
согдийских мавалй и казни ДйЕастй, убеждал нового правителя Муслима ибн
Сайда ал-Килабй брать себе в помощники только тех, кто умеет жить
в мире с „вашими мавйли"* Титул сам по себе в этой обстановке не
заключал ничего унизительного, и, пользуясь им, Дйвастй только
подчеркивал, что в данный момент он признавал себя в союзных
отношениях с арабами. Надо вспомнить, что и Кутайба, провозглашая себя
мстителем за кровь Тархуна, называл его своим клиентом, находившимся
под его защитой.7
Появление термина „почта" {ал-барйд) в документе не представляет
ничего необычного; как государственное учреждение почта была известна
с эпохи ранних Омейядов,8 и ее организация в пограничных областях
шла несомненно параллельно с продвижением арабов. В данном случае
интересно только вспомнить те заботы о ее улучшении и укреплении,
которые проявил 'Омар в письмах к упомянутому в документе Сулей-
ману в Самарканд.9 Это дает некоторые основания предполагать, что
только около этого времени она окончательно была организована в Сог-
диане. Упоминание о почте в документе связано с отправкой сыновей
Тархуна, и это еще раз ставит перед нами вопрос, какую роль они
могли здесь играть. Судя по тону, отношение к ним скорее
покровительственное и заботливое: в таком тоне речь не ведется о врагах
1 См.: A. J. Wen sin с k. Mawlä. EI, III, 1936, стр. 486.
2 I. Goldziher. Muhammedanische Studien, I. Halle, 1889 (особенно стр. 104 ел.).
3 J. Wellhausen, ук. соч., стр. 247—305 (8. Kapitel: Die arabischen Stämme
in Churâsan).
4 H. A. R. Gib b, ук. соч., стр. 24—26, 40, 64, 65, 67, 69, 75, 90.
5АТ-Табарй, II, стр. 1290, 20—1291, 5; ср.: Н. А. R. Gibb, ук. соч.*
стр. 40.
6 Ат-Табарй, II, стр. 1481, 7; ср.: H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 64. %
7 Ат-Табарй, П, стр. 1249, 5 (под 93 г.): 0^ ^Г° О* O^J^ fJOj3l2 ül
i^-'à ^J-aI £^иа [Я намереваюсь мстить за кровь Тархуна, который был моим клиентом
и был из пользовавшихся моею защитой].
8 См.: R. Hartmann. Barïd. Ы, I, 1910, стр. 685—686.
9 Ау-Табари, II, стр. 1364, 9—12.
13*

796
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
адресата или корреспондента. Иначе и не могло быть, так как Тархун
погиб союзником арабов.1 С другой стороны, сообщение формулировано
так, как будто бы дело касается малолетних, которых отправляют
в сопровождении слуги; говорится об одной лошади, тогда как если бы
требовалась отправка двух взрослых под стражей — вероятно, было бы
упомянуто несколько лошадей. Приблизительно около этого времени
под 112/730 г. у ar-Табарй мы имеем очень характерное указание,
дающее параллель к нашему документу и в лексическом отношении, из
которого ясно, что одна почтовая лошадь служила для перевозки одного
воина.2 Так как Тархун кончил свои дни в 91 г. х., то вполне возможно,
что в 100 г. его сыновья могли быть в возрасте 10—11 лет.3 В
упоминании о них можно видеть естественное продолжение заботы о семье
Тархуна, мстителем за кровь которого Кутайба называл себя в 93 г.;
возможно, конечно, что дело шло глубже и в арабских или арабофиль-
ских кругах было предположение выставить сыновей Тархуна как
продолжателей „законной" династии согдийских царей в противовес Гураку.
Если арабам стало известно о сношениях Гурака с китайским
императором, то это приобретает известную долю вероятия. Все это, конечно,
не выходит за пределы гипотез, которые могут быть обоснованы или
отвергнуты только после изучения всех документов, характеризующих
роль Дйвастй.
Открытым остается и вопрос о том, было ли письмо отправлено по
назначению и если да, то почему оно осталось в архиве писавшего.
Считать его копией или, говоря канцелярским языком, „отпуском" —
затруднительно, так как детальный анализ его внешности (в главе VI)
говорит о том, что оно к отправке было приготовлено. Ввиду
кратковременности правления ал-Джарраха можно было бы предполагать, что
после написания письма до Дйвастй дошла весть о его смещении и
письмо осталось в архиве. Может быть, и на этот вопрос удастся
ответить после дальнейшего изучения согдийских документов.
V. ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ
Ряд деталей, связанных с открытым документом, в настоящий момент
вряд ли может быть разрешен, однако общая историческая картина,
в которую он входит, достаточно ясна.
Продвижение арабов в Среднюю Азию шло медленно и с большим
напряжением. Здесь они встретились с едва ли не наиболее культурной
из всех завоеванных ими стран, подчинение которой требовало немало
усилий и совершалось со значительными колебаниями.4 Только в Север-
1 Ср. приведенные выше слова Кутайбы.
2 А т - Т а б а р й, II, стр. 1539, 7—8 (речь идет об отправке войск в Азербайджан):
^s Oj*5*"?^ Us-^* [Он сказал: „Ты пошлешь меня на сорока лошадях из почтовых
лошадей, затем станешь посылать ко мне каждый день по сорок лошадей, на которых
будет сорок человек"].
3 В некотором противоречии с этим стоят слова согдийцев, обращенные к нему при
низложении (ат-Табарй, II, стр. 1229, 15): у^ &-у^ CUil [Ты — глубокий старик].
Однако если даже допустить историчность его участия в событиях с Хатуной, которые
Гибб относит (Der Islam, XX, 1932, стр. 197) ко времени Му'авии (41—60,661—680),
то и тогда предположение о малолетстве его детей не представляется невероятным).
4 W. В а г t h о 1 d. Die persische Su'ûbïja und die moderne Wissenschaft. ZA, XXVI,
1911, стр. 262; ср.: H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 7.

Древнейший арабский документ из Средней Азии 197
ной Африке, где арабы столкнулись с берберами, наблюдалась
аналогичная картина. В эту эпоху в Средней Азии не было уже единого
крупного согдийского государства; оно распалось на ряд более мелких
владений с самостоятельными династиями, которые поддерживались
родовой земельной и торговой аристократией.1 Она играла большую
роль, и пример Тархуна, смещенного своими приближенными, конечно,
не был единственным.2 Как и в прежнем согдийском государстве,
основное значение имела торговля, преимущественно с Китаем, и обеспечение
торговых путей приобретало особенную важность. До сих пор это
гарантировалось вассальной (часто номинальной) зависимостью от Китая.
С продвижением арабов равновесие было нарушено и стал ощущаться
перелом, сознание которого с трудом проникало в местные
господствующие классы, тем более что и успехи не всегда шли ровной линией.
В военном смысле Согдиана была подчинена после взятия Самарканда
Кутайбой в 93/711—712 г.3 Считать это подчинение окончательным,
конечно, никак нельзя:4 к смерти Кутайбы в 96/715 г.5 Согдиана
оставалась еще в общем враждебной территорией, сдерживаемой крупными
гарнизонами в Самарканде и Кеше, мелкими пестами вплоть до Бухары.6
Смерть Кутайбы через три года после взятия Самарканда приостановила
завоевания почти на четверть века и даже вызвала обратное движение,
в некоторых случаях вынуждавшее арабов к отступлению.7 Вопрос
о гегемонии над Средней Азией Востока или Запада — Китая или
арабов— опять казался нерешенным. Не могли его решить для себя и
местные династии, продолжавшие свои колебания. По отношению к ним
арабы в общем держались единой политики: в подчиненных областях
они ставили своих правителей, которые распоряжались военной властью
и финансами; национальные династии обыкновенно сохраняли свое
существование и удерживали за собой гражданскую власть.8 Арабофильская
партия согдийской аристократии чувствовала, что интересы страны
в данный момент требуют не оппозиции арабам, результаты которой
в связи с невозможностью получить реальную помощь от Китая едва ли
были бы сомнительны, а попытки установить способ существования при
арабах.9 Местная арабская администрация не всегда выдерживала
основную линию примирительной политики1 и иногда толкала арабофильски
настроенные в данный момент группы в сторону врагов. Если правление
Тархуна после признания им власти арабов было слишком
кратковременным, то долголетнее царствование Гурака очень хорошо иллюстрирует
эти колебания. Такой же неустойчивой оказалась и политика Дйвастй:
признав в 100 г. власть арабов, он уже в 103 г. вынужден порвать
с ними и гибнет. Наш документ живо и с большим авторитетом, чем
повествовательные источники, иллюстрирует всю обстановку сложной
в истории Средней Азии эпохи через четыре года после смерти
Кутайбы.
1 Ф. Розенберг. О согдийцах. ЗКВ, I, 1925, стр. 84.
2 Ср.: H. A. R. G i b b, ук. соч., стр. 6.
3 L. Caetani, ук. соч., стр. 1132, § 4.
4 W. Barthold. Die historische Bedeutung der alttürkischen Inschriften. St.
Petersburg, 1897, стр. 3.
5 L. Caetani, ук. соч., стр. 1174, § 4.
6 H. A. R. Gib b, ук. соч., стр. 56.
7 Там же, стр. 54.
8W. Barthold. Turkestan..., стр. 186. — H. A. R. G i b b, ук. соч., стр.37.
56-57. У Р
9 H. A. R. Gib b, ук. соч., стр. 67.
10 Там же, стр. 48.

198
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Однако этим историческое значение найденного документа не
исчерпывается. Он позволяет сделать еще один вывод, имеющий уже
принципиально-методологическое значение.
Арабские источники для истории завоевания Средней Азии
достаточно обильны;1 для некоторых эпох ее их можно даже назвать
богатыми.2 Нельзя их считать и мало изученными. В этой области
специально работали независимо друг от друга такие выдающиеся, с
совершенно различными подходами историки, как В. В. Бартольд и
Ю. Вельхаузен; эпохе завоевания посвящена специальная монография
X. А. Р. Гибба. Весь известный в настоящее время материал
суммирован Каэтани, как всегда в схематически удобной системе, по годам.
Всех этих исследователей (за исключением Каэтани, дающего
библиографический свод без комментария) объединяет одна черта:
определенный скептицизм по отношению к историческим данным, сообщаемым
арабскими источниками. В частности, как известно, сведения о
завоевании Средней Азии в основном своде ат-Табарй восходят почти
исключительно к историку ал-Мада'инй, который сохранил и*все до сих пор
обнаруженные упоминания о Дйвастй. Его рассказы, по оценке
упомянутых исследователей, „более походят на произведения эпического
народного творчества, чем на историческое повествование".3 Лая
знакомых с арабской письменностью вообще, конечно, совершенно ясно,
что громадное большинство арабских исторических сочинений
представляет результат известной литературной обработки,- однако к
фактам, сообщаемым в них, приходится подходить каждый раз с
конкретным анализом. И в данном случае наш документ совершенно
неожиданно заставляет подумать о некоторой реабилитации повествовательных
источников, свидетельства которых он поддерживает и показывает
в ином свете. В частности, это касается сообщений ал-Мада'инй
о Дйвастй, которые даже в отдельных деталях блестяще
оправдываются и говорят о большой точности арабских сведений. Достаточно
отметить, что им приводится упоминание о согдийской форме имени
Дйвастй — Дйвастич,4 которую так ярко открывают теперь найденные
согдийские документы. Достаточно отметить, что в названии деревни
Кум, около которой произошло последнее сражение арабов с войсками
Дйвастй,5 он сохранил нам современное название кишлака и речки
Кум, при впадении которой в Зеравшан был найден архив Дйвастй.
Рассказы, связанные с последним, получают твердую опору, и таким
образом документ заставляет отказаться от чрезмерно скептического
отношения к повествовательным источникам, пересмотрев
установившуюся, казалось, точку зрения.
В этом его методологическое значение для историка Средней Азии
и для арабиста-историка. Однако он не менее важен и для арабиста-
палеографа, для которого он тоже является памятником, до сих пор
единственным в своем роде. Анализом его с этой стороны заканчивается
наша работа.
1 H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 11.
2 После общего обзора их в капитальном труде В. Бартольда они очень удачно
классифицированы Гиббом (H. A. R. Gibb, ук. соч., стр. 12—13).
3 В. Бартольд. К истории арабских завоеваний. . ., стр. 0141.
4 Ат-Табарй, II, стр. 1446, 12—13: ^Ua.) (изд. ^-^^\^>) ^5^°!^ O^ O^ij
{изд. 4_5-1а-о\^у>) ^Lyo\yib> ojij&ik (изд. fr*.À4\y*>) ft£*^\^> А.*..А*>1^ ^XfL.^0 <J.a\ [И
говорят, что Дйвастй (изд. Дйвашнй) — дихкан жителей Самарканда, а имя его — Дйва-
стидж (изд. Дйвашнидж), но его арабизовали как Дйвастй (изд. Дйвашнй)].
5 Там же. стр. 1447, 7.

Древнейший арабский документ из Средней Азии 199
VI. МАТЕРИАЛ И ФОРМА ДОКУМЕНТА
Прежде чем говорить о материале нашего документа, необходимо
заметить, что арабы писали на очень разнообразных материалах:
папирусе, коже, пергаменте, тканях, кости, черепках, дереве и бумаге.1 Каждый
из них имел свои преимущества и недостатки; одни, как, например,
папирус, легки, но хрупки, другие ломки (черепки), подвержены тлению
(ткани), но главными врагами большинства из них были черви и огонь.
Несмотря на такое разнообразие, до нас дошло чрезвычайно мало
ранних памятников арабской письменности. Исключительную группу
представляют папирусы из Египта, часто очень плохой сохранности,
что искупается численностью и внутренними достоинствами. Этот
материал служил египтянам со времени Среднего царства. При
завоевании Египта арабы восприняли от греков обычай вести деловую и
частную переписку на папирусе, и нередко встречаются тексты
параллельные— на греческом и арабском языке, иногда с пометками на
греческом и коптском языке. При сильно развитой арабской
администрации и бюрократизме канцелярский стиль был скоро выработан и
регулярно соблюдался. Самый ранний папирус 22/643 г. — квитанция за
поставку натурой овец для войска арабского полководца 'Абдаллаха
ибн Джабира.2 Очень большая серия папирусов, чрезвычайно ценных
для науки, вышла из канцелярии известного правителя Курры ибн
Шарика, который вступил в должность в 90/709 г.3 Кроме содержания,
эти документы важны тем, что имеют точные даты или датируются по
историческим именам. В различных собраниях и библиотеках за
границей (преимущественно Европы и Египта) арабские папирусы
насчитываются тысячами и даже десятками тысяч; имеются они и у нас:
в Ленинграде — в Институте книги, документа, письма (ИКДП) и
Эрмитаже — и в Москве.
Следующее место по численности, из ранее употреблявшихся
материалов, занимают рукописи на пергаменте, к которым относятся и
куфические кораны первых веков хиджры. Кроме материала, они сильно
отличаются от скорописных почерков папирусов массивным
куфическим шрифтом и отсутствием точной датировки. Документы на
пергаменте известны, но в небольшом числ'е,4 хотя целые канцелярии и
области ими широко пользовались.5 Ранние арабские письмена на тканях
сохранились, но в сравнительно небольшом количестве,6 на кости и
дереве — редки.7
Документы на коже еще более редки. Как материал для письма
кожа употреблялась в древнем Египте и Персии. Арабам она была
1 Общие сведения о материалах для письма у арабов можно найти в работах: В. M о-
ritz. Arabische Schrift. El, I, 1910, стр. 402—403; A. Grohmann. 1) Allgemeine
Einführung in die arabischen Papyri nebst Grundzügen der arabischen Diplomatik. Wien,
1924, стр. 21—64, (в дальнейшем цит.: Allg. Einführung); 2) Aperçu de papyrologie arabe.
Le Caire, 1932 (Etudes de Papyrologie, I), с 9 таблицами (в дальнейшем цит.: Aperçu).
2 A. Grohmann. Aperçu, стр. 41 ел., table IX.
3 Его биографию см.: С. Becker, ук. соч., стр. 17 ел.; А. Grohmann.
Kurra b. Sharïk. EI, II, 1926, стр. 1240 (с обстоятельной библиографией); кроме того
см.: Н. Lamm en s. Un gouverneur omaiyade d'Egypte. BIE, Ve série, t. II, 1909,
стр. 99—115 (^Etudes sur le siècle des omayyades, 1930).
4 A. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 57.
5 Там же, стр. 56—57.
6 Там же, стр. 59—60. Очень важна статья: А. Grohmann. Tiräz. EI, IV,
1934, стр. 850—858, с обширной библиографией. См. новые материалы: Repertoire
Chronologique d'Epigraphie Arabe, II—IV. Le Caire, 1932—1933.
7 A. Grohmann. 1) Allg. Einführung, стр. 60—63; 2) Aperçu, стр. 39, table VIII.

200
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
известна уже в доисламскую эпоху, особенно со времени завоевания
южной Аравии персами (570 г. н. э.), которые основали там ряд
кожевенных заводов.1 Делопроизводство сасанидской Персии велось на
буйволовой, воловьей и бараньей коже.2 Любопытно, что от недолгого
пребывания персов при Сасанидах в Египте остались пехлевийские
документы на бараньей коже и монеты Хосроя II Парвёза,3 того
повелителя Персии, который из отвращения к запаху кожи приказал
окрашивать шафраном и душить розовой водой документы, подававшиеся
в налоговое управление.4 Такой обычай существовал в Ираке
некоторое время и при арабах.5 О количестве документов на коже в первые
века ислама мы можем судить по рассказу автора „Китаб ал-Фихрист"
(кон. X в.), который видел у Мухаммеда ибн ал-Хусейна в Хадисе&
ящик с рукописями и документами, около 300 фунтов весом, среди
которых были „кожи и бумага из Хорасана".7 Как видно из
источников, писавшие не всегда были особенно разборчивы и брали куски от
предметов обихода, например от кармана (халиф сАлй), писали на
туфлях (аз-Зухрй) и т. п.8
По подсчету А. Громана,9 в настоящее время известны всего шесть
арабских документов на коже; два из них 239/854 г., находятся в Каире10
и четыре в Берлине: один недатированный, один торговый договор из
Нубии 285/898 г., квитанция 302/914—915 г. и торговый договор
722/1322 г. Найденный в Средней Азии, в долине Зеравшана,
документ на коже заслуживает полного внимания прежде всего как
образчик, редкий по материалу, а затем и по времени: он почти на 140 лет
древнее самых ранних каирских документов.
Документ В 12 написан на почти прямоугольном куске кожи (козы?)
желтоватого цвета, 25X18.5 см.11 16 строк надписи расположены на
волосистой (лицевой) поверхности, с которой шерсть тщательно
удалена; кожа не лощеная, сухая, покоробленная, с мелкими бугорками и
морщинками, сильно изъедена червем; от растершейся краски или рук —
черноватые пятна. Бархатисто-черная краска надписи похожа на
китайскую тушь, кое-где отпечаталась (в складках) и немного стерлась. На
мясистой (оборотной) стороне пепельно-сероватого цвета шероховатость
не уничтожена, следов письма нет.
Документ был' сложен. До присылки в Ленинград он был уже
развернут, затем снова свернут; о его форме в свернутом виде можно
судить по некоторым признакам. Основной признак — складки; они идут
приблизительно параллельно строкам и узким краям куска, но не равны
по ширине. Сверху, над верхней строкой, пустой край был загнут
неровно назад по линии а—а, у правого края — на 2, у левого — на 1 см
1 A. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 51, 4—5.
2 Там же, стр. 53, 5.
3J. Karabacek. Führer durch die Ausstellung (/Papyrus Erzherzog Rainer).
Wien, 1894, стр. 13—14, монеты № 66—68, документы № 69—70, Taf. Ill (в
дальнейшем цит.: Führer).
4 A. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 53, б.
5 Там же, стр. 53, 7.
6 Там же, стр. 54, з; 32, п.
7 Там же, стр. 54, 4.
8 Там же, стр. 52—53.—В. Moritz. Arabische Schrift, стр. 402.
9 A. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 54.
10 Изображены у Морица: В. Moritz. Arabic Paleography. A Collection of
Arabic Texts, publ. of the Khedivial Library. Cairo, 1905, plates 112—113.
11 Изучение внешнего вида документа произведено до его реставрации.
Любопытно, что размер почти точно совпадает с одним из современных фотографических
стандартов — 18X24 см.

Древнейший арабский документ из Средней Азии
201
(рис. 1). Следующий сгиб А— А вдоль 3-й строки, на расстоянии
3.8 см от а—а, но в обратном направлении, приближает лицевую
поверхность двух первых строк к 4—5-й строкам и сгиб а—а к 6-й строке.
Внизу документа край загнут по линии Ъ—Ъ внутрь, к лицевой
поверхности, у правого угла на 1 см и сходит на нет левее середины, под
Рис, 7. Схематическое изображение арабского письма
с горы My г в развернутом виде.
словом ^UJl. Перегиб В—В у 13-й строки, на расстоянии 3.8 см от
b—£. посредством него три нижних строки, 14—16-я, ложились лицом
к 12-й и 11-й. Сгиб с—с, выше 11-й строки, и С—С, вдоль 9-й,
направляли последовательно кожу то в одну, то в другую сторону,
причем строки 10-я и 8-я соприкасались, сгиб с 11-й лежал на 7-й строке
и туда же подходил перегиб Ь—Ь нижнего края. В этой стадии
свертывания уже почти весь текст был прикрыт складками и перегибами
(рис. 2, /). Последний перегиб D—D около 6-й строки превращал
документ в узкую полоску шириной 4, длиной 18.5 см, причем
последняя является максимальной шириной развернутой кожи. Строки 1—2-я
и 14—15-я соприкасались, но мясистой поверхностью; перегиб около
6-й строки образовал с одной стороны глухой корешок D—Z5, а складки
А—А, В—В, С—С лежали с противоположной стороны, одна на
другой. Впоследствии складка С—С сползла слева с края складок А—А
и В—В, а левые уголки их загнулись (см. косые складки у левого

202
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
края, рис. 1 и 2, II). Первоначально складки лежали ровнее и
правильнее. Сейчас кожа скороблена и омертвела, но в момент
употребления она была свежее, мягче, эластичнее и походила на материал
лайковых перчаток.
Правильность расположения складок можно проверить еще по
второму признаку — дыркам кожи. На развернутом документе легко
заметен симметричный контур дыры у левого края складки с—с, точно
Рис, 2. Схематическое изображение арабского письма
с горы My г в сложенном виде.
повторяющийся слева на складке а—а и очень похожий на нижний
край; в комплексе дыр в конце строк 6-й и 7-й можно уловить те же
контуры. Еще нагляднее проверка той дырки, где приходился конец
^lä*[J1 ^^^.yi; она точно повторяется у верхнего края, между
строками 4—7-й и внизу около 14—16-й строк. Оставшаяся здесь узенькая
полосочка кожи по вертикальной оси документа при складывании
четыре раза приходится на одном месте и не позволяет сомневаться
в системе фальцовки; можно даже точно указать, с какой стороны
подошел вредитель. Червь начинал разрушение с перегиба D—D и ел
систематически все, что к нему прилегало изнутри, т. е. по складке
а—а, Ь—Ь и с—с, оставив нетронутыми складки А—Ау В—В и С—С.
При помощи системы складок и однообразия контуров дыр мы
можем установить, что фрагмент Б 29, 2X3 см, со словами r^JJl ^
принадлежит тоже к исследуемому документу. Документ В 12 был найден
секретарем Крайкома тов. Пулоти ранее, а фрагмент Б 29 — во время
экспедиции Таджикистанской базы Академии Наук СССР, т.
Воробьевым, в развалинах того же замка Муг-Калса, в мусоре комнаты № 2;
поэтому первоначально документ и фрагмент были сочтены за
самостоятельные единицы. Но, приложив фрагмент в перевернутом виде к
первой строке J1 tfUil, можно убедиться, что контур здесь точно совпадает;
при отгибании складки одновременно с фрагментом вниз и сближении
линии а—а со складкой D—D фрагмент ложится внутрь большой
дыры, слова его <^Ji ^l попадают как раз в уровень 5-й строки и
входят в восстановленную формулу 4—5-й строки M [^»лЛ euil]\>£.J\ ^х«^.1

Древнейший арабский документ из Средней Азии 203
[*л ^)\] <*J\. Тогда становится ясно, что фрагмент Б 29, выеденный со
всех сторон, потому что принадлежал к наиболее пострадавшей части
документа, легко мог выпасть при первом осмотре находки.
Счастливая случайность помогла его возвращению на свое место.
Отсутствие подписи в тексте, печати и адреса на оборотной
стороне документа в сложенном виде вызывает вопрос, был ли документ
отправлен и если да, то каким образом. Мы видели, что он
посредством складывания был превращен в узкую полоску 4X18.5 см. Эта
система свертывания в папирусах не применялась.1 Согдийские письма,
как указывает Ф. А. Розенберг, обычно сложены в четвертку и адрес
написан на обороте;2 однако он привел любопытное исключение: одно
письмо было завернуто в шелк и зашито в грубую ткань, на которой
был написан адрес.3 А. А. Фрейман сообщил о находке в долине
Зеравшана, вместе с согдийскими рукописями, арабским и китайским
документом, среди прочих реалий — ножа в кожаных ножнах, сшитых
из согдийского пергамента, внутри которых засунут сложенный
согдийский документ; два согдийских документа сшиты в виде мешочков.
Эти примеры наводят на следующие соображения. Арабский
документ согдийца Дйвастй мог быть компактно сложен с несколькими
целями: ради предохранения от порчи, портативности и конспирации.
Простейшее средство было складывание текстом внутрь. Узкий
формат позволял удобно спрятать документ при пересылке, например
в поясе, а может быть, подобно согдийскому пергаменту — в ножнах.
Но все же при этом способе документ остается легко доступным
посредством развертывания, без адреса и печати, в то время как мы
знаем, что согдийские письма и арабские папирусы имели адрес. Тут
напрашивается соблазнительный пример своеобразного согдийского
„конверта" из ткани. Отсутствие его при нашем документе легко
понятно: при получении (если документ был отправлен) адресат
должен был вскрыть матерчатую оболочку и снять ее. Во всяком случае
документ был прошит; вдоль правого края идут последовательные
проколы, которые видны на изображении, но на трех остальных краях
их нет. Почему проколы только справа? В ответ на это возможны два
предположения. Во-первых, проколы могли не зависеть от документа,
если в данном случае была взята кожа не новая, а бывшая ранее
в употреблении.4 Но могло быть и другое: документ был прошит
умышленно, в сложенном виде, чтобы воспрепятствовать развертыванию,
а для контроля на конце нити могла быть печать. Это предположение
имеет тем более оснований, что некоторые дырочки на смежных
складках несомненно совпадают, например, по обе стороны с—с (рис. 1)
две дырочки приходятся одна над другой и, кроме того, над третьей
против 7-й строки, где лежала складка с—с; точно так же совпадают
дырочки по обе стороны С—С; на равном расстоянии лежат по три
дырочки между а—А и Ъ—В. Всех дырочек проконтролировать не
удалось, так как кожа скороблена настолько, что края складок теперь
точно не сходятся. На одном из согдийских писем отправителя
Дйвастй, писанном на китайской бумаге, уцелела привешенная миниатюрная
печать из глины с изображением верблюда, на другом — с головой
1 См. схему складывания и свертывания папирусов: J. Karabacek. Führer,
стр. 145, a—g; перепечатано: A. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 76, рис. 4.
2 Ф. А. Розенберг. Согдийские старые письма. ИАН, 1932, стр. 457.
3 Там же, стр. 447, письмо II.
4 См. ранние аналогии выше, а также: А. Grohmann. Allg. Einführung,
стр. 52—53.

204
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
в профиль. Если при арабском документе находилась печать, то она
была такого же вида. Но прошивка документа только с одной стороны,,
с нашей точки зрения, не достаточна: левый край можно было
приоткрыть и увидеть частично текст. Прошивка же документа, вложенного
в „конверт" из ткани, одновременно с последним и с приложением
печати к нитям общего шва, могла вполне гарантировать тайну
переписки Дйвастй с эмиром ал-Джаррахом.
VII. АНАЛИЗ ШРИФТА
Переходя к изучению шрифта, следует напомнить, что в науке
неоднократно отмечали параллельное развитие шрифта одинаковых
эпох, но на различных материалах.1 Уже это одно могло бы оправдать
попытку сравнения нашего документа с ранними египетскими
папирусами Курры ибн Шарика, не взирая на разделяющее их
географическое расстояние, но пользуясь их хронологической близостью, тем
более что местного материала для сравнения абсолютно нет.
Документ написан твердой рукой хорошего каллиграфа и опытного
канцеляриста, который прекрасно владел скорописью, но, вероятно,
знал и куфический шрифт, судя по прямолинейности отдельных букв.
Строки идут параллельно узким краям, отступя справа на 2 см,
с довольно ровными промежутками, кроме вставки в начале 11-й,.
конце 15-й и последней строки, где по недостатку места интервал
уже. Низкие буквы равны одной трети или половине высоких;
последние занимают в среднем половину междулинейного пространства.
Штрихи довольно жирные, сравнительно широким каламом, легкое
раздвоение которого заметно в начале некоторых из них. Толщина
линий не изменяется сильно, но, начиная с 12-й строки, почерк
небрежнее, теснее, а кроме того, мельче и совсем мелкий внизу и во вставке
над 11-й строкой. Писец плавно и мягко закругляет изгибы букв и
лигатур, свободно ведет горизонтальные линии и окончания, придает
изящную форму конечным буквам. Почерк представляет собою
скоропись, в которой доминирует дугообразное соединение букв. Несмотря
на расстояние и разницу материала, в нем много сходства с
папирусами конца I в. х., но вместе с тем много индивидуальных отличий.
Как известно,, Карабачек и Беккер указывали на сходство почерка
египетских папирусов с „мекканским", северноарабским шрифтом.
Основным признаком его Карабачек считал изгиб ствола алифа направо,
наклон та и алифа направо и начального лама после алифа — налево.2
По наблюдениям Громана, этот общий характер почерков остается
в I в. х.,3 но в первой половине II в. х. шрифт папирусов начинает
приобретать большую округлость.4
Если исходить из этого определения, почерк нашего документа не
может быть назван „мекканским". Низкие и высокие буквы имеют пре-
1 А. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 65 ел.; ср. G. Bergsträsser. Zur
alteren Geschichte der arabischen Schrift. Zwei altarabische Grabsteine im Leipziger
Kulturmuseum. Zeitschr. des Deutschen Vereines für Buchwesen und Schrifttum,
№ 5—6, Mai—Juni 1919, стр. 49—50; В. А. Крачковская. Арабские надгробия
Музея палеографии Академии Наук СССР. Труды МУП, III, 1929, стр. 73—74 и др.
2J. Karabacek. 1) Julius Euting's sinaïtischen Inschriften. WZKM, V, 1891,
стр. 322—325, 2) Führer, стр. 149, № 592. — С. Becker, ук. соч., стр.25.—
A. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 67, 6—8.
3 A. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 68.
4 Там же, стр. 69.

Древнейший арабский документ из Средней Азии
205
имущественно легкий наклон налево, хотя несколько букв остались
вертикальными. Алиф и лам не падают в разные стороны, а остаются
почти взаимно параллельны (см. су*Л 2, <<Д-иЛ 3, 10, ^J\ 4, <aJJl 9, 15,
16, cV^Jl 13). Алифу к которому мы вернемся при детальном анализе
алфавита, — наиболее часто встречающаяся буква — имеет много
вариантов, но для документа остается типичным слегка извилистый ствол,
с изгибом конца налево, т. е. как раз обратно „мекканскому" типу и
куфи коранов.1 Стволы ma к не имеют наклона, а совершенно прямые.
Своеобразна также группировка букв в отдельные слова. Почерка
ранних папирусов очень разгонисты; после каждой лигатуры оставляли
очень большой пробел и особенно далеко — начальный алиф; читающий
часто должен колебаться, куда отнести букву или буквы — направо
к предыдущему или налево к последующему слову;2 в словах без
лигатур получалась своеобразная „разрядка",3 которой отличались также
ранние куфические кораны.4 В документе буквы почти везде
объединены в отчетливые группы. Это отлично видно, например, на строках
3-й, 8—10-й. Отдельный алиф только изредка отходит заметно от
последующего слова (л-о-л.! 4, ^tjJl Ю, j-<y°y\ 14); наоборот, в ряде слов
расстояние до следующей буквы не превышает ширины нормальной
лигатуры Ca.J\ 4, aJJI 9, jo:j*J\ 13 и др.). Таким образом, для почерка
документа характерна 1) четкая группировка букв, без преувеличенной
разрядки, 2) общий легкий наклон налево и 3) загиб налево конца
извилистого алифа.
Как и на других ранних памятниках арабской письменности,
переносы слов свободные: переносили любое число букв, вплоть до одной
в начале и на конце слова, избегая лишь нарушения лигатуры.5 Здесь
имеется перенос со 2-й на 3-ю строку в имени ^Х~>\\^%> и с 8-й на 9-ю
j.^1^1. Экономия места не входила в соображения писца. Начальная
формула при сильно растянутых лигатурах в *.а*о и ^^г^ J1 оставляет
в конце 1-й строки незаполненное пространство. На 3-й строке в ц*Х^Х&
и 4-й в cx»ä\ очень растянутые настрочные окончания; левая половина
5-й строки пустая; начиная с 6-й до конца в тексте нет больших
пробелов, но есть растянутые буквы (бй 12; та 11, 13, 15) и несколько
лигатур.6 Излишний расход места сказался внизу документа, но
распределение вверху не случайно. Начальной формуле очень часто
отводили отдельную строку, как можно убедиться на папирусах7 и ранних
лапидарных текстах.8 Наименование получателя и отправителя (2—3)
сопровождалось приветствием, которое часто заметно отделялось от
1 Ср.: G. Bergsträsser, ук. соч., стр. 54—55.—В. А. Крачковская,
ук. соч., стр. 14, 2; 21—22, i; 40.
2 Ср.: С. Becker, ук. соч., стр. 27: „Die Schrift ist fast bis zur Karrikatur
auseinandergezogen". См.: №№ I А, 6 ^^j-Jl ^*», 13 J^VÜ; IV, 15—20 и др.
3 Там же, № III В, 27-23 0>|1^1.
4 См.: А. Шебунин. Куфический Коран СПб. Публичной библиотеки. ЗВО,
VI, 1892, табл. VII; В. А. Крачковская, ук. соч., стр. 80.
5 См.: С. Becker, ук. соч., стр. 27, №№ I В, 20-21 &\j*\; IV, з-4 1| «хл;
В, 30-31 J^|l и др.; В. А. К р ачк о в екая, ук. соч., стр. 119.
6 Растягивание широко было в ходу в лапидарном и кораническом куфи.
См.: А. Шебунин. Куфический Коран СПб. Публичной библиотеки, табл. IX;
В. А. Крачковская, ук. соч., стр. 73, 78—79.
7 См.: С. Becker, ук. соч., №№ I A, i; II A, i; V, i; VI, 2; VIII, 1; X, 1;
О. Loth, ук. соч., Taf. I—II; A. Grohmann. Aperçu, рис. к стр. 32, 3; 50, 4 и др.
8 В. А. Крачковская, ук. соч., стр. 114, 1.

206 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
деловой части письма или документа.1 Если принять во внимание, что
начальные и заключительные формулы и приветствия находят себе тоже
аналогии в ряде папирусов,2 то надо признать, что форма документа
соответствует известным западным образцам и была общепринятой
в данную эпоху.
Как все ранние тексты, документ написан без огласовки, но с
частичной пунктуацией. Приблизительно из 95 слов установленного текста
она применена только в 10 словах, где надо было гарантировать
правильное чтение ответственных мест или где писец особенно старался
блеснуть каллиграфией (^.~о l), избежать искажения формулы с именем
Аллаха (cU^^.^ 1б). Благодаря этому удачному обстоятельству читаются
с полной уверенностью три из четырех исторических имен документа
(^.X-ujI^o 2—3, оз^У* L5^l 8' cr*-?^ Ш и некоторые существенные для дела
выражения (^.x^U*. Ю, J^iJiâ 12, ^U-И Ю). Из букв пунктированы: .>, .х, си,
-S -s о» ii ■*» \£? Точки крупные, с большим нажимом вкось, слева
направо; из двойных расположены наискось точки под средним йа,
верхняя левее, нижняя правее; над та левая ниже правой; под конечным
йй — почти на одном уровне.4 Любопытно, что фа пунктировано сверху,
а не снизу, по магрибинской системе, которой в большинстве случаев
держались и папирусу, хотя есть и исключения.5
Переходя к детальному анализу алфавита в порядке, который был
принят нами при издании арабских надгробий,6 мы должны вернуться
к алифу, о котором была речь выше. Начальный, несоединенный алиф
встречается 32 раза. За одним исключением, все окончания у строки
загнуты налево. Варианты стволов сводятся к двум типам: 1) слегка
выгнутый с отклонением вершины направо (например ЦуМ 3, ^х*^1 4)
и 2) без отклонения (например j^i\ 3, 12, ç-X^l 9, Ml 8, ^l 8). Хотя для
папирусов изгиб внизу направо особенно характерен, исключения тоже
не редки. Можно найти не только поворот кончика внизу налево,7 но
и отклонение вершины направо.8 Эта тенденция появляется уже на самом
раннем надгробии 31/652 г.9 и отмечена Морицем в набатейском шрифте,
лапидарном и на папирусах.10 Для второго типа есть тоже аналогии.11
Основная разница начальных алифоз документа от западных паралле-
1 С. Becker, ук. соч., №№ III А, 5; X, 3-4; О. Loth, ук. соч., Taf. II, 3-4.
2 См. выше, глава II.
3 Ср. С Becker, ук. соч., стр. 27: „Die diakritischen Punkte sind sämtlich
ausgebildet, kommen aber nur beschränkt und zwar regellos in Anwendung".
4 Пунктуацию папирусов подробно рассматривает Громан (A. Grohmann. Allg.
Einführung, стр. 70, io). Морицу (В. Moritz. Arabische Schrift, стр. 401) еще не
была известна пунктуация £> и ^ß.
5 Кроме отмеченных у Беккера и Громана (С. Becker, ук. соч., стр. 21, 25;
А. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 71, 1,4), можно указать в цитированном этими
авторами № V гейдельбергского собрания конечное фа (v«j*-*aj 5) с точкой над концом
буквы.
6 В. А. Крачковская, ук. соч., стр. 9—10.
7 Ср. для примера ^^1 4: В. Moritz. Arabic Paleography, plate 101, 5, *6vXääJ\ 2;
О. Loth, ук. соч., Taf. II — многократно; С. Becker, ук. соч., №№ I А, 2 (J,l, $
j^.ä-1, 4 ^£jJ\ и др.; I В, 19 j~?*\ и др.; IX, 2 l_^i^U, 3 ?LäLJI.
8 Особенно четко: С. Becker, ук. соч., №№ X, 8 е1*1; * В> 25 ^1)1.
9 См.: Hassan Mohammed eS-Hawary. The Most Ancient Islamic Monument
Known dated A. H. 31. JRAS, April, 1930, plate HI; H. Hawary et H. Rache d.
Stèles funéraires. Catalogue général du Musée Arabe du Caire, I. Le Caire, 1932,
pi. I, рис. 1, 1.
10 В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I.
11 Там же, Taf. II — многократно. — С. Becker, ук. соч., № VI, 2 àl\\; 4 03ÀÀ-0I.-

Древнейший арабский документ из Средней Азии
207
лей в том, что принятая форма устойчивее и проводится систематически.
Особняком стоит алиф в конце 2-й строки 1^>>, с окончанием направо,
по типу коранического начального алифа}
Конечный алиф трех типов: 1) прямой с острым подстрочным
концом, отдельным штрихом сверху вниз2 (Ц^! 3, Ц^Ь 13, U^-з 13) и
значительным наклоном налево;3 вариант этого типа — соединение лигатуры
от предшествующей буквы с вершиной, причем линии вверх и вниз
иногда совпадают, иногда образуется „петля";4 2) прямой с тупым
концом внизу (a^U. 8, j.A>b 12, Ob 13);5 вариант — без подстрочного
конца (^li 14), но самостоятельным штрихом,6 отличается от конечного
алифа штрихом снизу вверх, типа нас^щ1 3) типа начальных алифоз,
с подстрочным кончиком налево (^Jli 4,7, ^-X^-U* 8, ^U 10, cXsoli 13,
C^U* 15).
J Начальный лам и средний, кроме нормальной лигатуры с
последующей и предшествующей буквой, ничем существенным от алифа не
отличается, сохраняя параллельную ему форму извилистого корпуса
(^*^J 2, ^JUmJI 3, viCJl 4, Aul 9 и др.). В лигатуре с д;кй.мсш (-\у*}\ 2) он
настолько низкий, что может быть смешан с бй (.^i^ 9).8 В ^ 12,
,3j~uJ\ 11 и части средних (^Jl-mJI 3, 1б)9 скоропись чувствуется особенно
сильно. Конечный лам с длинным окончанием под строкой, тоже с
наклоном налево (J^a^ü 12, J.a\) 14, J~4 1б).10
V Лам-алиф встречается трех типов: 1) непрерывно одним
штрихом слева направо вниз и после петли — направо вверх (0^«> 2, У\ 8);
2) двумя отдельными штрихами; первый известен в протоарабской
надписи в Немаре IV в., надписях и папирусах I в. х.;11 второй тип на
папирусах тоже известен,12 но индивидуальность писца среднеазиатского
документа выражается в алифеу который, перечеркивая лам вкось, не
загибается внизу навстречу его характерному крючку, а остается
прямым (v^o^ll 12)13 или загибается немного налево (^^J 2, j^<^\ 3, H));14
1 Ср.: А. Ш е б у н и н. Куфический Коран СПб. Публичной библиотеки, табл. VIII;
В. Moritz. Arabic Paleography, plate 105, 2J С. В e с k e г, ук. соч., № VI, 6 ^5^^1
и др. С наклоном направо: В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I, набат., лапид. з,
нумизм. 4—5, папир. i; В. А. К р а ч к о в с к а я, ук. соч., стр. 21, 22, 1. В документе
143 г. х. этот тип доминирует; см.: Хифни На иф: lJc^oU i*£.à ^.«Ü-äJ l_->.>M1 çJ^Ij,
фиг. стр. 112; ср.: A. G г о h ma n n.A lg. Einführung, стр. 69: „Schrägschrift".
2 Ср.: G. Bergsträsser, ук. соч., стр. 54—55.
3 См.: С. Becker, ук. соч., №№ HI D, 68 *1о, 34 ^SJUaJI, JU^XJ; II В, 27
Ь; В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. II, 5 A«?U*; III, 9 ^w>Jb и др.
* G. Bergsträsser, ук. соч., стр.55: „Schleife". Ср.: В. M о г i t z. Arabische
Schrift, Taf. II, 5 <*OU*; O. Loth, ук. соч., Taf. II, 10. В документе не встречается.
5 Ср.: В. Moritz. Arabic Paleography, plate 102, 6 L*li; С. В e с k e г, ук. соч.,
№ V, 6 С^И, 4 с*1*-*-
в Ср.: С. Becker, ук. соч., № I А, 14 U, 11 Ц-^э.
7 С. Becker, ук. соч., №№ VIII, 5 U; I А, 13 U^; XVII, 4 JU*J1.
8 Ср.: В. А. К р а ч к о в с к а я, ук. соч., стр. 12, 23, 3.
8 Ср.: С. Becker, ук. соч., №№ II В, 40; III Е, 87; IV 17.
10 Ср. с лигатурой (J, в папирусах; см.: С. Becker, ук. соч., № VIII Ь, 5.
11 См.: В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I; ср.: G. Bergsträsser, ук.
соч., стр. 64—65; el-Hawary, ук. соч., plate III, 31/652 г.; plate IV с, 81/700 г.;
Н. На wary et H. R а с h e d, ук. соч., planche I, l.
12 См.: В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I, Papyri 4-5; С Becker, ук. соч.,
№№ III В, 35; I А, 13.
13 Ср.: С. Becker, ук. соч., № III А, 18.
14 Ср.: Хифнй Насиф, ук. соч., рис. 21, 1,4,5; положение и форма лама
сходны (при более вытянутом шрифте), алиф идет вниз и направо.

208
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
3) в ^-«^U 13 лам написан косо, снизу вверх, непосредственно из
лигатуры С ft.
l_> Буквы группы бау начальные и средние типа насхщ то выше,
то ниже, с уклоном налево, частью с короткими дугообразными
лигатурами (например *~о&1 2, \.j^\ 3, v*XJl 4, g£*'. 9), частью с длинными
( v^o I Ml 8 — 9,10, уХ^.9, 2; ср. особенно разницу в начале 8-й и 9-й строк).
Как исключение, начальное бй ^^ по высоте мало отличается от
начального лама (ср. с * v^-J 2, 8), что зависит от особенно выделявшейся
начальной формулы басмала;1 на египетских папирусах оно не
выделено или незначительно выше прочих.'2 Для конечных соединенных, там,
где шрифт тщателен, типичен намеренно очень растянутый на строке
горизонтальный конец, как в папирусах3 (сх*^> 4, JUä-^з Ц, cXsoli 13),
но в скорописи он приобретает более нормальную форму насхй, короче,
в виде растянутой дуги (^ju^.* 1б). Несоединенные конечные тоже
растянуты, но меньше, вернее всего случайно, так как приходятся у
левого края и в более тесных строках (^Ц> 12,4 vJ^U* 15, üb 13);b
переход короткого ствола в горизонталь округлен больше, чем на папирусах.6
_ По угловатости группа ха в документе больше всех остальных
приближается к куфщ в трех случаях геометрически правильный угол
лежит на горизонтали (узкий и длинный сХ*.^\ 4, короче и больше £ä-1a.7
и ^Х^.1^ 8). Чуть заметен подстрочный кончик косого штриха в ^^Л* 9—
рудимент протоарабской формы.8 В остальных курсивность выражается
легким выгибом, преимущественно в соединении с последующей буквой,
но *^Ц 9 — и в наклонной части.9 Конечная форма с опущенным вниз
концом (,-UäJI 2) аналогична папирусам.10
> Тщательно написанные, закругленные дал—зал, с загибом вершины
направо, не отличаются от обычных для папирусов форм11 (\^> 2,
Tf> 9,12 äjIjo I2),13 но горизонтальный штрих на строке почти не
чувствуется (особенно в i*£rJ\ 13). Рядом встречаются мало или совсем не
закругленные, почти как конечное рй, но начинаются выше (j^ 2,
w>^\ 4).
у Рй дугообразны, причем отдельные (1^ 10, 3U-=^ 15, СХ*л*> 1б) лежат
выше, конечные по большинству круглее и ниже, варьируют от малой
дуги (Лу*А\ 2) до двух третей окружности (у*$\ Ю, 14).14
<**> По разнообразию начертания сйн в нашем документе
принадлежит к интереснейшим буквам. От строго куфической формы с треуголь-
1 См.: G. Bergsträsser, ук. соч., стр. 55,6.
2 С. В е с к е г, ук. соч., №№ II А, 1; VI А, 2; X, 1.
3 Там же, №№ I А, 5—7, 13; IB, 24,27; III А, 7, 40; III Е, 83, 88; V, 2 и др.
4 Ср.: С. Becker, ук. соч., № XIII, 4 <^>Ц>.
5 Там же, № III С, 46.
6 Там же, №№ I А, 7; II В, 24, 38.—А. Ш е б у н и н. Куфический Коран СПб.
Публичной библиотеки, табл. VIII, 1.
7 Ср.: В. Moritz. Arabic Paleography, plate 105, i ^A^l.
8 В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I, Zebed. Ясно виден в цитированном
надгробии 31 г. х. — H. H a w а г у et H. R а с h е d, ук. соч., pi. I, рис. 1, 7 ^чЛ^К
9 Ср.: В Moritz. Arabie Paleography, plate 104, п.
10 Ср.: В. Moritz. Arabische Schritt, Taf. I, Papyri, l.
11 См.: там же, Papyri, 6; С. Becker, ук. соч., №№ I, II, V и др.
12 Ср.: В. Moritz. Arabic Paleography, pate 102, 6 О^я*.
13 Ср. eJJi — С. Becker, ук. соч., № VIII, 2,
14 Ср.: С. Becker, ук. соч., № VI, 8,10.

Древнейший арабский документ из Средней Азии
209
ными зубцами на горизонтали (^.~о I,1 мельче и небрежнее {^^Л^ 11)
он проходит через нормальный тип насуй, но при большей
компактности шрифта — сжатее, чем в папирусах (^l-uJl з)2 и до превращения
в сплошную черту: в ^i** | \^> 3 толстая буква еще отделена от
следующего та лигатурой, но в J^l 163 и ^1^J\ 16 уже сплошная
лигатура с ламами.*
к Та, четкий и прямой, как вертикальный конечный алиф £a*U. 8
и £>U 14, написан одним штрихом сверху вниз, от строки направо,
образуя петлю и обратно. Этот способ, отличающийся от позднейшего —
двумя штрихами, — установил Беккер в папирусах, но необходимо внести
две оговорки: 1) в папирусах высокий ствол обычно наклонен направо,5
хотя на таблице Морица из шести образцов последний вертикальный;6
2) Лот отметил подстрочное продолжение отдельных /па,7 что
достигалось, повидимому, двумя штрихами.
& Начальные 'айны дают ряд вариантов, разница которых в высоте,
радиусе дуги и длине горизонтальной части: выше, шире, короче (j^* 2),
ближе к кораническому куфй (v^X^l* 3, L^-J^ 13),8 с короткой
горизонталью (^Ц* 15) и сведением ее до минимума, вероятно из-за
недостатка места (t^o^U 13).9 Средние 'айны, подобно папирусам, закрытые;
асимметрия углов заметна, но не резко (Jaà^Jlô 12),10 зато в конечном
*айне левая сторона короче правой (ç^l 9). Наибольшее отступление
от шрифта папирусов в подстрочном окончании направо,11 подобно
конечным йап (^и\ 9, б), тогда как в папирусах вниз прямо или
растянутой дугой.
vJ Начальный и средний фа—каф (^ili 4,7, o^ 10» 14» ^*^ ^»
J-ÄAnJi 12, JUä^U 13) характерны закругленностью,13 но с заплывшей
точкой внутри (видна только в ^хэ 14). Главнейший интерес
представляет употребление пунктуации одной точкой над буквой i.,14 благодаря
чему шрифт документа резко обособляется от магрибинской системы
(фа — с точкой под, каф — над петлей).
1 См. : А. Ш е б у н и н. 1) Куфический Коран СПб. Публичной библиотеки, табл. VIII,
2,4 и др.; 2) Куфический Коран Хедивской библиотеки в Каире. ЗВО, XIV, 1902,
табл. II, 7,1. Ср.: G. Bergsträsser, ук. соч., стр. 58, з; С. Becker, ук. соч.,
№№ V, 7; Ш Е, 90; X, ь
2 Ср.: С. Becker, ук. соч., №№ I В, 22; II А, 1,3,8; II В, 33 и др.
3 Ср. переходную форму: С. Becker, ук. соч., №№ I В, 31 о»^-«-с^Ь*, 30у4&^\
VIII, 9 ^^я^суЗ и др.
4 С. В е с к е г, ук. соч., №№ II В, 40; VI, 5—6 £^-">. — В. Moritz. Arabie
Paleography, plate 104, 2.
5 См.: J. Karabacek. Julius Euting's sinaïtischen Inschriften, стр. 324;
С. Becker, ук. соч., стр. 25 ел.; A. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 67.
6 В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I; ср.: В. Moritz. Arabie Paleography,
plate 106, 4-5 (112 г. x.).
7 О. Loth, ук. соч., стр. 689, Taf. II; ср.: В. Moritz. Arabische Schrift,
Taf. I, Papyri, 4-5.
8 Ср.: А. Ш e б у н и н. Куфический Коран СПб. Публичной библиотеки, табл. VIII.
9 См.: В. А. Крачковская, ук. соч., стр. 30, 1.
10 Там же, стр. 25, 30, 5.
11 См.: С. Becker, ук. соч., №№ I В, 23,30; II В, 20,43; X, 9 и др.; В. Moritz.
Arabie Paleography, plates 101—105. Ср.: A. Ill e б у н и н. Куфический Коран СПб.
Публичной библиотеки, табл. VIII, 10.
12 В. А. Крачковская, ук. соч., стр. 18 — <£ и др., 47, 3; 53; табл. VIII, 16;
III, 2. — В. Moritz. 1) Arabische Schrift, Taf. I, Papyri, 1—2; 2) Arabic Paleography,
plate 114 (264 г. x.), 16,20.
13 Ср.: С. Becker, ук. соч., № IV, ю, 16.
14 См. выше, глава VII, стр. 204.
14 И. Ю. Крачковский. т. I

210
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
& Разница между каф и дал настолько большая, что смешивать их
в документе, как иногда в куфй,1 нельзя. Корпус гибок, растянут,
повороты скруглены (^> 9,2 гСЛ* 3, v^CJl 4)3 и у конечных очень
растянуто настрочное окончание, кроме е^^Ь 16, где ствол вертикален и был,,
вероятно, очень короткий конец.4
е Овальные начальный и средний мйм закруглены снизу, заострены
вверху, варьируют по ширине, поставлены вкось (наклон налево), часто
сжаты; внутренняя точка видна редко (см. ^«^J 2). Любопытны
конечные: тупой верх петли ^о 1, крупные каплевидные петли ^=^J\ 1 и
^JuJl 3 (ср. также ^JluJI 1б), которые непринужденно выливаются от
предшествующих йа и лама. Красивые и смелые подстрочные
окончания вниз и с уклоном направо гораздо изящнее, чем на папирусах, где
длинный конец прямо вниз изредка встречается, но без загиба направо.5
Особняком стоит мйм (?) fjS 14, с очень коротким кончиком вниз
налево;6 хотя он и отступает от предыдущих, но возможен, точка же
над ним слева загадочна.
£> Нун богат вариантами. Начальный в лигатуре с последующим
конечным йа изображен небольшим штрихом вверху, справа налево
(^li 4, 7); также мало заметен и в среднем положении (^Jol 9), где
его можно легко пропустить, но он установлен точно, благодаря
пунктуации и четкости предшествующей аналогичной группы {^ХЛ 8).
Из конечных необычна форма 2-й строки ^, чтение которой было бы
безнадежно, не прийдись она в кунье, притом точно подтверждаемой
источниками.7 Начальное бй выедено,8 конец нуна имеет вид косого
штриха слева направо. Беккер нашел в папирусах лигатуры ^, похожие
на арабскую цифру г, читавшиеся как о в надписи Зебеда.9 Мы имеем
аналогичную форму, но поставленную совсем вкось. Отметим далее
миниатюрный ну Ну толстый и открытый налево (^ над и), опущенный
вниз, как в кораническом куфй (^^.Л** над 11),10 и маленький, с плоской
дугой, похожий на рй (сус ю). Прочие с рй смешаны быть не могут,,
отличаются величиной, длиной правильной дуги, приближающейся к
полукругу (средней величины — 0\ 8, 0(i 14, суо 2, 12; большие—оз^у^ 8~~9)>И
некоторые очень похожи на конечное йа (ср. СУо 12 с ^^U ЛЗ); сильная
округлость дуги отличает их от папирусов.12
а Никаких специфических признаков эта буква здесь не имеет, на
следует общей тенденции склоняться налево (оУ^* 2, 3o1jo 12, 3U-^ 15),.
так что в начальном (J.aM 14) и средних (U.^ 11, 13, ü^j 3, Ц^Ь 13)
1 См.: В. А. Крачковская, ук. соч., стр. 15, 2; 23 и др.; А. Шебунин.
Куфический Коран СПб. Публичной библиотеки, табл. VIII, 4, 12.
2 Ср. В. Moritz. Arabie Paleography, plate 105, 5, 11.
3 Там же, plate 105, 4.
4 См. выше, глава II, комментарий к 16-й строке.
5 См.: С. Becker, ук. соч., №№ I А, 17, 18; IV, 8 — уклон налево; II А, 1, 22;.
II В, 32; Ш А, 8, 16; III В, 45 и др. — короткий, обрубленный; IX, 3—4 — прямо вниз-
« Ср.: В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I, 1, 4.
7 Ср. выше, глава III.
8 Круглое белое пятно — от съеденного здесь верхнего слоя волосистой поверхности.
9 С. Becker, ук. соч., стр. 26. См. №№ I A, i; II В, 42.
10 Ср.: А. Ш е б у н и н. Куфический Коран СПб. Публичной библиотеки^
табл. IX, 3.
11 Ср. конечные йа, прямые вверху: С. Becker, ук. соч., №№ II В, 39 «-X-viili;
III А, 20.
12 Кроме форм у Морица (В. M о г i t z. Arabische Schrift, Taf. 1), см. растянутые
вниз, сильно открытые у Беккера (С. Becker, там же).

Древнейший арабский документ из Средней Азии
211
первая, нижняя петля лежит правее второй, верхней.1 По толщине и
аккуратности конечные больше походят на коранический куфй (ло 7, 9,
£гЛг*. 8), чем на папирусы.2
• К сожалению, в документе не встречаются ни конечный фйу
который в папирусах растянут на строке, ни конечный каф, поэтому нельзя
определить их отношение к easy. Как многие другие, в документе вйв
отличается от папирусов только большим изяществом и закругленностью
петли и дуги (\^> о\)^> 2, ^^^J» 8—9, ч-^'У 12» ^ 8» ^),3 но при
небрежности может быть смешан с рй или нуном (ср. ^1 12 с 1^ и СУо Ю, ^ 16
дважды). Резкой разницы между отдельными и конечными нет, но
последние лежат все же ниже первых.4
^ Из одиннадцати конечных йа только у двух конец загнут
горизонтально направо (j,l 11, фрагмент ^JJl 5). Этот тип был уже в на-
батейском шрифте5 и часто встречается в папирусах.6 Сюда же
примыкает отдельный йа Р\ J1 10, загнутый направо, но не совсем
горизонтально. Восемь остальных очень походят на конечный нун и довольно
трудно отличимы от него (ср. ^là 10 с ^iti 4, 7; ^^U 13 с ^ 12). В
папирусах для лигатуры нун-йа ^ils употребляли преимущественно го*
ризонтальный тип,7 реже — закругленный налево. Отличие шрифта
документа от папирусов ясно обнаруживается, если сличить ^ili 4, 7
с папирусом II В, 37 у Беккера: у нас начальный нун обозначен
небольшим выступом справа налево, от которого идет подстрочная дуга
йа типа конечного ну на, а на папирусе вертикаль ну на ясна, лигатура
с йа обозначена небольшой дугой слева. Наша лигатура ^Л*\ вполне
могла бы читаться ^Л или ^1, настолько нун курсивен и может сойти
за изгиб самого йа; основанием таких сомнений могут служить формы;
аналогичные конечному нуну одного из египетских папирусов.8
Закругленный йа папирусов отличается преимущественно пропорциями: дуга,
в виде тонкого крючка, растянута вниз9 и даже иногда лежит на
вертикали нуна.10 В нашем шрифте можно все-таки подметить кое-где
легкое выпрямление конца в отличие от закругления нуна (см. ^^х^о 3,
^^Iä. 8, J, 12). О пунктуации йа речь была выше.
8 результате анализа шрифта документа мы должны признать не
только его большие каллиграфические достоинства, но и ряд
индивидуальных особенностей, а также его прогрессивность сравнительно с
папирусами конца I в. х. Упорядоченность, большая четкость, связная
группировка, закругленность вместо резкой угловатости, изящество —
составляют его преимущества. Некоторые новшества и наклон налево
появляются в нем гораздо ранее, чем в опубликованных до сих пор
1 Аналогии — в лапидарном шрифте с 31 г. х. См.: Н. Hawary et Н. R а с h е d,
ук. соч., pi. I IJ.A; В. А. Крачковская, ук. соч., стр. 61, 5—8, табл. IX, 3—4»
2 Ср.: В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I; A. Ill e б у н и н. Куфический
Коран СПб. Публичной библиотеки, табл. IX, 4.
3 Ср.: В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I.
4 Ср.: G. Bergsträsser, ук. соч., стр. 63.
5 См.: В. Moritz. Arabische Schrift, Taf. I.
6 Ср.: С. Becker, ук. соч., №№ II А, 4; II В, 41 — несоединенное; I А, 2 Л^
7 Ср.: там же, №№ 1 А, з; II А, з; III Е, Si; О. Loth, ук. соч., Taf. II, 3. Как
контраст укажем ^j\ С. Becker, ук. соч., № VIII, 5, где йа совершенно слита
с ламом и похоже на <J.
ь Ср.: С. Becker, ук. соч., № IX, 7 ^улл^щ
9 Там же, № III D, 67,70.
™ Там же, № II В, 39 ^^Ui^U.
14*

212
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
документах.*« Нельзя сомневаться в национальности писца; конечно,
он был араб, вероятно не старый, судя по твердости руки, прошедший
хорошую школу, о чем говорит и каллиграфия, и форма, документа,
и язык. Вопрос о том, из какой школы или провинции вышел писец,
остается открытым за неимением данных. Ясно одно, что к египетской
школе он не мог принадлежать, а скорее был выразителем иракской
или хорасанской традиции, на что указывает и материал документа —
кожа. Можно отметить отрадный факт, что, несмотря на плохую
сохранность и изолированность, найденный в долине Зеравшана документ
не менее важен для арабской палеографии, чем его содержание — для
истории Средней Азии и халифата.
Интересен также факт употребления кожи в арабской дипломатике
Средней Азии в то время, когда согдийская дипломатика пользовалась
пергаментом и китайской бумагой. Очень мало времени спустя, в
середине VIII в., как известно из источников, в Самарканде началось
изготовление бумаги, сперва военнопленными китайцами, потом
усовершенствованное арабом Зийадом ибн Салихом.2 Одновременно находка
согдийских документов на пергаменте и китайской бумаге, китайского
на бумаге и арабского на коже, притом одной эпохи, открывает
чрезвычайно важный ранний момент культурных сношений Запада с
Востоком, когда арабы вошли в осязательное соприкосновение с китайской
бумагой.
1 Ср.: А. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 69, паспорт 133 г. х., 69,2 —
Р. Berol. 7509, 143 г. х.; см. также: Хифнй Насиф, ук. м.
2 G. Jakob. Der Einfluss des Morgenlandes auf das Abendland. Hannover,
1924, стр. 32—33. Старейший образчик бумаги Венской коллекции датируется
180—200/796—816 гг.; см.: А. Grohmann. Allg. Einführung, стр. 58; ср.: A. M е z.
Die Renaissance des Islams. Heidelberg, 1922, стр. 440 (датированные бумаги с 300/
912 г.), 441 — лучшая бумага „самаркандская и китайская".

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ И ОРИЕНТАЛИСТ Г. С. САБЛУКОВ
В истории нашего востоковедения, арабистики в частности,
встречается немало крупных фигур писателей и ученых, которые, не будучи
ориенталистами, имеют косвенное отношение и к этой области. Если
начать со звезд первой величины, то приходит на память Грибоедов,
который хорошо знал персидский язык, а в письмах приводил цитаты
из арабских стихов;1 Лев Толстой, как известно, учился на Восточном
факультете Казанского университета. Среди представителей науки мы
увидим ту же картину: известный русский историк, впоследствии
академик, М. А. Коркунов (1806—1855) начинал свою карьеру
преподавателем арабского языка в Московском университете с содержанием
85 рублей в год;2 составитель знаменитого словаря русского языка
В. И. Даль (1801—1872) в молодости печатал переводы с татарского»
Среди выдающихся представителей русской культуры 50—60-х годов
исключительное место в этом аспекте занимает Чернышевский, который
при поступлении в университет был знаком с четырьмя восточными
языками — арабским, персидским, татарским и древнееврейским. Факт,
конечно, редкий, и во всех биографиях Чернышевского об этом
найдется упоминание.
Трудно было бы объяснить его простой случайностью. Корни
этого надо искать в том же „саратовском культурном гнезде"
середины XIX в., с которым историки русской литературы связывают
молодость Чернышевского. Крупная роль в поддержке востоковедных
интересов общества принадлежит здесь скромному семинарскому
преподавателю Гордию Семеновичу Саблукову (1804—1880), учителю
Чернышевского. Интересно, что материалы привели историков русской
литературы и к этой теме: в хорошо известной, исключительно богатой
по содержанию книге Н. К. Пиксанова „Областные культурные гнезда"
выдвигается задача для историко-литературного экскурса „Наставник
Чернышевского и Благосветлова ориенталист Г. С. Саблуков".3 К этому
вопросу Н. К. Пиксанов подходил и раньше в своей работе „Два века
русской литературы" при разборе тем о Г. Е. Благосветлове и журнале
„Русское слово" (1859—1866).4
Таким образом, историки русской литературы опередили
востоковедов: они почувствовали значение Саблукова на фоне провинциальной
жизни 40-х годов, тогда как востоковедам он известен в лучшем случае
только как переводчик Корана, ничем не выделяющийся из серой массы
1 См. мою заметку „Арабская цитата в письме Грибоедова" (Изв. ОРЯС, XXIII,
1918, стр. 188—194; см. также стр. 155—159 настоящего тома).
2 Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. Московского
университета, ч. I. М., 1855, стр. 435.
3 Н. К. Пиксанов. Областные культурные гнезда. М.—Л., 1928, стр. 121.
4 Н. К. Пиксанов. Два века русской литературы. Изд. 2-е, М., 1924,
стр. 168-169, 175.

214 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
казанских исламоведов-миссионеров, труды которых для науки прошли
-бесследно, а иногда оказались даже вредными.
Я не могу, конечно, исчерпать тему „Чернышевский и Саблуков";
для этого прежде всего надо обратиться к архивным материалам,
в частности к сохранившимся в Саратове учебным записям
Чернышевского.1 Я предполагаю на основе главным образом опубликованных
источников осветить с востоковедческой точки зрения только три
вопроса: в какой мере Чернышевский обязан Саблукову при своих
занятиях восточными языками и можно ли заметить следы их в его
литературных трудах, как шла подготовка в этой области самого Саблукова
и как сложилась у него арабистическая деятельность после Саратова.
Почему у Чернышевского возник интерес к восточным языкам,
сказать трудно, но он стал заниматься ими еще мальчиком, даже до
поступления в семинарию. Вырос Чернышевский, как известно, в очень
культурной семье, где, повидимому, вообще существовал интерес
к иностранным языкам; кроме обычного в этой среде знакомства с
классическими языками, отец его владел французским, что для
провинциального священника той эпохи было далеко не заурядным явлением. Возможно,
что интерес к восточным языкам сложился у мальчика под влиянием
рано зародившегося стремления широко овладеть различными
источниками знания. Первым из этих языков оказался персидский, которым он
начал заниматься в возрасте 12 лет, в 1840—1841 гг., еще до
поступления в семинарию, с одним оказавшимся в Саратове персом, торговцем
апельсинами. Перс грамотой не владел, и занятия сводились к изучению
отдельных слов и попыткам составления разговорных фраз; взамен
Чернышевский обучал его русскому языку.2 С письменностью он сумел
познакомиться при содействии персидских купцов, иногда
задерживавшихся надолго в Саратове проездом на Нижегородскую ярмарку.3
До 14 лет Чернышевский учился дома,4 хотя был записан в духовное
училище еще с 1836 г.5 Тем не менее уже от сентября 1841 г.
сохранились сделанные им выписки арабских слов и грамматических правил.6
В следующем году Чернышевский поступил в семинарию, где пробыл
четыре года,7 и одним из наиболее близких учителей его оказался
Саблуков, который в это время преподавал ряд предметов —
гражданскую историю, еврейский и татарский языки — с окладом 21 рубль
в месяц.8
Сам Саблуков в области восточных языков был в сущности
самоучкой, если не считать в известной мере древнееврейского. Он
происходил из той же среды, что Чернышевский, но вырос в гораздо более
1 Некоторыми библиографическими указаниями я обязан H. М. Чернышевской,
не отказавшейся просмотреть мою работу.
2 Е. А. Л я цк и й. Н. Г. Чернышевский в годы учения и на пути в университет.
Соврем, мир, 1908, май, стр. 64.
3 Н. М. Чернышевская. Н. Г. Чернышевский в Саратове.
Воспоминания современников. Саратов, 1939, стр. 14 (слова А. Н. Пыпина).
4 Цитата из автобиографии: П. Е. Щегол ев. Алексеевский равелин. М., 1929,
стр. 45.
5 Н. М. Чернышевская-Быстрова. Летопись жизни и деятельности
Н. Г. Чернышевского. М.—Л., 1933, стр. 21.
6 Там же, стр. 23, под 24 сентября 1841 г. — Каталог рукописей Н. Г.
Чернышевского, хранящихся в архиве дома-музея его имени в Саратове. (1835—1853).
В кн.: Н. Г.Чернышевский. Дневник, II, 1850—1853. Под ред. Н. А. Алексеева,
М., 1932, стр. 364 (арабский алфавит).
7 Слова в автобиографии: П. Е. Щ е г о л е в, ук. соч., стр. 45.
8 П. В. Знаменский. История Казанской духовной академии, II. Казань,
1892, стр. 163.

Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков
215
тлухой и менее культурной провинции. Родился он в 1804 г. на
Архангельском заводе, верстах в 80 от Уфы, и уже в детстве часто видел
башкир. Сколько-нибудь основательного знания языка это ему, однако,
не дало, и, по собственным его воспоминаниям, сведения ограничились
только отдельными словами, которые он любил записывать.1 Все же
обстановка детства должна была наложить известный отпечаток, и,
вероятно, в ней надо искать объяснения интереса к Востоку,
проявившегося в более зрелом возрасте.
В 1826 г. Саблуков кончил курс Оренбургской семинарии2 и
поступил в Московскую духовную академию. Единственным предметом,
который непосредственно был связан с востоковедением, являлся в
академии еврейский язык. Хотя преподавание его сохранялось за все
время существования академий, но для студентов он обычно был чем-то
вроде принудительного ассортимента, занятия им отбывались как
скучная повинность, лишь в той мере, какая казалась необходимой для
окончания курса. Преподаватели менялись часто и не могли поддержать
кафедру на должной высоте. Оторванность от серьезной филологической
базы создала то, что более чем полуторавековое существование
академий не выдвинуло за немногими исключениями серьезных гебраистов
и — в противоположность богословским факультетам на Западе — не
создало никакой семитологической традиции.
Об интересах Саблукова к этому предмету некоторые данные
сохранились: упоминается, что он самостоятельно изучал еврейскую библию
и помимо частей, комментированных на занятиях профессором, сам
прочел несколько книг.3 В его время преподавателем еврейского языка
в Московской академии былбаккалавр И. Н. Богоявленский ^ум. в 1850 г.1,4
лювидимому, один из случайных представителей этой дисциплины,
который перешел сюда в 1827 г. из Тверской семинарии, а в 1835 г. был
уже преподавателем в Рязанской гимназии. За время пребывания в
академии он составил, однако, еврейский словарь, который в связи с его
болезнью остался незаконченным.5 У своего ученика он, повидймому,
все же заметил какой-то интерес к восточным языкам, так как подарил
ему арабскую грамматику Болдырева,6 вышедшую как раз около этого
времени, в 1827 г. Академию Саблуков кончает в 1830 г. Смутное
влечение к востоковедным занятиям в нем не остывает: во время поездки
на побывку на родину он покупает в Казани татарскую грамматику
А. Троянского7 и начинает с этого времени записывать стихи, которые
ему приходится слышать от башкир и татар, выбирая по возможности
неграмотных.8
По окончании академии Саблуков был назначен преподавателем
гражданской истории и еврейского языка в Саратовскую семинарию*
Если для этих предметов он мог считаться подготовленным, то с 1837 г.
положение его стало труднее. В семинарии было введено преподавание
1 Некролог,, составленный Е. А. Маловым. Православн. собеседн., 1880, № 3,
март, стр. 288 (в дальнейшем цит.: Некролог).
2 Некролог, стр. 294.
3 Там же, стр. 290, прим.
4 Ср.: Н. И. Веселовский. Сведения об официальном преподавании
восточных языков в России. СПб., 1879, стр. 117.
5 Русский биографический словарь, т. „Бетанкур—Бякстер". СПб., 1908, стр.153.
6 Некролог, стр. 289—290.
7 А. Троянский. Краткая татарская грамматика в пользу учащегося
юношества. Изд. 2-е, Казань, 1824 (ср.: В. И. M е ж о в. Библиография Азии, III. СПб.,
1894, стр. 80, № 1952).
8 Некролог, стр. 289.

216
Арабистика и вопросы истории культуры народов^ СССР
татарского языка, и Саблукову начальство предложило взяться за это
как единственному лицу, которое, по слухам, обладало какими-то
познаниями. Он попытался было заняться с одним саратовским муллой, но
ничего из этого не вышло: по словам Саблукова, как бы ни прочитать,,
что бы ни перевести, мулла все одобрял и никаких замечаний не делал.1
Положение преподавателя нового предмета в семинарии было трудным,
и Саблуков вспоминал, что первые года три чувствовал себя очень
неважно.2 Постепенно дело как-то наладилось, и к этому времени в
семинарию поступил Чернышевский.
Он занимался у Саблукова, вероятно, всеми четырьмя
перечисленными языками;3 в аттестате, выданном семинарией 9 января 1846 г.,
нашли отражение только занятия татарским, познания в котором
оценены как „очень хорошие".4 Среди его ученических тетрадей
сохранились записи по татарскому языку, относящиеся к 1844 и 1845 гг.5
Между прочим, Чернышевский целиком списал составленную Саблуко-
вым рукописную татарскую грамматику;6 впоследствии ее постигла
печальная судьба: она сгорела в Казани во время пожара 1856 г.,.
и таким образом погиб двадцатилетний труд.7
Знания были приобретены Чернышевским, повидимому, действительно
серьезные: еще во время пребывания в семинарии в 1845 г. по
поручению начальства он составил большую работу о' топографических
названиях татарского происхождения в Саратовской губернии,8 рукопись
которой сохранилась в его архиве.9 По школьным тетрадям его можно
проследить занятия и прочими тремя языками: в 1843 г. — арабским,10
в 1844 г. — персидским,11 в 1844 и 1845 гг. — древнееврейским.12
Объем преподавания, конечно, зависел от доступных пособий.
Сравнительно лучше обстояло дело с арабским и персидским языками,
хотя сам Саблуков изучал их также почти самоучкой, пользуясь
помощью мулл и какого-то офицера-персиянина, сосланного с Кавказа
в Саратов.33 Все же по этим языкам существовали хорошие для своего
времени учебники, составленные профессором и ректором Московского
университета А. В. Болдыревым (1780—1842). Около этого времени
(в 1836 г.) он подвергся жестокой каре за пропуск цензурой
знаменитого письма Чаадаева и кончил свою научную работу;и его пособия,.
1 Ср. воспоминания Ф. Духовникова в кн.: H. М. Чернышевская, ук. соч.г
стр. 26—27.
2 Некролог, стр. 290.
3 Ф. Духовников. Н. Г. Чернышевский, его жизнь в Саратове. Русск.
старина, т. 67, 1890, сентябрь, стр. 552. — Е. А. Ляцкий. Н. Г. Чернышевский
в годы учения. . . Соврем, мир, 1908, июнь, стр. 42.
4 H. М. Чернышевская-Быстрова, ук. соч., стр. 26, № 52. Ср.: Е. А. Л я ц~
кий. Н. Г. Чернышевский в годы учения . . .Соврем, мир, 1908, июнь, стр. 46.
5 Н. М. Чернышевская-Быстрова, ук. соч., стр. 24, №40, снимок,
стр. 27.— Каталог рукописей. . ., стр. 371 и 372, № 162/177; стр. 383, № 221/913.
6 Е. А. Ляцкий. Чернышевский в годы учения. . ., Соврем, мир, 1908, июнь,
стр. 46. — Каталог рукописей. . ., стр. 371 и 372, № 162/891.
7 Н. Я. А р и с т о в. А. П. Щапов, его жизнь и сочинения. СПб., 1883,
стр. 20; ср.: Вестн. Европы, 1911, № 5, стр. 265 и 266, прим. 1.
8 Указание А. Н. Пыпина, см.: H. М. Чернышевская, ук. соч., стр. 14.
9 Каталог рукописей. . ., стр. 373, № 222/949.
10 Н. М. Чернышевская-Быстрова, ук. соч., стр. 24,. № 39. — Каталог
рукописей. . ., стр. 367, № 77/756.
11 H. М. Чернышевская-Быстрова, ук. соч., стр. 24, № 44; снимок
с персидской рукописи, стр. 25.—Каталог рукописей.. ., стр. 371, № 161/889.
12 Н. М. Чернышевская-Быстрова, ук. соч., стр. 24, № 45.—Каталог
рукописей. . ., стр. 371, №№ 157/844, 158/917; стр. 373, № 222/945.
13 Ф. Духовников, ук. соч., стр. 551 и 555.
14 Русский биографический словарь, т. >,БеТ£шкур—Бякстер", стр. 173.

Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков
217
конечно, не были изъяты из обращения и продолжали сохранять
значение в учебной востоковедческой литературе почти полвека.1 Уцелели
сведения, что Саблуков упражнял своих учеников в переводе и разборе
изречений, басен Лукмана и „Славнейшей книги" по истории.2 Об этом
говорят и школьные записи Чернышевского от 1844 г., где сохранились
заголовки „Локман, ар-Рашид, изречения".3 Все эти отделы
представлены во втором издании „Новой арабской хрестоматии" Болдырева
1832 г. В „Славнейшей книге" надо видеть известный исторический
труд монгольской эпохи „Китаб ал-Фахрй", отрывки из которого,,
в частности, о Харуне ар-Рашйде, были здесь помещены по хрестоматии
Сильвестра де Саси. И впоследствии, будучи уже в Казани, Саблуков
преподавал арабскую грамматику по учебнику Болдырева, дополняя
отделы о глаголе и синтаксисе по своим собственным запискам.4 Эти
записки по синтаксису с массой других материалов тоже сгорели во время
пожара в 1856 г.5 Вероятно, в Саратове, как и позже в Казани, к
читаемым текстам присоединялся Коран.6 Есть основания предполагать,
что Саблуков знакомил своих учеников и с менее крупными явлениями
европейской арабистики, чем работы Сильвестра де Саси. В бумагах
Чернышевского сохранились относящиеся к 1844 г. записи „Из
грамматики арабского языка К. Ф. Вольне".7 Известный писатель и
путешественник Вольней (Volney) под конец своей жизни (1757—1820)
увлекался отысканием упрощенного метода изучения восточных языков.8
Его теории, с которыми в свое время полемизировал Сильвестр де Саси,
быстро были забыты, но, как видно по одному примеру, докатились и
до России, даже провинциальной. Для преподавания еврейского языка,
надо полагать, служила грамматика и хрестоматия Г. Павского (1787—1863),
выдающегося лингвиста своего времени, одного из немногих серьезных
гебраистов, вышедших из духовной академии,9 впоследствии академика
по отделению русского языка и словесности.
Можно быть уверенным, что преподавание языков у Саблукова не
ограничивалось сообщением элементарных лингвистических сведений.
Как раз ко времени пребывания Чернышевского в семинарии относится
усиление научной деятельности Саблукова, нашедшей свое печатное
выражение главным образом в довольно многочисленных статьях
„Саратовских губернских ведомостей" и „Ученых записок Казанского
университета".10 Разбирая местные коллекции и случайные находки древностей,
он постепенно становится серьезным нумизматом и археологом;п свое
внимание он посвящал главным образом истории кыпчаков и Золотой
1 Характеристика их дана проф. П. Я. Петровым в „Биографическом словаре
профессоров и преподавателей ,имп. Московского университета", ч. I, стр. 96—97.
2 Е. А. Л я цк и й. Н. Г. Чернышевский в годы учения. . ., Соврем, мир, 1908,
июнь, стр. 42.
3 Каталог рукописей. . ., стр. 371, № 160/845.
4 Некролог, стр. 296.
5 Перечень погибших рукописей по списку самого Саблукова см.: П. В. Зна-
м е н с к и й, ук. соч., стр. 409. Ср.: Саратовск. епарх. ведомости, 1892, отд. неофиц,.
№ 18, от 15 сентября, ст. 667.
6 Некролог, стр. 296.
7 Каталог рукописей. . ., стр. 371, № 159/888.
8 Новый энциклопедический словарь Брокгауза-Ефрона, XI, стр. 534.
9 Характеристику преподавания им еврейского языка в Петербургской духовной
академии см.: Н. И. Веселовский, ук. соч., стр. 119.
10 Перечень их дан В. Корсаковой, в „Русском биографическом словаре" (т.
„Сабанеев—Смыслов", СПб*., 1904, стр. 13).
11 Ср.: Ф. Духовников, ук. соч., стр. 550—551; А. Лебедев. К
биографическому очерку Г. Е. Благосветлова. Русск. старина, 1913, март, стр. 638.

218
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Орды, равно как быту русских татар. О нем узнает знаменитый Френ
{1782—1851), высылающий для работы книги из своей библиотеки.
В архиве Института востоковедения Академии Наук СССР сохранилось
два письма Саблукова Френу: одно (на латинском языке) от 17 июля
1845 г. и другое (по-русски) от 1 июня 1848 г. В первом он
благодарит за высылку серии академических изданий, во втором сообщает ряд
сведений о различных нумизматических коллекциях и находках, прошедших
через его руки. Они и сейчас представляют некоторый интерес для
истории занятий восточной нумизматикой в России.
В конце 40-х годов в Саратове в ссылке оказался известный
историк Н. И. Костомаров, которому поручается редакция „Саратовских
губернских ведомостей", где Саблуков помещает ряд статей. Для них же
он переводит рассказ Ибн Фадлана про русов и булгар, вероятно по
классической работе Френа, но публикация его встречает
противодействие губернатора, который запрещает ее „как уродливую и глупую
статью".1 Общение с выдающимися учеными, знакомство с их трудами
заменяет постепенно Саблукову недостававшую ему специальную
научную школу.
О типе его преподавания мы можем судить по отзыву одного из
слушателей, историка Н. Я. Аристова (1834—1882), хотя он относится
уже к середине 50-х годов, когда Саблуков был баккалавром в
Казанской духовной академии. В своей книге об известном историке Ц^апове
Н. Аристов, между прочим, писал: „Г. С. Саблуков был отличным
знатоком восточных и классических языков; он преподавал у нас греческий
язык замечательным образом. Каждое слово, каждое выражение
выделял путем сравнительной филологии, сообщал громадную массу
сведений историко-этнографических, литературных, бытовых и
археологических. Вообще его приемы преподавания можно считать образцовыми,
да вдобавок и поучиться у него было чему. Он постоянно для
объяснения византийских писателей прибегал к восточной литературе и
указывал их взаимную связь.... Он был полным олицетворением идеала
ученого мужа, образцом необычного трудолюбия, высокой честности и
святой жизни".2
Личные свойства Саблукова, о которых говорится в конце отзыва,
в таких же тонах отмечают и другие воспоминания о нем. Несколько
особняком стоят замечания в статье А. Лебедева о биографии
писателя-публициста, известного редактора „Русского слова" Г. Е. Благо-
светлова, товарища Чернышевского по Саратовской семинарии:
„Саблуков был эгоист, человек самоуверенный; слово его — закон, но очень
умный".3 Лица, знавшие его близко в последние годы его жизни,
говорят, наоборот, о большой его скромности, переходившей в
застенчивость;4 иначе как „кроткий и безответный" он обыкновенно не
называется.5 Как бы ни относиться к замечанию в статье Лебедева, во
всяком случае показательно, что бывшие ученики Саблукова не порывали
1 На этот отзыв ссылается Н. И. Костомаров в письме Саблукову (см.: П. В.
Знаменский, ^к. соч., стр. 409; ср.: Саратовск. епарх. ведомости, 1892, отд. неофиц.,
№ 18, от 15 сентября, стр. 666) и В. Корсакова (Русский биографический словарь,
т. „Сабанеев—Смыслов", стр. 12).
2 Н. Я. Аристов, ук. соч., стр.20; ср.: Вестн. Европы, 1911, № 5, стр.265—266,
прим. 1.
а А. Лебедев, ук. соч., Русск. старина, 1913, февраль, стр. 362.
4 См., например, слова проф. М. М. Зефирова у В. Корсаковой (Русский
биографический словарь, т. „Сабанеев—Смыслов", стр. 13).
5 Ср.: П. В. Знаменский, ук.. соч., стр. 161—169, 408—410, 418—424 и
другие места по указателю,

Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков
219
с ним связи и по окончании курса; так было и с упомянутым Благо-
светловым,1 так было й с Чернышевским.
Как известно, Чернышевский вышел из семинарии до окончания
курса, в 1845 г.,2 и по экзамену поступил в университет в 1846 г.
От времени пребывания его в Петербурге сохранилось три письма
Саблукову,3 которые ясно говорят об отношении к прежнему учителю
и его интересах. Одно время Чернышевский даже собирался поступать
на Восточный факультет4 (точнее отделение, так как факультет был
основан только в 1854 г.), и понятно, что в первом же письме он
делится своими впечатлениями о нем, отмечая, между прочим, что „Сен-
ковский довольно редко бывает на лекциях".5 Слава его как
ориенталиста и барона Брамбеуса гремела тогда в провинции не меньше, чем
в столице, но мы знаем, что уже с конца 30-х годов он охладел к
преподаванию, уйдя целиком в журналистику.6 В год поступления
Чернышевского в университет он окончательно распрощался с ним не без
некоторого скандала, составив для прочтения на торжественном акте
8 февраля 1847 г. явно мистификационную речь „О древности имени
Руссов", которая вызвала немалое замешательство в праздничной
аудитории.7
С преподаванием востоковедения Чернышевский знакомится, пови-
.димому, близко, и в письме к другому адресату, перечисляя
„профессоров, которых стоит слушать", он специально указывает
„профессоров Восточного факультета".8 О том, кого имел в виду Чернышевский,
приходится только гадать. Состав преподавателей в эти годы был
невелик: место Сенковского занял араб ат-Тантавй, персидская словесность
была представлена Казембеком и Топчибашевым, турецкая — Мухлинским
и Диттелем, татарский язык — Будаговым.9 Один раз в своем дневнике
Чернышевский говорит о беседе с Казембеком в 1850 г.10 О
преподавателях-востоковедах он мог иметь ясное представление благодаря
своему близкому товарищу по университету П. И. Лерху (1827—1884),11
кончившему курс тоже в 1850 г., впоследствии известному ориенталисту.12
Во всяком случае отзыв Чернышевского, который имел возможность
1 Известно одно письмо Г. Е. Благосветлова к Саблукову от 25 октября 1846 г.
(Русск. старина, 1895, № 7, стр.120—122), отрывок в статье Б. Козьмина „Г. Е. Бла-
госветлов и «Русское слово»" (Современник, I, 1922, стр. 197 и 198). Поклоны от него
передает в своих письмах Саблукову и Чернышевский (Вестн. Европы, 1911, май,
стр. 268).
2 Прошение об увольнении было подано им 29 декабря 1845 г.: H. М. Черны-
.шевская-Быстрова, ук. соч., стр. 24, № 50; ср.: Е. А. Ляцкий. Н. Г.
Чернышевский в годы учения. . ., Соврем, мир, 1908, июнь, стр. 45.
3 Письма Н. Г. Чернышевского к Г. С. Саблукову. Вестн. Европы, . 1911, май,
•стр. 265—269 (получены 8 ноября 1846 г., 16 июня 1847 г. и 6 мая 1848 г.).
4 Об этом он сам говорит в письме А. Ф. Раеву еще в 1844 г.: Н. Г. Черны-
жевский. Дневник, И, 1850—1853. Изд. Общ. политкаторжан, М., 1932, стр. 263.
5 Письма Н. Г. Чернышевского к Г. С. Саблукову, стр. 266.
6 В. Каверин. Барон Брамбеус. Л., 1929, стр. 37, 38.
7 Там же, стр. 214—217, 252.
8 Е. А. Ляцкий. Н. Г. Чернышевский в университете. Соврем, мир, 1909,
.№ 3, март, стр. 62.
9 Сведения о них имеются в соответствующем отделе книги В. В. Григорьева
^,Имп. С.-Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его
существования" (СПб., 1870, стр. 250—264).
10 Дневник, ч. II, 1850—1853, стр. 28.
11 Там же, Указатель, стр. 392.
12 Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. С.-Петербургского
университета за истекшую четверть века его существования, 1869—1894, т. I. СПб.,
1896, стр. 391—399.

220
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
сравнения со всеми лучшими светилами тогдашнего университета,
конечно, представляет большой интерес.
По другим письмам Чернышевского Саблукову видно, что он
помогал тому в отыскании нужных книг, хотя и не всегда удачно: так, он
не мог найти в Петербурге „Семи моаллак" и словаря, изданных
Болдыревым, и надеялся еще поискать их проездом через Москву.1 О
каком-то словаре он упоминает и в другой раз.2 Одновременно с
последним сохранившимся письмом он отправил Саблукову отрывок из лекции
своего профессора И. И. Срезневского по археологическому вопросу,,
который мог его интересовать.3 Его востоковедные впечатления остаются
все время живыми: говоря около этого же времени об одном русском
ученом-дилетанте, он в письме к другому адресату добавляет:
„Сочинения его издал Саси. Это одно уже говорит о их достоинстве".4 Речь
идет об известном французском ориенталисте Сильвестре де Саси
(1758—1838), о котором он услыхал впервые, вероятно, от того же
Саблукова.
Через год после окончания университета, в 1851 г., Чернышевский
вернулся в Саратов учителем местной гимназии, заехав по дороге
в Казань к Саблукову:5 тот в 1849 г. был переведен баккалавром
греческого языка в Казанскую духовную академию и преподавателем
татарского в семинарии.6 С этого времени дороги их разошлись, вероятно,
не только географически, но и идеологически. Следов дальнейших
письменных сношений между ними до сих пор не удалось
обнаружить.
Интересно было бы, конечно, выяснить, в какой мере
востоковедные занятия Чернышевского в молодые годы отразились на его
дальнейшей литературной работе. Тема эта требует, однако, специального
ознакомления со всем его наследием и далеко выходит за пределы
моих возможностей. Следует только отметить, что отражения эти
чувствуются неоднократно. Невольно вспоминается, что через год после
ареста (7 июля 1862 г.) он создавал в Алексеевском равелине свои
„Повести в повести"—произведение, задуманное в плане известного
сборника сказок „Тысячи и одной ночи".7 Писалось оно в промежутке
между 7 сентября и 31 декабря 1863 г.;8 сам Чернышевский говорил:
„Мой роман «Повести в повести» вышел прямо из моей любви к
прелестным сказкам «Тысячи и одной ночи»".9
Его отзыв должен занять видное место в истории этого мирового
памятника у нас: „Есть сказки, — писал он, — не для детей.
Сборниками сказок больше, чем самим Данте, славилась итальянская
литература эпохи Возрождения. Их очаровательное влияние господствует над
поэзией Шекспира: все светлое в ней развилось под этим влиянием...
Мои грезы были взлелеяны не ими. Я в молодости очаровывался
сказками «Тысячи и одной ночи», которые также вовсе не сказки для
детей; много и много раз потом в мои зрелые лета, и каждый раз с но-
1 Письма Н. Г. Чернышевского к Г. С. Саблукову. стр. 268.
2 Там же, стр. 267.
3 H. М. Черны шевская-Быстрова, ук. соч., стр. 28, № 86, под 27 апреля
1848 г.
4 Е. А. Л я цк и й. Н. Г. Чернышевский в университете. Соврем, мир, 1908„
декабрь, стр. 51.
5 Дневник, ч. II, 1850—1853, стр. 68 (март 1851 г.).
6 Русский биографический словарь, т. „Сабанеев—Смыслов", стр. 12.
7 П. Е. Щегол ев, ук. соч., стр. 41.
8 Там же.
9 Там же.

Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков
227
вым очарованием, я перечитывал этот дивный сборник. Я знаю
произведения поэзии не менее прекрасные, более прекрасного не знаю".1
Конечно, Чернышевский читал их в каком-то переводе, но нельзя
забывать, что в этой же арабской хрестоматии Болдырева, по которой он
учился, напечатано несколько сказок в оригинале. Живой современный
Восток с неменьшей яркостью претворялся в художественной фантазии
Чернышевского: достаточно назвать импровизированную им легенду-
аллегорию об одном прорицателе и Шамиле, которую излагает в своих
воспоминаниях В. Г. Короленко.2
До конца дней сохранял Чернышевский и реальные знания по
восточным языкам, вынесенные им с юности. Уже после возвращения из
ссылки, живя снова в Саратове, он переводил огромную „Всеобщую
историю" Г. Вебера и для шестого тома приготовил особое
„Предисловие к русскому переводу" — „о правописании мусульманских, и в
частности арабских, собственных имен".3 С полным знанием дела здесь
объясняются причины расхождения европейских транскрипций в
передаче арабских гласных, определенного члена с ассимиляцией звука л,
паузальных форм имен. В популярной литературе того времени этот
небольшой трактат представляет исключительное явление, и
познакомиться с ним полезно широкому читателю даже и теперь, во
избежание хотя бы недоумения, почему иногда пишется „Харун ар-Рашид",
а иногда „Харун аль-Рашид". Для восьмого тома он дал большое
прибавление „О классификации людей по языку".4 В этой статье мы
найдем характеристику строя целого ряда языков. Что касается специально
восточных, то несколько деталей приводится из турецкого (стр. XXIX),
семитических (стр. XXXIII ел.) и в частности арабского (стр. XXXIV—
XXXVII). Несмотря на отдельные недоразумения, все нам говорит
о том, как прочно держались эти детали даже через 40 лет после
того, как они были приобретены, без всякой возможности их освежить
за годы заключения и ссылки.
Жизнь Чернышевского была сломлена в самом начале, но и жизнь
Саблукова, протекавшая в так называемых „нормальных условиях", не
дала того, что обещала в 40-х годах. Из востоковеда
археолога-историка, который так успешно развивался в саратовский период, он
превратился в востоковеда-миссионера, и можно утешаться только тем, что
для арабистики его деятельность в Казани прошла не бесплодно.
Духовное начальство мало считалось со специальными интересами своих
подчиненных, и Саблуков в 1849 г. был назначен баккалавром по новой
для него кафедре греческого языка в Казанскую духовную академию.5
Мы уже видели по отзыву ученика, насколько успешно он справлялся
и со своей новой специальностью, но в этой области он опубликовал
за казанский период только одну ценную заметку „О византийской
противомусульманской литературе",6 а по туркологии — начало перевода
известного „Родословного древа тюрков" Абу-л-Газй7 и любопытные
описания хаджжа двух русских мусульман в XVIII в.
1 Там же.
2 В. Г. Короленко, Поли. собр. соч., I, СПб., 1914, стр. 379—380.
3 Георг В е б е р. Всеобщая история, VI. Перевод Андреева, изд. К. М. Солда-
тенкова, М., 1893, стр. XV—XVIII.
* Там же, VIII, М., 1894, стр. XIII-LX.
5 Некролог, стр. 292.
6 Г. С. Саблуков. Заметка к вопросу о византийской противомусульманской
литературе. Православн. собеседн., 1878, № 12, декабрь, стр. 303—327.
7 Родословное древо тюрков. Сочинение Абуль-Гази. Перевод и предисл.
Г. С. Саблукова с послесловием и примеч. П. Ф. Катанова, Казань, 1906.

222
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Кафедра греческого языка определяла положение Саблукова только»
номинально; одно время он преподавал попрежнему еврейский язык1 и
сумел поставить дело на большую высоту, как во всех поручаемых ему
обязанностях. Историк академии писал: „Время его преподавания была
самым цветущим временем для еврейской кафедры. Как знаток языка
арабского, он вел свое преподавание сравнительным методом и
анализировал оба языка до мельчайших подробностей их строя".2 Всеми этими
предметами Саблукову приходилось, однако, заниматься скорее
урывками: назначенный с первого же года пребывания в Казани учителем
татарского языка в семинарии, он должен был уделять основное
внимание переводу библии и богослужебных книг на татарский язык. Эта
линия была окончательно закреплена в 1858 г., когда Саблукова
перевели на кафедру миссионерских наук, арабского и татарского языков
в академии. В преподавании главное ударение приходилось делать на
вопросах полемики с мусульманством, так как на языки уделялось
минимальное количество времени — и арабский, и татарский преподавались
только по одному часу через неделю.4 В 1862 г., в том самом, когда
был арестован его ученик Чернышевский, Саблуков вышел в отставку
за выслугой лет; он прожил еще до 29 января 1880 г.,5 оставаясь
в той же среде и продолжая до последних дней работать в том же
направлении, главным образом над завершением своих работ по исламоведению.
Знания его приобрели большую известность даже в мусульманских.
кругах, далеких от России, а иногда расцвечивались своеобразными
легендами. Саблуков никогда не покидал пределов своей родины, однако
в стамбульском органе старотурецкой партии „Басырет" около 1874 г.
появилась статья, в которой, между прочим, сообщалось, что
профессор Петербургского университета Саблуков под видом мусульманина
когда-то путешествовал по Турции, Египту, Аравии и Бухаре, откуда
и вынес близкое знание ислама. Статья была переведена в немецкой
„Кельнской газете", а оттуда попала и в наш „Сын отечества"6 с
соответствующими разъяснениями.
Лет через десять после смерти Саблукова роль исламоведных работ-
казанской школы была ярко освещена в ряде статей В. Р. Розеном;7
выяснилось, что значение их в науке или отрицательно, или ничтожно.
Даже при наличии в некоторых случаях благих стремлений они
осуществлялись негодными средствами и редко достигали положительных
результатов. Саблуков и известный турколог Н. И. Ильминский(1822—1891)
явились до некоторой степени основателями этой школы, но сами были
на голову выше едва ли не всех ее представителей как по природным
дарованиям, так и по знаниям и приемам. При таких обстоятельствах-
не удивительно, что некоторые работы Саблукова сохраняют
относительное значение в арабистике даже до наших дней. В первую очередь
это надо сказать о его трудах по Корану и в частности о переводе его*
1 Н. И. Веселовский, ук. соч., стр. 121.
2 П. В. Знаменский, ук. соч., стр. 172.
3 Характеристику его деятельности за этот период см.: П. В. Знаменский,,
ук. соч., стр. 418—424.
* Некролог, стр. 296. — П. В. Знаменский, ук. соч., стр. 418.
5 К последнему периоду его жизни относится единственная известная фотография,
снимок с которой был воспроизведен в „Современном календаре на 1898 год А. Д.
Ступина" (стр. 63) для иллюстрации коротенькой биографической заметки на стр. 62.
6 Сын отечества, № 123, от 1 июня 1874 г., извлечение в передовой статье;,
окончание, не относящееся к Саблукову, в № 126, от 5 июня.
7 См. его рецензии: ЗВО, I, 1886, стр. 38—45, 228—230; II, 1887, стр. 157—159„
283-301; IV, 1889, стр. 422—425; VIII, 1894, стр. 362—367.

Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков
223
Нам не известно, сколько времени он над ним работал, но есть
основания предполагать, что перевод этот явился трудом всей его
жизни. Во всяком случае он был опубликован только в 1878 г. — тогда,
когда автору исполнилось 74 года. Мы, конечно, не разделим теперь
восторженных отзывов ближайших сотрудников Саблукова, которые
появились в казанской печати,1 но мы не разделим и мнения тех,
которые находят, что сделанный с французского текста перевод Николаева
более пригоден для серьезного пользования.2 Может быть, именно
теперь наступило время для его справедливой оценки. Мы располагаем теперь
исторической перспективой в 60 лет; мы можем судить теперь и
сравнительно, так как нам стал доступен создавшийся одновременно с саблу-
ковским, но в другой среде и с другой установкой, перевод генерала
Д. Н. Богуславского (1826—1893). Аналитическая работа по разбору
последнего теперь выполнена;3 аналогичный труд применительно к Саб-
лукову еще впереди, и думается, что его перевод выдержит это
испытание, если учесть условия эпохи и среды, в которых он создавался.
Испытание времени он уже выдержал: много говорит тот факт, что
до сих пор он остается единственным русским переводом, выполненным
с оригинала, пережил три издания (1878, 1894, 1907 гг.) 4 и до наших
дней русские читатели в первую очередь должны обращаться к нему
за справками по вопросам, касающимся Корана.
При жизни Саблукова вышла в свет еще и вторая часть
задуманного им труда „Приложения к переводу Корана" (1879 г., 2-е изд.—
1898 г.). Заключает она собственно только одно „Приложение I" с
подзаголовком „Указание содержащихся в Коране имен исторических,
географических, этнографических; слов, выражающих понятия в учении
религии; слов, указывающих предметы .физического мира". Таким
образом, это нечто вроде развернутого систематического или предметного
указателя с русским переводом. Если принять во внимание, что
относительно каждого места Корана в указателе говорится, о чем именно там идет
речь, то польза и практичность такой работы станет ясной. В
европейской литературе его можно сравнить с вышедшей в том же году
книгой Жюля Ля Бом,5 но нельзя отрицать, что пользование работой
Саблукова в практическом отношении удобнее. Она отличается
исчерпывающей полнотой, о которой можно судить даже по объему в 275
страниц.
Не менее забытой является третья книга Саблукова в этой серии
его работ,, связанных с Кораном. Она вышла уже посмертным изданием
в 1884 г. под заглавием „Сведения о Коране, законоположительной
книге мохаммеданского вероучения". Основное значение работы в том,,
что она дает полный и систематизированный свод представлений
мусульман о Коране во всех отношениях и характеристику роли его как в
канонических науках, так и в быту. Вторая часть посвящена
„рассмотрению внутренних качеств Корана" и построена по обычным
полемическим приемам казанской школы, но и здесь приводится ряд ценных
1 См., например, реценцикьЕ. А. Малова (Я. Б.): Православн. собеседн., 1878, март,
стр. 333-352.
2 Ср.: А. Крымский. История мусульманства, I—II. М., 1904, стр. 144,
прим. 2.
3 Статья моя, посвященная этому вопросу, не опубликована. [Издана в 1945 г.:
Перевод Корана Д. Н. Богуславского. Сов. востоковед., III, 1945, стр. 293—301].
4 Библиографические данные о них наиболее полно сообщает статья „The Koran
in Slavonic" (The New-York Public Library, New-York, 1937, стр. 9).
5 Le Koran analysé d'après la traduction de Mr. Kasimirski par Jules La Beaume»
Paris, 1878.

224 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
материалов из арабских и татарских источников, не всегда легко
доступных. В связи со своими целями Саблуков сознательно избегал
пользования европейской научной литературой, только в крайних
случаях обращаясь исключительно к старинным трудам Марраччи или Хот-
тингера.1 Таким образом, уже в момент появления его работ они не
стояли в этом смысле на уровне современной науки и тем более
устарелыми оказываются теперь. Этого нельзя ни на минуту забывать, но
в то же время надо подчеркнуть, что благодаря большому количеству
материалов, приводимых почти систематически в оригинале, они остаются
при критическом отношении полезными и в наши дни.
Приблизительно то же можно сказать еще о двух работах Саблу-
кова, связанных не столько с Кораном, сколько с исламом вообще.
Первая из них, посвященная разбору мусульманского учения об именах
Аллаха, вышла еще при его жизни, в 1873 г.;2 вторая, трактующая
о мусульманских представлениях о кыбле, — уже в 1889 г.3 Более
специальный характер делает их в настоящее время, пожалуй, не менее
ценными, чем упомянутые выше, хотя разработка этих вопросов в науке
за полвека сильно двинулась вперед. Важно отметить, что в
приложениях к этим работам Саблуков опубликовал ряд арабских материалов
по рукописям, в частности тем, которые из Казани перешли в
библиотеку нынешнего Ленинградского университета. Из предисловия к
первой книге видно, что он пользовался указаниями профессора
Казанского университета И. Ф. Готвальда (1813—1897), серьезного арабиста
западной школы. Других крупных представителей востоковедения
Казанский университет в то время не имел и не мог поэтому ослабить
течений, направлявшихся духовной академией, или выдвинуть что-либо
в противовес им.4
Приходится, конечно, жалеть, что Саблуков не мог остаться в русле
тех историко-археологических и этнографических работ, которые он
очень удачно начал в Саратове и которые много обещали для нашей
науки. При всем том надо констатировать, что с переходом в Казань,
пойдя по другому направлению, он сумел в области арабистики и исламо-
ведения составить несколько трудов, которые не вполне утратили свое
значение до наших дней. Этот вывод говорит уже многое, и если
историки русской литературы не забывают Саблукова как учителя
Чернышевского, то историкам востоковедения надо помнить его как турко-
лога и арабиста, неустанно трудившегося в тяжелых условиях своей
эпохи и среды.
1 Г. Саблуков. Сведения о Коране, законоположительной книге мохаммедан-
ского вероучения. Казань, 1884, стр. V.
2 Г. Саблуков. Сличение мохаммеданского учения о именах божиих с
христианским о них учением. Казань, 1873 (1872), IV, 200 стр.—Peu. Е. А. Малова,
Православн. собеседн., 1874, № 1, январь, стр. 85—116.
'* Г. Саблуков. Рассказы мухаммедан о Кыбле. Казань, 1889.
* Ср.: М. К. К о р б у т. Казанский Государственный университет имени
В. И. Ульянова-Ленина за сто двадцать пять лет, I. Казань, 1930, стр. 134.
■НИК*-

>Яс^З^^
ИСТОЧНИК „ВИТЯЗЯ БУЛАНОГО КОНЯ" И ДРУГИХ
ВОСТОЧНЫХ ПОВЕСТЕЙ СЕНКОВСКОГО
В альманахе „Полярная звезда" за 1824 г. появилась „арабская
касыда" Сенковского „Витязь буланого коня". Уже 8 февраля Пушкин
писал из Одессы своему другу А. А. Бестужеву, редактору
альманаха, будущему декабристу: „Арабская сказка—прелесть: советую тебе
держать за ворот этого Сенковского".1 Одного такого отзыва было
бы достаточно, чтобы обратить внимание и пушкинистов и востоковедов
яа произведение. Дая. самого Сенковского оно явилось началом опытов
в новом жанре, а в сущности даже и началом литературной
деятельности на русском языке. Только за два года до этого он выступил
впервые в русской печати с отрывками из своих путевых впечатлений2
и вступительной лекцией в Петербургском университете 18 августа
1822 г. К новому жанру он подошел за год до „Витязя буланого
коня", поместив в той же „Полярной звезде" за 1823 г. повесть
„Бедуин", которая и положила начало составившемуся впоследствии
циклу „Восточных повестей". Может быть, не случайно в черновике
письма Пушкина стоит множественное число: „Арабские сказки —
прелесть"; делясь своим впечатлением о „Витязе буланого коня", он
мог естественно вспомнить и ту повесть, которая была помещена
в альманахе за прошлый год.
Трудно отделаться от предположения, что именно отзыв Пушкина
усилил энергию Сенковского в избранном направлении; в „Полярной
звезде" за 1825 г. появилось уже три „восточных повести" его с
несколько варьирующимися подзаголовками. Первая — „Деревянная
красавица"— называется переведенной „с татарско-адербайджанского
наречия", вторая — „Истинное великодушие" — с арабского и третья —
„Урок неблагодарным" — с персидского. Катастрофа с „Полярной
звездой" прервала на несколько лет продолжение этого цикла, но
в „Северных цветах" тоже друга Пушкина, Дельвига, за 1828 г.
появилась „Бедуинка" (с арабского), в „Альманахе северных муз" за
тот же год — „Смерть Шанфария" (с арабского) и, наконец, в
„Северных цветах" за 1830 г. — „Вор. Восточная повесть" (с арабского). Тот
же подзаголовок „Восточная повесть" имеет еще известная фантазия
„Антар", напечатанная в „Новоселье" в 1833 г.; в „Собрании
сочинений" 1858 г. к отделу „Повестей и поэм, переведенных с восточных
языков", отнесена еще „Муаллака Лебида", датированная 1839 г. Оба
последних произведения по существу не принадлежат к жанру
„восточных повестей"; об этом отчасти говорит и то обстоятельство, что
1 Пушкин. Письма. Под. ред. и с прим. Б. Л. Модзалевского, I. М.—Л.»
1926, стр. 71.
2 [П. Савельев]. Библиографический список сочинений Сенковского. Собр*
соч. Сенковского (Барона Брамбеуса), I, СПб., 1858, стр. CXVIII, №№ 24—27.
15 И. Ю. Крачковский. т. I

226
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
„Антар" в „Собрании сочинений" в этот отдел не включен, а поставлен
самостоятельно. Таким образом, мы можем ограничить рассмотрение
восемью перечисленными номерами, с некоторой оговоркой о „Смерти
Шанфария", которая тоже, как увидим, в значительной степени
выпадает из этого цикла. Не требуют ближайшего рассмотрения в данном
случае еще две повести, помеченные 1834 г., из серии пародийно-
иронических: „Счастливец", помещенная в альманахе „Новоселье", и
„Повести", напечатанная в „Библиотеке для чтения". Только первая из
них имела подзаголовок „Восточная повесть", но в „Собрание
сочинений" перешла уже без него. Арабское ядро в них фактически имеется:
в первом случае это популярный сюжет о счастливом человеке, у
которого не оказалось рубашки, во втором—сборник сказок конца
XVIII в. шейха Мухаммеда ал-Мухдй (ум. в 1815 г.), известный во
французской обработке Марселя (1776—1854).1
В связи с приведенным перечнем необходимо, остановиться еще на
одном цикле, который был приписан Сенковскому, на мой взгляд, по
какому-то недоразумению или злому умыслу. В 1837 г. в Москве был
издан анонимно небольшой сборник под названием „Арабские
повести".2 Он содержал шесть мелких рассказов стиля восточных
апологов не всегда ясного происхождения и заканчивался несколькими
„арабскими пословицами, мыслями и сравнениями". Коротенькое
замечание „от издателя" (стр. 3) не разъясняло вопроса о переводчике,
говоря только, что он стремился дать произведения, не известные
русскому читателю. Однако уже 10 января 1838 г. „Северная пчела"
поместила ироническую рецензию на эту книжку,3 без всяких
оговорок приписав ее Сенковскому, с некоторым упреком, что он выдает
за неизвестное вещи, им самим опубликованные. Ссылка делается на
„Ночь в лесу", последнюю повесть в сборнике, якобы напечатанную
в альманахе „Комета Белы" за 1833 г.4 Тем не менее, сравнение между
ними показывает, что, кроме некоторого сходства сюжета, ничего
общего здесь нет. Расходятся и заглавие и самая манера изложения:
„Басня в прозе", помещенная.в альманахе, относится к жанру
иронически-пародийных восточных повестей, которые нельзя отнести к
интересующему нас циклу. Ближайшее знакомство с другими частями московского
сборника „Арабские повести" в такой же мере говорит, что он не
может принадлежать Сенковскому ни по языку, ни по стилю.
Решающим моментом является, на мой взгляд, то обстоятельство, что
в „Литературной летописи" январского же номера „Библиотеки для
чтения" Сенковского за 1838 г. среди других книг, предназначенных
для „детского чтения", оказались отмеченными в юмористическом тоне
и „арабские повести".5 Источником их Сенковский считает, повиди-
мому не без оснований, перевод с немецкого. Таким образом,
составитель списка его сочинений6 был прав, не включив в него москов-
1 С. Brockelmann. GAL, SB, II, стр. 911, № 64. — Дж. Зейдан. Та'рйх
адаб аллуга ал-'арабййа, IV. Каир, 1914, стр. 232—233.
2 Типография В. Кирилова, in 16°, 128 стр. (цензурное разрешение 24 августа
1832 г. подписано И. Снегиревым).
а Северн, пчела, 1838, № 7, стр. 27, № 12 (эта рецензия отмечена у В.
Каверина: Барон Брамбеус, Л., 1929, стр. 241).
4 Комета Белы, СПб., 1833, стр. 179—204. В „Собрании сочинений" (I,
стр. 429—445) она помещена под заглавием „Что такое люди! Басня в прозе".
5 Библ. для чтения, т. 26, 1838, отд. VI, Литературная летопись, стр. 77
(= Ночи Пюблик-Султан-Багадура. Собр. соч. Сенковского, IX, 1859, стр. 287—
288).
« Собр. соч. Сенковского, I, стр. СХШ—CXXXVIII.

Источник «Витязя буланого коня»
227
ский сборник; заметка „Северной пчелы" объясняется, вероятно,
стремлением лишний раз досадить Сенковскому, чем Булгарин в эти
годы усиленно занимался на страницах редактируемой им газеты.1
Остается, конечно, открытым вопрос, кому же принадлежат эти
„Арабские повести", но при нашей задаче, ограниченной „Восточными
повестями" Сенковского, мы можем его не касаться.
Отзыв Пушкина о „Витязе буланого коня" едва ли случаен; он
стоит в связи со все сильнее пробуждавшимся в нем в эти годы
интересом к Востоку. Интерес питался не только пребыванием на юге
России, но и всей тенденцией развития современной ему литературы.
Как раз к началу 20-х годов „восточный стиль", как бы отражающий
мировоззрение Востока, начинает играть у нас очень важную роль;
постепенно он превращается в моду и увлечение, которые в первую
очередь поддерживаются стихотворцами. Это увлечение захватывает,
однако, и ориенталистов; в первой половине XIX в. они вообще гораздо
отзывчивее, чем впоследствии, на широкие литературные течения и
запросы читающей публики. Они обыкновенно выступают как
переводчики, и Сенковский здесь не одинок. Достаточно вспомнить его
московского современника и даже ученика, ориенталиста-неудачника Н, Г. Ко-
ноплева, который в 20—30-х годах столь же усердно печатал переводы
в „Вестнике Европы", „Телескопе" и других московских изданиях.
Популярность „Восточных повестей" Сенковского среди современных
ему читателей объясняется не только его талантливостью, но и тем,
что он чутко подхватил эти расширявшиеся запросы к „восточному
стилю". По названию ведь „восточные повести" не представляли чего-
либо нового для русской литературы; они были в ходу уже в XVIII и
начале XIX в., но тогда не без влияния Вольтера они носили
характер повестей-апологов с наставительным или сатирическим
содержанием.2 Если они и восходили к восточному сюжету, то далеко не
всегда, и во всяком случае отражали его очень поверхностно. Нередко
бывало, что сюжет служил только ширмой и принадлежал самому
автору. Заслугой Сенковского можно считать, что он едва ли не
впервые в широкой литературе направил их в русло подлинного
восточного материала.3 Его „Восточные повести" фактически
представляли переводы соответствующих источников; конечно, с нашей точки
зрения эти переводы иногда с самого начала уже были полупереводами,
а с течением времени превращались в фантазии на тему оригинала,
но этот оригинал всегда в них чувствуется, а иногда, как увидим, и
определенно устанавливается. Этим „Восточные повести" его резко
отличаются от тех пародийно-иронических повестей, имитирующих
научную основу, которые явились для него излюбленными во вторую
половину жизни.4
Едва ли после всех этих соображений можно сомневаться в том,
что вопрос об источниках его „Восточных повестей" представляет
значительный интерес в одинаковой мере и для литературоведов и
для историков нашего востоковедения. Оба аспекта здесь тесно
переплетаются, что, как всегда, придает особую остроту задаче; анализ ее
прольет некоторый свет и на фонд тех восточных материалов, кото-
1 Обстоятельный перечень таких выпадов дал В. Каверин (ук. соч., стр. 239—
245).
2 Ср.: П. Н. С а к у л и н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф.
Одоевский, I. М., 1913, стр. 225.
3 Ср.: В. Каверин, ук. соч., стр. 250.
4 Там же, стр. 195—196.
15*

228 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
рымй располагала наша литература в начале 20-х годов, и на пути,
которыми они в нее проникали. Если вопрос об источниках до сих пор
остается открытым, то в первую очередь это объясняется отсутствием
каких бы то ни было указаний в произведениях самого Сенковского
или в известной литературе и архивных материалах о нем. При таких
условиях интерес к вопросу не был настолько силен, чтобы заставить
погрузиться в специальные изыскания кропотливого характера с
неясными результатами. Немало страшила широта тех материалов,
откуда Сенковский мог брать свои „восточные повести". Первая
в этой серии, „Бедуин", появившаяся в 1823 г., датирована 1822 г.,
когда он получил профессуру в университете, только за год до того
вернувшись с Востока в октябре 1821 г. Молодой профессор поражал
современников и книжной ученостью и блестящим знанием живого
Востока. Совершенно естественно, что материалы д\я своих арабисти-
ческих работ и литературных произведений он мог брать из трех
разнообразных источников — из печатной продукции на арабском языке, из
арабских рукописей и, наконец, из живого арабского фольклора,
с которым он знакомился во время своих скитаний по Сирии и Египту.
Сфера первых материалов (печатных) сравнительно легко обозрима:
к началу 20-х годов она исчерпывалась почти исключительно тем, что
было опубликовано в Европе. В арабских странах, правда,
книгопечатание уже существовало, но применялось только у сирийских христиан
в очень ограниченном размере, единственно для произведений узко
религиозного характера. В Египте типография и литография появились
в 20-х годах, с большим перерывом после эфемерной попытки французов
во время наполеоновской экспедиции.
Если, наоборот, перейти к рукописям, которыми Сенковский мог
пользоваться, то здесь диапазон уже расширяется почти беспредельно.
Мы совершенно не знаем, какие рукописи бывали у него в
распоряжении на Востоке, но и помимо них он мог иметь большой запас
в Петербурге. Как раз в это время — в 1819 и 1825 гг. — Академия
Наук приобрела две коллекции французского консула Руссо в составе
более чем 800 номеров, которые положили блестящее начало фондам
Азиатского музея.1 Если вторая поступила уже после того, как ранние
„Восточные повести" были напечатаны Сенковским, то с первой он
вполне мог ознакомиться до этого и ближайшим толчком могло
послужить его возвращение с Востока вскоре после ее приобретения.
Еще неопределеннее и безграничнее представляется область тех
фольклорных материалов, которые Сенковский мог слышать во время
своих путешествий по арабским странам и затем использовать в
„Восточных повестях". Арабский фольклор и до сих пор нам известен
далеко не блестяще; для того, чтобы судить о его состоянии в начале
прошлого века, у нас еще меньше данных, тем более что никаких
систематических записей в ту эпоху не производилось. Видимая
сложность этого вопроса об источниках удерживала и меня в течение
многих лет от соблазна погрузиться в детальные изыскания, несмотря
на всю заманчивость самой темы. Новым толчком здесь явилась одна
случайность, которая навела на первую нить; по ней оказалось уже
сравнительно нетрудно распутать весь клубок почти без остатка.
Эту нить дал как раз „Витязь буланого коня": арабский текст того
же рассказа я обнаружил в хорошо известной, много раз у меня
1 Азиатский музей Российской Академии Наук, 1818—1918. Краткая памятка,
Петербург., 1920, стр. 9—10.

Источник «Витязя буланого коня»
229
бывавшей в руках „Новой арабской хрестоматии"1 основателя
московского востоковедения в начале XIX в., профессора и ректора
университета А. В. Болдырева (1780—1842). Для меня, конечно, было ясно
с самого начала, что непосредственным источником Сенковского эта
хрестоматия быть не могла: она напечатана в 1832 г., ее первое
литографированное издание вышло в 1824 г. и соответствующего рассказа
там не было.2 Однако совпадение заставило задуматься и по другому
поводу: в той же хрестоматии рядом с текстом „Витязя буланого коня"
оказался и второй рассказ, переведенный Сенковсккм sa год до того
под названием „Бедуин", который открыл цикл его „Восточных
повестей". Таким образом, случайность этого совпадения делалась еще
более сомнительной и передо мною встал вопрос, из какого источника
Болдырев взял обе эти повести и мог ли он быть известен Сенковскому.3
Решить это оказалось нетрудно. В предисловии к хрестоматии
Болдырев ничего определенного о своих источниках не говорил, но
современникам его было хорошо известно, что он основывался
исключительно на напечатанных уже раньше,4 а не рукописных материалах;
иногда за это критика его корила.5 При таком обстоятельстве круг
поисков сильно суживался: количество напечатанных в Европе
к 30-м годам арабских текстов аналогичного содержания было не очень
велико и во всяком случае обозримо. Без особо сложных поисков
удалось установить, что оба рассказа в той же самой
последовательности находятся в „Арабской хрестоматии" А. Оберлейтнера,
напечатанной в Вене в 1823—1824 гг.6 Что Болдырев воспользовался для
данного отдела своей хрестоматии именно ею, у меня сомнений не
оставалось, но относительно связи первых „восточных повестей"
Сенковского именно с этим текстом значительные колебания
продолжали тяготеть. Не вполне отчетливо связывались хронологические
данные. Хрестоматия вышла двумя самостоятельными выпусками —
первый, содержащий текст, датирован на титуле 1823 г., второй —
словарь—1824 г. Что для „Витязя буланого коня", помеченного
1823 г., Сенковский мог располагать уже текстом хрестоматии,
отпечатанным в том же году, в этом нет ничего невероятного, хотя даты,
быть может, и чрезмерно близки. Но что тот же текст лежал у него
1 М. (в Университетской типографии), 1832, in 8е, IV, 433 стр. Интересующий
нас текст помещен на стр. 164—172.
2 А. В. Б о л д ы р е в. Арабская хрестоматия, литографически изданная. М.
(в Университетской типографии), 1824, in 8°, IV, 80 стр. В противоположность
печатному изданию во введении к ней Болдырев указывает свои источники
(стр. III—IV).
3 Не скрою, что первый толчок к мысли о связи повести Сенковского с
произведением, помещенным в хрестоматии Болдырева, мне дал находящийся тетерь
у меня экземпляр ее из библиотеки известных казанских славистов M. Н. и
Н. П. Петровских. На стр. 164 этого экземпляра находится карандашная приписка
почерком середины прошлого века: „Собр. сочинений Сенковского. Т. 1-й, стр.227 —
«Витязь буланого коня»".
4 См. слова его ученика П. Я. Петрова в „Биографическом словаре профессоров
и преподавателей Московского университета" (I, М., 1855, стр. 56): „Вообще Новая
Арабская Хрестоматия не заключает в себе ничего неизданного". Ср. рецензию
в „Северной пчеле" (№ 157, 11 июля 1832 г.), подписанную псевдонимом „Шейх
Ибн Амру Эль-Мохди, пребывающий в Петербурге".
5 См. слова Ф. Шармуа в его рецензии: JA, sér. 3, v. IV, 1837, стр. 345.
6 Chrestomathia arabica una cum glossario arabico-latino, huic chrestomathiae ac-
comodato ab Andrea Oberleitner. Prior pars, chrestomathiam continens, Viennae, 1823,
XVI, 298 стр.; Posterior pars, glossarium continens, Viennae, 1824, VI, 384 стр.
Интересующий нас текст находится в т. I, стр. 230—236 („Бедуин"), стр. 236—242
(„Витязь буланого коня").

230
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
в основе перевода „Бедуина", помеченного 1822 г., уже более
сомнительно, хотя ' и не невозможно, так как предисловие к хрестоматии
Оберлейтнера датировано 28 сентября 1822 г.1 Все же для этого
приходится предполагать, что Сенковский мог знакомиться с листами
хрестоматии до ее появления в 1823 г., иметь прямые сношения
с автором, что, конечно, не представляет ничего удивительного, но
требует более серьезных доказательств. Таким образом, хотя во мне
оставалось убеждение, что дкя первых двух „восточных повестей"
Сенковский пользовался именно тем произведением, откуда два рассказа
взяты Оберлейтнером, а за ним и Болдыревым, но пути ознакомления его
с этими рассказами оставались невыясненными и требовали еще
дальнейших поисков. Хрестоматия Оберлейтнера сама по себе вопроса не решала.
Передо мною встала задача выяснить, из какого источника оба
рассказа появились в ней. Андреас (Франц Ксавер) Оберлейтнер
(1789—1832) является одним из солидных представителей венской
школы ориенталистов филологического направления,2 затененной
популярным, но более легковесным Хаммер-Пургсталлем. За год до
издания хрестоматии он выпустил солидную по своему времени арабскую
грамматику,3 вводная часть которой показывает очень серьезный
подход к своей задаче. В издании арабистических пособий он шел по
линии своего учителя, тоже известного ориенталиста и экзегета на
рубеже XVIII—XIX вв. Йоханна Яна (1750—1816),4 которому точно так
же принадлежит арабская грамматика 5 и хрестоматия со специальным
словарем.6 В некоторых отделах хрестоматия Оберлейтнера и
представляла только второе издание или переработку хрестоматии его
предшественника и учителя. Однако именно интересующих нас рассказов
в ней не было; таким образом выяснилось, что их внес сам
Оберлейтнер. По счастью, в обстоятельном предисловии он очень тщательно
говорит о всех своих источниках и, в частности, касается этих двух
рассказов. После характеристики отрывков из поэтической антологии
„ал-Хамаса" и „Макам" ал-Харйрй, уже помещенных в хрестоматии
Яна, он говорит, что оба этих рассказа никогда не издавались раньше
и относятся к тем, которые „известный Арыда" предлагал для
упражнения своим слушателям в извлечении из какой-то принадлежавшей
ему рукописи.7 Это имя сразу подтвердило мою уверенность и бросило
1 Chrestomathie arabica. . ., I, стр. XIV.
2 См: С. v. Würz bac h. Biographisches Lexikon des Kaisertums Osterreich,
XX. Wien, 1869, стр. 455—456.
3 Andreae Oberleitner. Fundamenta linguae arabicae. Accedunt selectae
quaedam, magnamque partem iypis nondum exscriptae sententiae, primis legendi ac
interpretandi periculis destinatae. Viennae, 1822, XVI, 390, VI стр.
* С. v. Wurzbach, ук. соч., X, 1863, стр. 42—47.
Г) Arabische Sprachlehre etwas vollständiger ausgearbeitet von Johann Jahn. Wien,
1796, XL, 284 стр.
ti Arabische Chrestomathie herausgegeben von Johannes Jahn. Wien, 1802, XVI,
280 стр. — Lexicon arabico-latinum Chrestomathiae arabicae accomodatut a Johannes
Jahn. Vindobonae, 1802, 490 стр.
7 Chrestomathia arabica. . ., I, стр. XI: „. . .nova duo hic accreverunt praeparantia
quasi carmina faciliora, Anecdota nimirum sive Narrationes poeticae, elegantia sermonis
narrationisque jucunditate suavissimae, eaeque, si quidem non erraverim, hactenus
typis nondum exscriptae, ut pote quas Clar. Aryda ex quodam codicum suorum in
usus academicos selectas Auditoribus tradiderat. . ." [„. . .здесь прибавилось два
новых как бы приготовительных легких стихотворения, именно анекдоты или
поэтические рассказы, самые приятные по изяществу речи и легкости повествования,
которые, если я не ошибаюсь, до сих пор еще не были напечатаны, как раз те,
которые известный Арида давал, выбирая из какой-то из своих рукописей, для
учебного упражнения своим слушателям. . ."].

Источник «Витязя буланого коня»
231
яркий свет на тот путь, который мог привести Сенковского именно
к этому памятнику.1
Антоний 'Арй$а (1736—1820), сирийский маройит, происходил из
очень известной на Ливане фамилии, которая и до последнего времени
насчитывала в своей среде крупных деятелей литературы.2 Как многие
представители маронитского духовенства, он получил основательное
специальное образование в Риме и одно время был у себя на, родине
секретарем ливанского эмира Иусуфа из рода Шихаба. Катастрофа
с патроном, который в 1790 г. был убит пашой Акки Джаззаром,
заставила его бежать в Европу, и он долгое время (с конца 90-х годов)3
был преподавателем арабского языка в Вене, где немало потрудился
для укрепления серьезной арабистической школы. Он оставил после
себя арабскую грамматику, напечатанную по-латыни в 1813 г. в Вене;4
для хрестоматии Яна он составил четыре специальных арабских
диалога на упрощенном литературном языке, близком к
разговорному.5
Диалоги представляют большой интерес как один из первых
образцов новоарабской письменности и любопытны не только по языку, но
и по теоретическим взглядам на соотношение между диалектом и
литературными нормами. Немало в них интересных данных об истории и
культурном состоянии Сирии во второй половине XVIII в. Диалоги
были перепечатаны в хрестоматии Оберлейтнера6 и в свое время
пользовались, как увидим, некоторой известностью и в русском
востоковедении. Оба названных ученых в значительной мере были
учениками 'Арй^ы и говорят о нем неоднократно с теплым чувством. Они
немало ему обязаны и в своих работах. Ян, отпечатав предисловие
* своей хрестоматии по-немецки» словарь к ней дал по-латыни, чтобы
использовать корректурные поправки 'Арйды, не владевшего немецким
языком;7 неоднократно с благодарностью о его помощи и инициативе
говорит и Оберлейтнер.8 Учеником его. был и еще один очень
достойный венский ориенталист, к работам которого иногда приходится
обращаться и теперь, — И. Г. Венрих (1787—1847).9 В Вене, наконец,
учился у него и знаменитый князь Вацлав Ржевусский (ок. 1785—1831),
небезызвестный в русской литературе прототип „Фариса" Мицкевича,
1 Интересно отметить, что как раз два этих рассказа особенно заинтересовали
Рёдигера (Е. Rodiger, 1801—1874), который поместил обширную рецензию на
хрестоматию (Ergänzungsblätter zur Allgemeine Literatur-Zeitung, IV, Junius, 1827,
№ 70—72, стр. 553—574). Отметив, что текст сообщен 'Арйдой (стр. 561), он
перевел первый рассказ (стр. 561—562), изложил второй (стр. 562—563) и дал большое
количество полравок к тексту (стр. 563—565).
2 См., например: С. Brockelmann. GAL, SB, III, стр. 444—445.
3 В предисловии к „Арабской грамматике" И. Яна 1796 г. о нем еще нет
речи, тогда как в хрестоматии его же 1802 г. он упоминается, как увидим, очень
часто.
4 Institutiones grammaticae arabicae auctore Antonio Aryda. Viennae, 1813,
168 стр.
5 Arabische Chrestomathie, стр. 221—280, ср. стр. XIII—XV.
и Chrestomathie arabica. . ., I, стр. 270—298.
7 См. еще в предисловии к хрестоматии, стр. X, XIII, XV; ср.: С. v. W u г z b а с h,
ук. соч., X, стр. 45.
8 Например: Andreae Oberleitner. Fundamenta linguae arabicae, стр. IX—
XVI, 368 (где указывается, что публикуемые дальше афоризмы сообщались Арйдой
своим ученикам); Chrestomathia arabica. . ., I, стр. XI; И, стр. V. Ср.: С v. Wurzbach,
ук. соч., XX, стр. 455.
9 С. v. Wurzbach, ук.соч., LV, 1887, стр. 4—7 (о занятиях у Ариды, стр. 4).

232 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
издатель одной из первых в Европе востоковедных серий „Mines
d'Orient (Fundgruben des Orients)".1
В 1814 или 1816 *г. 'Арй^а в связи с преклонным возрастом вернулся
на родину и доживал последние годы на покое в местечке Антура на
Ливане, продолжая занятия в местной семинарии. Он умер в ноябре
1820 г., месяцев через семь после того, как в Сирию приехал Сен-
ковский, который вместе со шведом Я. Берггреном (1790—1868)
оказался последним его учеником из европейцев.2 Как и венские ученые,
он сохранил очень хорошие воспоминания о своем учителе, говорил
о нем уже во вступительной лекции в университете, пользуясь, между
прочим, и диалогами, которые были опубликованы Яном,3 а через
много лет отразил свое настроение в биографической заметке
энциклопедического лексикона Плюшара4 и „Воспоминаниях о Сирии", где
называет его своим „незабвенным наставником, автором известной
грамматики*1.5
Лая нашей цели в данном случае особое значение приобретает
одно место в тех же воспоминаниях, где он говорит о своих занятиях:
„Возвратясь в конурку, занимаемую в каком-нибудь маронитском
монастыре, я так же отчаянно терзал свои силы над сирскими и
арабскими рукописями, отысканными в скудной библиотеке грамотного
монаха: поспешно списывал любопытнейшие из них, читал наскоро те,
которые не успевал списать, делал извлечения, отмечал найденные
в них живописнейшие фразы или заслышанные идиотизмы разговорного
языка и твердил их наизусть всю ночь".6
Если это место сопоставить с тем, что говорит в предисловии
к своей хрестоматии Оберлейтнер, уже не покажется слишком смелым
предположение, что 'Арй^а, знакомивший венских учеников с этим
сочинением по принадлежавшей ему рукописи, мог познакомить с ним
и Сенковского. Ограничился ли он чтением или списал
„любопытнейшие", как он сам говорит, расоказы — это вопрос второстепенный. Не
исключена возможность, что *Арй^а говорил ему о готовящейся
хрестоматии своего ученика Оберлейтнера или показывал отдельные листы
медленно печатавшейся книги еще до выхода их в свет. Все эти
предположения превращаются почти в уверенность, если вспомнить,
что Сенковский, по его собственным словам,7 „занимался составлением
хрестоматии при одобрении и пособии почтенного своего наставника,
Арыды".
Выяснением источника „Витязя буланого коня" и „Бедуина" я
первоначально считал свою задачу исчерпанной, однако найденная нить про-
1 С. v. W u г z Ъ а с h, ук..соч., XXVII, 1874, стр. 353—355; особенно: J. St. В у s t г о 6.
Polacy w ziemi swietej, Syrji i Egipcie. Krakow, 1930, стр. 90—110.
2 П. Савельев. О жизни и трудах О. И. Сенковского. Собр. соч.
Сенковского, I, стр. XXVI. См. еще записку Сенковского в Министерство народного про*
свещения в 1822 г. (С.-Петербургский университет в первое столетие его
деятельности, II. Пгр., 1919, стр. 261).
3 Собр. соч. Сенковского, VII, 1859, стр. 152, 159—161. Вероятно, в связи
с этим „знаменитый ориенталист Арид в разговоре своем об языке арабском*
появляется в статье Н. Коноллева „О духе, богатстве языка и поэзии арабов'^
(Уч. зап. Московск. унив., ч. 5-я, 1834, сентябрь, № III, стр. 429—430. Ср.:
Chrestomathia arabica. . ., 1, стр. 276).
4 Энциклопедический лексикон А. Плюшара. III, СПб., 1835, стр. 295—296.
5 Собр. соч. Сенковского, I, стр. 201.
6 Там же, стр. 192. На это место особое внимание обратил и П. Савельев,.
О жизни и трудах О. И. Сенковского, стр. XXIX).
7 Собр. соч. Сенковского, VII, стр. 152.

Источник «Витязя буланого коня»
23а
должала вести дальше и клубок распутывался почти без остатка.
Постепенно выяснилось, что все другие упомянутые „восточные
повести" находятся в том же самом арабском произведении, как и две
первые. Исключение представила естественно только „Деревянная
красавица", переведенная, по словам Сенковского, „с татарско-адер-
байджанского наречия", и „Смерть Шанфария", которая относится
к несколько другой категории.
Некоторую остроту этому открытию придало то обстоятельство,
что даже рассказ „Урок неблагодарным" с подзаголовком „с
персидского" обнаружился в том же арабском источнике. При таком
результате первоначальное предположение приобретало характер уже полной
несомненности: если шесть переводных произведений Сенковского из
общего количества восьми данной категории находятся в одном
арабском сборнике, который во всяком случае был ему известен, трудно
предполагать, что он извлек их не оттуда, а из каких-нибудь
различных, независимых от этого источников. Определенную связь,
часто текстуального порядка, подтверждает непосредственное
изучение этого источника и характера перевода Сенковским отдельных
рассказов.
Произведение, которое доставило материал для „Восточных
повестей", относится к очень позднему периоду арабской литературы:
оно было составлено в Египте около 1100/1689 г. не известным нам
ближе Мухаммедом Дийабом ал-Итлйдй.1 По типу оно принадлежит
к очень распространенному среди арабов и народов арабской культуры
жанру сборников-антологий исторических рассказов и анекдотов, иногда
связанных с действительными фактами, иногда характера литературных
новелл, широко известных в самых разнообразных вариантах часто не
в одной арабской литературе. .Название сборника значительно уже
содержания: „Сообщение людям о том, что случилось у Бармекидов
с сынами ?Аббаса" („ИГлам ан-нас би ма вака'а ли-л-Барамика ма'а бани
'Аббас").2 Это заглавие ввело в заблуждение целый ряд ученых,
которые на основе его считали произведение „романом о Бармекидах";3
на самом деле, хотя в центре изложения стоят действительно события
эпохи, связанной с именем известной династии везиров Бармекидов и
трагической гибелью их при Харуне ар-Рашйде, но хронологически
рассказы захватывают весь период от первого халифа Абу Бекра
(с 632 г.) до аббасидского халифа ал-Мустасима (ум. в 227/842 г.);
Единственным принципом систематизации является распределение
рассказов по правлениям халифов; какой-нибудь внутренней связи в их
последовательности уловить нельзя.
Позднее происхождение сборника говорит за то, что мы имеем дело
не с самостоятельным произведением. Это типичная компиляция
времени упадка литературы, которая черпает свой материал отовсюду.
1 Данные о нем и его произведении см.: С. Brockelmann. GAL, II, стр. 303,
№ 11; стр. 711; SB, II, стр. 414; F. Wüstenfeld. Die Geschichtschreiber der
Araber und ihre Werke. Göttinnen, 1882, стр. 289, № 588; V. Chauvin. Bibliographie
des ouvrages arabes, IX. Liège, 19Э5, стр. 60—61; L. В о u v a t. Les Barmecides.
Paris, 1912, стр. 20—21; Дж. 3 ей дан. Та'рйх йдлб ал-луга ал-'арабййа, III. Каир,
1913, стр. 283, № 14; Й. И. Саркйс. Му'джам ал-матбу'ат ал-'арабййа. Каир»
1928-1930, стр. 364.
2 Иногда в заглавии встречаются в различных версиях легкие варианты; вм.
вакаа стоит джара, вм. ма а— мин.
3 См., например: С. Brockelmann. Geschichte der arabischen Littérature
Leipzig (Amelangs Verlag), 1909, стр. 219: „. . .auf volkstümlicher Überlieferung
beruhende Roman über die Barmekiden".

234
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
По принятому обыкновению, автор очень редко указывает источники,
но в общем они нам ясны. Через не всегда известные инстанции в
конечной стадии автор восходит к сборникам-антологиям такого же типа,
которые вполне оформились и были очень популярны уже в IX—X вв.
н. э. Что он ограничивался материалами этого рода, говорят и его
хронологические рамки, не выходящие за IX в. В некоторых случаях
установить его источники, как мы увидим при анализе отдельных рассказов,
не представляет особого труда; в других это требует специальных
изысканий, тем более что иногда они носят характер бродячих повестей
и включаются в самые разнообразные сборники вплоть до „1001 ночи".
В связи с этим встает еще раз вопрос, не мог ли Сенковский взять
свои „Восточные повести" не из такого позднего источника, как
антология ал-Итлйдй, а из более ранних сборников или непосредственно
из арабского фольклора. Помимо того, решающего на мой взгляд
обстоятельства, что все они находятся именно в одном сборнике, есть
еще и другие доводы, заставляющие ответить отрицательно. В фольклор
в узком смысле эти рассказы обыкновенно не переходили; все они
относятся к области литературы книжной, которая преимущественно
читалась, а не рассказывалась, в противоположность, например,
героическим повествованиям или сказкам. Едва ли Сенковский мог слышать
их в устной передаче. Против возможности использования им более
старых сборников говорит самая история их распространения в
арабской литературе: все они были вытеснены из обращения более поздними
сборниками аналогичного типа. Именно последние стали прежде всего
доступны европейской науке и литературе; только значительно позже,
уже с конца XiX в., ученые стали открывать ранние сборники IX—X вв.
и постепенно знакомиться с ними.
Широкую популярность приобрела, и антология ал-Итлйдй. Об этом
говорит большое количество рукописей, в которых она распространена
на Западе и Востоке;г об этом говорит и то, что со второй
половины XIX в. она выдержала в Египте не меньше 10 изданий, начиная
с вышедшего в 1279/1862 г. Еще в первых десятилетиях XX в. она
была одинаково излюбленным чтением и в строго мусульманских
кругах, как указывает персидский перевод, относящийся даже к 1314/1896 г.,2
и среди тех арабских ученых, которые продолжали давнюю традицию
'Арй^ы: известный бейрутский историк литературы араб Л. Шейхо
(1859—1927) включил в свою очень популярную хрестоматию для
средней школы не меньше 20 рассказов из нее.3
В Европе она стала известной еще задолго до появления печатного
-текста. Повидимому, первым, кто познакомил с нею широкие круги
читателей, был австрийский дипломат и ориенталист Хаммер-Пургсталль
(1774—1856). Он не принадлежал к строгому филологическому
направлению венской школы Яна—'Арй^ы. Достоинство его многочисленных
альманахов и антологий было разоблачено едва ли не при его жизни,
но значения их для популяризации различных восточных литератур
в свое время отрицать никак нельзя. Иногда отражение получалось
у него кривое, но пример Гёте говорит, что и при нем талант мог
проникнуть в понимание оригинала. В одной из таких антологий,
вышедшей в 1813 г., как всегда под экзотическим названием „Розового масла",
вторую фляжку или, говоря проще, томик он в значительной мере запол-
1 Перечень их см. в указанных работах Брокельмана и Шовена.
2 С. Brockelmann. GAL, SB, II, стр. 414,
'•'> Они перечислены в указателе к его „Маджани ал-адаб", стр. 31.

Источник «Витязя буланого коня»
235
нил рассказами из сборника ал-Итлйдй.1 Количество их превосходит 60;
имеется в числе них и большинство переведенных Сенковским.
Антологию Хаммера при своих литературно-ориентальных устремлениях он
несомненно должен был знать, может быть даже еще в виленский
период. Под первым впечатлением у меня зародилась мысль, не взял ли
он свои переводы попросту из Хаммера. Однако, при ближайшем
изучении ее пришлось оставить: у Хаммера даны не все фигурирующие
у Сенковского рассказы, а кроме того, против этого предположения
говорят и текстуальные различия. Что благодаря Хаммеру он мог
обратить внимание на этот сборник еще до знакомства с 'Арйдой, это,
конечно, вполне возможно. В предисловии Хаммер дал в нескольких
словах общую характеристику сборника ал-Итлйдй,2 но об источнике
своем он ближайшим образом ничего не сказал. Венская рукопись
им быть не могла, так как поступила в библиотеку позже;3 весьма
возможно, что Хаммер располагал какой-либо другой, хотя бы в Стамбуле,
где он долго жил, начиная с 1799 г. Не исключена возможность, что
и его натолкнул на это сочинение все тот же 'Арйда.
Благодаря венской школе, как мы видели, появились впервые в
печати и арабские оригиналы двух рассказов ал-Итлйдй в 1823 г.
Хрестоматия Оберлейтнера, более» доступная, чем фундаментальная трехтомная
Сильвестра де Саси, была достаточно популярна и в России;4 не
удивительно, что эти рассказы перекочевали и в московскую хрестоматию
А. В. Болдырева в 1832 г. Первые издания всего памятника появились
в Египте в 1279/1862 и 1287/1870 гг.; по всей вероятности, под
влиянием их возник неполный английский перевод Годфрей Кларк,
напечатанный в Лондоне в 1873 г.5 Он содержит около четверти оригинала;6
предисловие не дает никаких сведений об источнике. Существование
1 Rosenöl. Zweites Fläschchen oder Sagen und Kunden des Morgenlandes aus
arabischen, persischen und türkischen Quellen gesammelt. Zweites Bändchen. Stuttgart
und Tübingen, 1813.
2 Rosenöl, II, стр. V—VI, XVI, № VII. По обычному для него недосмотру он
назвал автора уроженцем Толедо (стр. XVI), совершенно фантастически объяснив
его нисбу „ал-Итлйд*" (в первом случае было бы ат-Тулайтулй). Из предисловия
самого автора (И'лам ан-нас бима вака'а ли-л-Барамика ма'а бани 'Аббас. Каир,
1287/1870, стр. 2,2 сн.) мы знаем, что он был из провинции ал-Мунйа ал-Хусайбййа;
эта область с одноименным городом уже во времена географа Йак та была известна
как Мунйат ал-5£усайб (Jacut's Geographisches Wörterbuch. Hrsg. von F. Wustenfeld, IV,
Leipzig, 1869, стр. 67S, 1_4). В ней и тогда существовало селение Аслйдим недалеко
от Ашмунейна (там же, I, 1866, стр. 119, 1—2), известно оно и теперь в форме
Атлйдам (ок. 28° с. ш.); оттуда и происходил, судя по имени, наш автор (см.: К.
Baedeker. Ägypten und der Sudan. 8. Aufl., Leipzig, 1928, стр. 213 и карты при
стр. 208 и 228).
3 Она датирована 1150/1737 г. и входила в состав коллекции
дипломата-ориенталиста Прокеш-Остена (Prokesch-Osten, 1795—1876). См. каталог: G. Flügel. Die
arabischen, persischen und türkischen Handschriften der k.-k. Hofbibliothek zu Wien,
II, Wien, 1865, стр. 117, № 888.
4 Венская школа ориенталистов вообще пользовалась у нас в это время
достаточной известностью: когда в 1822 г. шла переписка по вопросу о назначении
Сенковского профессором Петербургского университета, министр иностранных дел граф
К. В. Нессельроде предлагал назначить Сенковского адъюнктом, а „одного
профессора или двух" выбрать „в Вене, где находится одно из славнейших заведений сего
рода" (С.-Петербургский университет в первое столетие его деятельности, стр. 263;
ср. стр. 265).
5 Ilam-en-nas. Historical tales and anecdotes of the time of the early Khalifahs.
Translated from the Arabic and annotated by Mrs. Godfrey Clerk. London, 1873, XVIII,
293 стр. (в дальнейшем цит.: перевод Г. Кларк).
6 По второму каирскому изданию 1287/1870 г. перевод доходит до стр% 82
(халифат ал-Хадй) из 270.

236 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
в Азиатском музее одной рукописи сборника ал-Итлйдй1 позволила
В. Ф. Гиргасу и В. Р. Розену включить девять рассказов в их
классическую „Арабскую хрестоматию".2 Таким образом, в русской учебной
литературе это произведение в отрывках изучалось больше 100 лет,
начиная со времен Болдырева до наших дней. Не забыто оно и на
Западе: в самое последнее время к нему опять вернулся А. Фишер,
который в своих критических замечаниях к его популярной,
выдержавшей четыре издания хрестоматии3 привел несколько параллелей из
ал-Итлйдй к рассказам,4 напечатанным там. Какого-нибудь специального
исследования ни этот автор, ни его сборник в европейской научной
литературе не вызвали, и в ближайшее время на это едва ли можно
надеяться: поздние антологии были сравнительно популярны в средине
прошлого века, но теперь интерес переместился к более ранним
периодам арабской литературы, к авторам IX—X вв., у которых приходится
искать основные истоки этих поздних произведений.
Если после всех высказанных раньше соображений можно быть
уверенным, что для большинства своих „восточных повестей" Сенков-
ский воспользовался сборником ал-Итлйдй, то едва ли нам когда-либо
удастся установить, какой именно текст был у него под руками.
Теоретические предположения, как мы видели, могут быть достаточно
разнообразны. Если для первых двух повестей он мог воспользоваться
печатным изданием в хрестоматии Оберлейтнера, то для следующих надо
было располагать какой-то рукописью. Сенковский мог обработать
собственные выписки, сделанные в Сирии, может быть, даже по списку
'Арй^ы, мог иметь принадлежавшую ему рукопись, которая нам не
известна, мог, наконец, привлечь экземпляр Азиатского музея. Он
происходит из составивших основной фонд музея в начале XIX в.
коллекций Руссо5 и поступил, как выяснил по черновым каталогам Френа
В. И. Беляев, в составе второй коллекции в 1825 г.6
Система переводов, принятая во время Сенковского, не дает
возможности решить этот вопрос на основе текстуальных соображений.
Если в первых по времени повестях Сенковский еще несколько
придерживается арабского оригинала, то постепенно он отходит от него
дальше и дальше, создавая на взятой канве уже свои собственные
рисунки. Последовательная эволюция выступает очень отчетливо при
рассмотрении этих повестей в хронологическом порядке их появления,.
Таким рассмотрением мы и закончим наш этюд; некоторые детали этого
анализа позволят еще больше укрепить основной вывод об источнике
повестей. Никаких заглавий повестей в арабском оригинале, конечно,
не имеется; они принадлежат Сенковскому, но для удобства
цитирования мы их сохраним.
1 Y« Rosen. Notices sommaires des manuscrits arabes du Musée Asiatique.
St.-Pétersbourg, 1881, стр. 128, № 184 (старый № 563, современный шифр В.
643).
2 В. Ф. Гиргас и В. Р. Розен. Арабская хрестоматия, ч. I—II. СПб.,
1875—1876. Предисловие, стр. 5.
3 R. Brünnow's Arabische Chrestomathie aus Prosaschriftstellern in vierter Auflage,
hrsg. von August Fischer. Berlin, 1928, VI, 1ЛГ, 165 стр. (Porta linguarum orienta-
Hum, XVI).
4 ZDMG, XCIV, 1940, стр. 316.
5 Азиатский музей Российской Академии Наук 1818—1918. Краткая памятка.
Петербург, 1920, стр. 9.
6 В ней он носил сохранившийся на корешке номер № 172, и, таким образом,
сомнение В. Р. Розена, отраженное вопросительным знаком в каталоге, должна
отпасть.

Источник «Витязя буланого коня»
237
Первой по времени является повесть „Бедуин", опубликованная
в 1823 г. и датированная 1822 г.1 Кроме текста ал-Итлйдй2 и
перепечатки его в хрестоматиях Оберлейтнера,3 Болдырева4 и Шейхо,5 она
известна еще и в „1001 ночи".6 Расхождения сравнительно
незначительны, но текст ал-Итлйдй производит впечатление лучшей
сохранности: в нем систематически выдержана рифмованная проза, иногда
нарушаемая в изложении „1001 ночи". Рассказ является одним из
немногих, где ал-Итлйдй дает ссылку на источник: „Говорил Шараф
ад-дйн7 Хусейн ибн ар-Раййан.8 Самое поразительное, что я передал
из рассказов, и самое удивительное, что я уразумел со слов лучших
людей из тех, которые бывали в собрании 'Омара ибн ал-Хаг/аба, халифа
мусульман, и слыхали его речи, — следующее". Соответственно с этим
дается и заключение рассказа: „Говорит передатчик. И я закрепил это
в собрании диковинок и записал в заглавии чудес". По ссылке можно
было бы думать, что указываемый источник передает рассказ
непосредственно от современников халифа, однако это не так. Хотя у нас не
имеется точных данных об этом писателе, его не приходится считать
вымышленным лицом: в одной рукописи в Готе сохранился сборник
макам, приписываемый Хусейну ибн Сулейману ибн Раййану ал-Хусейнй
Шараф ад-дйну,9 несомненно тому же автору, которого называет ал-
Итлйдй.
Наряду с макамами в той же рукописи есть и другие произведения
в прециозной прозе, повидимому того же лица, по стилю
напоминающие рассказ „Бедуин".10 У библиографа XVII в. Хаджжи Халифы
несколько раз встречаются поэтические и реторические произведения
автора XIV в. Шараф ад-дйна Хусейна ибн Сулеймана ал-Халабй ат-Та'й
(ум. в 770/1308 г.).11 Вероятно, он идентичен с автором рукописи в Готе
и является источником, который называет ал-Итлйдй; и в дальнейшем
нам придется убеждаться, что он брал свой материал не из ранних,
1 Собр. соч. Сенковского, I, стр. 221—226.
2 Второе каирское (литографированное) издание 1287/1870 г., стр. 3—6. —
Рукопись Института востоковедения, В 643, стр. 4—9 (в дальнейшем текст ал-Итлйдй
цитируется всегда по этим источникам: „издание", „рукопись").—Перевод Г. Кларк,
стр. 13—23.
3 Chrestomathia arabica. . ., I, стр. 230—236.
4 А. В. Болдырев, ук. соч., 1832, стр. 157—164.
5 Маджанй ал-адаб, IV, стр. 230—234, № 310.
6 V. Chauvin, ук. соч., V, 1901, стр. 216, № 125. — The Alif Laila or Book
of the Thousand Nights and One Night. Ed. by W. H. Macnaghten, II. Calcutta, 1839,
стр. 408—412.—^LJ^ £bJ v—äJ\. Книга тысячи и одной ночи. Перевод и
комментарии М. А. Салье под ред. акад. И. Ю. Крачковского, IV. [Л.], „Academia", 1933,
стр. 467—473 (в дальнейшем цит.: перевод М. А. Салье). Еще более
распространенным в арабской литературе является сильно отличающийся вариант того же рассказа,
который переносит действие в доисламскую эпоху ко двору лахмидского эмира в Хире
Ну'мана ибн Мунзира. Перевод его с указанием большого количества источников дал
Р. Бассэ: R. Basset. Mille et un contes, récits et légendes arabes, II. Paris, 1926,
стр. 293-296.
7 В издании Оберлейтнера и Болдырева искажение — Шараф; в „1001 ночи" —
аш-Шерйф.
8 У Оберлейтнера и Болдырева искажение — Зийад,
9 С. Brockelmann. GAL, SB, И, стр. 909, № 38.
10 W. Pertsc h. De arabischen Handschriften der herzoglichen Bibliothek zu Gotha,
IV. Gotha, 1883, стр. 419, № 2684. К сожалению, мне не доступна книжка А. Рейн-
харда (А. Reinhardt. Morgenländische Lebensbilder. Jena, 1840), которая, по
словам каталога, дает ряд переводов из этой рукописи (Ср.: V. Chauvin, ук. соч.,
V, стр. 112, № 282).
il Хаджжи Халифа, I, стр. 487, № 1443; III, стр. 548, № 6895; VI, стр. 355,
№ 13849.

238
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
а поздних антологий XIII—XIV вв. Действующие лица рассказа „Бедуин"
вполне историчны: кроме второго халифа 'Омара, хорошо известен и
сподвижник Мухаммеда Абу Зарр ал-Гифарй (ум. ок. 32/653 г.).1
Открытым, конечно, остается вопрос об историчности рассказа, равно как
о его первоисточнике.
Перевод Сенковского в этом произведении является едва ли не
наиболее точным среди всех его „восточных повестей". Это
обстоятельство позволяет установить, что оригиналом является текст ал-Итлйдй,
а не „1001 ночи", против чего говорят некоторые мелкие различия.
В этом переводе Сенковский не делает никаких попыток передать
рифмованную прозу подлинника и не допускает каких бы то ни было
украшений сравнительно с оригиналом; его можно сопоставить с текстом
фраза за фразой с начала до конца. Из крупных сравнительно
пропусков следует отметить только переведенную выше начальную и
заключительную фразу со ссылкой на источник, равно как две стихотворных
цитаты по одному стиху каждая. Первый пропуск, вероятно, объясняется
желанием придать большую самостоятельность рассказу, второй — быть
может, известной трудностью текста. В переводе встречается небольшое
количество мелких недоразумений, которые в одинаковой мере могут
быть связаны и с невнимательностью переводчика и с
неудовлетворительным состоянием бывшего в его распоряжении рукописного оригинала.2
Уже несколько иного характера перевод „Витязя буланого коня"—
второй хронологически повести, которая дала основной толчок
настоящей работе. Он появился в самом начале 1824 г. и датирован
предшествующим.3 Для нас он представляет особый интерес, так как
определенно показывает, что Сенковский имел дело с текстом ал-Итлйдй
как раз по хрестоматии Оберлейтнера4 или вообще по рукописи со
следами какой-то обработки 'Арй^ы. В оригинале халиф 'Омар обращается
к герою с предложением рассказать не только про храбрейшего из тех,
кого он встречал, но также про самого трусливого и самого хитрого.
И действительно, рассказ в сборнике предваряется двумя, правда
значительно более краткими, сценами с характеристикой двух других
случаев.5 В редакции же 'Арй^ы, отраженной хрестоматией Оберлейтнера,
они не нашли себе места и поэтому отсутствуют и в русском переводе
Сенковского. На его же счет, вероятно, приходится отнести изменение
конца рассказа. В оригинале героиня после гибели возлюбленного и
отца, когда 'Амр хочет ее увезти, просит дать ей оружие и решить
дело в бою. После его отказа она пытается вырвать у него из рук
копье, и он, боясь быть убитым, сам убивает ее. Очевидно, этот конец,
рисующий героя не в очень привлекательном виде, показался неудобным
и Сенковский заменил его мало правдоподобным не только с арабской
точки зрения рассказом про самоубийство красавицы, похоронившей
себя заживо вместе с телами отца и возлюбленного.
1 M. Th. Houtsma. Abu Dharr al-Ghifârï. EI, I, 1910, стр. 88.
2 Как было упомянуто, этот рассказ существует еще в переводе Е. Редигера
по хрестоматии Оберлейтнера (Е. R ö d i g e г, ук. рецензия, стр. 561—562) и Г. Кларк
(стр. 13—23) по полному тексту. В антологии Хаммер-Пургсталля его нет.
;> Собр. соч. Сенковского, I, стр. 227—г235.
4 Chrestomathia arabica..., I, стр. 236—242.—А. В. Болдырев, ук. соч.,
1832, стр. 164—172. По хрестоматии Оберлейтнера дал его изложение Е. Рёдигер
(ук. рецензия, стр. 562—563).
5 Издание, стр. 10—14; рукопись, стр. 16—23; перевод Г.- Кларк, стр. 40—51;
у Хаммера (Rosenöl, II, стр. 6—9) в его сокращенном изложении опущен второй
случай.

Источник «Витязя буланого коня»
239
Из других изменений обращает внимание передача стихов, которая
дает только очень легкий и отдаленный намек на основное их
содержание, а отнюдь не перевод. Причина, с одной стороны, кроется
действительно в их значительной трудности, с другой, быть может,
объясняется попыткой Сенковского передать их русскими стихами.
Мелкие добавления и украшения, количество которых достаточно
велико, вызываются, повидимому, желанием придать произведению
больший экзотизм. Уже самый подзаголовок „арабская касыда" не имеет
никаких оснований. В примечании же поясняется, что касыдой
называется небольшая поэма; точнее было бы сказать, что это обыкновенно
большое стихотворение, обязательно трехчастное, со строго
определенной последовательностью и содержанием каждой части. Ясно, что такой
подзаголовок к переведенной повести никак применен быть не может.
Первая же вставка точно так же не имеет опоры в тексте. В
подлиннике все три рассказа вводятся однотипной фразой „однажды
выехал я..."; Сенковский добавляет „на коне славнейшего поколения
бегунов Неджда, которому пищею был ветер пустыни и пойлом волны
сураба".1 Надо сказать, что последние образы вообще чужды арабским
представлениям. Возможно, что такие добавления и не принадлежат
Сенковскому, — его первые опыты на русском языке, как отмечается
в биографии,2 исправлялись А. Бестужевым (Марлинским) и для его
стиля они более характерны, чем для ранних переводов Сенковского,
вначале примыкавших довольно близко к оригиналу.
Как и в первой повести, в „Витязе буланого коня" попадаются
недоразумения в передаче текста; одно из них касается имени героя.
У Сенковского он раз назван „Караб-эль-Зобейд", другой — „Амру-
Караб, сын Маадда и Зобейды"; на самом деле в тексте стоит
определенно оба раза сАмр ибн Масдйкариб3 аз-Зубайдй — имя довольно
известного поэта и героя арабской древности, умершего около 21/643 г.4
Он происходил из большого йеменского племени Зубайд,5 и отец его
носил типичное южноарабское имя Ма'дйкариб; конечно, он не имел
ничего общего ни с северноарабским племенем Масадд, ни с женским
именем Зубайда.
Рассказы про него были достаточно популярны в арабской
литературе и обыкновенно излагались в жанре „Аййам ал-сараб" —
повествований про знаменитые „дни" — подвиги арабов. Ядро повести ал-Итлйдй
можно усмотреть уже в известном сборнике X в. „Китаб ал-аганй"
(„Книга песен")6 и в антологии того же времени „Китаб ал-махасин
ва-л-масавй" („Книга хороших и дурных .свойств"), приписанной
знаменитому ал-Джахизу;7 очень близкая к ал-Итлйдй версия имеется в
известной энциклопедии %мамлюкской эпохи XIV в. ан-Нувайрй8 и в одной
1 Точнее следовало бы сараба, т. е. „миража".
2 Собр. соч. Сенковского, I, стр. XXXVI.
3 Караб Сенковского связан с неправильной огласовкой имени у Оберлейтнера
(Chrestomathia arabica. . ., I, стр. 236).
4 См.: A. Haff пег. 'Amr b. Ma'dîkarib. EI, I, 1910, стр. 353. f
5 The Kitäb al-Ansäb of 'Abd al-Karïm ibn Muhammad al-Sam'ânï. Reproduced
by D. S. Margoliouth. Leyden—London, 1912 (GMS, XX), л. 270б._
6 Абу-л-Фарадж 'Али ал-Исфаханй. Китаб ал-аганй,.XIV. Булак, 1285,
стр. 136-137.
7 Le livre des beautés et des antithèses par (Pseudo) Djahiz publ. par G. van Vloten.
Leide, 1898, стр. 130, 13—131, 5.
8 Ан-Нувайрй. Нихайат ал-араб, II. Каир, 1924, стр. 176,8—181,5;
переведена в кн. : Н. Howarth and I. Schukrallah. Images from Arab World. London,
1944, стр. 25—29, № 10.

2Ю
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
особняком стоящей рукописи „1001 ночи" в Страсбурге.1 Рукопись
очень поздняя (1247/1831 г.), и некоторые рассказы в ней
заимствованы у ал-Итлйдй. Отражение эпизодов всего этого рассказа можно
было бы увидеть даже в арабском фольклоре 'Омана,2 если бы
сборник мог служить в этом отношении авторитетом; однако составитель
прибегал иногда к принятой, но едва ли желательной системе пересказа
информатором сообщенного ему письменного источника. Все
обстоятельства, таким образом, и в деталях ведут к тому, что Сенковский
перевел этот рассказ, как и первый, из сборника ал-Итлйдй, притом
в той редакции, на которой отразилась работа его учителя 'Арй^ы.
Рассказ „Деревянная красавица", переведенный с „татарско-адер-
байджанского наречия", не может в данном случае входить в круг
нашего рассмотрения; интересно только отметить, что в арабской
литературе этот сюжет действительно не пользуется распространенностью.
Крупнейший знаток бродячих международных мотивов Р. Бассэ мог
отметить только единственную известную ему версию на арабском
языке из Северной Африки. 3 В противоположность этому на Востоке
сюжет очень популярен: источник его восходит к Индии, откуда он
распространился и в монгольской и в персидской литературе. В
последней особенно известна была с XIV в. обработка ан-Нахшабй
(ум. в 751/1350 г.)4 под заглавием „Тутй намэ" („Книга попугая").5
С каким-либо ответвлением ее, вероятно, и связана переделка Сенков-
ского, источник которой специалисты определят, быть может, без труда.6
Следующая повесть Сенковского „Истинное великодушие" ведет
нас к тому же источнику. Как и предшествующие, она была помещена
в „Полярной звезде" за 1825 г. и датирована 1824 г. Действующие
лица носят вполне исторический характер: халиф Сулейман правил
в 96—99/715—717 гг., обычной его резиденцией, как и упоминается
в рассказе, была ар-Рамла в Палестине;7 'Икрима умер около 107/725 г.8
Рассказ хорошо известен в литературе: кроме ал-Итлйдй,9 он
появляется почти во всех редакциях „1001 ночи"10 и попал в ряд старых
и новых европейских хрестоматий.11 В одной из них — Фрейтага,
опубликованной в 1834 г.,12 рассказ взят из копенгагенской рукописи довольно
1 V. Chauvin, ук. соч., VI, 1902, стр. 71—72, № 238 (ср.: IV, 1900, стр. 211,
том 2, № 494).
2 Carl Reinhardt. Ein arabischer Dialekt gesprochen in 'Oman und Zanzibar.
Stuttgart und Berlin, 1894 (Handbücher des Seminars für Orientalische Sprachen, XII),
стр. 302—306.
3 R. Basset, ук. соч., стр. 312—313.
4 E. Berth els. Nakhshabi. EI, HI, 1936, стр. 908—909.
5 Ср.: А. Крымский. История Персии, ее литературы и дервишеской
теософии, т. III, № 1. М., 1914—1915, стр. 85—91. *
6 Версия ан-Нахшабй не имеет той локализации и хронологии, которую дает
перевод Сенковского. См.: Touti Nameh. Eine Sammlung Persischer Märchen von
Nechschebi. Deutsche Obersetzung von C. J. L. Iken. Stuttgart, 1822, стр. 37—40, или:
Die Papageimärchen erzählt von Moriz Wickerhauser. Leipzig, 1858, стр. 78—85. "
7 К. V. Zett erste en. Sulaimän b. 'Abd al-Malik. EI, IV, 1934, стр. 561.
8 Ibn Khallikan's Biographical Dictionary, translated from the Arabic by Mac Guckin
de Slane, II. Paris, 1843, стр. 207.
9 Издание, стр. 51—54; рукопись, стр. 80—86; Rosenöl, И, стр. 50—53; перевод
Г. Кларк, стр. 207—217.
10 V. Chauvin, ук. соч., VI, 1902, стр. 21—22, № 193. — The Alif Laila. . .,
HI, 1840, стр. 374—378. — Перевод M. А. Салье, VI, стр. 390—397.
11 Основные перечислены у Шовена (V. Chauvin, ук. соч., VI, стр. 22, § 4).
Не все из упомянутых им мне доступны: у Бренье (L. J. Bresnier. Anthologie
arabe élémentaire. Alger—Paris, 1852, стр. 60—70) источник не указан.
12 G. G. F r e y ta g. Chrestomathia arabica grammatica historica. Bonnae a. R., 1834,
стр. 44—47. Об источнике см. стр. IV и 31.

Источник «Витязя буланого коня»
241
популярной антологии автора VII/XHI в. Шамс ад-дйна Мухаммеда
ал-Мукри' ал-Анбарй.1 Единство первоначального источника
подтверждается и этой редакцией. Версия ал-Итлйдй почти буквально
совпадает в данном случае с „1001 ночью"; если бы этот
рассказ'рассматривать отдельно, вне всего цикла „Восточных повестей", его можно
было бы считать переведенным по „1001 ночи". Наличие русского
перевода последней избавляет от необходимости давать специальный
перевод ал-Итлйдй, чтобы судить о приемах обработки текста Сенков-
ским.
Изменения и здесь произведены довольно значительные. На этот раз
они касаются не столько отдельных украшений и дополнений,
сколько общей манеры изложения. Повествованию придан гораздо
более обстоятельный характер и оно значительно расширено сравнительно
с оригиналом; в сущности говоря, это уже не перевод, а
распространенный пересказ; отдельные детали все же говорят о несомненной
связи с подлинником. Неудачно переданы собственные имена (ал-Дже-
зйра в данном случае обозначает не Аравию, а Месопотамию; вместо
Хазим надо читать Хузайма, вместо Акрам-эль-Байрадж — сИкрима ал-
Файйад); непонятно, откуда у Сенковского появилось имя жены Ху-
займы — Асима, отсутствующее в источнике. Возможно, что оно
объясняется просто графическим искажением: в рассказе Хузайма
обращается к своей жене по обычной арабской традиции со словами „дочь
моего дяди" (ибнат *аммй); из последнего слова и могло получиться
при небрежном чтении Асима.
Едва ли не наиболее интересно в этом рассказе то, что мы можем
установить первоисточник, к которому восходит текст ал-Итлйдй. Им
оказывается антология X в. „ал-Мустаджад мин фа'алат ал-аджвад"
(„Отборное из деяний щедрых") известного писателя ат-Танухй (ум. ок.
384/994 г.).2 Она только недавно сделалась доступной в печатном
издании, и буквальное совпадение текста 3 не оставляет никаких
сомнений в зависимости ал-Итлйдй в данном случае от этого источника.
Ат-Танухй сообщает нам даже цепь своих информаторов, говоря, что
он слышал рассказ в Египте от 'Алй ибн Салиха ал-Балхй, который
передавал его со слов какого-то старика, слышавшего его от Шайбы
ибн Мухаммеда ад-Димишкй.4 Без специальных изысканий эти имена
уже ничего нам не дают.
В том же году и в том же издании Сенковский поместил еще
третий рассказ „Урок неблагодарным", переведенный (по его подзаголовку)
„с персидского".5 Последнее указание давало бы нам формальное
право не касаться его в данном очерке, связанном с арабскими материалами.
Однако одно обстоятельство останавливает особое внимание: и этот
1 С. Brockelmann. GAL, SB, I, стр. 597, №81; указанная рукопись не
упомянута и автор по недоразумению фигурирует еще раз (GAL, SB, II, стр. 910, № 54).
В каирском издании „Ал-мухтар мин навадир ал-ахбар" 1310 г. рассказ находится
на стр. 49—52.
2 R. Par et. Al-TanükhL EI, IV, 1934, стр. 710%
3 Leo P a u 1 y. Tanuhi's Kitäb al-mustagäd min fa'alät al-agwäd. Stuttgart, 1939,
стр. 17, 6—23, 4, № 20.
4 Там же, стр. 17, 6—7. Ал-Мукри' ал-Анбари, в версии которого приводит рассказ
Фрейтаг (G. G. Frey tag, ук. соч., стр. 44), своим источником называет ал-'Аббаса
ибн ал-Фараджа. Может быть, в нем следует видеть филолога ар-Рийашй, умершего
в 257/870 г. (см.: С. Brockelmann. GAL, SB, I, стр. 168, № 7), однако в
египетском издании 1310 г. (стр. 49) называется Абу-л-Фарадж, но не знаменитый автор
„Китаб ал-аганй" X в., так как в последнем источнике этого рассказа нет.
5 Собр. соч. Сенковского, I, стр. 252—255.
16 И. Ю. Крачковский, т. I

242
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
рассказ имеется в антологии ал-Итлйдй,1 притом в редакции, очень
близкой к переводу Сенковского. Некоторые различия и отступления
заметны, как и в предшествующих случаях, 2 однако они не настолько
значительны, чтобы их нельзя было отнести за счет уже известных
нам приемов Сенковского и его литературной обработки. Конечно, нет
оснований заподозривать с его стороны прямую мистификацию; весьма
вероятно, что у него под руками был фактически какой-то еще не
выясненный персидский источник, как в другом случае „татарско-адербайджан-
ский", но несомненно, что он и здесь восходил к хорошо известному
нам арабскому оригиналу.
Мы имеем возможность проследить его историю на арабской почве
достаточно глубоко, как и в предшествующем рассказе. Изложение
ал-Итлйдй совпадает почти буквально с версией, имеющейся в антологии
XIII в. ал-Мукри' ал-Анбарй,3 и, вероятно, восходит именно к ней.
Цепь на этом не замыкается; источником последнего автора
оказывается очень популярная антология испано-арабского писателя
X в. Ибн сАбд Раббиха (ум. в 328/940 г.);4 мелкие отличия здесь
несколько значительнее, если сравнивать ее непосредственно с
передачей ал-Итлйдй, но возможность каких-либо промежуточных звеньев
вполне их объясняет.5 Как и в предшествующем случае, очень
близкая редакция приводится автором X в. ат-Танухй.6
В основе рассказа лежит, повидимому, исторический факт; о нем
упоминает по крайней мере авторитетный историк IX в. ал-Балазурй
(ум. в 279/892 г.).7 Его изложение,8 значительно отличающееся от
упомянутых литературных антологий, позволяет установить, что
освещение, приданное рассказу Сенковским, как в некоторых дополнительных
чертах, так и в самом заглавии, исторически мало обосновано.9
Хронологически рассказ приурочивается очень определенно: действующие
в нем лица — и халиф сАбд ал-Малик, и правитель ал-Хаджжадж, и
оппозиционно настроенный Ибрахйм ибн Мухаммед ибн Талха — вполне
исторические фигуры. Назначение ал-Хаджжаджа в Ирак, о котором
идет речь в рассказе, состоялось в 75/694 г.10
Прекращение „Полярной звезды" на несколько лет прервало, как мы
видели, серию „Восточных повестей" Сенковского. Однако в
„Северных цветах" за 1828 г. появилась переведенная в предшествующем
году „Бедуинка", как бы открывающая новый цикл. Если все
предшествующие повести, несмотря на значительные отступления, мы все же
можем считать переводами, то теперь начинаются обработки, постепенно
переходящие в фантазии типа „Антара". В тех случаях, когда действие
происходит в исторической обстановке, Сенковский ограничивается
только значительно расширенным изложением сюжета, главным образом
за счет дополнения оригинала различными вставками и отдельными
образами, придающими более экзотический колорит. Изредка к этой
1 Издание, стр. 36—38; рукопись, стр. 64—66; перевод Г. Кларк, стр. 151—156.
2 Чтобы предоставить возможность сличить, я даю перевод версии ал-Итлйдй
в „Приложении".
3 Ал-Мухтар мин навадир ал-ахбар, стр. 95—98.
4 С. Brockelmann. Ibn 'Äbd Rabbihi. EI, I, 1910, стр. 376.
5 См. ал-'Икд, I. Каир, 1293, стр. 149, 10—150, 12. Эта версия изложена в кн.:
J. Péri er. Vie d'al-Hadjädj ibn Yousof. Paris, 1904, стр. 63—65.
6 Leo Pauly, ук. соч., стр. 34—36, № 26.
7 С. Becker. Al-BalädhurL EI, I, 1910, стр. 636.
8 W. Ahlwardt. Anonyme arabische Chronik, XI. Greifswald, 1883,
стр. 166—167.
9 Ср. анализ в упомянутой книге Перье (J. Р é г i е г, ук. соч., стр. 64—65).
1° Н. La mm ens. Al-Hadjdjädj. El, II, 1926, стр. 215.

Источник «Витязя буланого коня»
243
системе он прибегал уже в первых повестях, но теперь действует
гораздо смелее, не боясь отходить от источника иногда довольно
значительно. По этому типу построены повести „Бедуинка" и „Вор".
Оригиналом первой является все та же антология ал-Итлйдй;1
текстуальный анализ отдельных деталей не оставляет в этом никаких
сомнений, несмотря на довольно значительную переработку. Из семи
стихотворных отрывков Сенковский сохранил только один в достаточно
свободной передаче, но зато сильно расширил описательную часть
вставками отмеченного типа.
Рассказ был очень популярен в арабской литературе, о чем говорит
его появление в „1001 ночи" 2 в редакции, совершенно совпадающей
с текстом ал-Итлйдй. Источником его является опять известная нам
антология ал-Мукри' ал-Анбарй,3 откуда рассказ взят без каких бы то
ни было изменений. Более глубокий прототип его надо искать, вероятно,
в очень обширной серии антологий о любви и влюбленных, которые
пользовались в арабской литературе большим распространением. В одной
из таких наиболее ранних и наиболее популярных антологий XI в. Ибн
ас-Сарраджа (ум. ок. 500/1106 г.)4 этот рассказ фактически имеется,5
хотя в несколько отличной, менее распространенной редакции.6
Значительно расходится и та версия, которую со ссылкой на ранний
источник приводит мамлюкская энциклопедия XIV в. ан-Нувайрй.7 Во всяком
случае действие всегда происходит во время омейядского халифа
Му'авии (41—60/661—680).
Другого типа и на других источниках основана „Смерть Шанфария",
появившаяся в том же году в „Альбоме северных муз" и тоже
включенная в цикл „Восточных повестей".8 В основе лежит здесь легенда
про знаменитого героя и поэта доисламской Аравии,9 но в совершенно
вольном изложении; переводом считать ее никак нельзя и устанавливать
текстуальную зависимость от арабских оригиналов нет необходимости.
Весьма возможно, что толчком Сенковскому для выбора именно этого
сюжета послужило появление в 1826 г. второго издания знаменитой
арабской хрестоматии Сильвестра де Саси, где в связи с
опубликованием наиболее известной касйды аш-Шанфары некоторое внимание
уделено и ему самому.10 Считать, однако, эту хрестоматию единственным
источником11 нельзя: в ней слишком мало фактических данных
сравнительно с изложением Сенковского. Он исходил из различных преданий
про подвиги древнеарабских героев и знаменитые битвы племен, так
1 Издание, стр. 15—18; рукопись, лл. 24—31; В. Ф. Гиргас и В. Р. Розен,
ук. соч., стр. 56—61, № 28; изложение у Хаммера (Rosenöl, II, стр. 10—13); перевод
Г. Кларк, стр. 53—63.
2 V. Chauvin, ук. соч., V, стр. 118, № 53. — The Alif Laila. . . , III,
стр. 398—403.—Перевод M. А. Салье, VI, стр. 435—444.
у Ал-Мухтар мин навадир ал-ахбар, стр. 100—105. По копенгагенской рукописи у
Фрейтага (G. F г е у t a g, ук. соч., стр. 77—83, № 35).
4 С. Brockelmann. GAL, SB, I, стр. 594, №4.
5 Масари' ал-'ушшак. Стамбул, 1301, стр. 223—225..Как и в большинстве
случаев, автор дает обстоятельную цепь последовательных передатчиков (иснад), которую
в общем идентифицировал Парет: R. Р а г е t. Früharabische Liebesgeschichten. Bern,
1927, стр. 31, № 77. Она доходит до средины VIII в.
6 Ср. замечание Парета: R. Р а г е t. Früharabische Liebesgeschichten, стр. 74, с.
7 Нихайат ал-араб, стр. 156, l —159, 7.
s Собр. соч. Сенковского, I, стр. 267—288.
9 С. Brockelmann. GAL, SB, I, стр. 52—53.
10 Chrestomathie arabe par A. J. Silvestre de Sacy, II. Paris, 1826, текст, стр. 134,
148—149.
11 Ср. обратное замечание А. Крымского в „Энциклопедическом словаре" Граната»
т. 49, 1930, стр. 85.
16*

244
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
называемые „дни арабов" (аййам ал-араб), обширный свод которых
.дан, между прочим, в известном труде X в. „Книга песен" („Китаб
ал-аганй"); значительное место уделено в ней и аш-Шанфаре.1 На
основе материалов такого происхождения в свободной их комбинации
и составлена мозаичная картина Сенковского. Она, как известно,
сыграла значительную роль в литературе, и, повидимому, не без ее
влияния к некоторым арабским сюжетам обратился в свое время Мицкевич.2
Значительно позже к тому же приему на основе приблизительно тех
же источников, но в еще более свободной трактовке, где арабские
элементы причудливо сплетены с персидскими вне всяких хронологических
рамок, прибег Сенковский еще раз, когда в „Новоселье" 1833 г. он
опубликовал „Антара". Хотя подзаголовок называет его тоже
„восточной повестью", но издатель был совершенно прав, отметив в
примечании, что „эта повесть не перевод с арабского и не заимствована из
известного арабского романа «Антар», а оригинальное создание в духе
арабской поэзии".3 О ее поэтическом достоинстве, не всегда
воспринимаемом нашим современным чувством, говорит все же тот факт, что именно
она могла вдохновить Римского-Корсакова на создание его известной
симфонии „Антар", в основу программы которой положен текст Сенковского.
Круг „восточных повестей", которые нас преимущественно
интересуют, замыкает „Вор", помещенный в „Северных цветах" за 1830 г. и
переведенный за год до этого. Источником его является опять
антология ал-Итлйдй,4 и благодаря этому мы имеем возможность хорошо судить
о работе, проделанной Сенковским над оригиналом. Здесь он шел по
тому же пути, как и в „Бедуинке" за два года до этого. Сохраняя
нетронутой фабулу, он значительно расширял изложение, как целыми
вставными эпизодами и описаниями, так особенно отдельными фразами,
литературными намеками и специфическими образами. Эту сторону
Сенковский подчеркнул даже особым приемом, выделив курсивом те
фразы и выражения, которые для колорита даются им в буквальном
переводе с арабского, хотя в оригинале обыкновенно отсутствуют и
вставлены им самим. Появляются и добавочные стихи, но те, которые имеются
в тексте, обыкновенно не переводятся. „Вора" нельзя назвать, конечно,
фантазией в таком смысле, как „Смерть Шанфария" или „Антара": здесь
Сенковский старался оставаться в пределах соответствующей историче
ской рамки, хотя и не всегда с успехом. Все же нельзя назвать его и перево
дом: это просто новое произведение на основе арабского сюжета.
Вставные детали далеко не всегда уместны и удачны: когда
Сенковский заканчивает повесть дополнением, что главный герой,
называвший себя Зейдом сыном Амра, был Сайд сын Джафара и
впоследствии прославился как поэт „Абу Наввас", кроме несоответствия
имен, он вносит полный анахронизм: действие рассказа происходит
в 20—30-х годах VIII в., а поэт Абу Нувас, которого звали ал-Хасан
ибн Хани*, родился не раньше средины VIII в.
Как и „Бедуинка", рассказ был популярен, о чем говорит его
появление почти во всех редакциях „1001 ночи".5 Несмотря на совпадение
1 См. т. XXI в издании Р. Брюннова (R. Brünnow) (Leiden, 1888), стр. 134—143.
2 Ср.: П. Савельев. О жизни и трудах О. И. Сенковского, стр. СХХ, № 43.
'3 Собр. соч. Сенковского, I, стр. 321.
4 Издание, стр. 26—29; рукопись, стр. 45—50. — В. Ф. Г и р г а с и В. Р. Розен,
ук. соч., стр. 42—45, № 24. — Перевод у Хаммера (Rosenöl, II, стр. 129—134) и Г. Кларк
(стр. 116—125).
5 V. Chauvin, ук. соч., VII, 1903, стр. 134—135, № 403. — The Alif Lail. . . ,
II, стр. 182—186. — Перевод M. А. Салье, IV, стр. 98—103.

Источник «Витязя буланого коня»
245
текста даже во многих мелочах с изложением ал-Итлйдй, основой Сен-
ковского и в данном случае приходится считать все же именно эту
антологию, а не „1001 ночь". В последней нет ссылки на
первоначальный источник, со слов которого передает свой рассказ и ал-Итлйдй и
Сенковский; замечанием его же у обоих заканчивается повествование,
для изложения которого в „1001 ночи" в первом лице нет оснований.
Этим источником ал-Итлйдй называет Абу Са'йда ал-Асмасй, очень
хорошо известного филолога на рубеже VIII — IX вв. (ум. в 213/828 г.).
Интересно отметить, что он в различных антологиях довольно часто
фигурирует как передатчик аналогичных историй про любовь и
влюбленных.1 Промежуточные звенья в данном случае нам не ясны;
^несомненно они были, и, вероятно, ими являлись, как и раньше, в
последовательном порядке антологии XII—XIII и IX—X вв. Об этом
говорит и то обстоятельство, что рассказ появляется в известном нам
сборнике XIII в. ал-Мукри' ал-Анбарй.2 Однако в противоположность
ранним случаям его версия не совпадает с ал-Итлйдй и „1001 ночью": она
значительно бледнее и короче. Полную параллель к ней зато дает в XI в.
Ибн ас-Саррадж;3 как всегда, он точно указывает своих информаторов
от известного нам ат-Танухй в X в. до авторов начала IX в. Самый
рассказ во всех случаях приурочивается ко времени Халида ибн 'Абдал-
лаха ал-Касрй, который был наместником Ирака в 105—120/724—738 гг.
Повесть „Вор" очень наглядно говорит о большой эволюции
литературных приемов Сенковского при работе над восточными сюжетами.
Если в „Бедуине" 1822 г. он придерживается почти буквального
перевода, то в „Бедуинке" 1827 г. и особенно в „Воре" 1829 г. он
распоряжается гораздо свободнее, а иногда строит свое собственное
произведение только с сохранением сюжета. Параллельная эволюция шла
в сторону создания фантазии типа „Смерть Шанфария" 1827 г. или
„Антар" 1832 г., а по другой линии — иронически-пародийных повестей,
как „Что такое люди!" того же 1832 г. или „Счастливец" и „Повести" 1834 г.
Последний жанр систематически оттесняет все прочие и во втором
периоде его литературного творчества является наиболее излюбленным.
Отдел „повестей и поэм, переведенных с восточных языков"
в „Собрании сочинений" Сенковского содержит под последним, девятым>
номером „Моаллаку Лебида", помеченную 1839 г. Она представляет
фактически перевод, выполненный с предельной точностью. В основе
лежит издание этой большой касйды, опубликованное Сильвестром де
Саси на уровне научных требований той эпохи еще в 1816 г.4 Книга
пользовалась большой популярностью как учебное пособие, и поэтому даже
на русском языке еще до перевода Сенковского уже существовал
другой перевод его ученика И. В. Ботьянова, изданный в 1827'г.
дважды: в „Азиатском вестнике" и отдельной брошюрой.5 Изучение
1 Ср. замечание Менцеля (Th. Menzel) относительно Ибн ас-Сарраджа в рецензии
на упомянутую книгу Парета: R. Ра г et, OLZ, 31, 1928, стр. 404.
2 Ал-Мухтар мин навадир ал-ахбар, стр. 109—110.
3 Масари* ал-'ушшак, стр. 360—361. Ср. замечания об этой версии: R. Ра г et.
Früharabische Liebesgeschichten, стр. 76, h.
4 M. Silvestre de Sac y. Calila et Dimna ou fables de Bidpai en arabe. . .
suivis de la Moallaka de Lébid. Paris, 1816, стр. 287—315 (текст), стр. 130—138
(перевод).
5 Моаллака Лебида и темимянка Абулолы. Поэмы. Переведенные с арабского
языка Иваном Ботьяновым. СПб. (Типография имп. Воспитательного дома), 1827
(Цензурное разрешение 20 октября 1826 г.), IV, 54 стр. Об интересе к этим
сюжетам среди широкого круга читателей говорит обстоятельная рецензия П. Д—в
в „Московском телеграфе", 19, 1828, № 3, февраль, 419—422 (ср. еще рецензию
в „Северной пчеле", 1827, № 16).

246 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
этой работы Сенковского со специальной точки зрения может
представить известный интерес, но к вопросу о „Восточных повестях" она
прямого отношения не имеет, и, таким образом, намеченное нами ис
следование закончено.
Главным результатом его можно считать установление того факта,
что в громадном большинстве своих „восточных повестей" Сенковский
опирался на текст антологии ал-Итлйдй XVII в. „Бедуин", „Витязь
буланого коня", „Истинное великодушие", „Бедуинка" „Вор" могут быть
названы даже переводами с арабского, хотя характер их и не
однороден в Связи с большой эволюцией литературных приемов Сенковского
за время с 1822 по 1829 г. Этого мало — даже та повесть „Урок
неблагодарным", которая, по словам Сенковского, переведена с
персидского, настолько близка к арабской версии ал-Итлйдй, что заставляет
предполагать связь его оригинала с источниками этой антологии, если
не с ней самой. Таким образом, в сущности только одна повесть,
„Деревянная красавица", переведенная с „татарско-адербайджанского
наречия", не имеет отношения к антологии ал-Итлйдй; ее сюжет мало
распространен в арабской литературе, и источник Сенковского в
данном случае восходит, вероятно, к персидско-турецким версиям „Книги
попугая".1 Другой характер носят его повести-фантазии „Смерть Шан-
фария" и „Антар", которые уже не являются переводами в том смысле,
как предшествующие, а свободно обрабатывают мотивы знакомых нам
арабских героических сказаний, не придерживаясь текста определенного
оригинала. Наконец „Моаллака Лебида", включенная в тот же отдел
сочинений, дает художественный, по понятиям своего времени, перевод
популярного стихотворения арабской древности, основанный на
известном нам издании.
Выяснение источников „Восточных повестей" Сенковского позволило
остановиться на некоторых деталях его литературных приемов в этом
жанре. Эти детали обнаруживают очень большую эволюцию манеры
за 20-е годы, постепенно ведущую к линии пародийно-иронических
повестей с восточной фабулой. Можно думать, что эти наблюдения
окажутся не бесполезными при изучении литературного стиля Сенковского
вообще.
Некоторый результат достигнут и в специально арабистической
области. Выяснение источников ал-Итлйдй, установленных, правда, только
в отдельных и случайных рассказах, все же позволяет наметить
некоторые вехи и по более общей линии. Анализ обнаруживает, что
поздние антологии черпают обыкновенно свой материал из аналогичных
сборников XIII—XIV вв., которые в свою очередь восходят к
произведениям IX—X вв. Эта последовательность говорит о своеобразном
ступенчатом развитии данного жанра в арабской литературе, первые
образцы которого и создаются около IX в. Систематическое
исследование этих антологий стоит впереди; и теперь еще в полной силе
остаются слова В. Р. Розена, который 60 лет тому назад писал, что
эти памятники представляются „наиболее интересными в культурно-
историческом отношении", но „недостаточно до сих пор изучались".2
1 В том же 1825 г. Н. Коноплев поместил перевод персидской версии (Вести.
Европы, №7, апрель 1825, стр. 225—229).
2 Слова в научной автохарактеристике 1882 года. Сб. „Памяти академика
В. Р. Розена", Л., 1947, стр. 133.

Источник «Витязя буланого коня»
247
ПРИЛОЖЕНИЕ
I
ВИТЯЗЬ БУЛАНОГО КОНЯ
Перевод дан по изданию ал-Итлйдй, стр. 10—14, с некоторыми текстуальными
поправками на основе материалов, указанных в статье. Текст в хрестоматии Обер-
лейтнера содержит много ошибок и недоразумений. Я не считал нужным сопровождать
перевод пояснительными примечаниями: специфические художественные образы ясны
при сопоставлении с переделкой Сенковского, основные исторические детали указаны
мною в статье.
Говорят, что сАмр ибн Масдйкариб аз-Зубайдй вошел к 'Омару ибн
ал-Хаттабу, да будет доволен им Аллах, и 'Омар сказал:
— Поведай мне о самом трусливом, кого ты встречал, самом
хитром, кого ты встречал, и самом храбром, кого ты встречал.
— Да, эмир правоверных, — ответил гАмр, — я вышел раз,
направляясь в набег. Проезжая, я вдруг увидел оседланную лошадь и
воткнутое копье. Там же сидел человек такого громадного роста, как
только бывают, с мечом на перевязи. Я сказал ему: „Поберегись, я
тебя убью". Он спросил: „А кто ты?". Я ответил: „Я сАмр ибн Ма'дй-
кариб аз-Зубайдй". Тогда он сильно вздохнул и умер. Вот это, эмир
правоверных, самый трусливый, кого я видал.
Вышел я другой раз и доехал до какого-то племени. Вдруг я
увидал оседланную лошадь и воткнутое копье, а хозяин был в ложбинке,
делая свое дело. Я сказал ему: „Поберегись, я тебя убью". Он
спросил: „А кто ты?". Я сообщил ему о себе, и он сказал: „Ты не
справедлив, Абу Саур, ты на хребте коня, а я на земле: дай же обещание,
что не убьешь меня, пока я не сяду на лошадь". Я дал ему обещание.
Он вышел с того места, где был, опоясался мечом и сел. „Что это
такое?" — спросил я. Он сказал: „Я не сяду на лошадь и не буду
с тобой биться. А если ты нарушишь свое обещание, так сам лучше
знаешь про нарушителя обещания". Я оставил его и уехал. Вот это,
эмир правоверных, самый хитрый, кого я видал.
Я вышел другой раз и доехал до места, где пресекал путникам
дорогу, но никого не видел. Я гонял лошадь направо и налево и вдруг
увидал всадника. Когда он приблизился ко мне, оказалось, что это
юноша, у которого только что поросли щеки, самый красивый ji
изящный из молодых людей, что я видал. Он двигался со стороны ал-Иемамы.
Приблизившись ко мне, он приветствовал меня; я вернул ему
приветствие и спросил: „Кто ты, молодец?". Он ответил: „Ал-Хариа ибн Сасд,
ездок на «серой»". Я сказал ему: „Поберегись, я убью тебя". Он
воскликнул: „Горе тебе! А ты кто?". Я отвечал: ,/Амр ибн Ма'дйкариб
аз-Зубайдй". „Жалкий, презренный! — сказал он.—Аллахом клянусь,
только твое ничтожество удерживает меня от твоего убийства".
И душа моя умалилась, эмир правоверных, великим показалось мне то,
чем он меня встретил. Я сказал ему: „Оставь это и поберегись, я
убью тебя. Аллахом клянусь, удалится отсюда только один из нас".
„Уходи, лишится тебя твоя мать! Мы ведь из такого рода, который
ни один всадник не осиротил". „Такого ты теперь слушаешь", — сказал я.
„Выбирай же, — ответил он, — либо ты помчишься передо мною, либо
я помчусь перед тобою". Я воспользовался этим у него и сказал:
„Мчись передо мною". Он помчался, а я понесся на него и думал уже,
что воткнул копье ему между плеч, как вдруг он стал точно
подпругой у своей лошади, а потом повернул на меня и копьем коснулся моей

248
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
головы, крикнув: „сАмр, возьми себе это на первый раз! Если бы мне
не было противно убить тебе подобного, я убил бы тебя". И душа моя
умалилась у меня, и смерть, о эмир правоверных, была бы мне милее
того, что я увидал. Я сказал: „Аллахом клянусь, вернется отсюда
только один из нас". Он предложил мне то же, что сказал в первый
раз. Я ему ответил: „Мчись передо мною". Он помчался, и я думал,.
что захвачу его. Я преследовал его и думал уже, что воткнул копье
ему между плеч, как вдруг он стал точно нагрудником у своей лошади,,
а потом повернул на меня и коснулся моей головы, крикнув: ,/Амр,.
возьми себе и второй раз!". И умалилась у меня душа еще сильнее,
и я сказал: „Аллахом клянусь, вернется отсюда только один из нас".
Он помчался передо мною, и я думал уже, что воткнул ему копье
между плеч, но он спрыгнул с лошади и оказался на земле, а я
промахнулся. Усевшись опять на лошади, он погнался за мной и копьем
коснулся моей головы, сказав: „Возьми себе, сАмр, и третий раз.
Если бы не было мне противно убить подобного тебе, я бы тебя убил".
Я сказал: „Убей меня! Это мне приятнее, чтобы не слыхали про все
это витязи арабов". Он сказал: „?Амр, ведь прощение до трех раз, а
если я захвачу тебя в четвертый, убью". И он продекламировал:
„Я закрепляю сильнейшими клятвами: если ты, 'Амр, вернешься к бою,
То найдешь пламя острия или я не буду из сынов Шайбана".
И я почувствовал к нему великое уважение и сказал: „У меня есть
к тебе нужда". „В чем же она?"—спросил ал-Харис. „Я буду товарищем
тебе", — сказал я, но он ответил: „Не из моих ты товарищей!". И было
это для меня еще сильнее и тяжеле того, что он сделал. Я продолжал
добиваться его товарищества, пока он не сказал: „Горе тебе! Знаешь
ли ты, куда я устремляюсь?". „Нет, клянусь Аллахом", — сказал я.
Он ответил: „Я ищу красной смерти лицом к лицу". Тогда я сказал:
„Я хочу смерти с тобой вместе". „Ступай тогда с нами", — сказал он.
И мы ехали весь день, пока не подошла к нам ночь и часть ее
прошла. Мы спустились к какому-то племени из арабских племен, и он
сказал мне: „сАмр, вот в этом племени красная смерть. Либо ты
подержишь мне лошадь, а я сойду и приду с тем, что надо мне, либо ты
сойдешь, а я подержу твою лошадь, но приходи ко мне с тем, что
надо". Я сказал: „Нет, сойди ты, ты лучше меня знаешь, что тебе
надо". Он бросил мне поводья своей лошади, и, клянусь Аллахом, эмир
правоверных, готов я был стать его конюхом. Он пошел к палатке и
вывел оттуда девушку; глаза мои не видали прекраснее ее по красоте
и прелести. Он посадил ее на верблюдицу и сказал: „сАмр!". „Пред
тобой",— ответил я. Тогда он сказал: „Либо ты будешь защищать меня>
а я поведу верблюдицу, либо я буду защищать тебя, а ты ее поведешь".
„Нет, — сказал я, — я поведу ее, а ты будешь защищать меня".
Он бросил мне поводья верблюдицы, и мы двигались, а когда
настало утро, он сказал: „сАмр!". „Что желаешь?" — спросил я. Он
сказал: „Повернись и посмотри, не увидишь ли кого-нибудь". Я
повернулся, увидел верблюдов и сказал ему: „Я вижу верблюдов". „Ускорь
ход", — сказал он, а потом опять повторил: „сАмр, посмотри: если их
мало, то — стойкость, сила и красная смерть; если их много, то это
ничего". Я повернулся и сказал: „Их четверо или пятеро". „Ускорь
движение", — сказал он. Я так и сделал. Он остановился и услыхал
звук конских копыт близко. Тогда он сказал: „сАмр, будь справа от
дороги, остановись и поверни морды животных к дороге". Я сделал
так, стал справа от верблюда, а он слева.

Источник «Битная буланого коня»
249
Люди приблизились к нам; их было трое человек, два юноши и
глубокий старик. Это был отец девушки, а юноши ее братья. Тогда
старик сказал: „Отпусти девушку, сын моего брата!". Он ответил: „Я не
таков, чтобы отпустить ее, и не для этого я ее взял". Старик сказал
одному из своих сыновей: „Выходи к нему". Он вышел, волоча свое
копье, но ал-Харис понесся на него, возглашая:
„До того, на что ты надеешься, увлажнится кровью гибкое (копье)
у всадника в кольчуге бойца.
Он ведет происхождение от Шайбана, лучшего из рода Ва'иля;
он шел к ней ночью не попусту".
Потом он устремился на сына старика с ударом, от которого
разорвался его хребет, и он упал мертвым.
Тогда старик сказал другому сыну: „Выходи к нему, нет добра
в жизни с позором". Ал-Харис двинулся вперед, возглашая:
„Видел ты, каков был мой удар, — удар сопернику, мощному доблестью.
Смерть лучше, чем расстаться с моей подругой; пусть убьют меня
сегодня, но только не унижение".
Потом он устремился на сына старика с ударом, от которого тот
упал мертвым.
Старик сказал тогда ему: „Оставь ту, что на верблюде, сын брата
моего. Я ведь не таков, как те, кого ты видел". Но он отвечал: „Я не
стану оставлять ее и не к этому я стремился". Тогда сказал старик:
„О, сын брата, выбирай же себе. Если хочешь, я сойду для тебя
с коня, а если хочешь, буду гоняться с тобой". Юноша воспользовался
этим и сошел с коня; сошел и старик, говоря стихи:
„Не стану я страшиться при конце жизни. Девяносто (лет) я сделаю
подобными месяцу,
Храбрецы боятся меня всю жизнь, когда белые (мечи) считают
дозволенным сокрушать хребты".
Ал-Харис выступил вперед, декламируя стихи:
„Долга моя поездка, и затянулся путь, но вот я добился и излечил
свою грудь.
Смерть лучше, чем одеяние коварства, а позор я подарю племени
Бекра".
Потом он приблизился, и старик сказал ему: „О, сын моего брата,
если хочешь, я нанесу тебе удар, и, если оставлю в тебе остаток, то
ударь меня. А если хочешь, ударь меня, и, если оставишь во мне остаток,
я ударю тебя". Юноша воспользовался этим и сказал: „Я начну". Шейх
ответил: „Давай!", и ал-Харис занес свою руку с мечом, но когда
старик увидел, что удар летит ему на голову, он пронзил ему живот
ударом, рассекшим внутренности, а удар юноши пришелся по темени, и
оба пали мертвыми.
И взял я, эмир правоверных, четырех лошадей и четыре меча,
а потом подошел к верблюдице. Девушка сказала „сАмр, куда же?
Я не твоя подруга и ты мне не товарищ, и я не такова, как те, кого
ты видел". Я ответил: „Молчи!". Она тогда сказала: „Если ты мне
товарищ, дай меч или копье. Если ты победишь меня, я твоя, а если
я тебя одолею, то убью". Я.сказал: „Не дам я тебе этого, я знаю уже

250
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
твою семью, смелость и отвагу твоего рода". Она бросилась с
верблюда и подошла, говоря:
„Неужели после моего старца, потом после моих братьев мила мне
будет жизнь после них и наслаждение?
И стану я спутницей того, у кого не было доблести? Разве же до
этого не будет моей гибели?".
Потом она бросилась к копью и едва не вырвала его у меня из
рук. Увидев это от нее, я побоялся, что, если она одолеет меня, то
убьет. И я убил ее, эмир правоверных. Это — самая большая храбрость,
что я видал.
II
УРОК НЕБЛАГОДАРНЫМ
Перевод дается по изданию ал-Итлйдй, стр. 36—38, с некоторыми поправками на
основе упомянутых параллельных материалов.
Вернемся к речи о том, что случилось во время сАбд ал-Малика
ибн Марвана. Рассказывают, что когда ал-Хаджжадж стал править
обоими священными городами (Меккой и Мединой), у него приобрел
влияние Ибрахйм ибн Мухаммед ибн Талха. Когда ал-Хаджжадж
захотел вернуться в Сирию к сАбд ал-Малику ибн Марвану, с ним отправился
и Ибрахйм ибн Мухаммед ибн Талха. Ал-Хаджжадж сказал: „Я пришел
к тебе с (лучшим) человеком ал-Хиджаза. С благородством, гордостью,
достоинством и доблестью, о эмир правоверных, он (объединяет)
прекрасное повиновение и хорошую искренность в советах. Аллахом
клянусь, нет в ал-Хиджазе ему подобного, и Аллахом заклинаю тебя, эмир
правоверных, чтобы ты воздал ему добром, которого он заслуживает".
гАбд ал-Малик спросил: „Кто он, о Абу Мухаммед?". Тот ответил:
„Ибрахйм ибн Мухаммед ибн Талха". *Абд ал-Малик сказал: „О Абу
Мухаммед, ты напомнил нам необходимую обязанность: разреши ему
войти".
Когда он вошел к сАбд ал-Малику, тот приказал ему сесть в
средине помещения, а потом сказал: „Абу Мухаммед ал-Хаджжадж
напомнил нам то, что мы знаем о совершенстве твоей доблести и твоей
прекрасной искренности в советах. Не оставляй же у себя в груди
какой-нибудь нужды, не сообщив нам, чтобы мы могли ее удовлетворить
и не оставить без внимания благодарность Абу Мухаммеда ал-Хадж-
жаджа тебе". Ибрахйм отвечал: „Нужда, удовлетворением которой
я стремлюсь к лику Аллаха всевышнего, к близости пророка — да
благословит его Аллахи да приветствует — при воскресении и к искреннему
совету эмиру правоверных, — я ее открою эмиру правоверных".
„Говори",— сказал сАбд ал-Малик, но тот заметил: „Я не скажу про нее,
пока между мной и тобой третий". „Даже и друг твой ал-Хаджжадж?" —
спросил сАбд ал-Малик. „Нет", — ответил он. Тогда сАбд ал-Малик
сказал: „Встань!". И ал-Хаджжадж встал со стыдом, не зная, куда
ему ступить ногой.
Когда он ушел, сАбд ал-Малик сказал: „Давай свой совет". Ибрахйм
заговорил: „О, эмир правоверных, ты назначил ал-Хаджжаджа
правителем обоих священных городов, хотя в них, как ты знаешь, есть дети
мухаджиров, ансаров и сподвижников посланника Аллаха — да
благословит его Аллах и да приветствует — и хотя тебе известно про его
тиранию, деспотизм, несправедливость, удаление от истины и близость
к лжи, чтобы он обрек этих людей на унижение и подверг их
произволу. О если бы я знал, какой ответ уготовал ты посланнику Аллаха —

Источник «Витязя буланого коня»
251
да благословит его Аллах и да приветствует, — когда он спросит тебя
на равнинах воскресения об этом! Заклинаю тебя Аллахом, эмир
правоверных, смести его и сделай это запасом для приближения к Аллаху
всевышнему". сАбд ал-Малик сказал: „Думал ал-Хаджжадж хорошо
не о тех, кто этого достоин", а затем прибавил: „Ибрахйм, встань!".
И встал я — рассказывал Ибрахйм — в самом злополучном положении
и вышел из собрания; мир потемнел пред моим лицом. За мной
последовал его привратник, схватил за руку и посадил в проходе. Потом
*Абд ал-Малик позвал ал-Хаджжаджа, тот вошел и оставался долго.
Я не сомневался, что они советуются о моем убийстве. Потом он
позвал меня, я встал и вошел. Мне встретился ал-Хаджжадж,
выходивший оттуда; он обнял меня и сказал: „Да воздаст Аллах тебе за меня
добром за этот совет. Аллахом клянусь, если я буду жить, я возвышу
твой сан". Потом он оставил меня и ушел. Я вошел, говоря про себя:
„Издевается он надо мной, и можно его за это извинить". Я вошел
к сАбд ал-Малику, и он посадил меня, как я сидел в первый раз,
а потом сказал: „Я узнал твою правдивость и сместил его с управления
священными городами; я назначил его в Ирак и сообщил ему, что ты
считал ал-Хиджаз для него малым и домогался для него Ирака с
просьбой расширить ему область. Он думает, что ты — причина его
назначения в Ирак, поэтому-то лицо его засияло радостью. Поезжай с ним,
куда бы он ни направился, он воздаст тебе добром, и не лишай нас
твоих добрых советов". Аллах же лучше знает!
-*о§§°*-

НОВОЕ ИЗДАНИЕ ЗАПИСКИ ИБРАХИМА ИБН ЙА КУБА
О СЛАВЯНАХ1
В текущем году мы, арабисты, а с нами и русские историки, можем
отметить достойную дату 125-летия со времени появления того труда,
которым наша очень молодая в 1823 г. арабистика положила серьезное
начало изучению арабских источников для истории Древней Руси. И до
работы Френа о путешествии Ибн Фадлана к волжским булгарам
в отдельных случаях привлекались отдельные упоминания арабских
авторов, но только после этого капитального труда стала возможна
планомерная, обоснованная исторически и филологически работа над
ними. С этого времени в течение целого протекшего после 1823 г.
столетия тема об этих источниках оставалась одной из центральных
в работе наших арабистов; работа шла непрерывно, с неизбежными
колебаниями интенсивности, когда немногочисленных всегда
представителей нашей дисциплины нехватало на выполнение всех требований,
предъявляемых живой действительностью нашей науке. К некоторым
арабским авторам наши арабисты и историки возвращались опять и
опять в связи и с новыми открытиями и с углублением детальных
исследований при постепенно изощрявшейся технике научной работы,
при новых вставших вопросах. Отдельные произведения за 125-летний
период исследования стали как бы классическими; как классики нашей
литературы, они требуют новых и новых изданий, переводов,
тщательного анализа деталей и широкого синтеза общего значения памятников
во всем окружении соответствующих материалов.
Для истории народов Средней Азии, волжских булгар и древних
русов таким классиком стал тот Ибн Фадлан, который благодаря
Френу открыл серию капитальных трудов в этой области. Изучение
его не приостанавливалось за все столетие: важным этапом последнего
времени явился новый перевод, данный А. П. Ковалевским в 1939 г.
в изданиях Академии Наук СССР. Он отнюдь не завершает работы,
которая идет неустанно; в рукописи мы имеем уже новый труд
заслуженного переводчика, который с учетом всех накопившихся за 10 лет
материалов и литературы дает теперь всестороннюю характеристику
автора и его описания, — характеристику, которой в итоговом обзоре
специалиста еще не существует, а вместе с ней предлагает и новый
перевод записки Ибн Фадлана, который, к счастью для нашей науки,
показывает, что застоя здесь нет, ибо dies diem docet и в работу
1939 г. надо вносить немало изменений. Можно быть уверенным, что
1 Tadeusz Kowalski. Relacja Ibrâhïma Ibn Ja kuba z podrôzy do krajôw sb-
wianskich w przekazie al-Bekrïego. Krakow, Polska Akademja Umijetnosci, 1946. —
J. Widajewicz. Studia nad relacja. о sfowianach Ibrâhïma Ibn Ja'kuba. Krakow,
1946.

Новое издание записки Ибрахима ибн И а куба о славянах
253
это классическое описание послужит темой и еще не одного частичного
или суммирующего исследования.
Если Ибн Фадлан признан классическим источником для истории
Восточной Европы, то для истории западных славян таким же
оказывается теперь Ибрахйм ибн Иа'куб ат-Туртушй, уроженец города Тор-
тосы в Испании, путешественник середины X в., произведение которого
сохранено в отрывках испанским географом-литератором XI в. ал-Бекрй
и космографом XIII в. ал-Казвйнй. Этот Ибрахйм ибн Йа?куб, испанский
ученый еврей, по профессии вероятно купец, может быть работорговец,
ездил в южную Германию и был на аудиенции императора Оттона
в Магдебурге, как теперь выяснено, в 966 г. Он имел большие
сведения о славянских государствах того времени в Центральной Европе и
дал описания четырех из них: Болгарии, Польши, Чехии и княжества
Накона ободритского. С неменьшими деталями он сообщает ряд данных
о некоторых, главным образом приморских или близких к морю,
городах нынешней Франции, Голландии, Германии. Естественно, что такой
важный и единственный в своем роде источник привлек особое
внимание славянских и немецких ученых, которым преимущественно мы
обязаны громадной и очень разбросанной литературой об Ибрахйме.
В основе ее лежит непревзойденная до сих пор русская работа
А. Куника и В. Розена,1 первый том которой вышел в свет ровно
70 лет тому назад — в 1878 г. В нем Розен впервые на основе двух
известных тогда рукописей — константинопольской и мадридской,
принадлежавшей Гаянгосу, — дал все сохраненные ал-Бекрй отрывки из
описания Ибрахима, в тексте и переводе, с детальным комментарием.
Особую популярность приобрел так называемый отрывок восьмой,
посвященный славянам, где автор привел четкий план содержания в
лаконичной схеме: „Царей у них теперь четверо: царь болгар; Бойслав,
царь Праги, Богемии и Кракова; Мешко, царь севера, и Након на краю
запада". Самое описание идет в обратном порядке, причем из точных
маршрутов даны только два — чешский и ободритский к князю Накону.
В Болгарии Ибрахйм не был, о чем говорит определенно, и описывает
ее со слов болгарских купцов, с которыми встретился в Магдебурге.
В Польшу он, быть может, и ездил, но маршрута не приводит и
описание приводит по рассказам самого властителя Мешко в личной беседе.
Приведенная прозрачная схема наполнена многочисленными деталями
физической географии, бытовых и социальных условий. Не удивительно,
что именно этот отрывок вызвал ряд исследований со стороны ученых,
основывавшихся обыкновенно на работе Куника и Розена, но до сих
пор не создавших столь же капитального труда.
Ряд отдельных вопросов осветили изданные нашей Академией работы
{с 1898 г.) учителя Рижского реального училища Ф. Вестберга,2
хорошего знатока исторической географии, но не всегда располагавшего
достаточной базой филологических данных и возможностью самостоятельного
подхода к тексту арабских источников в широком масштабе. Несомненны
1 А. К уник и В. Розен. Известия Ал-Бекри и других авторов о Руси и
славянах, I—II. СПб., 1878—1903.
2 F. Westberg. 1) Ibrâhïm's-ibn-Ja'kub's Reisebericht über die Slawenlande aus
dem Jahre 965. St. Petersburg, 1898 (= Зап. ими. Академии Наук, VIII сер. по ист.-
фил. отд., т. III, № 4); 2) Beiträge zur Klärung orientalischer Quellen über Osteuropa.
ИАН, V сер., XI, 1899, стр. 211—245, 275—314. — Ф. Be сто ер г. 1) Комментарий
на Записку Ибрагима ибн-Якуба о славянах. СПб., 1903; 2) К анализу восточных
источников о восточной Евроле. ЖМНП, нов. сер., ч. XIII, 1908, февраль, стр. 364—
412; ч. XIV, 1908, март, стр. 1—52.

254
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
заслуги известного немецкого востоковеда Г. Якоба,1 особенно в
исследовании (с 1889 г.) ряда реалий, систематическом изучении данных,
сохраненных ал-Казвйнй, и привлечении вновь появившейся за этот
период рукописи, открытой шведским ученым Ландбергом.
Сопоставление отрывков ал-Казвйнй с ал-Бекрй вызвало у Якоба
очень сложную теорию о двух арабских путешественниках в Германию,
так называемую гипотезу „Ибрахйм— Туртушй", которую Якоб развивал
настойчиво на протяжении 40 лет, хотя иногда она вызывала
возражения по своей малой правдоподобности. Сущность ее сводится к
следующему.
Почти одновременно, но независимо друг от друга ко двору Оттона I
направились два посольства арабских властителей. Посольство Фати-
мидов, только что закрепившихся в Египте, двигалось из Северной
Африки морским путем, а затем через Италию в Южную Германию.
Посольство кордовского халифа направлялось из Испании по берегам
Атлантического океана и Северного моря через Бордо, Руан, Утрехт,
а затем через Шлезвиг, Падерборн, Сует, Фульду и Майнц. В состав
посольств входили два человека, которые подготовили каждый описание
своего путешествия, причем оба случайно носили имя Ибрахйм. С
африканским посольством прибыл Ибрахйм ибн Йаскуб, магрибинский еврей,
с кордовским — Ибрахйм ибн Ахмед ат-Туртушй, испанский
мусульманин. Оба посольства были приняты Оттоном I в 973 г. в Мерзебурге,
причем оба Ибрахйма внимательно слушали рассказы императора про
страны Центральной Европы. По возвращении оба, независимо один от
другого, записали свои впечатления и, в частности, хорошо
запомнившиеся им слова императора, чем и объясняется совпадение в некоторых
случаях их рассказов.
До настоящего времени эта гипотеза, несмотря на всю свою
искусственность, поддерживалась главным образом расхождением имен в
цитатах при совпадающих по содержанию отрывках^ Ал-Бекрй своим
источником называл обыкновенно Ибрахйма ибн Иакуба, тогда как
у ал-Казвйнй фигурировал ат-Туртушй, названный один раз Ибрахйм
ибн Ахмед. Последнее отчество заставляло считать его мусульманином,
а не евреем, что было несомненно относительно источника ал-Бекрй.
Разъяснение всего сложного вопроса, повлекшее за собой ликвидацию
гипотезы Якоба, впервые было дано только в 1939 г. польским ученым
Т. Ковальским в связи с изданием, которое является основным
предметом моего сообщения.
Новая работа возникла по инициативе польских историков в Познани,
в первую очередь проф. И. Видаевича. Известный краковский
востоковед, арабист и турколог Т. Ковальский взял на себя подготовку
издания арабского текста и перевода записки Ибрахйма с филологическим
комментарием; исторический в целом был поручен И. Видаевичу;
к анализу отдельных частностей привлекались другие историки,
этнографы, лингвисты, археологи по первоначальному проекту, доложенному
1 G. Jacob. 1) Erweiterte Übersicht über die arabischen und anderen
morgenländischen Quellen zur Geschichte der Germanen im Mittelalter. Berlin, 1889—1890;
2) Ein arabischer Berichterstatter aus dem 10. Jahrhundert über Fulda, Schleswig, Soest,
Paderborn und andere Städte des Abendlandes. 3. Aufl., Berlin, 1896 (1-е изд. 1890;
2-е —1891); 3) Arabische Berichte von Gesandten an germanische Fürstenhöfe aus
dem 9. und 10. Jahrhundert. Ins deutsche übertragen und mit Fusznoten versehen. Berlin
und Leipzig, 1927; 4) Ibn Ja'qûbs Bericht über die Slawenlande vom Jahre ,973. В кн.:
Geschichtschreiber der deutschen Vorzeit, Bd. 33, H. 2, Gesamtausgabe. Anhang zu
Widukind. Sächsische Geschichten. Leipzig, 1931.

Новое издание записки Ибрахима ибн Йа'куба о славянах
255
Ковальским в Познани 9 июня 1934 г. Осенью того же года он имел
возможность совершить поездку в Константинополь для
непосредственного изучения и фотографирования двух основных рукописей Ал-Бекрй,
равно как и некоторых других арабских и турецких источников. В ходе
работы выяснилось, что в известной ранее мадридской рукописи
испанского ученого Гаянгоса отдела о славянах нет и упоминание об этом в
литературе объясняется недоразумением; местонахождение рукописи,
принадлежавшей Ландбергу, с которой были знакомы де Гуе и Якоб, в
настоящее время не известно. По счастью, в Лейдене сохранилось
сличение по ней соответствующего отрывка, сделанное в свое время
де Гуе, которым Ковальский мог воспользоваться. Наконец, в открытой
незадолго до войны марокканской рукописи ал-Бекрй отрывка о
славянах тоже не было обнаружено, хотя она доставила ряд важных
побочных данных.
Вся работа над запиской Ибрахима в целом была закончена со всеми
комментариями еще в 1939—1940 гг., но военные события помешали
своевременно издать ее. Часть отдельных комментариев, в особенности
касавшихся постройки славянских городов и антропологических деталей,
погибла во время немецкой оккупации. После возможного
восстановления отдельных лакун Т. Ковальским 25 мая 1945 г. был сделан доклад
в Польской Академии наук, и, согласно ее постановлению, работа
опубликована в изданиях академии в 1946 г. двумя самостоятельными
книгами. Одна из них содержит издание, перевод и комментарий
Ковальского с частичным анализом отдельных вопросов различными по
специальности учеными и с приложением факсимиле двух основных
константинопольских рукописей. Вторая книга целиком посвящена
историческому комментарию Видаевича, ^который освещает основные темы,
затронутые запиской Ибрахима ибн Йаскуба.
Издатель прав, когда говорит, что новая работа „не решает всех
возникающих вопросов, но все же она представляет важный шаг вперед
и позволяет историкам действовать теперь на более надежной базе, чем
это было возможно до настоящего времени".1 Он^ считает, что его
издание не производит в изучении Ибрахима ибн Иа'куба какой-либо
„революции"—такая могла бы иметь место лишь в том случае, если бы
нашлась новая рукопись, которая принесла бы неизвестные теперь
данные для установления текста. Однако выпущенное издание сохранит
свое значение даже и в этом случае, так как при нем приложено
факсимиле двух основных рукописей, которые впервые делаются
доступными непосредственно всякому исследователю. Обе новые работы,
и Ковальского, и Видаевича, действительно, полагают начало новому
этапу в изучении записки Ибрахима, и заслуги их очень велики с
разных точек зрения.
Прежде всего Ковальским подвергнута впервые систематическому
анализу вся рукописная традиция, которая сохранила нам отрывок
о славянах, а некоторые новые рукописи впервые привлечены им,
причем исследована вся их филиация. В настоящее время, благодаря
этому, можно считать установленным, что из всех рукописей
географического сочинения ал-Бекрй только в трех уцелел отдел о славянах —
в двух константинопольских и принадлежавшей Ландбергу. Наиболее
древняя, константинопольская L, датированная 737/1337 г., впервые
была открыта X. Риттером только в 1931 г. и только теперь
привлечена к систематическому изучению. Вторая, константинопольская N,
Tadeusz Kowalski, ук. соч., стр. 6.

256
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
положившая начало исследованию записки Ибрахйма во времена Куника
и Розена, датирована 851/1447 г.;-до сих пор ею пользовались не столько
в малодоступном оригинале, сколько в копии, снятой для французского
ориенталиста Шефера турком, плохо владевшим арабским языком. Сама
по себе, как теперь выяснено Ковальским, она мало удовлетворительна
и представляет копию впервые привлеченной старшей
константинопольской рукописи. Рукопись, принадлежавшая Ландбергу, была
исследована непосредственно де Гуе и Якобом, причем материалы первого
сохранились в Лейдене и Ковальский мог их использовать. По
предположению Якоба, она представляет в свою очередь копию старшей
константинопольской рукописи, единственно которая в связи с этим
сохраняет самостоятельное значение. Все прочие служат как бы
контрольным материалом. Этот вывод, основанный на детальном
текстологическом анализе, твердо устанавливает положение рукописной
традиции и может потребовать пересмотра только при открытии какого-
либо нового манускрипта. Основной материал для контрольной проверки
в виде очень хорошего факсимиле обоих константинопольских рукописей
предоставлен теперь в распоряжение всех заинтересованных.
Не менее важным результатом нового издания надо признать
окончательную ликвидацию гипотезы Якоба о двух одноименных
путешественниках— „Ибрахйм—Туртушй". В ходе своей работы Ковальский
имел возможность привлечь рукопись сочинения ал-Бекрй, недавно
открытую в Марокко. Рукопись оказалась, правда,
малоудовлетворительной, дефектной и не содержащей как раз отдела о славянах; зато
в одном месте она дает полное имя нашего автора в виде Ибрахйм
ибн Йаскуб ал-Исра'йлй ат-Туртушй, позволяя установить единство двух
предполагаемых лиц и подтверждая, что путешественник был еврей из
Испании, проникнутый арабской культурой. Очень важным наряду
с этим оказалось то обстоятельство, что за последние годы был издан
ряд выдающихся произведений арабско-испанской историко-географиче-
ской литературы: в одном из них, принадлежащем автору XIII—XIV вв.
Ибн сАбд ал-Мунсиму ал-Химйарй, мы встречаем то самое описание
города Лорки в Испании, которое ал-Казвйнй приписывает Ибрахйму
ибн Ахмеду ат-Туртушй, дав Якобу один из поводов для его гипотезы
о двух посланцах: однако имя Ахмед в цитате ал-Химйарй уже не
фигурирует и появление его приходится считать опиской или самого
ал-Казвйнй, или переписчиков его рукописи. Таким образом, основное
затруднение для идентификации обоих авторов в одном лице исчезает.
Это подтверждается и тем, что новая марокканская рукопись ал-Бекрй,
не сохранившая отрывка о славянах, приводит ряд не уцелевших в
других источниках отрывков из описания Андалусии, где Ибрахйм ибн
Иаскуб ат-Туртушй фигурирует как авторитет по вопросам христианской
Испании, причем однажды имеется намек на беседу его с „царем румов",
т. е. императором римской империи, о чем говорится в известном нам
отрывке о славянах.
Окончательная идентификация автора записки очень важна для
характеристики его в несколько новом свете. В связи со всеми
данными можно теперь считать установленным, что в X в. был только
один ученый путешественник из Испании в южную Германию — еврей
Ибрахйм ибн Иакуб ат-Туртушй, по происхождению из города Тортосы.
Он был не только купцом, как предполагалось до сих пор, но и
большим любителем книжности, хорошим знатоком топографии Испании,
Франции, Германии и западнославянских стран, куда ездил, может
быть, не один раз. Он был тонким наблюдателем и образованным чело-

Новое издание записки Ибрахима ибн И а куба о славянах
257
веком, умел читать куфические монеты, знал про саманида Насра ибн
Ахмеда, далекий Самарканд, пряности, привозимые из Индии. Из
описаний его путешествия уцелели только отрывки. Наиболее известны
части, относящиеся к Геомании и западным славянам, которые были
сохранены ал-Бекрй и ал-Казвйнй, а от них перешли к более поздним
авторам, как Ибн Са'йд ал-Гарнатй, Абу-л-Фида', ад-Димашкй, турок
Сипахй-заде и ал-Бакувй. Популярно было, повидимому, описание
Андалусии, отрывки из которого обнаружены в марокканской рукописи
ал-Бекрй, у того же ал-Казвйнй и ал-Химйарй. Весьма возможно, что
ему же принадлежат и многочисленные анонимные данные о тех же
сюжетах у названных авторов.
Наряду с ликвидацией искусственной гипотезы „Ибрахйм—Туртушй",
одним из перлов текстологических изысканий Ковальского является
окончательное установление даты путешествия Ибрахима ибн Иа'куба.
До сих noD, как известно, существовало колебание между двумя
цифрами: 965 г., к которому склонялись с самого начала Куник
и Розен, а за ними и Вестберг, и 973, выдвинутым Виггером еще
в 1880 г., поддержанным впоследствии Якобом и даже в 1942 г. Брак-
маном. В связи с отсутствием в источниках точных дат вопрос
оставался нерешенным до последнего времени. Ковальский обратил
внимание на то, что в упомянутом уже рассказе ал-Химйарй, который стал
известен благодаря изданию Леви Провансаль только за год до второй
мировой войны, имеется вполне определенное указание на дату во
фразе: „Ибрахйм ат-Туртушй упоминал, что император римский
рассказывал ему в 305 году". К сожалению, эта дата в оригинале приводится
не словами, как обыкновенно, а цифрами и поэтому оказывается
искаженной. 305 г. х. соответствует 917/918 г. н. э., когда немецкие
властители не носили еще титула римских императоров, так как Оттон I
был коронован лишь в 962 г., а Ибрахйм по всем данным в 305 г.
или не существовал, или был младенцем. Искажение вкралось в
среднюю цифру десятков, где при арабской небрежной передаче легче
всего с нулем смешать пятерку. При таком предположении мы получаем
дату 355 г. х., который начинался 28 декабря 965 г. и кончался 16
декабря 966 г. Напомним, что по другим данным к 965 г. склонялись
Куник и Розен. Анализ Ковальского, устанавливающий 355 г. х.,
с окончательной уверенностью говорит о том, что аудиенция Ибрахима
с Оттоном, на которой, между прочим, была речь о христианских
реликвиях в Лорке, состоялась в 966 г. Это вполне возможно, так как по
латинским летописям известно, что Оттон I именно в 965/966 г. провел
значительное время в Германии, особенно в районе Магдебурга, откуда
направлялось большинство маршрутов Ибрахима. Впервые открытая
в источнике и удачно реконструированная дата блестяще поддерживает
те соображения, которые 80 лет тому назад были выдвинуты
относительно нее Куником и Розеном, опровергая окончательно предложенную
некоторыми немецкими учеными гипотетическую дату 973 г.
Количество различных деталей в записке Ибрахима, удачно
разъясненных благодаря новому изданию Ковальского и исследованию Видае-
вича, очень велико. Устанавливается правильное произношение в эту
эпоху „Краков", вместо утвердившегося вслед за первым издателем
„Краква". Это имеет важное методическое значение не только для
данного случая, но и для всех аналогичных, где в арабской графике
появляется так называемый alif otiosum, не имеющий фонетического
значения. Этим закрепляются такие чтения, как у нас в записке Ибн
Фадлана известное „Вйсу", а не „Висва" или „Ардаку", а не „Ардаква",
17 И. Ю. Крачковский, т. I

258
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
и в других источниках, например, египетское название „Эдфу" и
наименование ряда магрибинских городов.
Характер открытия носит расшифровка смущавшего всех
исследователей записки Ибрахйма названия монетной единицы киншар, которое
не поддавалось никакой идентификации и до сих пор не встречено ни
у одного арабского автора. Попытки сопоставить его с каким-либо
неарабским словом, вплоть до „пенязь", были неудачны. Ковальский
остроумно предполагает в нем искаженное переписчиками графическое
сокращение названия известной монетной единицы кйрйтп нисар, буквально
„Küpüm для осыпания", как назывались маленькие золотые монетки,
равнявшиеся г/20 золотого динара. Свое название они получили оттого^
что служили для рассыпания правителями в толпе при разных
торжественных выходах или процессиях, равно как для осыпания жениха и
невесты во время свадебных обрядов. Хотя это сокращение до сих пор
не зафиксировано в арабских рукописях, но теоретически оно вполне
возможно, тем более что дает совершенно удовлетворительный смысл
во всех четырех фразах записки, где употреблено для обозначения
стоимости.
Новое издание ликвидирует ряд утвердившихся в науке
неосновательных предположений. К числу таких относится выдвинутое де Гуе
гипотетически название города „Велиград" и предложенное Розеном
исправление „византийские" весы вместо „торговых" весов, как можно
считать теперь окончательно установленным. Убедительным кажется
предположение Видаевича, что в известном абзаце о „народах севера",,
граничащих со славянами, Ибрахймом были упомянуты только три
народности — печенеги, русы и хазары, другая же группа — тудышки
и ункли (немцы и венгры) — представляет вставку ал-Бекрй, взятую из
другого хронологически периода и затемняющую ясное изложение
Ибрахйма/
Количество отдельных деталей текстуального, реального или
исторического характера, новое понимание которых вносится издателем
в интересном освещении, очень велико и мимо них теперь не может
пройти ни один исследователь, интересующийся в том или ином
отношении запиской Ибрахйма ибн Йаскуба. Заслуженный издатель Т.
Ковальский безвременно скончался полгода тому назад, 5 мая 1948 г.
Капитальная работа является достойным памятником его деятельности
в этой области ои таким же важным этапом в исследовании записки
Ибрахйма ибн Йакуба, как в свое время труд Куника и Розена. Она
представляет особый интерес для нашей науки и выдвигает на первую
очередь вопрос о новом переводе записки Ибрахйма на русский язык
для замены перевода 70-летней давности молодого тогда Розена.
->S-o§8o-2<-

2S^>y^S^
ОПИСАНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ МАКАРИЯ АНТИОХИЙСКОГО
КАК ПАМЯТНИК АРАБСКОЙ ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ И КАК ИСТОЧНИК ДЛЯ ИСТОРИИ РОССИИ
В XVII в.
Памятник, о котором я предполагаю говорить в настоящей статье,
хорошо известен в русской науке. Мое сообщение претендует на
новизну только в двух отношениях: оно пытается впервые определить
место его в общем развитии арабской географической литературы и
подвести некоторый итог тем данным об этом памятнике, которые не.
вошли еще в обиход нашей науки. Сообразно с этим изложение свое;
я строю последовательно в двух частях: сперва говорю о литературной
истории памятника, а затем о его значении для нашей страны.1
В развитии арабской географической литературы XVII в. мы
наблюдаем новый факт — появление произведений из христианско-арабской
среды. Древнейшие памятники этой категории нам известны и, может
быть, не уцелели, что при условиях сохранения арабско-христианской
письменности не представляет ничего удивительного. Наряду с большой
и достаточно однообразной серией паломничеств в Палестину и на.
Синай, к XVII в. относятся два очень оригинальных путешествия: Ильи
Мосульского в Южную Америку2 и почти одновременно с ним Макария
Антиохийского в Молдавию, Валахию, Украину и в Московию.
Описание последнего по своему сюжету представляет исключительное
значение для нашей истории и с этой стороны по достоинству оценено
специалистами, хотя далеко не в полной мере еще исследовано.
Описание путешествия, составленное арабом-христианином, питомцем
иной традиции, чем та, с которой мы обыкновенно имеем дело в
арабской письменности, в литературном отношении стоит не высоко и с этой
точки зрения едва ли найдет себе место в общем очерке арабской
литературы.
Создалось это описание в том „областном культурном гнезде"
Алеппо, о котором нам приходится так часто говорить, когда речь идет
об этих веках, в той христианской среде, которая тогда еще не была
затронута литературным возрождением, связанным преимущественно
уже с XVIII в. Положение православного населения в смысле
культурного уровня было значительно хуже, чем у тех слоев, которые вошли
в соприкосновение с Римом и ориентировались на Запад. Они могли
опереться здесь на давнюю традицию и серьезную помощь как в шко-
1 Дальнейшее изложение основано на соответствующем отделе давно подготов-,
ляемой мною работы об арабской географической литературе. Библиографические
ссылки я опускаю до опубликования книги в целом.
2 Характеристика этого памятника дана мною в статье „Первое арабское
описание путешествия в Южную Америку" (Труды Московск. инст. востоковед., сб. № 4,
1947, стр. 89—93).
17*

260
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
лах, так и в развитии письменности. Еще до возникновения унии связь
с Римом не прерывается, а начиная с XVI в. появляются и местные
ученые или писатели, нередко прошедшие римскую школу.
Православное духовенство таких возможностей не имело. Своя
литературная традиция у них прервалась давно и восстановить ее удалось
значительно позже. Ориентированная в идеологических стремлениях на
греко-византийскую письменность, она не имела центра, сколько-нибудь
похожего на Рим, к которому могла бы тяготеть. Патриархат
Константинополя по своему зависимому положению не давал прочной базы и
не мог отчетливо представить стремлений, связанных с арабскими
культурными течениями; балканские государства сами были слабы и мало
устойчивы. С XVI в. взоры стали обращаться и к России, которая
иногда оказывала материальную помощь. Если какие-нибудь культурные
ростки в это время начинают слегка прорастать среди арабов-христиан,
то главным образом благодаря наличию отдельных фигур,
выдвинувшихся на руководящие посты, отдельных лиц, которыми владеют благие
стремления просветительства, понимаемого, конечно, исключительно под
углом зрения своей эпохи и среды. В искренности этих стремлений
сомневаться не приходится; однако носители их обладают малыми
возможностями и еще меньшими знаниями. Образованность их сводится
самое большее к простой грамотности на родном, арабском языке и
к элементарному знакомству с греческим, позволяющему в лучшем
случае если не переводить, то излагать содержание произведений
поздней византийской литературы.
К числу таких проникнутых благими стремлениями деятелей
принадлежал и Макарий, патриарх антиохийский, дважды приезжавший в
Россию при Алексее Михайловиче (в 1654—1656 гг. и в 1666—1668 гг.),
Макарийус ибн аз-3асйм ал-Халабй ал-Антакй, как он называется
обыкновенно по-арабски. Уроженец северной Сирии, по происхождению из
бедной духовной среды, в 1635 г. он был избран алеппским
митрополитом, а 12 декабря 1647 г. антиохийским патриархом с резиденцией
в Дамаске. Смолоду уже, по своим собственным словам, он чувствовал
большой интерес к историческим произведениям, в особенности таким,
которые не известны на арабском языке. Заботясь о просвещении своих
соотечественников, он старался в меру возможности, сам или при
содействии лиц, лучше знавших греческий язык, излагать отдельные главы
или отрывки по-арабски. Большинство сохранившихся его сочинений и
носит такой компилятивный характер; некоторое число их известно
в автографах, нередко чернового характера. Отдельные его сборники
представляют то, что мы бы назвали „общая тетрадь", куда автор
заносил без всякой системы все, что попадалось ему интересного в
каждый данный момент, в виде отдельных статей или даже мелких
отрывков и цитат. Многое относится здесь к истории церкви; в тех случаях,
когда речь идет о Востоке, сообщения Макария нередко имеют
значение первоисточника, в других—-это компиляция по каким-нибудь
греческим материалам, не всегда точно называемым. Часто встречаются
рассказы о фактах, непосредственно наблюдавшихся им во время
путешествий, или передача слов каких-нибудь очевидцев. Все это производит
впечатление спешных записей, которые делались наскоро и начерно,
под неостывшим живым впечатлением и не всегда подвергались какой-
нибудь дальнейшей обработке.
Путешествовать Макарию пришлось много, главным образом по делам
своей митрополии и патриархии. В 1642—1643 гг. он совершил
паломничество в Иерусалим, а до этого и после этого очень много ездил поразлич-.

Описание путешествия Макария Антиохийского 261
ным округам Сирии. Патриархия была обременена долгами, приходилось
думать о каком-нибудь выходе, прежде всего обычным путем сбора
милостыни. Местное население само находилось в затруднительном
положении, и взоры Макария по традиции восточного духовенства
начинают устремляться за пределы Турции: на Балканы, на Украину и
в Россию. Описание его первого путешествия сюда и сохранилось под
названием „Рихлат Макарийус" („Путешествие Макария") в отдельной
книге, благодаря которой его имя получило почетную известность
в географической литературе. Составлена она, однако, не им самим,
а его сыном архидиаконом Павлом Алеппским, по-арабски Булос ибн
аз-3асйм ал-Халебй (род. ок. 1627 г.), который с ранних лет
сопровождал отца в его путешествиях, став в 1648 г. патриаршим
архидиаконом. Благодаря своему положению он получил, вероятно, несколько
более систематическое образование, но уровень его едва ли был высок.
Во всяком случае, в противоположность отцу, он был выдающимся
каллиграфом: до нашего времени дошел целый ряд переписанных им
рукописей, говорящих о большом его мастерстве в этой области. Его
собственные сочинения носят приблизительно тот же характер, что
у Макария, переводов или компиляций на основе греческих источников.
Исключительное место среди них занимает оригинальное большое
описание первого путешествия патриарха в Турцию, Молдавию, Валахию,
Украину и Московию.
У Макария были предшественники в этом путешествии из его
земляков, сирийских арабов. При царе Федоре Иоанновиче в связи с
вопросом об учреждении патриаршества приезжал в Россию антиохийский
патриарх Иоаким Доу5 (1582—1592), тоже араб. В Москве он пробыл
два месяца, с 17 июня по 11 августа 1586 г., совершив путешествие
обычным маршрутом по суше через Малую Азию, Молдавию, Валахию
и Украину. Существовало даже, как увидим, краткое описание его
путешествия, но оно, к сожалению, до нас не дошло. Довольно долго
пробыл патриарх во Львове, где 1 января 1586 г. издал грамоту
Львовской пастве на арабском языке, известную в науке. В Киеве в
митрополичьих покоях Макарий и Павел видели его портрет с греческой
подписью. Нужно сказать, что Павел имел смутное представление
о том, когда происходила эта поездка: один раз он говорит, что это
было „95 лет тому назад при царе Иване", второй — более близко
к действительности, что „с той поры прошло 72 года". Противоречит
он себе и когда говорит, что „больше никто [в Россию] не приезжал".
Патриархом Евфимием (1635—1648) был направлен в Россию при
Михаиле Федоровиче за сбором милостыни митрополит сАккара в Сирии
Иеремия (уроженец Алеппо). Вымогательства воеводы в Путивле
задержали его на границе, и там он умер: могилу его в монастыре
Богоматери около Путивля посетил сам-Павел с Макарием.
Не исключена возможность, что толчком для путешествия в
Московию послужило и нечто вроде личного приглашения. В 1652 г. проезжал
через Сирию бывший уже не первый раз на Востоке, известный
впоследствии келарь Троице-Сергиевской лавры Арсений Суханов,
посланный из Москвы для „описания св. мест и греческих церковных чинов".
На обратном пути в Россию через Грузию он на один день (6 мая 1652 г.)
заезжал в Дамаск, где „стоял у патриарха антиохийского". Д9 мая он
приехал в Алеппо, где провел около недели „на митрополичьем
вкладном дворе" и, конечно, имел возможность неоднократно беседовать
с Макарием. Впоследствии он мог встретиться с ним еще в Валахии и
принимал в Сергиевской лавре. В Москву Суханов вернулся только

262
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
р июне 1653 г., а между тем Макарий уже через два месяца после
рстречи с ним в Алеппо начал свое затянувшееся на очень долгий и
непредвиденный семилетний срок (1652—1659) путешествие.
Из Алеппо он выехал 9 июля и, после различных поездок по
патриархии, 22 июля был в Антиохии. Дальнейший путь шел через
Александретту, где путники были 5 августа, Адану (14 августа), опять
с поездками в сторону дая сбора милостыни, Конью (11 сентября) и
Брусу (28 сентября) на Константинополь, куда они прибыли 20 октября.
Через два с небольшим месяца (7 января 1653 г.) они его покинули и
морем направились в порт Констанцу (12 января). В Молдавии и
Валахии им пришлось пробыть почти полтора года в связи со сменой
господарей и военными событиями в стране; за это время они, между
прочим, имели случай близко познакомиться со вскоре убитым в
сражении сыном Богдана Хмельницкого Тимофеем. Только 10 июня 1654 г.,
переправившись через Днестр у Рашкова, им удалось покинуть пределы
Молдавии и вступить в Украину. В Богуславе (22 июня) они
встретились с гетманом Хмельницким, которого систематически называют
основным именем „Хмэль" ([или Ихмйл]), и 26 июня 1654 г. выехали в Киев.
Он задержал их только на две недели, до 10 июля, а 20 июля они были
на границе Московии, в городе Путивле — единственном пункте, через
который едущим с Востока разрешалось вступать в пределы
Московского государства. 24 июля они могли направиться дальше и 2 августа
были в Калуге. Известия, полученные здесь о моровой язве в Москве,
заставили изменить дальнейший обычный маршрут, равно как и
конечный пункт остановки, для которого была избрана Коломна. 11 августа,-
подготовив речной транспорт, власти отправили патриарший караван
по Оке, и он через Каширу и Голутвин был 17 августа благополучно
доставлен по назначению. Моровая язва, потрясающие картины которой
очень живо с нескрываемым ужасом рисует Павел Алеппский,
задержала патриарха в Коломне почти на полгода; только 30 января 1655 г.
он мог ее покинуть и 2 февраля был в Москве, в отсутствие Алексея
Михайловича, занятого польской войной. Это оказалось одним из
обстоятельств, продливших их пребывание в столице почти на 16 месяцев.
За этот срок они побывали в ближайших и некоторых сравнительно
дальних монастырях. Они ездили в Троице-Сергиевскую лавру, где
9 июля объяснения давал им Арсений Суханов, в августе и сентябре—
в Новгород с заездом в Иверский монастырь на Валдае. Обратно
в Москву они вернулись 20 сентября, но дождались Алексея
Михайловича из похода только 10 декабря 1655 г. Все время было занято либо
посещением церквей и других достопримечательностей, либо
совещаниями с патриархом Никоном по вопросам исправления церковных книг
и других духовных дел.
23 марта 1656 г. они могли, наконец, в ужасную распутицу
отправиться обратно на Калугу, но едва проехали Белев и Волхов, как были
возвращены царским гонцом с просьбой вернуться дая участия в
неотложных церковных совещаниях. Вторично они выехали из Москвы тем же
путем уже 28 мая и 12 июня 1656 г. были на границе в Путивле,
а 28 — в Киеве. Проведя здесь опять две недели, по несколько иному
маршруту они продолжали путь по Украине и 27 июля в Чигирине
опять встретили Хмельницкого, а 15 августа переехали границу
Молдавии у того же Рашкова. Пребывание в Молдавии и Валахии затянулось
и теперь почти на два года: только 13 октября 1658 г. из Галаца они
по Дунаю вышли в Черное море, а потом мимо Варны и
Константинопольского пролива после 35-дневного плавания достигли Синопа в Ma-

Описание путешествия Макария Антиохийского
263
лой Азии. Через Токат, Сивас и Мар'аш они вышли на прежний путь и,
наконец, 21 апреля 1659 г. были опять в Алеппо, а 1 июля 1659 г.
в „престольном граде" Дамаске.
Маршрут первого путешествия Макария нам известен хорошо
благодаря тому, что оно подробно описано Павлом Алеппским. Не так обстоит
дело со вторым (1664?—1669). Павел в нем тоже участвовал, но на
обратном пути в 1669 г. умер в Грузии. Записи он несомненно вел и
на этот раз, но не успел их обработать и никаких следов их до сих
пор не обнаружено. Сам Макарий оставил по своему обыкновению
только несколько отдельных глав-набросков. Обстоятельства,
непосредственно вызвавшие это второе путешествие, кроме обычной
необходимости сбора милостыни, нам не известны. Возможно, что и здесь имело
место прямое приглашение на Собор для готовившегося суда над
патриархом Никоном. Макарий продолжал поддерживать связь с Москвой,
и по русским источникам мы знаем, что в 1662 г. здесь был его
архимандрит Неофит, получивший подарков на 500 руб. Теперь он ехал
вместе с александрийским патриархом Паисием.
Путешествие на этот раз шло тем путем, которым пользовались,
когда надо было избегнуть Константинополя и юго-западных побережий
Черного моря, через Кавказ, Грузию, на Астрахань и дальше по Волге;
так возвращался и Арсений Суханов. Были у Макария и на этом пути
прямые предшественники из сирийских арабов: лет за 30 до него,
в 30—40-х годах XVII в., ездил в Грузию Пахомий, епископ Сайднаи
(около Дамаска), как мы знаем из упоминания самого Макария в одном
из его сочинении. Грузию арабы, вероятно, знали хорошо, и в начале
XVIII в. уехавший туда митрополит Ма'лули (на Ливане) не пожелал
даже вернуться на родину „из-за старости", несмотря на специальных
гонцов антиохийского патриарха, как нам говорит его грамота 1724 г.
Когда выехал Макарий, на этот раз неизвестно; в Грузии он во всяком
случае был в 7173 (1665) г., как упоминает об этом Павел в
дополнениях к описанию первого путешествия, и даже в 1664 г., как
удостоверяет одна его запись в грузинской рукописи, недавно обнаруженная
в Тбилиси. В Астрахань они приехали, во всяком случае, только 21 июня
1666 г. и принимали участие в торжественном учреждении астраханской
митрополии. 7 июля Макарий выехал оттуда через Черный Яр, Царицын,
Саратов, Симбирск, Арзамас и Муром. Во Владимире он был 21 октября
и, наконец, в Москве 2 ноября 1666 г. В декабре состоялось осуждение
Никона, и Собор продолжал свою работу в 1667 г. Уехать из Москвы
Макарий мог только 10 июня 1668 г., после полуторагодового
пребывания и на этот раз. Обратный маршрут его шел тем же путем,
я 10 августа он был опять в Астрахани, а в начале сентября двинулся
дальше. Возвращение снова затянулось и было очень неудачно: в
Шемахе он подвергся вымогательствам и прямому грабежу хана и только
4 февраля 1669 г. в письме московскому патриарху Иоасафу он
сообщает о своем прибытии в Иверию. 22 июня 1669 г. он пишет ему же
все еще из Тифлиса, повествуя о дальнейших злоключениях, полной
;потере своего имущества и смерти архидиакона Павла. Точная дата
этого события не приводится, и некоторые исследователи по
недоразумению принимают за нее дату письма. Заканчивается оно слезной
просьбой о помощи; быть может, в связи с этим стоит сохранившееся
в русских источниках свидетельство об отправке ему в 1669 г. подарков
на 200 руб. с иеродиаконом Мелетием; вернее, однако, что Москва
тогда не знала еще о постигших его на Кавказе злоключениях и
считала вернувшимся домой. Произошло это в том же 1669 г., во всяком

264
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
случае не позже 1670 г., так как известно письмо его в Москву
от 30 августа 1670 г. уже из Дамаска. Сношения его с Московией
продолжались: в 1671 г. с присланным от него митрополитом тирским
и сидонским было отправлено 300 золотых червонных и соболей на
700 руб. Уж в следующем 1672 г. Макарий Антиохийский умер 12 июня„
на три года пережив своего сына и летописца Павла Алеппского.
Как мы видели, у них были предшественники из земляков в
необычном путешествии по России, однако с ранней традицией географической
литературы описание Павла Алеппского не связано. Мусульманская
линия ее была ему, естественно, чужда и, вероятно, незнакома; в
христианской— выработанных образцов не было. Надо все же отметить,
что как раз с путешествием упомянутого Иоакима связано одно
произведение, которое Павел часто цитирует, но оно было совсем другого
типа и другого объема. Этого патриарха сопровождал не известный нам
ближе митрополит сИса, который составил в стихотворной форме касйды
описание его путешествия. К сожалению, до сих пор мы знаем это
только по упоминаниям Павла, на которых и основаны все сообщаемые,
другими сведения. О самом авторе нам тоже ничего не известно.
Стихотворная форма его произведения и эпоха — вторая половина XVI в.—
позволяют высказать соблазнительное предположение, не есть ли
„митрополит сИса" тот самый „сказитель (ал-каувйл) сИса ал-Хазар"
(„Соловей"), который был в это время достаточно популярен в Сирии
своими духовными „кантами" на разговорном языке. К сожалению,,
и о нем сведения слишком сбивчивы и для сопоставления все еще
нехватает данных. Между тем, рукописи его „исторической касйды!1
с описанием путешествия, восходящие, повидимому, к одному оригиналу,,
известны, но аннотации каталогов чрезмерно скудны. Две из них,
новые, находятся в Бейруте и по происхождению восходят к Алеппо,,
что опять интересно подчеркнуть. Шейхо в связи со своим обычным
отношением к автору-мелькиту характеризует произведение, как „очень-
банальное описание церквей и монастырей России и Валахии", не
упоминая даже, что оно составлено в стихах. В совершенно аналогичном,
по содержанию сборнике касйда сохранилась в оддой парижской
рукописи, о которой сведений, к сожалению, не больше. По указанию
Шейхо, она занимает всего пять страниц и, значит, была очень
незначительного объема, однако цитаты, приводимые Павлом, говорят скорее
за то, что отзыв Шейхо слишком скептичен, хотя и сам Павел
относится к произведению с некоторой долей критики. Он говорит, что имел
эту касЛду при себе во время путешествия и испрашивал „милость
божию" для митрополита „всякий раз, как читали его поэму". Вполне
основательно он замечает: „Но могу сказать, что я, бедный, много
превзошел его описание, ибо он составил едва одну тетрадь, а я
написал большую книгу". Его критика иногда направляется и на детали
сообщения: приводя в рассказе об Успенском соборе цитату из него
„о достопримечательностях этой страны", он расшифровывает ее как бы
ограничительным комментарием, замечая не без некоторой иронии, что-
„нет колонн из черепах и иных, как он неверно описал ради того
только, чтобы вышел правильный размер его касйды". Здесь же он.
торопливо оговаривается, что не порицает его, но подчеркивает, что
„все, что видел собственными глазами, то пересказал правдиво,
описывая каждый предмет по порядку, дабы, если читатель представит его себе
в своем уме, нашел бы таким, как будто сам его видел". Расхождение
в описании он объясняет наивно, между прочим, и тем, что сИса
приезжал, когда государство было еще слабо, „мы же прибыли.

Описание путешествия Макар'йя Антиохийского
265
в нынешнее время, когда государство сделалось в высшей степени,
богатым".
Что описание ?Исы в отдельных пунктах бывало достаточно подробно, ,
говорят его цитаты об Архангельском соборе или Царь-колоколе, но и
здесь Павел вносит иногда фактические поправки; что оно не
ограничивалось, как говорит Шейхо, описанием церквей и монастырей,
показывают интересные замечания его о политике татар и ляхов, в которых
Павел усматривает своего рода пророчество, относящееся к его времени.
Вообще же он прав, и его книгу нельзя сравнивать с касйдой сИсы не
только в смысле объема, но и самого характера сведений и большой
их точности. На помощь приходили здесь даже сроки пребывания: два
года не то, что два месяца, и за это время Павел в значительной мере
ознакомился с русским языком, так что для информации не нуждался
уже в передаточных инстанциях. Вообще гостям приходилось обходиться,
главным образом, греческим языком, с которым они постепенно во время
путешествия привыкли справляться; изредка, но прикровенно, они
прибегали к турецкому, например в разговорах с сибирскими татарами и,,
вероятно, касимовским царевичем, хотя последний умел читать и по-
арабски. Пользоваться им вообще путешественники избегали: турецкий
язык вызывал со стороны „московитов" и презрение и подозрение, так
как считался исключительно связанным с исламом и турками.
Редко приходилось нашим путешественникам встречаться с родным
языком, но один случай очень оригинален. Земляком их оказался один
московский воевода, занимавший этот пост в Кашире, Коломне и
Серпухове. Он был уроженцем Дамаска, но еще мальчиком вывезен одним
пашой сперва в Алеппо, а затем и в Стамбул, где подарен в рабы
султану Мухаммеду III. Во время похода в Персию в 1616 г. он попал
в плен, но потом бежал и занимал в Турции разные должности, вплоть
до управления округами Хама в Сирии и Набулус в Палестине, и даже
начальствования дамасским караваном паломников. Во время похода на
Польшу при 'Османе II (1618—1622) он опять оказался в плену, но тоже
бежал, сначала в Киев, а затем к царю Михаилу Федоровичу, крестился
и остался здесь на службе. Павел добавляет, что он был знатоком
арабского языка; при их отъезде он был снова назначен воеводой,
в Каширу и всегда отличался большой справедливостью.
Среди московских переводчиков обыкновенно не бывало людей,,
специально знакомых с арабским языком. Павел пишет, что „при вратах
царя есть семьдесят переводчиков, знающих все языки, но арабского
не знают". Исключения, однако, попадались: „У царя есть люди из
пленников, которые делаются переводчиками. Один из них — знающий
двенадцать языков: арабский египетского наречия, турецкий, греческий
и франкский, а родом он московит". Сам Павел к концу своего
пребывания настолько свободно мог общаться по-русски, что патриарх^,
царский наместник и другие „везиры", как выражается он, предлагали
ему остаться переводчиком по арабскому языку. Конечно, это
говорилось, вероятно, в шутку, но во всяком случае показывает, насколько
Павел отличался почти от всех иностранцев, приезжавших в Россию.
Независимость его информации от промежуточных инстанций, не
в меньшей степени, чем независимость от литературной традиции,
немало способствовали тому, что описание получило оригинальный, очень
живой и непринужденный характер. Это — непосредственные записи
впечатлений, делавшиеся день за днем и не всегда тронутые даже
последующей редакторской обработкой. Может быть, как на некоторый!
литературный прием приходится смотреть на упоминание в предисловии.

.266
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
о том, что записки начали составляться по настоянию одного друга —
диакона Гавриила, сына Константина, — хотя автор сознавал всю
трудность стоящей перед ним задачи и неоднократно к ней возвращается
в разных местах описания. Сам по себе факт такой просьбы настолько,
однако, естественен, что в нем можно видеть отражение и
действительного случая; диакон Гавриил представляет вполне определенную
историческую личность из очень известной и в литературе фамилии ас-Са'иг.
Свои ежедневные записи Павел начал вести почти с первого же дня и
продолжал до самого возвращения на родину. Записи эти постепенно
накоплялись; долговременное пребывание на одном месте позволяло
Павлу заниматься не только перепиской рукописей, многие из которых
сохранились, но и приведением в порядок „отдельных листов".
Обработка соответствующих частей началась еще в Москве и незадолго до
выезда оттуда в феврале 1656 г. сильно подвинулась вперед, захватив
то, что было написано почти за год до этого срока. Возникла таким
образом как бы предварительная, первая редакция, вероятно,
сравнительно краткая: сам Павел смотрит на нее так, мечтая по возвращении
в свою страну переписать книгу еще раз. Эта мечта осуществилась;
осуществилась и вторая, значительно расширенная редакция, которая
была завершена, как естественно предполагать, до второй поездки
в Московию. Однако работа и этим не ограничилась; в книгу
продолжали вноситься дополнения и позже, даже во время второго путешествия
и пребывания на Кавказе, как об этом говорит и сам Павел, иными
словами почти до его смерти в 1669 г. Нетрудно видеть, что
литературная история памятника достаточно сложна: мы имеем по меньшей
мере две редакции — краткую, или черновую, и полную, с позднейшими
дополнениями к ней в течение десяти лет. Возможно, конечно, еще
наличие различных сокращений, обработок и редактур, выполненных
другими лицами при жизни или после смерти автора. Этим и
объясняются расхождения между известными до сих пор рукописями,
филиация которых, как увидим впоследствии, остается в науке до наших
дней еще не выясненной.
Язык произведений Павла мы можем оценивать, конечно, только с
учетом того уровня, на котором находилась в эту эпоху вообще христианско-
арабская литература. Уровень этот был по существу невысок. На
примере Ильи Мосульского мы видим, что даже представители арабоязыч-
ных христиан, которые ориентировались на Запад, которые имели более
легкий доступ к старой арабской традиции, а иногда и возможность
получить до известной степени систематическое школьное образование,
все же полного владения литературным языком не приобретали. Даже
среди них известное „возрождение" началось почти веком позже и
связано в значительной мере с деятельностью алеппинца маронита Германа
Фархата, который родился в 1670 г., через год после смерти Павла,
за два года до смерти Макария. Те круги, к которым принадлежал
последний, были предоставлены самим себе и поддержки со стороны
в смысле просвещения не имели. По целому ряду признаков мы можем
предполагать, как уже отмечали, что в отношении образования Павел
стоял выше Макария, но все же не настолько, чтобы чувствовать себя
свободно в литературном языке. Некоторые произведения мусульманских
писателей он несомненно читал: у него есть, например, ссылки на
историю Ибн Тагрйбердй, однако начитанностью, которая дала бы
возможность усвоить среднюю литературную „koinë", он не обладал, как и
его отец. Писать он, конечно, старается на литературном языке;
нормой для него является духовная литература арабов-христиан этой эпохи,

Описание путешествия Макария Антиохийского
267
и в общем он ей удовлетворяет. Но когда изложение делается живее
и непосредственнее, Павел не может с ним справиться и переходит
почти на разговорный язык, не только в смысле синтаксиса, но очень
часто и грамматических форм. Язык его насыщен диалектизмами и
вульгаризмами; в этом для нас большое его достоинство, так как он,
хотя и через призму условной арабской транскрипции, дает
представление о разговорном стиле этой эпохи. Однако в этом же заключены
и немалые трудности: для понимания его надо обладать некоторым
знакомством с диалектом сирийских арабов. Хуже всего то, что на
языке Павла отразилось некоторое представление его о высокой „пре-
тдоозной" прозе, идеалом для которой он считает рифмованную речь.
В различных отступлениях или особо торжественных случаях он упорно
пытается прибегать к ней, вызывая частью убогое, частью комическое
впечатление. Рифмой он снабжает диалектные формы, создает просто
неправильные образования, совершенно насилует обычный для него
язык и, конечно, не достигает желаемых эффектов. Ряд многочисленных
и ярких примеров подобрал Хабйб Заййат, и приходится пожалеть, что
Павел не всегда остается в пределах нормального для него языка,
который в таких случаях является для нас все же ценным памятником.
В этом вина не его, а его эпохи.
О значении памятника в области географии в широком смысле по
его содержанию и фактическим данным много говорить не приходится:
об этом существует обширная литература, главным образом на русском
и румынском языках, а в последние десятилетия и на арабском. Свода
ее, к сожалению, не имеется даже применительно к русским работам,
так как книга А. Голосова (1916) не закончена и в этом отношении
носит дилетантский характер. Макарий проезжал по таким странам,
которые за эту эпоху не нашли другого отражения в арабской
литературе; если исключить более известную Малую Азию, то ни Молдавия,
ни Валахия, ни Украина, ни Русь нигде не имеют такого
обстоятельного описания со значительными иногда экскурсами в прошлое.
Благодаря медленному передвижению и значительному сроку пребывания,
он имел возможность близко узнать крупнейших политических деятелей
эпохи — гетмана Хмельницкого, царя Алексея Михайловича, патриарха
Никона, не говоря про десятки более мелких фигур, игравших в разных
областях очень значительную роль. Он оказался как бы очевидцем
великих событий — воссоединения Украины, войны с Польшей,
начального момента в истории старообрядчества, моровой язвы. Для
политической и духовной истории своего времени книга Павла Алеппского
благодаря этому — не менее важный источник, чем для географии.
Конечно, нельзя забывать, что для самого автора не эта сторона
лтояла на первом плане: он вращался преимущественно в придворной
и духовной среде, центр его внимания устремлялся на религиозную
:жизнь, т. е. именно ту область, которая была закрыта и недоступна,
а еще чаще и совершенно непонятна для западных путешественников,
приезжавших в Россию. В этом отношении „Сафрат" или „Рихлат Ма-
карийус" является памятником, единственным в своем роде, хотя и
достаточно специфического характера, но захватывающим все стороны
церковной жизни. Некоторые данные сохраняют свое значение и до
настоящего времени: таковы, например, очень подробные сообщения
Павла по церковно-археологическим вопросам, которые представляют
первостепенный интерес для истории древнерусского искусства. Он не
ограничивается только архитектурой, давая подробное описание церквей
и колоколен; такое же внимание он уделяет иконографии, детально

268
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
анализируя важные отличия южнорусской живописи, и с такой же
точностью останавливается на стенописи, которая особенно его восхищала.
Для многих памятников его сообщения представляют не только
историческое значение, но иногда остаются единственными свидетелями самога
их существования.
Большой вес имеют обстоятельные рассказы Павла и про
литургическую сторону церковной жизни, в которых он касается не только
самой службы в тесном смысле слова, но и вопросов чтения и пения,
представлявших резкие отличия сравнительно с тем, что было ему
известно на родине. Долгий срок пребывания и здесь пошел на пользу
точности и полноте описаний: за время нахождения в Москве Павел
мог наблюдать не только обычные службы — всенощную и литургию,,
но и весь цикл великопостного и пасхального богослужения, равно как
целый ряд иногда достаточно редких случаев частного богослужения,,
начиная с чина почти всех таинств и кончая чином венчания царей на
царство, который он видел при избрании нового господаря в Валахии.
К вопросам пения, о котором Павел тоже говорит очень подробно^
и Макарию пришлось иметь близкое касательство: и в этой области на
Украине и в Московии тех лет замечалось большое движение; его
подпись имеется, между прочим, под грамотой о введении партесного
пения в России, воспроизведенной в 1915 г. в печати. Грамота
относится уже ко второму приезду патриарха в Москву в связи с собором,
1666—1667 гг.
Конечно, многие из деталей, приводимых Павлом, представляют
ограниченный интерес для специалистов в определенных областях, ш>
даже при его увлечении некоторыми сторонами жизни нельзя забывать,,
что изложение его везде развертывается на фоне широкой общей
картины, где видна и природа, где чувствуются живущие в стране людиу
где отражается вся действительность, в непринужденном
безыскусственном изложении, иногда несколько наивном, но всегда непосредственном,
часто не лишенном юмористической окраски. В этом общее значение
памятника, если и не представляющего выдающегося произведения
высокой литературы, то во всяком случае занимающего свое места
с честью: оно может быть признано и оригинальным и несомненно
интересным.
Изучение его и с филологической и с общекультурной точки зрения
не только еще не закончено, но не вышло, особенно в первом
отношении, даже из начальной стадии. Отчасти это объясняется довольно-
медленным знакомством Европы с рукописями оригинала. Первой стала
известна в 20-х годах прошлого столетия та, которая теперь находится
в Британском музее. Она датирована 1765 г., была приобретена в Алепш>
в 1824 г. и сыграла большую роль, так как на ней основан перевод
Бельфура, вышедший в 1829—1836 гг., с которым связаны почти все
работы о Макарии, в том числе первые русские. Выборки из его
перевода (W. Palmer—L. Riding) переиздавались в Англии еще и через.
100 лет, в 1936 г. К началу 20-х же годов относятся сведения об одной
рукописи, писанной каршуни (сирийскими буквами), которую видел
Сенковский в 'Айнтуре (на Ливане) у своего учителя, известного маро-
нитского ученого Антония сАрйды. До сих пор это сведение не
подтвердилось, и никаких следов такой рукописи не обнаружено. В России
рукописи стали появляться только с конца 40-х годов, благодаря
стараниям различных лиц, обративших внимание на важное значение
памятника для нашей истории, причем все три известных экземпляра
представляют копии, снятые с одного и того же оригинала 1700 г.„

Описание путешествия Макария Антиохийского
269
находившегося тогда в Дамаске: копия 1847 г. принадлежала бывш.
Учебному отделению Министерства иностранных дел (теперь — Институту
востоковедения), копия 1849 г. — Публичной библиотеке в Ленинграде,
копия 1859 г. — бывш. Главному архиву МИД. На основе главным
образом последней был выполнен перевод Г. А. Муркоса (1896—1900).
В конце XIX в. в Парижскую Национальную библиотеку поступила
с коллекцией Шефера недатированная рукопись, относящаяся
несомненно к XVII в.: она писана двумя почерками, причем основной
некоторыми принимается за автограф Павла, что возможно, хотя и требует
еще окончательной проверки, вполне осуществимой путем сличения
с имеющимися у нас его несомненными автографами. Эту рукопись
кладет в основу своего французского перевода румынский ученый
Б. Раду, опубликовавший первый выпуск. В конце 90-х годов А. Е.
Крымский вывез из Сирии дефектный экземпляр сокращенной редакции
в рукописи XVIII в. Составление этого сокращения принадлежит не
самому Павлу, а относится уже к следующим поколениям. Частичное
сопоставление его с более полной редакцией было произведено А. Олес-
ницким, а в Украинской Академии наук хранится полный перевод,
подготовленный Т. Г. Кезма. После Октябрьской революции в библиотеку
Института востоковедения поступила рукопись 1700 г. — оригинал всех
трех, находившихся, как отмечено, в России. До сих пор только в
слабой степени она была привлечена Б. Раду в пролегомена к его
изданию (1927). Благодаря сирийскому ученому К. Баша, стало известно еще
о существовании рукописи в Алеппо с датой 1750 г.; по его словам,
она более всего совпадает с парижской. Таким образом, из всех этих
материалов самостоятельное значение представляют, повидимому, только
три рукописи: парижская, ленинградская 1700 г. и лондонская. Выше
всех по достоинству, повидимому не без основания, Раду ставит
парижскую, однако лондонская дает наиболее полную редакцию; весь вопрос
соотношения их между собою, равно как отношения к ним рукописи
Крымского и алеппской, должен быть рассмотрен филологически с
привлечением всего материала. Раду сделал в этом направлении только
первый шаг.
То же самое приходится повторить об изучении книги Павла Алепп-
ского в целом: до сих пор не существует полного перевода,
который можно было бы назвать критическим, как не существует и
суммирующей работы, которая подвела бы итог сделанному. Толчком к первому
ознакомлению Европы с этой книгой послужил, как мы упоминали,
перевод Бельфура: на нем основаны и первые русские работы,
представлявшие частичные переводы или отдельные статьи. Раньше всех
откликнулся на него ученик Сенковского, известный археолог и нумизмат
П. Савельев, который в „Библиотеке для чтения" за 1836 г. поместил
довольно значительные выдержки еще до того, как было закончено
издание Бельфура; его вводные замечания и комментарий сделали эту
статью одной из наиболее ценных для раннего периода. Дальнейшее
оживление интереса к книге Павла Алеппского наступило в 70-х годах,
когда вышли основанные на том же источнике переводы и статьи по
частным вопросам Л. П. Рущинского (1871), Д. Благово (1875—1876),
Аболенского (1876) и ряд более мелких. Вообще до появления в 90-х
годах статей и перевода проф. Г. А. Муркоса Бельфур продолжал
оставаться у русских историков единственно доступной базой для
знакомства с путешествием Макария. Такую же роль он играл за это время
и в - румынской науке. Любопытно отметить, что первый частичный
перевод Негруцци (1862) восходил к извлечениям Савельева, переводы

270 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
академика Б. П. Хыждеу (1865) и Чоран (1900) основаны на Бельфуре.-
В 80-х годах три отрывка были переведены непосредственно с
арабского (вероятно, на основании рукописи Британского музея) М. Гасте-
ром. В румынской науке вообще данные Павла пользуются очень большим
авторитетом и, как констатирует А. И. Яцимирский, „едва ли можно
найти какое-нибудь серьезное исследование по истории Румынии без
ссылок на путешествие архид. Павла".1
С начала 90-х годов стали появляться отдельные заметки,
связанные с произведениями Макария, и отрывки его путешествия в переводе
Г. А. Муркоса, уроженца Дамаска; они открывают как бы второй
период в изучении книги Павла Алеппского. Эти публикации явились
подготовительной стадией для полного перевода, который был выпущен
им в пяти томах в 1896—1900 гг. с различными дополнительными
материалами. Будучи арабом по происхождению из Сирии, получившим
высшее образование в России, в одинаковой мере владея и арабским
и русским языком, Муркос имел много преимуществ для работы над
этим произведением; его перевод стоит несравненно выше труда Бель-
фура. Иногда ему все же вредило отсутствие строго филологического
научного метода, а еще больше пользование только самой поздней
рукописью. В настоящее время с открытием рукописей парижской и
особенно ленинградской 1700 г., оригинала той, по которой он вел
свою работу, его перевод в целом приходится считать в значительной
мере устарелым. Отклики на него в русской и румынской печати были
очень многочисленны и обыкновенно сочувственны, но сколько-нибудь
крупных работ на русском языке относительно самого путешествия
с той поры не появлялось. Характер полезной сводки носят собранные
А. Е. Крымским в отдельном выпуске (1913) статьи из „Древностей
восточных", где впервые даны, между прочим, сведения о
принадлежавшей ему рукописи сокращенной редакции. Полезной по специальным
вопросам археологии, искусства и литургики является основанная на
переводе Муркоса работа А. Голосова (1916),2 но она осталась
неоконченной, а по отношению к предшествующей литературе обнаруживает
иногда, как уже отмечено выше, дилетантский подход и неполную
осведомленность, которая в известной мере объясняется работой в
провинции.
Несколько увеличилась за XX в. арабская литература о Макарии
и Павле, в которой надо выделить главным образом ряд частичных
статей и замечаний Хабйба Заййата. Издание К. Баша вводной части
путешествия, данное (1912) на основе парижской рукописи с некоторым
привлечением алеппской, как показал анализ Заййата, приходится
признать малоудовлетворительным. Известный прогресс за последнее время
обнаружила опять румынская наука. Если румынский перевод по
парижской рукописи, начатый Попеску Чоканель (1903), остановился на
первом выпуске, захватил только описание путешествия по Малой Азии и
выполнен, судя по анализу его земляка Б. Раду, плохо, то последний
подготовился к своей задаче более серьезно. Долголетнее пребывание
в Париже дало ему возможность хорошо познакомиться с парижской
рукописью, которую он положил в основу своей работы над изданием
текста и французского перевода; кроме нее, он пользовался и
лондонской и ленинградской 1700 г. В 1927 г. он выпустил первую часть
1 Жив. старина, вып. IV, отд. III, 1904, стр. 587.
2 А. Голосов. Церковная жизнь на Руси в половине XVII в. и изображение
ее в записках Павла Алеппского, I. Житомир, 1916.

Описание путешествия Макария Антиохийского
271
как бы „пролегомен" к подготовительной работе, в которой сообщил
подробные сведения о трех важнейших рукописях, с попыткой
установить на основании текста преимущество парижской рукописи перед,
лондонской и ленинградской, а затем дал анализ существующих
переводов (в том числе Муркоса) на разборе частей, относящихся к
путешествию по Малой Азии, Молдавии и Валахии. В первом отделе —
о Малой Азии — им приведены в тексте и переводе те пропуски
сравнительно с рукописью Британского музея, которые сделал Бельфур
(а вслед за ним Муркос, если соответствующие места отсутствовали
в его московском источнике). В связи со всеми этими материалами
работа Б. Раду оказывается несомненно полезной, и из нее придется
исходить при дальнейших текстологических исследованиях. Основным
недостатком ее является неполное знакомство с русскими работами и,
быть может, несколько преуменьшенная оценка ленинградской рукописи.
В 1930 г. появился первый выпуск текста и перевода, подготовленных
на основе тех принципов, которые изложены в „пролегомена". Когда
работа будет закончена, она, несомненно, откроет новый этап в изучении
труда Павла Алеппского. Преждевременно, конечно, судить, в какой
мере удовлетворительно будут выполнены части, посвященные Украине
и Руси, которые представят для Раду значительно большие трудности,
но все же можно предполагать, что и в лучшем случае на наших
ученых останется долг объединенными усилиями историков и арабистов
дать исчерпывающую работу о Макарии и Павле, а в первую очередь
действительно критическое издание хотя бы тех отделов, которые
непосредственно относятся к нашей стране.
Для этого надо будет привлечь и другие произведения, уже не
столько Павла, сколько самого Макария, которые имеют отношение
к географии. Их не так много и в большинстве они носят хорошо
знакомый нам характер предварительных компиляций или черновых записей
в „общих тетрадях". Наиболее известны и значительны его заметки
относительно Грузии, составленные во время второго путешествия
в Россию; они были дважды изданы: в арабском тексте с французским
переводом О. С. Лебедевой (1905) и с русским — П. К. Жузе (1905).
В основу обоих изданий была положена ватиканская рукопись 1756 г.,
которая содержит ряд мелких произведений Макария — переводов с
греческого, компиляций и набросков. Между собой по содержанию
обыкновенно они ничем не связаны, но имеют сплошную нумерацию, по
которой отрывки о Грузии названы главами 28—31-й. Содержание их
посвящено тоже преимущественно вопросам церковно-религиозной жизни,
но количество бытовых и чисто географических подробностей так же
велико, как в большом описании Павла. Об издании Лебедевой и Жузе
приходится сказать то же, что о труде Муркоса: для своего времени
они представляют очень полезную работу и дают возможность судить
о характере сообщаемых сведений, но теперь, с поступлением в
Институт востоковедения автографа всех этих произведений Макария,
требуется, конечно, новое издание. Оно должно быть выполнено
арабистом с учетом параллельных грузинских материалов и с обращением
особого внимания на язык Макария, который в значительно большей
мере, чем у Павла, насыщен диалектными особенностями. Можно
надеяться, что этим требованиям удовлетворит работа тбилисского
ученого Г. В. Церетели, которая подготовлена к печати.
Тот же сборник Макария говорит нам, что в своих общих
географических представлениях он находится главным образом под влиянием
византийских источников: у него имеется статья „О больших остро-

272
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
вах на море", „О природе Сирина и птиц, поминаемых в Псалмах"
и т. д. На основании тех же материалов составлял он и хорошо
известное нам по другим образцам того же типа „Описание Рима",
сохранившееся в рукописях. Эти книжные источники во всяком случае
отнюдь не ослабляли живого интереса к виденным странам и сейчас же
вызывали стремление познакомить земляков с историей и географией
неведомых для них народов: Павел во время вынужденного чумой
пребывания в Коломне писал историю Василия, господаря молдавского,
его походов и войн, как говорит сам в заметке на одной переписанной
им же в это время рукописи; Макарий, вероятно при таком же
невольном досуге в Грузии, составлял историю Валахии, а в Тбилиси написал
статью о завоевании Константинополя. Все это говорит нам, что оба
они — и Макарий, и Павел — были люди живые, с живым интересом
к книжному просвещению тех, кто читал по-арабски, как они понимали
это просвещение, за что заслуживают благодарной памяти своих
земляков. Большое же „Путешествие Макария" и теперь для нас остается
памятником выдающегося значения.
-*H8H<-

ШШНШ!Ш^2т^^
К ВОПРОСУ ОБ АНАЛИЗЕ ПОЭТИЧЕСКИХ ЦИТАТ
В ГЕОГРАФИЧЕСКОМ СЛОВАРЕ ЙАКУТА
Около года тому назад мною был прочитан в Ленинградском
отделении Института истории материальной культуры небольшой доклад,
в котором я хотел показать, насколько иногда важны для правильного
понимания отдельных терминов в эпиграфических текстах памятники
арабской поэзии.1 Мною был взят только один очень специальный и
конкретный случай, но выводы из него, как мне казалось, носили общий и
принципиальный характер. В настоящем сообщении я хочу пойти тем же
путем. Я предполагаю показать значение для историка или
исследователя исторической географии в отдельных случаях тех поэтических
цитат, которые, как мы знаем, часто в большом изобилии бывают
рассеяны по историко-географическим трудам и которые специалисты-
историки иногда склонны считать пренебрежительно владением одних
литературоведов. Это факт достаточно хорошо известный, и А. Н. Генко
ясно показал значение вопроса для области, территориально близкой
к теме моего сообщения.2 Однако до сих пор не вполне осознано, что
при детальном изучении отдельных затруднительных случаев внимание
к этим цитатам так же необходимо, как и к пониманию прозаических
частей памятника. Среди многих известных мне примеров я беру, как
и в упомянутом докладе, только один, встретившийся мне в ходе
работы в самое последнее время. И это вопрос очень специальный, но
дающий возможность, на мой взгляд, широких выводов методического
порядка.
Институт истории им. А. Бакиханова Азербайджанской Академии
наук подготовляет в настоящее время к печати переводы тех частей
известного географического словаря Йакута, которые относятся к
Закавказью, из рукописного наследия покойного проф. П. К. Жузе.
Работая с В. И. Беляевым над редактурой и дополнением переводов,
я первоначально не задумался над следующим параграфом, вполне
обоснованно включенным переводчиком в его выборки из последней части
первого тома по изданию Ф. Вюстенфельда 1866—1873 гг. Текст
лаконичен и гласит следующее (Jacut GW, I, стр. 701, 22—23):
„Бу^аллар— местность в пограничной области (сагр) Азербайджана.
Абу Таммам говорит: «И не осталось в земле ал-Букаллар ни одной
птицы и ни одного хищного зверя, который не провел бы ночь за
угощением»".
1 См. теперь: Об одном эпитете в надписи бронзового таза Аулу. ЭВ, II, 1948,
стр. 3—8 (стр. 415—419 настоящего тома).
2 А. Н. Генко. Арабский язык и кавказоведение. Труды Второй сессии
Ассоциации арабистов, М.—Л., 1941, стр. 100—101.
18 И. Ю. Крачковский, т. I

274
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Не считая небольшого текстуального затруднения в последнем слове
стиха,1 текст, относящийся к упоминаемому географическому объекту,
прост и, надо сказать, малозначителен по существу. Из него можно
извлечь только два факта — наличие в Азербайджане местности Букал-
лар и сообщение о происходившей когда-то там битве, после которой
хищные звери могли роскошно пировать на трупах. Время жизни поэта
Абу Таммама относится приблизительно к 805—846 гг.,2 и, следовательно,
упоминаемое событие произошло, скорее всего, во второй половине
этого периода.
Вероятно, я не обратил бы внимания на это место, если бы при
систематическом просмотре словаря для выяснения случайных пропусков
в переводе П. К. Жузе я не остановился бы в последнем томе на
следующем параграфе, естественно, не вошедшем в выборки (Jacut GW,
IV, стр. 32, 8-12):
„Ал-Кубаллар— местность в пограничной области (aç-Сагр). Ее
упоминает Абу Таммам в словах:
Среди витязей, которые облеклись в кольчугу салукийскую3, а с ними
мчатся собаки салукийские.
Они попирали вершины пограничных областей (ад-Давахй), пока не захватили
и свою долю в ал-Файзукй.
Он направил их тощими, а когда они сделали себе дозволенными
в ал-Кубалларе всякую равнину и вершину,
Он двинулся вперед на мужественный подвиг, вздымая пыль, доходящую
до ал-Ибсйка.
Не надо быть крупным арабистом или историком, чтобы придти
в некоторое смущение от двух названных Иакутом местностей: Букал-
лар в Азербайджане и Кубаллар в пограничной области Малой Азии,
наличие которых подтверждается стихами одного и того же поэта Абу
Таммама. Графическое смешение здесь вполне возможно и
своеобразное раздвоение одного наименования на два различных почти несомненно
по первому взгляду. Однако это раздвоение закреплено авторитетом
самого Иакута, так как названия внесены в разные части словаря под
разными буквами и притом без всякой оговорки, которую иногда он
делает. Возникает естественно вопрос, как иже на самом деле
звучало название местности, если не в эпоху Иакута, то Абу Таммама,
который, повидимому, был знаком с нею или непосредственно, или
во всяком случае достаточно хорошо. С этим связан и второй
вопрос, где же эта местность находилась — в Азербайджане или в
Малой Азии?
1 В издании принято чтение му'лама с хамзой, которое не дает
удовлетворительного смысла; лучше чтение мулама с долгим у, связанное со словом валима —
„пир" и основанное на частом при описании битв образе (фонетически иногда не
исключена возможность появления хамзы в таком сочетании и при корне с в).
Этого чтения, судя по переводу, придерживается и М. Канар в названной ниже
работе (стр. 402); его же дает египетское издание словаря Иакута 1906 г., т. II,
стр. 252.
2 D. S. Margoliouth. Abu Tammäm. EI, I, 1910, стр. 116.
у В большинстве случаев, арабские источники связывают салукийские кольчуги и
породу собак с местностью в южной Аравии; см. например: Jacut GW, III, стр.
125,21—126, 2,6—9 (ср.: F. W. Schwarzlose. Die Waffen der alten Araber.
Leipzig, 1886, стр. 334). Наряду с этим, однако, называются самые разнообразные
страны: область Аллан (Jacut GW, III, стр. 126, 3,5) Сирия (таможе, стр. 126, 4)
и, конечно, естественнее всего Селевкия, как и предполагает Иакут (там жег
стр. 126, 13-16)-.

К вопросу об анализе поэтических цитат в географическом словаре Макута 275
Критического издания дивана Абу Таммама до сих пор, как
известно, не существует и приходится пользоваться бейрутским 1323/1905 г.,1
которое хотя и лучше некоторых других, но совершенно не
удовлетворительно в смысле подстрочного комментария, где географические
названия поясняются лаконично словом „место". Все же не безразлично
отметить, что во всех тех случаях, где эта местность упоминается
в диване,2 она передается в форме ал-Букаллар, а не Кубаллар, как
во втором стихотворении, приведенном Иакутом.
Обращение к географическому словарю ал-Бекрй XI в. в данном
случае не помогает. Как известно, Иакут не имел возможности во время
своей работы над словарем пользоваться непосредственно этим трудом
предшественника, несмотря на усиленные поиски.3 Таким образом, хотя
источники у них часто бывали одинаковы, но перекрестная справка
нередко оказывается полезной. В данном случае ал-Бекрй дает ссылку
на свои авторитеты4 и это, пожалуй, наиболее ценно для нас, так как
в определение Букаллара им вносится еще большая неясность. Базой
ал-Бекр^й в данном параграфе являются те же стихи Абу Таммама,
что у Иакута, но приводимые в более обширном контексте.
Интересующее нас название дается в фантастической форме ал-Кубаллаз,
графическое происхождение которой вполне понятно в арабском письме. Это
чтение, по словам ал-Бекрй, поддерживают Иби ал-Мусанна и ас-Сулй.
В первом соблазнительно было бы видеть известного знатока арабской
древности и племенных отношений Абу 'Убайду Ма'мара ибн ал-Мусанну;
однако хронологические даты вызывают здесь некоторую осторожность,
так как он умер около 210/825 г.,5 когда Абу Таммам едва начинал
свою поэтическую деятельность. Может быть, в ссылке ал-Бекрй
кроется какое-либо случайное недоразумение. Второй авторитет, ас-
Сулй— несомненно известный литератор X в., редактор наиболее
популярной версии дивана Абу Таммама и автор большой работы о нем.6
Наряду с этим чтением, ал-Бекрй упоминает и форму ал-Букаллар,
которую, по его словам, поддерживает Исма'йл ибн ал-Касим, т. е.
известный филолог X в. ал-Калй, уроженец Армении, насадитель
багдадской филологической школы в Испании.7 Другие географические
названия Абу Таммама ал-Бекрй в данном случае определяет неудачно, так
как с Азербайджаном этот обитатель далекой Андалусии был знаком
только книжным путем. Так, встречающееся дальше в стихах имя
Сагарй он считает „одним из селений Азербайджана, точно так же как
Аукада и Курра — местности там". На самом деле, Сагарй передает
название реки Сангариос в Малой Азии около Амории;8 расположение
1 Диван Аби Таммам. Изд. Асаф, Бейрут, 1323 (в дальнейшем цит.: Диван).
2 Диван, стр. 217, î; 297, 8.
3 Jacut GW, I, стр. 7, 22—8, l. Ср.: F. J. H е е г. Die historischen und
geographischen Quellen in Jaqut's Geographischem Wörterbuch. Strassburg, 1898, стр. 21,
№ 11.
4 Kitäb raugam mä sta'gama. Das geographisches Wörterbuch des Abu 'Obeid
'Abdallah ben \Abd el-'Aziz el-Bekrf. Hrsg. von F. W. Wüstenfeld, IL Göttingen—Paris, 1877,
стр. 757—758.
5 С. В го с k e 1 m a n n. GAL, I, стр. 103, № 9.
6 Ign. Kratschkovsky. Al-Sûlï. EI, IV, 1934, стр. 586—587.
7 С. Brockelmann. GAL, I, стр. 132, № 4.
8 M. Canard. Les allusions à la guerre byzantine chez les poètes Abu-Tammam
et Buhturi. В кн.: A. A. Vasiliev. Byzance et les Arabes, I. Bruxelles, 1935,
стр. 401. (Corpus Bruxellense Historiae Byzantinae, 1). Характер курьеза носит то,
что современный комментатор дивана Абу Таммама объясняет Сагарй, как имя
„человека" (см.: Диван, стр. 219, прим. 8).
18*

276
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
двух других местностей точно не определяется, но упоминание их рядом
с этой рекой говорит, что они находились не в Азербайджане, а тоже
в Малой Азии.1
После разбора данных ал-Бекрй, не решающих поставленных
вопросов, у нас остается единственный путь непосредственного обращения
к стихам Абу Таммама, цитируемым Иакутом во втором случае; первые
два стиха без контекста, как мы уже видели, слишком малозначущи.
В противоположность этому во втором отрывке дается как бы
своеобразный маршрут военного набега с названием ряда местностей; следуя
от легко устанавливаемых к менее ясным, мы довольно быстро
доходим до удовлетворительных результатов, особенно если воспользуемся
известным перечислением византийских фем, сохраненным с большой
точностью географом IX в. Ибн Хордадбехом.2 Проще всего
определяется упомянутый в конце цитаты ал-Ибсйк3 — фема Опсикион,
которая включает в себя город Никею.4 Несколько сложнее обстоит дело
с областью ал-Файзук, которая фигурирует во втором стихе цитаты.5
Если мы обратимся к словарю самого Иалута, то действительно в третьем
томе (Jacut GW, III, стр. 928, 6—9) найдем упоминание
соответствующей местности, но с интересным, кое-что разъясняющим вариантом,
хотя основанным на том же стихе Абу Таммама. Указание лаконично:
дано только чтение „Файзукййа", а не Файзук и пояснено, что „это
местность в стихах, по словам Абу Таммама"; стихи нам знакомы из
цитаты четвертого тома. Если мы теперь обратим внимание, что в
словаре ал-Бекрй это же название помещено с легким графическим
вариантом под формой ал-Кайзук,6 то нам нетрудно догадаться, с
перестановкой еще одной точки, что здесь мы имеем очень поверхностную
арабизацию малоазийской фемы Каппадокия, которая и фигурирует
уы Ибн Хордадбеха в форме ал-Кабадук.7 Интересно отметить, что
Йакут упоминает область и под этой формой (Jacut GW, IV, стр. 26,
3—5), заимствуя свои сведения в данном случае несомненно у Ибн
Хордадбеха. После идентификации двух названий его список с полной
несомненностью решает наш последний вопрос, благодаря наличию здесь же
фемы Букелларион,8 которая дала почти без всяких изменений арабское
Букаллар, представленное в стихах Абу Таммама,9 а затем его
графическое искажение у Иакута — Кубаллар. В географической
действительности Азербайджана у него никогда не было реального прототипа;
оно вело только призрачное, так сказать, кабинетно-книжное
существование, смутно отражавшее свой исток.
Для нашей цели было бы достаточно этого вывода, но мы можем
пойти несколько дальше. В самом деле, Абу Таммам во втором
отрывке дает интересный, очень полный и точный маршрут упоминаемого
им военного набега. В его диване фигурирует еще одно название
1 M. Canard, там же. Ср.: Р. Schwarz. Iran im Mittelalter nach den
arabischen Geographen, VIII. Stuttgart, 1932—1936, стр. 1169—1170. Шварц
приводит данные ал-Бекри и относительно Букаллар, но без попытки разобраться в
вопросе.
2 BGA, VI, текст, стр. 105—108; перевод, стр. 77—80.
3 Диван, стр. 217, 2.
4 BGA, VI, текст, стр. 106, 2—7; перевод, стр. 77, № 6.
5 Дт1ван, стр. 216, 13.
6 Kitäb mu'gam mä sta'gama, II, стр. 757—758.
7 BGA, VI,, текст, стр. 108,, 8—14; перевод, стр. 80, § 14.
8 BGA, VI, текст, стр. 108, 3—5; перевод, стр. 80, § 10.
5 Диван, стр. 217, i; 297,8.

К вопросу об анализе поэтических цитат в географическом словаре Макута 277
в стихе, не приведенном Йакутом,— ал-Батулук;1 в нем уже без труда
теми же приемами можно установить фему Анатоликон. Ибн^ Хордадбех
приводит название в форме „ан-Натулус",2 но в словаре Иакута
восстановлено правильное чтение варианта дивана в виде ан-Натулук с
цитатой того же упомянутого стиха.3 Таким образом, герой со своим
конным отрядом проник очень глубоко в центр Малой Азии. Пройдя
пограничную область (ад-Давахй), он последовательно совершил рейд
по трем фемам: Каппадокии, Анатолии и Букеллар, вздымая пыльг
застилавшую горизонт до Опсикион, и, может быть, дошел до самого
Босфора. Особый интерес этого перечня состоит в том, что арабские
историки, по исследованию византиниста, ничего не сообщают об
участии этого полководца в войнах с Византией, кроме беглого
упоминания о его действиях под Аморией, когда он играл роль в знаменитой
экспедиции ал-Мустасима.4 Таким образом, свидетельство Абу Таммама
приобретает большое значение, особенно с учетом других
встречающихся в его стихах намеков и географических названий.5 Количество
их не так незначительно: достаточно сказать, что в диване его не
менее десяти больших стихотворений, которые по своему содержанию
связаны непосредственно с византийско-арабскими отношениями.6
Несмотря на известную скудость, иногда неопределенность отдельных
указаний, они дают возможность исследовавшему их византинисту
М. Канару установить, насколько любопытно эти стихи поддерживают
рассказы византийских и сирийских историков, показывая иногда, как
в свою очередь недостаточны арабские историки для освещения
отдельных фактов и деталей и как много частностей, связанных с греко-
византийскими войнами, остаются неизвестными.7
Цитата Йа;<ута влечет нас еще к одному вопросу о том герое-
полководце, которому посвящены приводимые в словаре стихотворения
Абу Таммама. Он в известной мере имеет непосредственное
отношение не только к византийско-арабским военным столкновениям, но
и к истории интересующего нас в переводах П. К. Жузе Азербайджана.
Иакут, как мы видели, его имени в этих цитатах не упоминает, но
в других, фактически относящихся к местностям Азербайджана и
Армении, это имя приводится часто полностью: Абу Сасйд Мухаммед ибн Йусуф
ас-Сагрй, обыкновенно при стихах Абу Таммама.8 Интересно уже* его
прозвище, утвердившееся за подвиги либо в византийских войнах,
либо в борьбе с Бабеком, развертывавшейся в пограничных пределах
Азербайджана, часто называемых также сагр. Интересно для нас и то,
что по происхождению он был из Мерва, как намекает, между прочим,
. Абу Таммам.9 Упоминаемый впервые при ал-Ма'муне под 210/825 г.,
он особенно отличился в войнах с Бабеком, когда фигурирует в 220,
3 Там же, стр. 216, 14. Ту же форму дает словарь ал-Бекри (Kitab mu'gam ma 'sta'gama,
I, стр. 155).
2 BGA, VI, текст, стр. 107, п; перевод, стр. 79.
3 Jacut GW, IV, стр. 730, 18-20.
4 См.: M. Canard, ук. соч., стр. 398.
5 К таким, например, принадлежат реки Алис и Акаркас; см.: Диван, стр. 218,
14; 297,4; Jacut GW, III, стр. 697, ю-13. Ср.: M. Canard, ук. соч., стр. 400—4011
6 Детальный анализ их дан в упомянутом экскурсе М. Канара (M. Canard,
ук. соч., стр. 397—403).
7 M. Canard, ук. соч., стр, 408.
8 Jacut GW, I, стр. 80, з-4; 208, з-4; 343, 5-б; II, стр. 571, 4; III, стр. 166, s;
IV, стр. 718; 5 один раз со стихами ал-Бухтури (там же, II, стр. 59, l).
9 Диван, стр. 26, и.

278
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
222, 223 гг. По словам Михаила Сирийца, приблизительно с 839/224—
225 г. он был правителем Сирии и Месопотамии.1 В 236/850 г. ал-
Мутаваккил назначил его правителем Армении и Азербайджана, но он
умер, не доехав до места назначения. Сменивший его сын вскоре был
убит во время восстания в Армении.2
Мухаммед ибн Иусуф aç-Сагрй был видным деятелем халифата, и
связанные с ним события нашли большое отражение не только в
повествовательных источниках, но и в произведениях двух крупнейших
поэтов эпохи — Абу Таммама и младшего его современника ал-Бухтурй.
Мы уже видели, насколько иногда существенны детали, которые можно
извлечь из произведений первого относительно арабеко-византийских
столкновений. Все эти упоминания у обоих поэтов теперь тщательно
проанализированы известным алжирским византинистом и арабистом
М. Канаром; рано или поздно такую же работу надо будет проделать
и над стихами обоих поэтов, относящимися к пределам нашей страны,
в частности к Азербайджану и к истории движения Бабека. По
количеству они далеко не так незначительны; достаточно сказать, что в
отрывках, относящихся к Закавказью, Иакут пользуется цитатами каждого
поэта не менее десяти раз.3 Просмотр обоих диванов, кроме
установления необходимого контекста, вероятно, откроет и еще новые данные.
Конечно, ясно, что задачу детального исследования поэтических
источников для истории стран халифата трудно возлагать на историков,
хотя пример Канара показывает, что ничего невозможного в этом нет.
Однако в такой же мере ясно, что проходить мимо поэтических цитат,
механически отбрасывая их, историку тоже не следует, особенно в
случаях, аналогичных с разобранным, когда возникает сомнение по связи
с устанавливаемым фактом.
Так, мелкая ссылка Йакута повлекла нас в конце концов к общим
выводам и теперь можно обоснованно подвести итог достигнутым
результатам как специального, так и более широкого характера.
1. В Азербайджане нет оснований искать местность Букаллар.
Указание Йакута или его источника объясняется, вероятно, приурочением
термина сагру который, иногда без ближайшего определения,
обыкновенно относится к пограничной области Малой Азии, в данном случае
к Азербайджану, с присоединением для точности его названия к слову
сагр9 которое само по себе в отдельных случаях может иметь в виду
действительно Азербайджан.
2. В Малой Азии нет области Кубаллар, называемой Иакутом;
правильное чтение Букаллар приведено у Йакута с неправильной
идентификацией. Текст дивана Абу Таммама и географического сочинения
Ибн Хордадбеха говорит с определенностью, что правильное
начертание в IX в. было еще общепринятым и возникновение ошибки относится
к более поздней эпохе.
3. Анализированный пример из словаря Йакута показывает
необходимость для историка считаться с поэтическими цитатами повествова-
1 M. Canard, ук. соч., стр. 398.
2 R. V'asmer. Chronologie der arabischen Statthalter von Armenien unter den Ab-
basiden. Wien, 1931, стр. 92—93, 103. Некоторые данные, не отмеченные арабскими
и армянскими историками, об этих двух правителях можно извлечь из дивана ал-
Бухтурй. См.: D. S. Margoliouth. The Historical Content of the Diwan of Buhturi.
Journ. of Indian History, v. II, part III, October, 1923, стр. 248—251.
3 Абу Теммам: Jacut GW, I, стр. 80, 208, 528, 529, 701; И, стр. 571; III, стр. 166;
IV, стр. 32, 106, 718; ал-Бухтурй: I, стр. 529, 730, 793; II, стр. 59, 471; III, стр. 535;
IV, стр. 31, 614, 775.

К вопросу об анализе поэтических цитат в географическом словаре Макута 279
тельных источников часто не в меньшей мере, чем с прозаическим
текстом.
4. Поэтические цитаты в отделах географического словаря Иакута,
относящихся к Закавказью и, в частности, к Азербайджану, показывают,
что важное значение документального материала для иллюстрации
исторических событий у него играют произведения поэтов первой
половины IX в. Абу Таммама и ал-Бухтурй.
5. Использование их произведений в качестве исторического
источника с учетом всего контекста полных диванов представляется краййе
желательным в интересах систематического изучения арабских источников
для истории народов нашей страны.
-»Н80*-

ВТОРАЯ ЗАПИСКА АБУ ДУЛАФА
В ГЕОГРАФИЧЕСКОМ СЛОВАРЕ ЙАКУТА
(Азербайджан, Армения, Иран)
Имя арабского поэта, путешественника и ученого Абу Дулафа
хорошо известно в русской науке. Старая ^работа В. В. Григорьева
(1872), которая анализировала сохраненные Иа^утом сообщения Абу
Дулафа о Средней Азии, Китае и Индии, долгие годы оставалась
классической, а в некоторой степени сохраняет свое значение и теперь.1
О широких интересах Абу Дулафа говорит оригинальная касида его
на арго сасанов, на которую недавно снова обратила внимание
А. Л. Троицкая (1948).2 О его серьезном отношении к вопросам
геолого-минералогического порядка с попытками экспериментальных
наблюдений известно было, в частности, по описанию восхождения на гору
Демавенд, сохраненному Иавутом и ал-Казвйий; его высоко оценил
крупный историк науки Ю. Руска (1927).3
Несмотря на все это, репутация Абу Дулафа в отношении
добросовестности стоит в ученых кругах очень невысоко. Однако если мы
присмотримся к известной и доступной нам литературе о нем, то
увидим, что в своих оценках она основана почти исключительно на
анализе его записки о Средней Азии, Индии и Китае, а это при
современном состоянии материалов едва ли обеспечивает достаточную
полноту суждения. Вспомним в виде вводной части, какими сведениями
о самом Абу Дулафе и его произведениях мы в настоящее время
располагаем.4
В не меньшей мере, чем по указанной кунйе, он известен и по
имени Мис'ар ибн ал-Мухалхил. Самые имена, с давних пор до наших
дней распространенные в центральной Аравии, говорят о его чисто
арабских корнях. Нисбы ал-Ианбусй и ал-Хазр^джй подтверждают, что
он по происхождению был связан с портом Ианбус на Красном море и
с мединским племенем Хазрадж, хорошо известным со времен
Мухаммеда. Повидимому, он был одним из многих литераторов {адйбов)г
которым условия жизни давали возможность широких передвижений.
Судьба закинула его, вероятно, в роли бродячего поэта-панегириста
ко двору бухарского саманида НасраИ ибн Ахмеда (301—333/914—943) —
1 В. В. Григорьев. Об арабском путешественнике X века Абу-Долефе и
странствовании его по Средней Азии. ЖМНП, ч. 163, сентябрь, 1872, отд. II, стр. 1—45.
^ 2 А. Л. Троицкая. Abdoltili — арго цеха артистов и музыкантов Средней
Азии. Сов. востоковед., V, 1948, стр. 260—261.
3 J. R u s к а. Zur geographischen Literatur im islamischen Kulturbereich.
Geographische Zeitschr., XXXIII, 1927, стр. 591.
4 Основная библиография приведена у Брокельмана: С. Brockelmann.
1) Mis'ar b. al-Muhalhil. EI, III, 1936, стр. 597; 2) GAL, I, стр. 228—229, № 10; SB, I,
1937, стр. 151, 407, 1207. См. также: G. S art о n. Introduction to the History of
Science, I. Baltimore, 1927, стр. 622, 624, 636, 637.

Вторая записка Абу Дулафа в географическом словаре Иакутпа 28Г
того самого, при котором Ибн Фа^лан ездил к булгарам. В конце
его правления, вероятно около 331/942 г., в Бухаре побывало
китайское посольство, и Абу Дулаф воспользовался случаем сопровождать
его обратно. Он проехал Среднюю Азию, Восточный Туркестан,
Тибет и затем через Китай неизвестным путем направился в Индию,
откуда через Сиджистаи вернулся в мусульманские страны.
Впоследствии мы встречаем его при дворе буидского везира известного
литератора Исма'йла ибн сАббада по прозвищу aç-Сахиб (ум. в 385/995 г.).
Там возникает у него любопытная „сасанидская касида", посвященная
жаргону и проделкам ловких бродяг, которые в эту пору носят уже
деградировавшее прозвище „сасанидов". В те же годы он составил
свою вторую записку с описанием достопримечательностей
Азербайджана, Армении, Ирана, которая будет ближайшим образом нас
интересовать. Быть может, она возникла по инициативе Ибн сАббадаг
однако первый экземпляр ее автор направил с посвящением в
Среднюю Азию своим прежним покровителям, с которыми, повидимомуг
сношений не порывал.
Описание путешествий Абу Дулафа до последнего времени
непосредственно известно не было. Сохранение значительных отрывков из
него является одной из многочисленных заслуг того же Йакута, отчасти
его младшего современника космографа ал-Казвйнй, как всегда,
значительно менее точного. Впервые на них одновременно обратили
внимание Вюстенфельд (1842)г и Шлёцер (1844);2 последний дал хорошее
по своему времени издание и перевод сохранившихся частей при
значительном участии Френа. Первая серьезная работа о нем
принадлежит русскому ученому В. В. Григорьеву (1872); некоторым толчком
к ней могло послужить сочинение на ту же тему тогда еще студента
В. Р. Розена. Выводы его работы неутешительны: Григорьев
находит у Абу Дулафа „образцовую путаницу изложения"; по его мысли,
„в основе сказания не лежит никакого действительного путешествия,,
а есть оно только компиляция из вычитанного и услышанного от
других". Эти выводы Григорьев повторил без изменения на Третьем
международном съезде ориенталистов в Петербурге в 1876 г.,3 и
приблизительно таким это мнение остается до наших дней.
Маркварт подверг углубленному исследованию маршрут Абу Дулафа
в столицу Китая (1903).4 Хотя Бартольд на примере одной из
идентификаций Маркварта показал (1925), насколько его гипотезы иногда
бывают рискованны, тем не менее и он характеризовал это описание,
как „мошенническое". „Пока его сведения не подтверждены каким-
нибудь другим источником, — заканчивал он, — остается, конечно,
нерешенным вопрос, как сообщение о его путешествии и
предполагаемом поводе к нему относится к историческим фактам".5 Приблизительно
к таким же выводам пришел и один из последних исследователей,
которому часто приходилось иметь дело с этим памятником, — Минор-
1 F. Wüstenfeld. Des Abu Dulaf Mis'ar Ben el-Mohalhel Bericht über die
türkischen Horden. Zeitschr. für vergleichende Erdkunde, 1 Jahrgang, Bd. II, 1842,
стр. 205-217.
2 Abu Dulaf Misaris ben Mohalhal de itinere suo asiatico commentarius ed.
C. Schlözer. Berlin, 1845.
3 Труды Третьего международна съезда ориенталистов в С.-Петербурге 1876 г.,.
т. I. СПб. и Лейден, 1879—1880, стр. XXXIX, № 22; стр. LVII.
4 J. Marquart. Osteuropäische und ostasiatische Streifzüge. Leipzig, 1903r
стр. 74—95 (этюд 4. Das Itinerar des Mis'ar b. al Muhalhil nach der chinesischen
Hauptstadt).
5 W. Barthold.SandabïI. El, IV, 1934, стр. 158.

.282
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
ский (1937): и он видит в описании этого воображаемого путешествия
серию отрывочных данных, из которых одни реальны, другие выдуманы;
маршрут он считает запутанным и не имеющим практического
значения.1 Таким образом, в результате всех этих соображений проще всего
было бы считать произведение сводом географических представлений,
распространенных в эту эпоху в восточной части халифата, о Китае,
Средней Азии и Индии, притом не очень удачно скомпилированным и,
вероятно, только приписанным Абу Дулафу.
Весь этот вопрос имеет, однако, вторую сторону, не менее важную,
чем в вопросе об известном Салламе ат-Тарджумане, которая не
позволяет успокоиться на таком решении. Путешествие Абу Дулафа в Китай
и Индию представляет все же реальный факт. Те рассказы с его слов,
которые имеются в „ал-Фихристе" — источнике почти ему современном,
носят все признаки правдоподобия и не вызвали особых замечаний со
стороны большого знатока предмета Феррана (1913).2 Специалист по
истории точных наук у арабов Руска, как уже было упомянуто,
обращает внимание (1927) на то обстоятельство, что сохраненное у ал-Каз-
вйнй описание Абу Дулафом его восхождения на Демавенд
представляет очень глубокий интерес: его внимание к явлениям природы,
продуктам различных стран, их народам заставляет относиться с
известным доверием к его показаниям и не подвергать их огульному
сомнению.3
Расхождение между положительной оценкой писателя и
отрицательной приписываемого ему рассказа о путешествии из Бухары
заставляет, конечно, оставить вопрос о его авторстве открытым до
нахождения каких-либо новых материалов. Это же предлагал В. В. Бартольд
для определения исторического веса заключенных там сведений.
Первым шагом в этом направлении явилось ближайшее изучение, повиди-
мому, более полной редакции произведения Абу Дулафа, которая
сохранена нам уже в виде двух отдельных записок все той же меш-
хедской рукописью, что сберегла одну часть произведения Ибн
ал-Факйха и записку Ибн Фадлана. Перевод и исследование первой
записки Рор-Зауэра (1939),4 хотя его ни в какой мере нельзя считать
исчерпывающим, все же принесло ряд новых соображений и частного
и общего порядка. Выяснилось, что повод к этому путешествию нет
оснований считать абсолютно фантастическим;5 подтвердились и те
данные о правителе Сиджистана в его эпоху, историчность которых
отвергалась еще со времен Григорьева.6 Некоторые детали, связанные
€ допуском в Китай, нашли себе параллель в описании значительно
более позднего посольства Шахруха.7 Еще раз подтвердилась большая
наблюдательность Абу Дулафа в области естественно-исторических
явлений. Вместе с этим теперь можно считать окончательно
установленным, что записка его не представляет дневника или маршрутного
1 Hudüd al-'Älam The Regions of the World'. A Persian Geography 372 A. H. — 982
A. D. Translated and explained by V. Minorsky. London, 1937 (GMS, New Series,
XI), стр. 225, 306.
2 Relation de voyages et textes géographiques arabes, persans et turks relatifs à
l'Extrême-Orient du VIH-e au XVIII siècles, traduits, revus et annotés par Gabriel
Ferrand, t. I. Paris, 1913, стр. 89, 122—123, 132—134.
"3 J. R u s k a, там же.
4 A. von Rohr-S au er. Des Abu Dulaf Bericht über seine Reise nach Turkestan,
vChina und Indien, neu übersetzt und untersucht. Stuttgart, 1939.
5 Там же, стр. 41.
6 Там же, стр. 42—45.
7 Там же, стр. 57

Вторая записка Абу Дулафа в географическом словаре Макута 283
описания. Она была составлена по памяти, быть может, через
значительный срок после поездки, без соблюдения хронологической
последовательности в рассказе о посещенных племенах и местностях;
к сообщениям о виденном было добавлено немало слышанного, без
строгого разграничения.1 Несмотря на это, все же нет достаточно
убедительных доказательств того, что в основе описания не лежало
никакого фактического путешествия и оно является только сводом
рассказов, приписанных Абу Дулафу.2
Первая записка настолько заслонила в науке все другие сообщения
Абу Дулафа, что, например, в упомянутом капитальном комментарии
Минорского к „Худуд ал-салам" привлекается единственно только она,
как всегда с отрицательным выводом об авторе, без обращения к
другим его рассказам, что для полной характеристики, на мой взгляд,
теперь необходимо.
Мне пришлось близко подойти к этому вопросу по конкретному
частному случаю при редактировании рукописных переводов П. К. Жузе
из географического словаря Иакута, хранящихся в Институте истории
Академии наук Азербайджанской ССР. Я не мог не обратить
внимания на большое значение, которое придает данным Абу Дулафа Йакут:
в отделах, касающихся Азербайджана, им приводится не менее десяти
цитат, иногда довольно значительного объема. Не мог я не обратить
внимания и на специальные интересы Абу Дулафа к вопросам
геологии и естественной истории вообще, требующим особой осторожности
при переводе, а иногда и кропотливой текстологической работы над
язданием Вюстенфельда.
Едва ли в анализе переведенных отрывков мне удалось бы
продвинуться несколько дальше моих предшественников, в частности
П. К. Жузе, если бы мы не располагали важным, сравнительно с ними,
преимуществом — полным текстом второй записки Абу Дулафа,
сохраненной мешхедской рукописью бесценного сборника. Если извлеченная
из него записка Ибн Фадлана теперь может считаться вошедшей
полностью в науку, благодаря работам А. П. Ковалевского, если
уцелевшая здесь же первая записка Абу Дулафа, как мы видели, вызвала
в 1939 г. специальное исследование Рор-Зауэра, то вторая записка
до сих пор по роковой судьбе Абу Дулафа не привлекла специального
внимания. Во всяком случае мне до сих пор не известны какие-либо
посвященные ей исследования.
Уже при беглом сличении цитат Иакута с текстом рукописи можно
с полной уверенностью констатировать, что он пользовался запиской
Абу Дулафа в редакции мешхедской рукописи, как это установлено и
относительно записки Ибн Фадлана.3 Иногда возникает очень
соблазнительное предположение, не имел ли Йакут перед глазами именно
мешхедскую 'рукопись, если она не моложе начала XIII в., но этот
вопрос должен быть оставлен до полного издания записки Абу Дулафа.
Не совсем объяснима разница в характере текста записок Ибн
Фадлана и Абу Дулафа, переписанных, повидимому, одной рукой: в то
время, как первая местами крайне безграмотна, во второй текст, за
небольшими исключениями, достаточно удовлетворителен.
1 А. von Rohr—Sauer, ук. соч., стр. 56, 59, 70—71.
2 Там же, стр. 71. _ _
3 Относительно первой записки Абуг Дулафа Йакут определенно говорит, что
видел ее в „старой книге" (Jacut GW, III, стр. 445, 12), вероятно, прототипе меш-
*едского сборника; относительно записки Ибн Фадлана он говорит (Jacut GW, I,
стр. 113, 15) о „многих" виденных им „списках".

284
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Система использования обоих источников у Йакута одинакова. Под
каким-нибудь географическим названием он приводит вводную часть
записки, говорящую о цели путешествия и наблюдений, а затем
разбивает всю ее на отдельные как бы параграфы под соответствующими
географическими рубриками. Получается своеобразная мозаика, общую
картину которой до открытия полной записки было почти невозможно
представить, как выяснилось теперь и относительно Ибн Фадлана.
Начало записки Абу Дулафа попадает у Йакута в отдел об известном
городе Шйзе в южном Азербайджане;г какое значение придавал ей
Иакут, видно из того, что записка занимает почти две печатных
страницы (Jacut GW, III, стр. 354, 6 — 356, l). Она типична и для
содержания всей записки и для иллюстрации трудностей, связанных с
установлением текста в области технической терминологии и
соответствующего перевода. Для образца приведу самое начало цитаты по Иакуту
сперва в переводе П. К. Жузе, а затем в моей редакции.
„Миссар ибн ал-Мухалхил говорит. — Когда я занимался
благородным ремеслом и прибыльной торговлей с ее повышениями,
контрактами, сроками платежей, трудностями, в мое сердце закралось
сомнение относительно (драгоценных) камней и я почувствовал желание
(заняться) лекарствами (металлами?) и тогда я решил приобрести
благородные и другие металлы. После расспросов я добрался до города
Шйза, который находится между Мерагой, Зенджаном, Шахразуром и
Динавером и между горами, в которых имеются металлы: золото,
ртуть, свинец, серебро, желтый арсеник (мышьяк) и камень, известный
под названием джуспг".
В моей редакции перевод имеет следующий вид:
„Мис'ар ибн ал-Мухалхил говорит. — Когда я стал заниматься
благородным искусством и успокоительной2 торговлей с ее сублимацией,
дисцилляцией,3 плавкой и кальцинацией,4 в мое сердце закралось
сомнение5 относительно драгоценных камней и возникли у меня неясности
касательно лекарственных элементов и тогда я решил обследовать&
копи и рудники. По рассказам и описаниям я добрался до города Шйза,
а это — город между Мерагой, Зенджаном, Шахразуром и Динавером,
среди гор, которые объединяют рудники золота, ртути, свинца, серебра,
желтого арсеника (аурипигмента) и камня, известного под названием
джамаст1 (аметист)".
Основное недоразумение в начале отрывка у П. К. Жузе возникло
оттого, что в связи с упоминанием торговли он усмотрел в словах
Абу Дулафа коммерческую терминологию, которую и попытался
привлечь в переводе не без некоторых натяжек. Между тем, речь идет
о „благородном искусстве", под которым всегда разумеется алхимия,
и терминология говорит о соответствующих физико-химических
процессах. Некоторые конъектуры, необходимые в издании Вюстенфельда,
подтверждаются мешхедской рукописью. В этом отношении характерно
1 См.: В. В. Б а р т о л ь д. Историко-географический обзор Ирана. СПб., 1903,
стр. 138, 143; J. Ru ska. Shïz. EI, IV, 1934, стр. 415.
2 Вм. i.Ä^-^Jl издания Вюстенфельда чит. À%£«~*J1.
3 Вм. OIvX^Jlä-XJI чит. с рукоцисью OLnJaiùXJ\.
4 Вм. OU^JJUJl чит. OU*>JiLXJl.
5 Вм. ^_jX* CU^^XÀol^ ЧИТ. (^).* CUj^JwäL.
6 Вм. £ Loi ЧИТ. £Ц51.
7 Вм. С1*-"*аЦ чит. си^*^.^Ц.\; см. ниже.

Вторая записка Абу Дулафа в географическом словаре И акута 285
упоминание в последней приведенной фразе „камня, известного под
названием джуст". Оно ввело в заблуждение П. Шварца, который
писал, что „джуст, в котором надо видеть, вероятно, какой-то металл,
находился в горах Шиза",1 повторив в другом месте, что он
„объясняется еще как индийский металл".2 На самом деле такого металла
не существует, и уже варианты, приведенные в издании Вюстенфельда
{Jacut GW, V, стр. 278), позволяли думать о конъектуре джамаст —
„аметист", как без особой оговорки и принял Руска еще в 1927 г.
в заметке о городе Шйзе, основанной на цитате Абу Дулафа.3
Конъектура подтверждается мешхедской рукописью. В связи с этим не лишено
курьеза, что автор специальной работы об источниках минералогии
ал-Бйрунй ученый араб М. И. ал-Хашимй без всяких оснований
передает термин в виде хамашт} Правильное чтение джхамаст принято
и в хайдерабадском издании минералогии и в указателе к нему
Ф. Кренкова.5
Вслед за приведенным общим вступлением Абу Дулаф в цитате
Иакута говорит с большими подробностями о трех сортах золота,
находимого в Шйзе, об арсенике и ртути, где тоже немало трудностей
для перевода, а затем переходит к сообщению о знаменитом храме
огня. Этот отрывок, примыкающий непосредственно к введению записки,
очень показателен для интересов Абу Дулафа, проходящих красной
нитью во всех других извлечениях. На первом месте всегда стоит
минералогия с примыкающими к ней данными о различных целебных
источниках и любопытных явлениях местной природы. Однако этим
изложение не исчерпывается — такое же внимание уделяется
памятникам древности и выдающимся постройкам, иногда этнографическим,
а в отдельных случаях ценным культурно-историческим данным,
которые, как в дальнейшем увидим, не всегда привлекали внимание
других арабских историков и географов. Пока мы не располагали полной
запиской Абу Дулафа, было трудно судить, насколько точно извлечения
Иакута дают представление о ее общем характере. Теперь же мы со
всей уверенностью можем констатировать большую оригинальность
автора и в его интересах и в изложении всего им слышанного. Это
был несомненно не обычный, так сказать, кабинетный писатель и
книжник, а живой путешественник, вероятно, с некоторой долей
авантюризма, быть может, искатель счастья, золота и кладов.
Записка попрежнему не решает полностью вопроса о
добросовестности и достоверности автора без специального исследования в целом;
однако иногда нельзя отделаться от впечатлений, что его писания
с самого начала их появления сопровождались известной долей
предвзятости и репутация их стояла невысоко. Крайне показательны в этом
отношении те коротенькие, иногда язвительные ремарки, которыми
снабжает отдельные его сообщения составитель сборника,
объединивший произведения Ибн ал-Факйха, Ибн Фадлана и Абу Дулафа,
сохраненные мешхедской рукописью. Кто он был, до сих пор с точностью
не установлено; по специальному исследованию записки Ибн Фадлана
не исключена возможность, что им являлся знаменитый везир Самани-
1 Р. Schwarz. Iran im Mittelalter nach den arabischen Geographen, VIII, 7.
Stuttgart-Berlin, 1934, стр. 1259.
2 Там же, IX, 1936, стр. 1465, прим. к стр. 1118.
3 J. Ru ska, Shïz, El, IV 1934, стр. 415.
4 M. J. Hasch i mi. Die Quellen des Steinbuches des Beruni. Bonn, 1935,
стр. 10, № 16.
5 Китаб ал-джамахир. Хайдерабад, 1355, указатель, стр. 30.

286 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
дов географ ал-Джайханй, во всяком случае то самое лицо, которому
адресованы обе записки Абу Дулафа. В тексте рукописи мы встречаем
теперь внесенными уже в сплошной текст, вероятно, раньше
набросанные на полях его замечания. Некоторые из них нам придется упомянуть.
Когда он говорит о серебряном полумесяце на куполе храма огня
в Шйзе, который служил талисманом и которого никто не мог снять,
несмотря на неоднократные попытки, этот читатель-редактор замечает
(л. 183 а, 17): „Эти слова тоже из добавок Абу Дулафа". Когда он
рассказывает про открытие подземной, хорошо сохранившейся постройки
при закладке фундамента нового здания в Кармисине, редактор опять
скептически добавляет (л. 188 6, 8—9): „И это сообщение тоже, думаем
мы, из фантазий (вахм) Абу Дулафа". Между тем, сам Абу Дулаф,
как бы предчувствуя недоверие читателей, в одном месте, при
рассказе о громадном весе некоторых овощей, добавляет: (л. 194 6, 15):
„Сочтет преувеличением эти мои слова тот, кто их услышит, но я
говорил только то, что наблюдал и видел".
Нескрываемым недоверием проникнуты и замечания Иакута, хотя
он уделяет очень большое внимание сообщениям Абу Дулафа и
пользуется в словаре ими очень часто. Упомянутый отрывок о Шйзе он
заканчивает словами, как бы дающими тон всем его цитатам из Абу
Дулафа (Jacut GW, III, стр. 361, 1—з):
„Говорит ничтожный раб Аллаха, нуждающийся в нем, составитель
этой книги. Все это идет от Абу Дулафа Мис'ара ибн ал-Мухалхиля,
поэта, и я свободен от ответственности за истинность этого, потому
что с его слов рассказывали и необычное и лживое. Я же передал
это так, как нашел, а Аллах лучше знает". В таком же духе он
вводит рассказ о местности в Иране с названием „Матбах Кисра" —
„кухня Хосроя" (Jacut GW, IV, стр. 563, 11—12): „Упоминал Мис'ар
ибн ал-Мухалхил Абу Дулаф, поэт, в своем послании, где он
рассказывал о положении виденных им стран, и ответственность за этот
рассказ лежит на нем". Предположение о том, что из этого места
готовые кушанья передавались на расстояние четырех фарсахов, он
иронически резко отвергает (там же, строки 18—21): „Это более похоже
на ложь, чем на истину, потому что если бы они с едой летели на
крыльях орлов такое расстояние, то в таком случае она бы остыла и
запоздала к требуемому сроку, если только кушанья не были
холодные и не доставлялись заранее...". Иногда отношение выражается
лаконично, однако с некоторым ударением: „Так упоминал Мис'ар ибн
Мухалхил" (там же, II, стр. 740, 4), „Аллах лучше знает истинность
этого" (там же, стр. 923, 8), „Так он сказал" (там же, IV, стр. 121, 19).
В других случаях, однако, Иакут учитывает возможность
различных изменений ввиду длительного срока, протекшего со времени Абу
Дулафа. Так, рассказ его о городе Шахразуре (там же, III, стр. 341,
11—13) он заканчивает словами: „Здесь конец слов Миссара, но теперь
положение не таково, как он упомянул; однако, мы это привели, чтобы
знали про превратности времени с его сынами и что творит
изменчивость в круговращении своих событий и перемен". Аналогично он
выражается о его сообщении про город Дамган (там же, И, стр. 539„
15—17): „Я заходил в этот город в 613 году, направляясь через него
в Хорасан, но я не видел ничего упомянутого им, потому что не
останавливался там". С такой же сдержанностью он говорит и про город
Вистам (там же, I, стр. 623, 18—20): „Я тоже видел этот Вистам. Это
большой город с рынками, но строения в нем скромные, не являются
строениями богачей".

Вторая записка Абу Дулафа в географическом словаре Макута 287
Трудно отделаться от впечатления, что подозрительность Йакута
была возбуждена упомянутыми замечаниями составителя сборника, где
сохранилась записка. С такой же подозрительностью он относился и
к записке Ибн Фадлана. Теперь, после старой работы Розена и новых
исследований Ковалевского, мы знаем, что во многих случаях
отношение Йакута оказывается предвзятым, и сообщения Ибн Фадлана
находят свои основания в действительности. Весьма вероятно, что таким же
окажется и вывод относительно Абу Дулафа. Значительные
преувеличения и большая доверчивость его, обусловленная всей современной
ему средой и эпохой, конечно, несомненны, однако очень часто мы
встречаемся у него со стремлением проверить факты опытным путем,
даже со своеобразным исследовательским методом. Это в близкой ему
арабской письменности представляет не очень часто встречающийся
случай.
Наличие мешхедской рукописи впервые позволяет нам определить
с полной уверенностью и систему и степень использования записки
Абу Дулафа Надутом. Для этого, конечно, приходится обратиться
к ней в целом, не ограничиваясь частями, переведенными П. К. Жузе,
т. е. в основном Арменией и Азербайджаном, а привлечь и все
остальные сообщения, связанные ос Ираном, в малой степени со Средней
Азией. Они использованы Иакутом не в меньших размерах, чем
первые. Лишь теперь мы можем установить, что Иа.<ут привлекал его
данные не только с указанием своего источника, но приблизительно
в таком же количестве и анонимно, хотя цитата обыкновенно
приводится с большой точностью. Видеть в этом сознательный прием
затушевывания своих источников при большой добросовестности Йакута и
щедрости его на упоминания различных авторов не приходится;
возможно, что это делалось или в тех случаях, когда сообщение казалось
ему менее важным, или когда записки в момент редактирования у него
не было под руками. Некоторая статистика цитат с упоминанием имени
и без него представляет здесь немалый интерес.
До сих пор в словаре Йакута по изданию Вюстенфельда 'было
установлено 34 цитаты из второй записки Абу Дулафа с упоминанием
его имени (8 — в первом томе, 10 — во втором, 7 — в третьем и 9 — в
четвертом,1 общим объемом около 20 страниц печатного текста).2 Мною при
анализе записки до сих пор установлено еще 24 анонимных цитаты,
приведенных без упоминания источника (6 — в первом томе, 7—во втором,,
5 — в третьем и 6 — в четвертом, общим объемом около 8 печатных
страниц).3
1 Jacut GW, VI, 1870, Register, стр. 712 (в т. II пропущена ссылка на стр. 922
и в т. IV вместо 872 надо читать 827). Цифры указателя повторены с уточнением
строк в работе: F. J. Heer. Die historischen und geographischen Quellen in
Jaqut's Geographischem Wörterbuch. Strassburg, 1898, стр. 22, b.
2 Показательно, что при таком сравнительно частом цитировании второй записки
Абу Дулафа первая привлечена только в трех местах: Jacut GW, III, стр. 445; IV,
стр. 103, 162, правда с большим объемом — около 14 страниц.
3 Jacut GW, I, стр. 245, 8; ср.: Абу Дулаф, л. 189 б, 9; стр. 331,12-23 = л. 186 а,
2-13; стр. 416, 5-14 =л. 195 а, 5—15; стр. 436, п—19 = лл. 188 6, 19 —189 а, i; стр. 436,
19 —437, 2 = л. 190 а, ю-1б; стр. 477, 13-15 = л. 184 б, 8-ю.
II, стр. 179, 4-5— л. 191а, 12-13; стр. 317, 13-1б = лл. 187 6, п — 188 а, 2; стр. 682,
20 — 683, 5 = л. 188 а, 2-8; стр. 711,22 — 712, 1 = л. 187 а, 6-8; стр. 780, 6-п =
л. 185а, 6-п; стр. 895, 21 ср. л. 191а, ю; стр. 939, 21—22 ср. л. 187 а, 4—5.
III, стр. 82, 13-14 ср. л. 189 а, 2; стр. 443, 12-14 = л. 188 6, i-з; стр. 489,
21-22 = л. 187 6, 13-15; стр. 525, is ср. л. 188 6, 2; стр. 537, 8-ю = л. 188 а, 12-13.
IV, стр. 105, 17-19 = л. 1916, 17-19; стр. 113, з~б = л. 187 6, 9-12, стр. 175,
4-7 = л. 190 6, 17-19; стр. 189, 4-23 =л. 196 6, 1-17; стр. 382 6, п-13 = л. 187 бг.
15-17; стр. 982, 16 — 983, 9 ср. лл. 189 6, 12 —190 а, 7.

288 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Эти данные показывают с полной точностью, что среди своих
многочисленных источников записке Абу Дулафа Йакут придавал
большое значение и включил ее текст в свой словарь приблизительно на
четыре пятых. Ряд сообщений Абу Дулафа остался у него
неиспользованным, но весьма возможно, что при более детальном просмотре
словаря обнаружатся еще некоторые анонимные' цитаты; отдельные
данные, вероятно, было трудно приурочить к определенному
географическому названию*, как отчасти увидим дальше.
Мешхедская рукопись позволяет нам ответить и на второй вопрос:
что нового как в качественном, так и в количественном отношении
оригинальный текст записки вносит в известные нам цитаты Иакута
в издании Вюстенфельда? Начнем прежде всего с мелочей в частях,
переведенных П. К. Жузе.
В описании Баку у Иакута есть известное упоминание о нефтяных
источниках (Jacut GW, I, стр. 477, 13—15); привожу его в переводе
П. К. Жузе: „В нем есть большой нефтяной источник, арендная плата
которого достигает тысячи дирхемов в день. Рядом с этим
источником— другой источник, из которого течет непрерывно, днем и ночью,
белая, как ртутная мазь, нефть. За этот источник вносят такую же
арендную плату, как за первый". Никакой ссылки на своего
информатора в данном месте Йакут не дает, но из текста мешхедской
рукописи ясно, что им был Абу Дулаф, сообщение которого он повторил
буквально (л. 1646, 8—ю), заменив лишь вводную фразу: „там я нашел
источник нефти" словами „в нем есть", добавив эпитет „большой"
и заменив во втором случае термин даман термином кибйла.
Установление заимствования в данном случае имеет некоторое значение, так
как показывает, что сообщение относится не ко времени Иакута,
а должно быть отодвинуто почти на три века раньше, к середине
X столетия. Текст разъясняет и вторую интересную деталь.
Сравнение нефти по цвету с ртутной мазью, как согласно изданию перевел
П. К. Жузе, кажется сомнительным, и в самом деле мешхедская
рукопись поддерживает совершенно ясную конъектуру занбак вместо зибак
издания; сравнение относится не к „ртутной мази", а к „жасминовому
маслу". Оно было в большом ходу в химической парфюмерии и ему
посвящен специальный отдел в недавно изданном трактате ал-Киндй; 3
не удивительно, что для Абу Дулафа оно явилось первым, пришедшим
в голову материалом для сравнения.
Такой же интересный случай мы имеем при списании города Баджу-
нейса в Армении (Jacut GW, I, стр. 455, 9—11), где Йакут дает ссылку
на Абу Дулафа (лл. 185б, 15—186а, l), но сильно сокращает его
изложение, в связи с чем в перевод П. К. Жузе вкрался элементарный
ляпсус. „Мис'ар ибн ал-Мухалхил говорит: Баджунейс — город,
принадлежащий племени Бану Салим (чит. Сулайм). В нем имеется так
называемая андаранская соль, магнезия и медь; из него же родом тот
старец, который извлекает из чрева червей и змей, но в этом он уступает
турку. В нем же имеется абсентин и остоходос". Таинственные старец
(шейх) и турок появились в переводе только по недоразумению:
оригинальный текст записки Абу Дулафа (лл. 1856, 18—19) говорит, что
„там произрастает полынь (ших)", которая обладает глистогонными
свойствами, уступая в этом турецкой".
1 Kitäb Kïmiyâ al-'itr wat-tas'ïdât. Buch über die Chemie des Parfüms und die
Destillationen von Ja'qüb b. Ishäq al-Kindï, übersetzt von Karl Garbers« Leipzig, 1948 (Abhand*
lungen für die Kunde des Morgenlandes, Bd. XXX).

Вторая записка Абу Дулафа в географическом словаре Макута 289
В данном отделе Йакут подвергает текст Абу Дулафа некоторому
сокращению. В других случаях он опускает значительные абзацы,
потому ли что они кажутся ему менее интересными, или потому что
он боится слишком перегрузить свое изложение чрезмерно большими
извлечениями. Нередко именно опущенные детали представляют
большой интерес. Так случилось, например, с той частью описания армян
и Армении, которая включена им под словом „Афлугуния" (Пафлаго-
ния). Она целиком заимствована у Абу Дулафа, хотя ссылка на него
отсутствует. Передав довольно подробно сведения относительно не
совсем понятого им обряда исповеди у армян (Jacut GW, I, стр. 331,
12—23 = Абу Дулаф, л. 186а, 8—13), Иакут на этом обрывает изложение;
между тем, Абу Дулаф дает еще более страницы интересных
подробностей (л. 186а, 13—1866, 9):1
„И нет этого обычая ни в одной религии, кроме них. Они же —
разновидность только армян. Голоса их при обучении ими евангелию
и ритм их мелодий приятнее и трогательнее, чем голоса других
христианских толков. Пение их заставляет плакать сердце опечаленного,
склонного по природе к оплакиванию и рыданию, скорее чем мелодии
арабов при поминаниях. Мотивы их в церквах приятнее для слуха
веселого, стремящегося к веселию и радости, чем вариации песен.
Говорят, что строй их пения под струны...
„В Армении есть гора, называемая Масйс. Из подножья ее
выходят многочисленные, обильные (водой) источники, не уменьшающие
(ее количества) и не прибавляющие, холодные летом... теплые зимой.. .
Снег не расстается с вершиной (горы) ни зимой, ни летом. В снегу
рождаются там очень большие черви. Один червяк бывает около
двадцати локтей и больше, а в окружности — десять локтей.2 В Армении
есть источники, откуда выходит вода кислая... Большинство их —
вокруг этой горы. Там же есть много желтого арсеника в одном
руднике со стороны востока, есть купоросы и немного серы, но в ней
нет рудников ни серебра, ни золота. Армения — страна с дешевыми
ценами. Иногда засуха бывает в ней очень сильна и в ней много бед.
В ней много камней с иззестными свойствами. Там бывает несколько
рынков ежегодно, где продаются многочисленные товары из Персии,
и парча, и мулы... и прочее. В Армении мало колодцев; в ней имеется
рудник желтого маркашита,3 но который в округе Шйз в деревне,
известной под названием... лучше его и я не думаю, что видал ему
подобный".
В частях, посвященных Ирану, тоже не весь материал Абу Дулафа
оказывается использованным у Иакута. Остановлюсь на одном случае,
который до сих пор представлял непонятную загадку. Под словом
„Джйлабад" в словаре Иакута (Jacut GW, II, стр. 179, 4—5) находится
следующая лаконичная заметка: „Джйлабад — местность у Рейя со
стороны востока. Там имеются здания, удивительные портики, высокие
своды, пруды, прекрасные сооружения для увеселений. Построил их
Мардава ибн Лашик". Сообщение прежде всего заинтересовывает име-
1 Текст не везде ясен, и многоточием обозначены искаженные или не
поддающиеся расшифровке слова.
2 Возможно, что в этом фантастическом сообщении отразились смутные
представления о вишапах.
3 О камне маркашйса см.: Das Steinbuch des Aristoteles. Mit literargeschichtlichei*
Untersuchungen nach den arabischen Handschrift der Bibliothèque Nationale, hrsg. und
übersetzt von Dr. Julius Ruska. Heidelberg, 1912, стр. _112 и 160, где упоминается,
между прочим, „золотой, серебряный и медный маркашиса".
19 И. Ю. Крачковский, т. I

290
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
нем строителя, в котором, судя по перечисленным объектам,
приходится видеть достаточно крупного властителя. Однако отчество
Лашик, равно как и самое имя Мардава, носят необычный характер.
Еще Вюстенфельд хотел выйти из затруднения, предлагая читать имя
в более приемлемой форме „Мирдад" (Jacut GW, V, стр. 140, прим.
к II, стр. 179, 5); так оно включено и в указатель (там же, VI, стр. 709),
хотя и там представило единственный случай такого имени. Шварц
в работе об Иране,1 передав точное сообщение Иакута, относительно
имени должен был ограничиться вопросительным знаком, предлагая
тоже чтение „Мердад". Барбье де Менар в старых извлечениях из
словаря Иакута без всяких оснований поставил обычное имя „Мирдас"
(Merdas).2 "
Загадку решает текст Абу Дулафа, притом очень поучительною
деталью для текстологической методики; Джйлабаду он посвящает
довольно большой отдел (л. 191а, 12—1916, 5); начало его не оставляет
сомнения в том, что Йакут воспользовался именно этим текстом Абу
Дулафа. Последний пишет: „у Рейя в сторону востока есть местность,
которая называется Джйлабад. Там имеются здания, портики, высокие
своды, пруды, удивительные сооружения для увеселений, которые
построил Мардавйж. Не сомневается тот, кто на них смотрит, что это
здания древние, хосроевские" (л. 191а, 12—14). Таким образом,
строителем оказывается хорошо известный основатель династии Зийаридов
Мардавйдж ибн Зийар (316—323/928—935), деятельность которого по
украшению Рейя хорошо известна; здесь мы получаем интересную
деталь о его стремлении к стилизации в своих архитектурных
начинаниях, что совпадает с известными сведениями о его идеях возрождения
сасанидского величия.3 Совершенно бессмысленное имя получилось
в издании Иакута оттого, что сам ли Йакут или его непосредственный
рукописный источник прочли имя „Мардавйдж" со следующим дальше
глаголом „не сомневается" {ли йашукк) как сложное собственное имя
„Мардава ибн Лашик", что графически, даже при взгляде на меш-
хедскую рукопись, представляется вполне возможным.
В дальнейшем описании Джйлабада есть еще одна интересная
подробность для историков культуры, хотя среднеазиатский читатель
записки Абу Дулафа и ставит ее под сомнение: „Там есть большая,
страшная тюрьма, которую окружает глубокая вода (бахр), где заросли
тростника. Она — из глины на возвышении из земли, в которой
невозможны подкопы и откуда не спасется преступник какой бы то ни было
хитростью. Среди крепостных сооружений такого рода я не видел
ничего подобного. Там был человек из магов, который умер в 333 году.
Я его знал, когда он из году в год поил хорасанское войско с их
арьергардом... великолепным питьем со всем связанным с этим из...
почетных одеяний, благовоний, еды и фруктов. Говорят, что
определение стоимости тары, которая выдавалась из его двора с питьем людям
ежегодно, доходило до пятидесяти тысяч дирхемов. Щедрость его была
такова, что когда с ним встречалась группа знатных или простых
чужестранцев в каком бы то ни было виде и просили у него питья,
он выдавал им свою печать на воске или глине своему казначею,
1 Р. Schwarz, ук. соч., VI, 1926, стр. 803.
2 Dictionnaire géographique, historique et littéraire de la Perse et des contrées
adjacentes, extrait du Mo'djem El-Bouldan de Yaqout, et complété a l'aide de
documents arabes et persans pour la plupart inédits par C. Barbier de Meynard. Paris,
1861, стр. 186.
3 См., например: M. Nazi m. Mardâwïdj. El, III, 1936, стр. 296—297.

Вторая записка Абу Дулафа в географическом словаре Иакута 291
(назначая) для каждого в отдельности бурдюк, содержащий десять
ритлей, а при каждом бурдюке пять дирхемов на фрукты и прикуску.
Он никогда никому не отказывал. В наше время мы не видели никого
ему подобного. Рассказ про него известен и знаменит. Это сообщение,
думаем мы, тоже одна из «штучек» (ханапг) Абу Дулафа" (л. 191а,
14—1916, 5).
К этому в тексте Абу Дулафа примыкает непосредственно одно
сообщение относительно Рейя, интересное, быть может, для понимания
известного термина тени', мн. тг,нна\ которое у нас обыкновенно
переводится „земледелец". В сообщении также имеются некоторые
неясности, объясняемые состоянием текста, так как параллели к нему
до сих пор мне не известны. Быть может, историки помогут их
разъяснить (л. 1916, 5—9): „Из Рейя вышло много ученых, секретарей,
поэтов. Бывали там вожди (ру'аса) и обыватели (туннй*), а среди них
ал-Джарйш ибн Ахмед, который владел тысячью деревень, где не
было ни одного джариба, приобретенного захватом (гасб),
пожалованного (икта) или «обеленного» (йгар). Когда он являлся в Град мира
(^Багдад), то его сокровищницы по медицине,1 помимо всего прочего,
перевозились на ста верблюдах. Когда он являлся на прием к везйру,
то ему расстилался молитвенный коврик, а это не делалось ни для
кого другого из властителей".
Имя ал-Джарйш ибн Ахмед, как наиболее вероятно можно читать
по рукописи, частично лишенной диакритических точек, до сих пор
мною не обнаружено в источниках, хотя, казалось бы, такая видная
фигура могла найти себе отражение. Быть может, не случайно одно
упоминание у ал-Балазурй,2 взятое без ссылки Ибн ал-Факйхом:3
„В Рейе есть родовитая семья, которую называют Бану-л-Харйш,
поселившаяся после основания города". Чтение ал-Харйш и ал-Джарйш,
близко совпадающее в графике, заставляет задуматься над обоими
упоминаниями.
Такого рода данные, которые приведены здесь мною отнюдь не
полностью, а лишь в виде иллюстрации, позбодяюто перейти к
некоторым выводам, как относительно связи словаря Иакута с запиской
Абу Дулафа, так и относительно значения самой записки в мешхедской
рукописи.
Благодаря последней можно считать окончательно установленными
степень и характер использования записки Иакутом не только по
известным ранее цитатам у него с именем Абу Дулафа. Картина
получается, как мы видели, значительно более полная и до некоторой
степени обоснованная. На этом примере еще раз подтверждается большая
тщательность работы Иакута, конечно в условиях того времени, но,
с другой стороны, также подтверждается необходимость строгой
текстуальной критики применительно к изданию Вюстенфельда во всех
тех случаях, когда речь идет о детальном исследовании или когда мы
имеем возможность подойти непосредственно к первоисточнику. Очень
часто недоразумения в тексте мы должны отнести не только за счет
издателя — Вюстенфельда, сравнительно с работой которого египетское
издание не представляет никакого прогресса, но и за счет самого
1 Слова $изана можно понимать и как „библиотека". При легкой конъектуре
второе слово можно понимать „благовония".
2 Liber expugnationis regionum auctore Iraamo Ahmed ibn Jahja ibn Dâjbir
al-Beladsorf. Ed. M. J. de Goeje. Lugduni Batavorum, 1866, стр. 320, 1.
3 BGA, V, стр. 269, 12—13. Цитата приведена у Шварца (Р. Schwarz,
ук. соч., VI, стр. 760).
19*

292
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Йакута, что вполне понятно в условиях его времени, при громадном
количестве привлеченного им материала. В частности, такая критика
дает положительные результаты и в отделах, относящихся к
Азербайджану или Армении.
Вторая записка Абу Дулафа тоже не решает окончательно вопроса
о добросовестности автора, но, как мне кажется, несколько приближает
к этому. Необходимо специальное исследование ее во всех частях, но
общее впечатление таково, что если первую записку можно счесть
только приписанной Абу Дулафу, правда, в достаточно раннюю эпоху,
то вторая принадлежит несомненно ему и носит все признаки
субъективной добросовестности, несмотря на очень настороженное отношение
к ней, даже со стороны современников; быть может, это вызывалось
личными свойствами автора, не лишенного некоторой доли авантюризма
и несколько нарушавшего обычные нормы представлений об ученых.
Все это в конечном итоге приводит к признанию необходимости
полного издания записки. Использованная в значительной степени
Йакутом, она все же принесет важные данные не только д\я
правильного понимания его цитат, но и значительные дополнения. Еще важнее,
что издание даст впервые точное представление о последовательности
изложения всего описания, посвященного отдельным пунктам. Едва ли
в этой последовательности надо видеть строго выдержанный маршрут:
скорее здесь появляется упоминание отдельных географических
объектов по ассоциации того или иного порядка, а не только по прямой
территориальной близости, хотя часто отделы соединены словами
традиционного типа: „ты идешь дальше до...", „я дошел до...". Не
приходится скрывать уже и теперь, что некоторые части, как и в первой
записке, вызывают ряд сомнений в смысле своей последовательности
или содержания.1
Моя задача в этой статье имела только специальные цели. Мне
было необходимо для обоснования принятой мною редакции отрывков
из географического словаря Иа.<ута, переведенных П. К. Жузе,
установить по возможности удовлетворительный текст цитат Абу Дулафа,
где издание Вюстенфельда оказывалось ненадежным, и, параллельно
с этим, определить характер использования Иакутом его записки
в целом. В известной степени моя работа может послужить как бы
„пролегомена" к изданию этой записки, но подготовка его требует еще
немало кропотливого труда. Очень было бы желательно, чтобы это
издание было осуществлено нашими учеными и чтобы традиция русской
науки, давшей в свое время солидную работу В. В. Григорьева о
первой записке Абу Дулафа, была возобновлена на таком заслуживающем
серьезного внимания материале, как вторая его записка.
Таков, например, краткий отдел о „Хорезмской степи", л. 194а, 8—16.

2gc^>y^g^^^
ШАХРАЗУР В ГЕОГРАФИЧЕСКОМ СЛОВАРЕ ЙАКУТА
И В ЗАПИСКЕ ЛБУ ДУЛАФА
В ходе работы над редактурой извлечений из словаря Иакута,
относящихся к Азербайджану, в переводе П. К. Жузе мне приходилось уже
дважды обращать внимание на необходимость критического отношения
к изданному тексту.1 Заслуги издателя этого выдающегося памятника
арабской литературы совершенно исключительны, и, вероятно, еще
не одно поколение ученых будет с благодарностью пользоваться его
трудом, но за 80 лет, протекших со времени издания, приемы
историографической работы неизмеримо утончились и наши требования к тексту
значительно повысились. При громадном объеме памятника нет никакой
надежды на то, что мы в скором времени получим новое критическое
издание его, и поэтому при работе над существующим текстом
необходимо привлечение всех доступных материалов, число которых
со времени Вюстенфельда значительно возросло. При всех
монографического типа работах для более обоснованного понимания текста
словаря в такой же степени важно использование по возможности
всего параллельного или близкого по существу материала в самом
словаре.
Стремление расширить в нужной степени извлечения,
подготовленные П. К. Жузе, является в основном главным обстоятельством,
значительно замедлившим работу над редактурой. Дополнения выдвигались
по разным признакам, прежде всего территориальным. Необходимо
было исчерпать материал, относящийся непосредственно не только
к Азербайджану или Аррану, но в значительной степени и к Армении,
частично к Курдистану или верхней Месопотамии. Требовали
включения те отделы, в которых встречались упоминания или детали,
разъясняющие части, вошедшие в основной фонд переводов. Так, пришлось
дополнить извлечения описанием верхних течений Заба, Тигра, Евфрата.
В Курдистане необходимо было обратить внимание на местности, где
упомянуты те же племена, которые названы в речи об отдельных
пунктах Армении. Все это требовало еще раз полного просмотра
словаря по всем четырем томам, что естественно замедляло ход работы.
Каждый включаемый отдел в свою очередь вызывал дальнейшие
текстуальные изыскания и новые справки.
После некоторых колебаний в таком же порядке пришлось
включить перевод довольно обширного отдела о курдском округе Шахра-
зур. В нем имелось упоминание о центре зороастрийского культа
аш-Шйзе в южном Азербайджане, был назван ряд курдских племен
1 „К вопросу об анализе поэтических цитат в географическом словаре Якута"
(Докл. Акад* наук Азербайдж. ССР, V, 1949, № 7, стр. 281—287) и „Вторая записка
Абу Дулафа в географическом словаре Якута" (Изв. Акад. наук Азербайдж. ССР^
1949, № 8, стр. 65—77). См. стр. 280—292 настоящего тома.

294
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
с любопытной по-своему .их характеристикой, приводилась большая
цитата из записки Абу Дулафа, о важном значении которой для
критики текста Иакута уже неоднократно говорилось. Внешним
обстоятельством, в свою очередь требовавшим включения перевода в
редактируемый свод, могло послужить то, что во время Сасанидов Шахразур
одно время был подчинен испехб>еду Азербайджана.1
Некоторая литература по исторической географии Шахразура, как
известно, существует. В первую очередь к ней следует отнести
сжатую заметку В. В. Бартольда.2 Несмотря на значительную устарелость,
и теперь не приходится в некоторых случаях оставлять без внимания
французский перевод Барбье де Менара.3 Наиболее существенное
значение представляет статья В. Минорского о Шахразуре в
„Энциклопедии ислама"4 и соответствующий отдел в большой работе но
исторической географии Ирана П. Шварца.5 Все эти пособия в значительной
мере помогают при критическом переводе,6 но, как увидим, все же
не дают возможности полностью ответить на все возникающие
вопросы.
„Шахразур7 — в четвертом климате. Долгота его — семьдесят
градусов с третью, широта — тридцать семь градусов, половина и четверть.
Это обширная область в ал-Джибале (горах) между Ирбилем и Хама-
заном; ее впервые заселил Зур ибн ад-Даххак.8 Значение шахр
по-персидски «город». Все жители этих областей — курды.
„Говорил Мис'ар ибн Мухалхил, литератор:9 Шахразур — города
и селения, среди которых имеется большой город, который является
в наше время столицей области, называемый Ним аз рай (Полпути).10
Жители ее — ослушники власти: они вкусили раздора и нашли
приятность в неповиновении. Город расположен в степи, жители его
обладают мужеством и твердостью, они защищают самих себя и охраняют
свою область. Толщина стены города — восемь локтей. Большинство их
эмиров из их среды. Там смертоносные скорпионы более вредные, чем
1 Р. Schwarz. Iran im Mittelalter nach den arabischen Geographen, VI. Leipzig,
1926, стр. 694.
2 В. В. Бартольд. Историко-географический обзор Ирана. СПб., 1903,
стр. 138.
3 Dictionnaire géographique, historique et littéraire de la Perse et des contrées
adjacentes, extrait du Mo'djem El-Bouldan de Yaqout, et complété à l'aide de documents
arabes et persans pour la plupart inédits par С Barbier de Meynard. Paris, 1861,
стр. 356—358.
4 V. Minorsky. Shehrizûr. El, IV, 1934, стр. 370—372.
5 P. Schwarz, ук. соч., стр. 694—705.
в Jacut GW, III, стр. 340, 3—342, п.
7 Я сохраняю огласовку, принятую арабскими географами и закрепленную Иаку-
том. В других источниках название передается в различной форме: Шехриз/р, Шехр-
нур, Шехрезур и т. д.
8 Все данные об основании и древней истории города здесь и в дальнейшем
носят, как и всегда, легендарный характер.
9 Цитата полностью имеется в мешхедской рукописи записки Абу Дулафа (по
фотографии Института востоковедения АН СССР, Ф В-202, л. 186б, 16—187а, 6
и 137а, 9—1876, 7). В сильно сокращенном виде она дается ал-Казвйнй в отделе
о Шахразуре (Zakarija Ben Muhammed Ben Mahmud el-Cazwini's Kosmographie, IL
>^LJ|^lS| w^lX^. Die Denkmäler der Länder. Hrsg. von F. Wdstenfeld. Gottingen, 1848,
стр. 266, 10-19).
10 Название, которое в других источниках часто передается в форме „Нйм-рах",
объясняется обыкновенно тем, что город находился на полпути между древней
столицей Ктесифоном и центром зороастрийского культа в южном Азербайджане
аш-Шйзом; ср.: В, В. Бартольд, ук. соч., стр. 138. Толкование это, однако,
вызывает сомнения; см.: V. Minorsky, ук. соч., стр. 370.

Шахразур в географическом словаре Макута и в записке Абу Дулафа 295
скорпионы Нисйбйна.1 Жители — клиенты 'Омара ибн 'Абд ал-сАзйза,2
и курды внушили им смелость в борьбе с эмирами и в ослушании
халифов. Так произошло потому, что их область — место зимовки
шестидесяти тысяч палаток разных родов курдов: джалалййя, басийан,
хакамййя, сулййя.3 У них там много посевов, а из их степей — большая
часть их провианта. Вблизи этого города есть гора, известная под
именем Шасран, и другая, известная как аз-Залам.4 (Там растет „хабб
аз-Залам"),5 который годится для возбудительных лекарств. Я не знаю
его в другом месте.6 Оттуда до Дейлемистана — семь фарсахов: я
упомянул Дейлемистан в своем месте.7
„В Шахразуре есть другой город, менее непокорный и храбрый,
известный, как Бйр.8 Жители его — шииты салихиты-зейдиты,9 которые
приняли ислам из рук Зайда ибн гАлй.10 Этот город — убежище всяких
бродяг и местопребывание всех бандитов. Жители Ним аз рай когда-то
напали на жителей этого города, перебили их, ограбили и сожгли в огне
из ревности за религию (и)11 внешнее понимание шариата. Было это
в 341 (952) году. Между двумя городами есть маленький город,
который называют Дуздан; постройка его по (образцу) постройки аш-Шйза.12
Внутри его есть озеро, которое вытекает наружу.13
„Конница гарцует на вершине стены, благодаря ее обширности
и широте. Он противостоит курдам, правителям, населению. Я часто
смотрел на его начальника, которого они называют эмир, как он сидел
на башне, построенной у ворот, высокой. Сидящий на ней видит там
1 Любопытная легенда о происхождении скорпионов Нисйбйна из Шахразура-
см.: Jacut GW, IV, стр. 787, 17—788, 2. Данные о скорпионах Шахразура подтвер!
ждаются не только другими авторами, но и современными путешественниками!
см.: Р. Schwarz, ук. соч., VI, стр. 699.
2 Омейядский халиф, правивший в 99—101/717—720 гг.
3 Попытки идентификации названий племен см.: Р. Schwarz, ук. соч., VI,
стр. 699; V. M i п о г s k у, ук. соч., стр. 371.
4 Подробности об обеих горах по другим источникам см.: Р. Schwarz, ук.
соч., IV, 1921, стр. 455.
5 В тексте у Йа<ута пропуск, легко восстанавливаемый по рукописи Аб/ Дулафа
(л. 187а, 4—5), равно как по отделу относительно горы аз-Залам у самого Йакута
(Jacut GW, II, стр. 939, 20—22), где его текст точнее передает это сообщение Абу
Дулафа«.
6 Растение это хорошо известно в специальной литературе как Souchet comestible;
см.: R. Dozy. Supplément aux dictionnaires arabes, I. Leyde, 1881, стр. 240;
M. Steinschneider. Heijmittelnamen der Araber. WZKM, XII, 1898, стр. 2—3,
Cr 522. Ср.: Zakarija Ben Muhammed Ben Mahmud el-Cazwini's Kosmographie, II,
стр. 266; V. M i n о r s k y, ук. соч., стр. 371.
7 См.: Jacut GW, II, стр. 711, 22—712 l, где названо „девять" фарсахов.
8 В тексте у Йак/та стоит Шйз, но правильное чтение дает Абу Дулаф
(л. 187а. 9), что подтверждается отделом о Бйр у Йакута, (Jacut GW, I, стр. 784, 23),
где указано его начертание без ал-. Текст Йа</та вызвал ряд недоумений со
стороны Шварца (Р. Schwarz, ук. соч., VI, стр. 703) и Минорского (V. M i n о r s k у,
ук. соч., стр. 371).
9 Салихиты представляют собственно одно из трех подразделений шиитского
толка зейдитов.
10 Основатель толка зейдитов ок. 122/740 г.
11 Союз и вставлен на основе рукописи Абу Дулафа (л. 187а, 12).
12 Таково чтение у Йак/та и Абу Дулафа. Оно поддерживается тем, что название
этого большого города в южном Азербайджане всегда передается с ал- (см.: Jacut GW,
III, 353, 23—356, б), тогда как упомянутый выше городок в Шахразуре Бйр не имеет
ал-. Однако возможно, что и в данном случае надо читать все же Бйр: тогда
получится более логичный смысл не совсем ясного текста — „постройка его (основана) на
(ма териалах) постройки (разрушенного) Бйра".
13 Далее, по всей вероятности, пропуск в тексте Абу Дулафа, так как следующее
описание может относиться только к стене большого города Шахразура, о которой
говорилось выше, а не. к маленькому Дуздану.

296 Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
на несколько фарсахов. У него в руке был обнаженный меч и, когда
он видел конницу с какой-нибудь стороны, то (давал знак), сверкая
мечом. Скот жителей того города и их работники устремлялись в
крепость.1 В нем есть соборная мечеть. Это — город победоносный.
„Говорят, что Давуд и Сулейман — над ними мир — призвали на
него и на его жителей победу и он всегда неприступен для тех, кто
на него покушается. Говорят, что Талут (Саул) был оттуда и там
одержали победу сыны Исра'йля. Джалут (Голиаф) вышел с востока,
а Давуд с запада, и бог помог ему против него. Этот город построил
Дара (Дарий) сын Дара, и ал-Искандар (Александр Македонский) не
овладел им. Жители его приняли ислам уже после того, как в них
отчаялись. Захватившие власть над ним из его жителей до наших дней
говорят, что они из потомков Талута (Саула). Его области соединяются
с Ханикйном и Карх Джудданом,2 который известен виноградом ас-
сунайа,3 малым распространением глазных болезней и оспы. Оттуда
на пути в Ханикйн находится река Тамарра.4 Это — конец слов Мис'ара.
„Теперь обстоит не так, как он упомянул. Мы же говорим об этом,
чтобы стала известна превратность времени с его людьми и что делает
смена событий в повороте происшествий и перемене их. Теперь эти
города повинуются Музаффар ад-дйну Кукбурй сыну сАлй Кучука,
правителю Ирбиля.5
„Из этой области вышло столько славных, великих, имамов, ученых,
выдающихся судей и законоведов, что количество их превосходит учет,
а для перечисления их не хватит дыхания с его продолжительностью.
Довольно с тебя среди судей Бану аш-Шахразурй, славных саном,
великих родом, возвышенных деянием — упоминание тех, про которых
я не знаю, что во всем исламе было когда-либо количество судей (из
одной семьи) большее, чем из их рода. Точно так же отсюда Бану
Асрун, судьи в Сирии, выдающиеся среди тех, кто разделяет
дозволенное и запретное. Очень много и других из шафи'итских законоведов;
медресы ими наполнены.
„Сообщил мне шейх Абу Мухаммед сАбд ал-сАзйз ал-Ахдар в
письменном виде: Слушал я Абу Бекра ал-Мубарака ибн ал-Хасана аш-
Шахразурй, знатока чтения Корана,6 который говорил: Я читал перед
Абу Мухаммедом Джасфаром ибн Ахмедом ас-Сарраджем7 и слушал его.
Из-за чего-то у меня стеснилась грудь от него, и я порвал с ним.
Потом я раскаялся и вспомнил, сколько я потеряю полезного, разойдясь
1 В переводе Барбье де Менара (стр. 357) этому месту придан другой смысл:
„Он держал в руке обнаженный меч; когда он вдали замечал конницу или
путешественников, то встряхивал своим мечом и сейчас же его люди выходили и
устремлялись захватить вьючных животных и вещи этих чужестранцев". Логически такой
смысл возможен, но текст не дает для этого оснований.
2 См.: Jacut GW, IV, стр. 255, 17—256, 8.
3 Название этой породы раннего черного винограда Йакут связывает в другом
месте с названием деревни ас-Сунайа, существовавшей на месте Багдада до его
постройки, там, где со временем образовался так называемый „Старый город44
(ал-'Атйка). См.: Jacut GW, III, стр. 197, 6—10. Ср. статью о Багдаде: Baghdad. Ек
I, 1910, стр. 586.
4 Обычное название реки — Дайала. См.: Jacut GW, I, стр. 812, 23—813, lo. Ср.
Р. Schwarz, ук. соч., VI, стр. 683 и 695, прим. 11.
5 Последний ирбильский атабек (563—630/1168—1233).
6 Ал-Мубарак, ум. в 550/1156 г. См.: С. Brockelmann. GAL, I, стр.408,
№ 8; SB, I, стр. 723.
7 Вместо „Ибн Мухаммед" в тексте надо читать „Ибн Ахмед". Речь идет об
известном ученом и составителе популярной антологии Ибн ас-Саррадже (ум. ок.
500/1106 г.). См.: Brock el mann. GAL, I, стр. 351, № 4; SB, I, стр. 594.

Шахразур в географическом словаре Макута и в записке Абу Дулафа 297
с ним. Я направился в мечеть ал-Му'аллак, напротив ворот ан-Нуба.
Когда его взор упал на меня, он радушно приветствовал и
продекламировал собственные стихи:2
„Ты обещала навещать меня каждый месяц. Навести же,
кончился месяц, навести!
Условленное место нашей разлуки от канала ал-Му алла3
до области, называемой Шахраз/рй.
Месяцы твоей разлуки, которая суждена, — истина, но
месяц встречи с тобой — месяц обмана меня".
*
Все детали приведенного отрывка требуют, конечно, углубленной
работы со стороны специалистов по исторической географии
соответствующих областей, но значение его для общелитературной оценки
произведения Иакута ясно и в том виде, в каком он представлен
переводом. Ряд частных выводов оказывается здесь полезным и для
будущих общих итогов.
Прежде всего еще раз выясняется важность для критики и
установления авторитетного текста словаря Иакута. записки Абу Дулафа
во всех тех случаях, когда ею пользовался Йакут. И в данном случае
можно было установить некоторые пропуски или самого Иакута или
сохранившихся рукописей его произведений, нередко меняющие смысл,
равно как искажение отдельных собственных имен. Еще важнее
оказывается выяснение некоторых приемов Иакута по отношению к своему
материалу. Не первый раз устанавливается, что он подходил к нему
с определенными целями, одной из которых было стремление
сопоставить прошлое с настоящим. Хорошо характеризуются в отрывке его
литературные вкусы, которые иногда пробивались сквозь попытки
прикрыть их формами обязательного правоверия, как в проникнутом
иронией рассказе с цитатой из Корана, якобы упоминающей про курдов.
Как всегда отражается его интерес к стихам, быть может, в первую
очередь иногда вызывавший появление отделов про те или иные
географические объекты.
Отдел о Шахразуре позволяет дать оценку смежной научной
литературы. Если перевод Барбье де Менара по своим качествам часто
приходится считать не всегда удовлетворительным,4 то нельзя забывать,
что он был выполнен до выхода в свет издания Вюстенфельда,
непосредственно на основе рукописей, и поэтому может быть полезен для
перекрестной проверки деталей в отдельных случаях, когда возникает
какое-либо сомнение.
На этом же отрывке еще раз можно проверить важность работы
Шварца, сравнительно редко привлекаемой по вопросам исторической
Расположены в Дворцовом квартале Багдада (Дар ал-хилафа) на восточном
берегу Тигра. См.: Jacut GW, I, стр. 896, ß-б; II, стр. 520, 6 (ссылка на данное
место в указателе отсутствует, см. VI, стр. 24).
ыи ni »Хп ПРИВ°ЛЯТСЯ» между прочим, у Ибн Халликана, перевод де Слэна (Ibn
KJialhkan s Biographical Dictionary translated from the Arabic by Mac Guckin de Slane,
1. raris, 1842, стр. _324). Они основаны на сложной игре слов между: 1) названием
местности „Шахразур", 2) словами шахр — „месяц" и 3) зур \\ syHü— повелительным
наклонением „навести" и существительным „обман", „коварство".
* Квартал в Багдаде, см.: Jacut GW, IV, стр. 845, 22—846, 4.
л не считал нужным отмечать во всех случаях довольно многочисленные
недоразумения в понимании текста переводчиком.

298
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
географии, но представляющей чрезвычайно важное значение по
количеству использованного материала, в особенности из области арабской
письменности, собранного со значительной полнотой до даты издания.
Все эти выводы могут оправдать опубликование перевода отрывка,
который обращает внимание не только на некоторые фактические
данные, не всегда учитываемые в соответствующих исследованиях, но и
на соображения общего порядка, важные для оценки выдающегося
памятника арабской географической литературы.

АРАБСКОЕ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ

гВс^Я^Вг^^
ПРЕДИСЛОВИЕ
[к кн.: Н. В. Юшманов. Грамматика литературного
арабского языка. Л., 1928]
1
Больше ста лет прошло с тех пор, как появилась в России первая
арабская грамматика, оставившая крупный след в русской учебной
литературе.1 Больше шестидесяти лет прошло со времени появления
первой грамматики арабского языка, ставившей не только учебные, но
и научные задачи.2 Однако полный перечень арабских грамматик,
вышедших за столетие на русском языке, не составит длинного списка.
Выпуская свои таблицы, А. В. Болдырев имел в общем право
сказать, что его труд является первым опытом в данной области.
Библиографические разыскания открывают, правда, несколько попыток
в этом направлении, но они проходили, повидимому, бесследно для
развития арабистики. Общей, объединяющей их чертой можно считать
оторванность от европейской науки, которая уже с XVII в. серьезно
работала над вопросами изложения арабской грамматики, и связь не
столько с Западом, сколько с Востоком — с мусульманской традицией.
Одной из первых попыток такого типа русский язык обязан автору
известной в свое время татарской грамматики, тобольскому
преподавателю восточных языков И. Гиганову: под его наблюдением одним
бухарцем был составлен татарский и арабский букварь, изданный
в 1Ь02 г.3 Давая известное представление о чтении, для изучения
грамматики этот опыт не может служить пособием. То же приходится
сказать о современном ему, известном преимущественно по
библиографиям букваре Буракова.4 К 1810 г. относится составление М. Скиби-
невским первой известной нам грамматики, которая осталась в
рукописи.5 Она примыкает к той же „восточной" традиции, как и
предшествующие издания: об этом определенно говорит транскрипция,
1 А. В. Болдырев. Краткая арабская грамматика в таблицах. М., 1827.
2 М. Навроцкий. Опыт грамматики арабского языка. СПб., 1867.
3 Букварь татарского и арабского письма, с приложением слов, со знаками,
показывающими их выговор, сочиненный Ният Бакою Атнометевым под руководством
Иосифа Гиганова. СПб., 1802. Упоминаемая в некоторых источниках „Грамматика
турецкого и арабского языка с словарем" того же самого И. Гиганова (СПб., 1801)
отсутствует в ленинградских книгохранилищах и осталась мне недоступной.
4 Абдалазиз Бураков. Алфавит и силлабарь. Казань, 1802. Различные
арабские буквари на русском языке печатались в Казани неоднократно и впоследствии.
5 Арапская грамматика переведена Коллежским Советником Михаилом Скибинев-
ским с изъяснением произношения Арапских слов на Российском языке 1810 г.
в Астрахани. (Рукопись находилась в библиотеке бывш. Лазаревского института
в Москве. См.: Каталог книг и рукописей библиотеки Лазаревского института
восточных языков. М., 1888, стр. 114, № 1576. Заглавие в каталоге передано не
совсем точно).

302
Арабское языкознание
находящаяся под несомненным влиянием татарского произношения.
Возникла она, вероятно, в духовной среде (или семинарской, или
миссионерской), о чем можно судить по примерам, заимствованным иногда
из языка евангелия и произведений религиозной литературы.1
Специальные библиографические разыскания, вероятно, обнаружат
еще несколько аналогичных произведений, но несомненно, что все они
были явлениями случайными и в развитии русской арабистики
существенной роли не сыграли.
0 начале новой эры говорят пособия, изданные А. В. Болдыревым
(17£0—1842). Интересовавшийся вопросами общего языкознания и
знакомый с другими семитическими языками, он вошел не только в
книжное, но и непосредственное соприкосновение с западноевропейской
арабистикой во время своего пребывания в Германии и Франции, где,
между прочим, занимался у знаменитого Сильвестра де Саси. На основе
изучения существовавших в то время пособий, преимущественно
грамматики Сильвестра де Саси,2 возникла в ходе его преподавания
в Московском университете „Краткая арабская грамматика в таблицах",
изданная сперва литографски, а затем и печатно. Объединенные
в 12 листов и сопровожденные примечаниями и разъяснениями, эти
таблицы представляли в сущности конспект арабской грамматики,
выполненный с учебной точки зрения вполне удовлетворительно.3
Недостаток времени и другие обстоятельства не позволили ему развернуть
„Таблицы" в более обстоятельную грамматику, и в следующем издании,
вышедшем через 9 лет,4 он ограничился лишь тем, что отказался от
распределения материала по таблицам, а дал его в связном изложении,
сохранив то же самое содержание. Выраженное им в предисловии
пожелание увидеть на русском языке более обстоятельную грамматику
оправдалось только через 30 лет; очевидно, пособия, составленные
А. В. Болдыревым, все это время удовлетворяли потребностям
преподавания, которое опиралось главным образом на его труды.5
В противоположность Болдыреву, автор следующей арабской
грамматики М. Т. Навроцкий (1823—1871) с европейской наукой был
знаком только книжным путем и является менее его подготовленным
в области языкознания. Ставя себе тем не менее не только учебные
цели, но и „посильную разработку самого содержания науки",6 он имел
большое преимущество перед Болдыревым в том, что мог располагать
в качестве пособий для своей работы уже вторым изданием грамматики
Сильвестра де Саси,7 капитальной, основанной на других принципах,
1 Содержание ее, с которым я мог бегло ознакомиться в 1918 г., распадается
на шесть частей: стр. 1—42— „О чтении", стр. 43—93 (без общего заголовка,
трактует об именах), стр. 94—108 — „О местоимении", стр. 109—208 — „О глаголе",
стр. 209—222 — „О прочих частях слова", стр. 223—240 — „О сочинении слов".
Основной источник ее, если она фактически „переведена", при ближайшем исследовании
определился бы, вероятно, без особого труда.
2 Ее первое издание вышло в 1810 г.: Grammaire arabe à l'usage des élèves de
l'Ecole spéciale des Langues orientales vivantes avec figures par A. J. Silvestre de Sacy,
I—IL Paris, 1810.
3 Теперь, при некоторой исторической перспективе, чрезмерно резким кажется
отзыв М. Навроцкого, назвавшего в предисловии к своему „Опыту" (стр. VI)
грамматику А. В. Болдырева „бессвязным сборником нескольких этимологических
заметок".
4 А. В. Болдырев. Краткая арабская грамматика. М., 1836 (напечатана
вместе со словарем к его арабской хрестоматии).
5 Рукописная грамматика ат-Тантавй 50-х гг. в библиотеке Ленинградского
университета.
6 М. Навроцкий, ук. соч., стр. V.
7 Вышло в Париже в 1831 г.

Предисловие к грамматике литературного арабского языка Н. В. Юшманова 303
чем она, грамматикой Эвальда1 и вторым изданием сыгравшей
впоследствии такую большую роль в европейской учебной литературе
грамматики Каспари.2 Грамматику М. Т. Навроцкого, которая вышла в
литографированном виде еще в 1860 г., а в печатном, значительно
разросшемся— в 1867 г., можно считать добросовестной компиляцией
указываемых им в предисловии работ. Самостоятельного значения она
не имеет: в тех немногих случаях, где автор отступает от руководящей
нити своих источников, это не всегда служит на пользу дела.
Обыкновенно его система сводится к более обстоятельному и
распространенному изложению данных, собранных из этих источников. Фактический
материал, привлеченный им, довольно богат и более или менее полно
характеризует строй арабского литературного языка, но своеобразная
расплывчатая манера изложения не всегда содействует ясности;
сознательно отнестись к его труду и извлечь из него пользу может только
тот, кто уже основательно знаком с арабским языком. Состояние
нашей арабистической литературы очень хорошо характеризуется тем,
что при всех недостатках работа М. Т. Навроцкого остается до сих
пор первым и единственным в России опытом систематического
научного изложения свойств арабского языка. Все появлявшиеся после
него грамматики преследовали исключительно учебную цель.
В этом периоде в составлении их начинают принимать близкое
участие арабы, ведшие преподавание в высших учебных заведениях
и особенно остро ощущавшие недостаток пособий на русском языке.
Все же прошло почти 20 лет после появления „Опыта" М. Т.
Навроцкого, пока вышла в свет следующая грамматика. Составлена она была
лектором Лазаревского института восточных языков М. О. Аттаей
(1852—1924), уроженцем Дамаска.3 Его „Руководство" сыграло большую
роль главным образом в московской востоковедной школе, о чем
говорит и большое количество его изданий и связанных с ним пособий.4
В смысле научном эта работа прогресса не представляла. Немало ей
вредило смешение догматического изложения грамматики с
практическим учебником, но еще больше не всегда проводимое различие между
литературным языком и разговорным. Влияние последнего
чувствуется почти на каждой странице и вызывало в „Руководстве" немалое
количество недоразумении и даже прямых ошибок.5 Длительное
значение за „Руководством" М. О. Аттаи едва ли обеспечено, и оно
сохраняет теперь главным образом историческое значение.6
1 Н. Ewald. Grammatica critica linguae arabicae, I—II. Lipsiae, 1831—1833.
2 С. P. С a s p a r i. Grammatik der arabischen Sprache. Leipzig, 1859 (первое
издание, на латинском языке, вышло в 1848 г.).
3 М. О. А т т а я. Практическое руководство к изучению арабского языка.
Казань, 1884 (2-е изд. — Казань, 1900; 3-е — М., 1910).
4 В связи с ним стоит „Пособие по арабскому языку для студентов Лазаревского
института в переводах с русского языка на арабский М. О. Аттая" (М., 1905=Труды
по востоковед., вып. XXII) и „Ключ А. Крымского к переводам руководства
М. О. Аттая" (М., 1907).
5 Ряд их исправлен А. Крымским: „Таблица поправок к «Практическому
руководству для изучения арабского языка», составленному М. О. Аттаей" (М., 1910)
в его работе „Семитские языки и народы", ч. Ill (М., 1909—1912, стр. 499—514).
Возражения М. О. Аттаи, выпущенные им отдельной брошюрой „Некоторые
примечания М. О. Аттая по поводу «Таблицы поправок» к «Практическому руководству
М. О. Аттая», изданной А. Е. Крымским в «Трудах по востоковедению»" (М., 1912),
только показали его беспомощность в сознательном анализе фактов языка.
6 Исключение надо сделать для отдела об арабском произношении в последнем
издании (стр. 1—19), который принадлежит А. Е. Крымскому (см.: А. Е.
Крымский. Семитские языки и народы, ч. III, стр. 490, прим. 2) и остается полезным
в полной мере и теперь.

304
Арабское языкознание
Отсутствие полных грамматик вызывало к жизни в учебной среде
иногда пособия частичного характера.1 Добрым словом надо помянуть
беспритязательный конспект, который был в ходу в литографированном
виде среди студентов С.-Петербургского университета конца XIX
и начала XX в.2 Составленный по записям лекций проф. Н. А. Медни-
кова, с привлечением основных немецких пособий, он сыграл свою роль
и выдержал даже и второе издание. Еще важнее было другое пособие,
изданное самим профессором Н. А. Медниковым, — таблицы спряжения
арабских глаголов.3 Составленные по образцу таблиц известной
учебной грамматики А. Социна, они значительно полнее и разработаннее. По
количеству данных типов они занимают в европейской учебной литературе
первое место, и только некоторые бейрутские издания их превосходят.4
Одновременно с 3-м изданием „Руководства" М. О. Аттаи появилась
в С.-Петербурге грамматика, составленная тоже арабом, лектором
университета, А. Ф. Хащабом, уроженцем Триполи.5 Расположенная
более систематично, с учетом ряда европейских и арабских пособий,
она по своим достоинствам стоит значительно выше теоретической
части „Руководства" М. О. Аттаи. Ограничивая строго свою область
литературным языком, она лишена тех недоразумений, которые так
затрудняют пользование работой М. О. Аттаи. Некоторые колебания
сказываются в не всегда ясной формулировке под влиянием арабских
грамматических теорий; без пользования общелингвистическим методом
автор, привлекая эти теории, иногда не в состоянии был правильно
осветить их и вносил известную запутанность в изложение. Грамматика
осталась незаконченной: намеченная вторая часть (синтаксис) не
выходила в свет. Отсутствуют в грамматике и таблицы, так как недавнее
появление „Парадигм" Н. А. Медникова позволяло автору ограничиться
лишь ссылками на них. В настоящее время неполнота в обоих
отношениях чувствуется очень ощутительно, не говоря уже о том, что
и в других отделах „Грамматика" А. Ф. Хащаба суммирует материал
не в том объеме, который необходим при изучении образцов среднего
литературного языка. За последние годы она стала такой же
библиографической редкостью, как и все другие пособия на русском языке.
Период после начала мировой войны не обогатил русскую учебную
литературу большим количеством новых произведений; если в области
хрестоматий можно отметить несколько опытов,6 то в области
грамматики до последних лет нам был известен только перевод очерка Штумме
(Н. Stumme).7 В немецком оригинале он предназначался для тех
представителей научных специальностей — невостоковедов, которым полезно
получить общее представление о структуре языка без знакомства
1 Например, имеющаяся у меня рукописная грамматика А. Собриевского, 1887 г.
2 Арабская грамматика по лекциям прив.-доц. Н. А. Медникова, грамматикам
Caspari—Miller'a и Socin'a, составили M. Гире и Н. Сайфи. СПб., 1897 (в 1909 г.
она была переиздана с дополнениями студ. Ф. А. Вальхом).
3 Н. А. Медников. Парадигмы глагольных форм арабского классического
языка. СПб., 1904.
4 Таковы, например, парадигмы в грамматике „Elementa grammaticae arabicae
cum chrestomathia, lexico variisque notis aüctoribus A. Durand et L. Cheikho" (Beryti,
1896; 2-е изд. — 1910), выпущенные в дополненном виде отдельным изданием.
5 А. Ф. Хащаб. Грамматика арабского языка, ч. I. Этимология классического
языка. СПб., 1910.
6 Они перечислены у меня в предисловии к „Начальной арабской хрестоматии
К. В. Оде-Васильевой" (Л., 1926, стр. 3—4).
7 Г. Штумме. Арабский язык. Грамматический очерк в обработке Л. И. Жир-
кова. М., 1922.

Предисловие к грамматике литературного арабского языка Н. В. Юшмапова 305
с арабским шрифтом. Своей скромной цели он удовлетворяет вполне.
Русская обработка восстанавливает наряду с латинской транскрипцией
частично и арабскую, обстоятельнее излагает довольно много
параграфов и дает ряд добавлений. В результате она более чем вдвое
превосходит оригинальный текст и представляет конспект грамматики
вполне удовлетворительного характера и достаточный для
первоначального изучения арабского языка. При основательных занятиях требуется,
конечно, обращение уже к другим, более полным сводам.
Последнее приходится повторить, значительно усилив, относительно
учебника И. Д. Ягелло, вышедшего в Москве в 1926 г.1 Как видно
из заглавия и предисловия, он предназначается для лиц, изучающих не
столько арабский, сколько другие языки мусульманского Востока.
Трудно сказать, насколько, при чрезмерной краткости изложения,
потребности последних будут удовлетворены полностью; для изучающего
арабский язык учебник недостаточен и по своей системе едва ли
пригоден. Достаточно отметить, что в нем отсутствует, например, азбука
и характеристика звуков арабского языка.
В недавнее время в Киеве вышла новая арабская грамматика,
составленная Т. Г. Кезмой, дамаскинцем по происхождению, питомцем
учебных заведений Назарета и Киева.2 Она ставит себе исключительно
учебные цели, отказываясь от научных задач, и стремится в связи
с педагогическими требованиями к популярному изложению. Материал
литературного языка ограничен в ней определенно, и влияния
разговорного в такой мере, как в „Руководстве" М. О. Аттаи, не заметно.
Некоторые отделы, как глава об ассимиляциях, содержат ценные
замечания, остающиеся полезными даже при многочисленности
существующих грамматик; другие, как, например, описание произношения
арабских звуков, не вполне удачны и обнаруживают недостаточную
проработку арабских теорий. Вообще, своей задаче — элементарному
ознакомлению с арабским языком — книга вполне удовлетворяет. При ее
популярном и местами чрезмерно обстоятельном изложении онач может
даже играть роль самоучителя. Однако, знакомя с языком, для
серьезного его изучения она так же недостаточна, как и очерк Г. Штумме.
II
Таков тот итог, который можно подвести пособиям по арабской
грамматике, накопившимся за сто лет, со времени появления первого
опыта. Он не велик не только качественно, но и количественно и без
сомнения мог бы оправдывать появление не только одной, но и
нескольких грамматик арабского языка, в которых давно уже чувствуется
настоятельная потребность в разных частях Союза. Настоящая
грамматика ставит своей ближайшей целью удовлетворить этой потребности,
прежде всего исходя из нужд двух высших учебных заведений
Ленинграда— Университета и Восточного института. Эта двойная задача
определяет характер грамматики: она стремится дать ответ и тому
1 И. Д. Ягелло. Основные элементы этимологии арабского языка, необходимые
для лучшего усвоения других языков мусульманского Востока, и списки наиболее
употребительных в таких языках арабских фраз и выражений (СССР. Туркестанские
курсы востоковедения РККА). Центральн. изд. народов СССР, М., 1926. .
2 Тауфик К е з м а. Элементарные основы грамматики арабского языка в
популярном изложении. Из лекций, читанных членам Киевского отделения Всеукраинской
ассоциации востоковедения. Киев, 1928 (Украшська Академ1я Наук. Зб1рник 1сто-
рично-Фиолопчного ВмдЕлу, № 70. Кабшет Арабо-1рансько! (Шлологп шд головуван-
яям академша Агатангела Е. Кримського).
20 И. Ю. Крачковский, т. I

306
Арабское языкознание
учащемуся, который подходит к языку лишь с целью практического
овладения им для какой бы то ни было задачи, и тому, которому надо
указать путь к научному его изучению. Обзор пособий нам говорит,
что арабские грамматики на русском языке появляются в среднем через
промежуток в 20—30 лет; при таких условиях, имея возможность
напечатать грамматику, было бы непростительным эгоизмом приноравливать
ее исключительно или к чисто практическим, или к чисто научным задачам.
За сто лет многое переменилось: русская арабистика, не имевшая
еще в начале XIX в. определенной физиономии, выросла, и теперь
к любому учебнику требования будут несравненно строже, чем во
времена Болдырева или Навроцкого. В настоящее время всякая
грамматика, безразлично — чисто практическая или научная, должна быть
построена на научной основе, с учетом всей западноевропейской
литературы по соответствующей области не только общего характера, но
и посвященной отдельным частным вопросам. Этого мало — положение
русского востоковедения обязывает, и грамматика должна с
достоинством занять место не только в русской учебной литературе, но и за-,
граничной. Если она исключительно повторяет или компилирует то, что
сделано на Западе, тогда, конечно, было бы проще ограничиться
переводом любого подходящего учебника; стремление создать оригинальное
произведение налагает и большую ответственность. В начале или
середине XIX в., при малой дифференциации отдельных областей, за
составление грамматики мог браться каждый арабист, чувствовавший наличие
потребности в ней, независимо от своей ближайшей специальности;
теперь это может быть признано только делом лингвиста. Ему надо
не только в полной мере владеть фактическим материалом, но и всегда
учитывать выводы общего языковедения, равно как располагать
сравнительно-историческим методом.
Всем этим требованиям старается удовлетворить настоящая
грамматика, пользуясь, конечно, и опытом предшествующей грамматической
литературы как у нас, так и на Западе. Выяснение, насколько
удовлетворительно она выполнила свою задачу, может быть делом только
специального разбора, а не предисловия. Здесь следует лишь наметить
те основные черты, которые определяют ее план и построение.
Везде она исходит из законов общего языкознания, но старается
не перегружать иллюстрационным материалом свое изложение, которое
должно оставаться в рамках одного изучаемого языка. То же надо
сказать о привлечении историко-сравнительного метода: он проведен
везде, но сознательно не выдвигается в материале вперед. Фиксируются
и освещаются факты исключительно единого литературного языка,
хотя в нужных пунктах не упускается связь их с прочими
семитическими языками, с одной стороны, с арабскими диалектами, с другой.
И здесь, конечно, иллюстрирующие параллели сведены до минимальных
размеров. Весь материал, вошедший в грамматику, проработан автором
самостоятельно; в некоторых отделах он позволил себе ввести в
изложение те выводы, которые добыты им в результате своих собственных
изысканий, частью опубликованных,1 частью еще ждущих печатания.
Указывать в отдельности эти пункты нет надобности, так как
специалисты легко их определят во всех частях изложения.
1 Они относятся главным образом к области фонетики: N. Jusmanov. 1)
Theorie des consonnes emphatiques sémitiques. Comptes Rendus de l'Académie des Sciences
de Russie, B, 1925, стр. 55—58; 2) La correspondance du D'âd arabe au 'Ayn araméen.
Там же, 1926, стр. 41—44; 3) Transformations de articulo arabo. Academia pro Inter-
lingua, 1927, стр. 3—4.

Предисловие к грамматике литературного арабского языка Н. В. Юшманова 307
Одной из задач, которая встала в ходе занятий перед автором,
была некоторая реабилитация арабской грамматической системы.
В отношении к ней со стороны европейской науки, как известно, можно
установить разные периоды. Впервые в серьезном масштабе она была
привлечена Сильвестром де Саси, который не только обращался к ней
в своей грамматике, но и дал солидный свод по доступным ему
в начале XIX в. материалам.1 Его положительное отношение вызвало
известную реакцию, отразившуюся в капитальной, упоминавшейся уже
грамматике Эвальда; с этого времени, несмотря на большое внимание,
которое уделяли арабским грамматическим теориям Флейшер и его
школа, отношение к ним, особенно в учебной литературе, скорее
отрицательное; в наиболее популярных на Западе грамматиках они
обыкновенно обходятся молчанием. Между тем, подход к ним с точки зрения
современного языкознания обещает, быть может, именно теперь
особенно богатые результаты даже по сравнению с эпохой Флейшера
и притом не только в области фонетики, которая по заслугам признана
особенно разработанной у арабов областью. Автор в своем изложении
старался попутно освещать взгляды арабских национальных грамматиков,
но чтобы не перегружать изложения специальной терминологией, он
вынес ее в особые указатели. Первый — русско-латинско-арабский —
может служить не только предметным указателем к самой грамматике,
но позволит по любому термину, принятому в ней, разыскать
соответствующий отдел во всех грамматических пособиях на
западноевропейских языках или в издании какой-нибудь национальной арабской
грамматики. Второй указатель — арабско-русский — может служить пособием
для изучения арабской грамматической литературы, знакомство с
которой совершенно необходимо при стремлении более глубоко проникнуть
в дух арабского языка и арабской литературы. Специальный
(сокращенный) указатель дан и для той области, которая является справедливой
гордостью национальной системы арабов, — фонетики.
Особое внимание автор старался уделить таблицам, не только
в смысле иллюстрации изложения, но и объединения в схему того, что
в других курсах обыкновенно находит себе отражение лишь в тексте
или совсем оставляется без внимания. В некоторых случаях он
стремился сжимать их, не повторяя в одних таблицах параллелей к тому,
что ясно из других, как это иногда делается, но в других случаях ему
приходилось вводить новые таблицы без предшествующих образцов
в западноевропейской литературе: такова таблица, сводящая воедино
передачи арабских букв в различных языках и шрифтах, таблицы,
характеризующие системы устранения двухсогласного начала или
превращения слабых звукосочетаний, таблица, посвященная местоимениям,
употреблению члена, и другие. Эти таблицы при сравнительно
небольшом объеме грамматики помогают включить в нее значительный
материал. Стремление придать ей целостный характер, который позволял бы
изучающему язык на первых порах не обращаться к другим пособиям,
побудило ввести в нее, кроме таблиц, и такие отделы, которые не
всегда имеются в соответствующих изданиях. Помимо синтаксиса, даны
в ней общие сведения о стихосложении (тоже в виде таблицы
конспективного характера), мусульманском и христианском летосчислении:
у арабов и системе личных собственных имен.
По идее и характеру изложения настоящая грамматика отнюдь не
должна служить учебником, предназначенным дая заучивания; ее цель—
1 A. J. Silvestre de Sac у. Anthologie grammaticale arabe. Paris, 1829.
20*

308
Арабское языкознание
быть руководящей нитью при ознакомлении с арабским языком, с одной
стороны, справочником грамматического характера, с другой. Она,
конечно, не может заменить больших сводов в нескольких томах, но
автор надеется, что материал, собранный в ней, не уступает
количественно тому, который включен в наиболее популярный на Западе
учебник Социна (в редакции Брокельмана и различных переработках
его на других языках).
Настоящая книга является в русской литературе первым опытом
построения сжатого курса арабской грамматики на научной основе,
который должен удовлетворить целям как практического, так и
научного изучения языка начинающими. Первые опыты всегда бывают
трудны; насколько данный удачен, покажет его применение в жизни
в ближайшие годы. Даже при отрицательном выводе можно надеяться,
что он облегчит путь для других, более совершенных опытов и
литература на русском языке и в этой области займет достойное место
в Европе.
III
Настоящая грамматика стремится избавить изучающего
литературный язык от необходимости на первых порах в других аналогичных
пособиях. При более углубленном изучении, с какой бы то ни было
точки зрения, ему придется, конечно, иметь в виду западноевропейскую
литературу, для которой полезно дать некоторую руководящую нить,
ограничивая изложение лишь работами общего характера и оставляя
в стороне монографии; о последних сведения легко будут найдены
в указываемых изданиях.
Общая выборка всей библиографии, не только по грамматической
литературе, но и по другим отделам арабистики, дается в приложении
к упоминавшейся грамматике Социна в обработке Брокельмана.1
Общие сведения о семитических языках, равно как и об истории арабского,
можно найти в одной работе А. Крымского.2 Более сжато научные
выводы в этой области сообщены Брокельманом 3 и в последнее время
М. Коэном.4 Для сравнительной грамматики семитических языков,
знакомство с которой необходимо при лингвистическом изучении арабского,
основными трудами являются три работы Брокельмана: первые две
более, суммарного характера,5 последняя типа большого свода.6 Для
представления о характере и составе арабской грамматической
литературы до сих пор сохраняет значение диссертация В. Ф. Гиргаса,7
дающая суммарный обзор основных систем. Наиболее полным сводом
фактического материала по арабской грамматике попрежнему остается
1 А. Socins Arabische Grammatik. 9. Aufl. von С. Brockelmann. Berlin, 1925,
стр. 169—215; 13. Aufl., Leipzig, 1953, стр. 211—277 (основные европейские
грамматики указаны в 9-м изд. на стр. 180—181, в 13-м изд. на стр. 225—227).
2 А. Крымский. Семитские языки и народы, ч. I—III. М., 1903—1912.
(В части III, на стр. 481—492 дан разбор грамматической арабской литературы).
3 С. Brockelmann. Semitische Sprachwissenschaft (Sammlung Göschen). Leipzig,
1906 (2-е изд. — 1916).
4 M. Cohen. Langues chamito-sémitiques. В коллективном издании: Les langues du
monde. Paris, 1924, стр. 81—152.
5 Одна из них упомянута выше, вторая: С. Brockelmann. Kurzgefasste
vergleichende Grammatik der semitischen Sprachen. Berlin, 1908.
6C. Brockelmann. Grundriss der vergleichenden Grammatik der semitischen
Sprachen, I—II. Berlin, 1908—1913.
7 В. Ф. Гиргас. Очерк грамматической системы арабов. СПб., 1873.

Предисловие к грамматике литературного арабского языка Н. В. Юшманова 309
двухтомный труд Райта,1 восходящий в отдаленных предках к той
грамматике Каспари, которой пользовался еще Навроцкий. Являясь
удовлетворительной сводкой материала, он уже значительно устарел
сравнительно с современным состоянием общего языкознания. По отдельным
вопросам и теперь еще бывает полезно* обращаться к давним,
построенным каждая по особой системе, грамматикам Сильвестра де Саси,2
Эвальда 3 и Козегартена; 4 последняя, быть может, наиболее сохраняет
свое значение, благодаря богатому подбору примеров, которые
извлечены из классических текстов, с точным указанием источников.
Своеобразное изложение грамматики по арабской системе дает колоссальный
свод Хауэля.5
Общему очерку фонетики посвящена основанная на
экспериментальном методе монография Гэрднера,0 одинаково полезная и для
классического литературного языка и для египетского диалекта.
Специально в области синтаксиса имеются две капитальные работы
Рекендорфа,7 которыми можно теперь заменить соответствующие
отделы Райта.
Арабское стихосложение с его формальной стороны наиболее полно
излагается в грамматике Пальмера. 8 Для уяснения его сущности в
качестве введения полезно предисловие к посмертному труду Д. Г. Гинц-
бурга о лермонтовском стихе.ь Указания на другие работы в этой
области дает библиография, приложенная к грамматике Соцкна.
Издание настоящей грамматики явилось делом достаточно сложным
не только в смысле содержания, но и внешней формы; самый набор
представлял иногда немалые трудности. Если эта внешняя форма будет
признана удовлетворительной, то главная заслуга принадлежит здесь
Государственной Академической типографии, которая с честью
выполняет свою задачу, оставаясь единственной в Ленинграде типографией,
приноровленной к технически сложным требованиям научных изданий
по востоковедению. Ее основной руководитель В. В. Нордгейм и на
данную работу потратил немало труда и вдумчивого отношения,
захватывающего далеко не одни технические подробности.
И автор, и редактор хотели бы надеяться, что выпускаемый труд
будет поддерживать давний в нашей стране интерес к изучению того
арабского языка, который, продолжая сохранять неумирающее значение
одного из факторов культурной жизни человечества, приобретает
особенную важность теперь, когда арабский народ на наших глазах вступил
в новый период своей истории.
1 A Grammar of the Arabic Language, translated from the German of Caspari,
and edited with numerous additions and corrections by W. Wright. Third edition
revised by W. Robertson Smith and M. J. de Goeje, I—II. Cambridge, 1896—1898.
2 Третье издание ее, под редакцией Л. Машуэль (L. Machuel), вышло в Тунисе
в 1904—1905 гг.
3 Н. Ewald, ук. соч., стр. X, прим. 3.
4 1. G. L. Kosegarten. Grammatica linguae arabicae (не закончена; отпечатано
688 стр. без указания места издания и года).
5 М. S. Howell. A Grammar of the Classical Arabic Language, I—IV.
Allahabad, 1880—1911.
6 W. H. T. Gairdner. The Phonetics of Arabic. A Phonetic Inquiry and
Practical Manual for the Pronunciation of Classical Arabic and of one Colloquial (the
Egyptian). Oxford, 1925.
7 H. Reckendorf. 1) Die syntaktischen Verhältnisse des Arabischen, I—II. Leiden,
1898; 2) Arabische Syntax. Heide.berg, 1921.
8 E. H. Pal m er. Grammar of the Arabic Language. 2 ed., London, 1894.
9 Д. Г. Гинцбург. О русском стихосложении. Опыт исследования ритмического
строя стихотворений Лермонтова. Пгр., 1915, стр. XXXI ел.

Ш^2ФЩ&{^^
ПРЕДИСЛОВИЕ
[к кн.: Д. В. Семенов. Хрестоматия разговорного арабского языка
(сирийское наречие). Л., 1929]
Настоящая хрестоматия является первой попыткой дать
соответствующий подбор текстов для изучающих современный арабский язык
в его разговорной форме. Ни у нас, ни за границей не существует
аналогичного опыта, на котором можно было бы основываться в
настоящей работе.
I
В Западной Европе есть, конечно, много учебников разговорного
языка по различным диалектам. Одни из них приближаются к типу
серьезных научных грамматик,1 другие носят характер популярных
самоучителей иностранных языков с большей или меньшей долей
удовлетворительности. Некоторые из них составлялись солидными учеными,
долго жившими на Востоке, и могут служить вполне надежным орудием
для овладения нужным наречием.2 Неизбежным недостатком всех этих
учебников является то, что материал для упражнений носит в них
обыкновзнно несколько искусственный характер: и отдельные фразы,
и подбор тем в большинстве случаев зависят от составителя и не
могут считаться совершенно точным отражением обычной нормальной
речи народа в соответствующем районе.
Восполнением этого дефекта учебников служат на Западе
многочисленные записи народных текстов в фонетической транскрипции3 или
обработки искусственных произведений новой арабской литературы на
разговорном языке.4 Тем не менее самый характер чисто научных
изданий, не всегда доступных для начинающих и по своему подходу и
1 Для палестинского наречия можно, например, указать работу Л. Бауэра: L.
Bauer. Das pal stinische Arabisch. Die Dialekte des Städters und des Fellachen. Leipzig,
2. Aufl., 191J (3-е изд. —1913, 4-е, без перемен — 1926). Менее удовлетворительной
оказалась грамматика Драйвера: G. R. Driver. Grammar of the Colloquial
Arabic of Syria and Palestine. London, 1925. Строго научный характер носят работы Фе-
галй: M. Feghali. 1) Le parler de Kfar 'abïda (Liban—Syrie). Essai linguistique sur
la phonétique et la morphologie d'un parler arabe moderne. Paris, 1919; 2) Syntaxe
des parlers arabes actuels du Liban. Paris, 1928.
2 В области сирийского диалекта выделяется учебник Хартмана: M. Hartmann.
Arabischer Sprachführer. Konversations-Worterbuc.i für Reise und Haus. Leipzig und
Wien, 1881 (2-е изд. —без года). С ним отчасти связана работа Харфуша: J. H а г-
f ouch. Le drogman arabe ou guide pratique de l'arabe parlé pour la Syrie, la
Palestine et l'Egypte, Beyrouth, 1894 (2-е изд. —1901, 3-е —1913, 4-e —1923).
3 О некоторых из них будет речь ниже, при перечислении источников хрестоматии.
4 Для египетского диалекта можно указать многочисленные транскрипции комедий
М. О. Галляля, которые перечислены Наллино в кн: С. А. N а 11 i п о. L'arabo раг-
lato in Egytto. 2 ed., Milano, 1913, стр. 486; для сирийского — два произведения
Ш. ал-Хурй о которых будет речь ниже (стр. 313, 315).

Предисловие к хрестоматии разговорного арабского языка Д. В. Семенова 311
ло разбросанности в отдельных публикациях, заставляет и на Западе
думать о специальных учебных пособиях. Примером их может служить
та сказка на иерусалимском диалекте, которая помещена со
специальным к ней словариком в очень доступной учебной серии.1
Хрестоматии, которая давала бы систематический подбор ряда текстов, еще и
там не появилось. В этом отношении Бейрутский университет пошел
несколько дальше Запада. Профессор арабской диалектологии И. Хар-
фуш еще в 1904 г. издал небольшой сборник, в который включил,
кроме пословиц, несколько отрывков искусственных произведений на
'разговорном языке.2 Для серьезного ознакомления с сирийским
наречием этого сборника все же недостаточно, несмотря на его достоинства
как единственного пособия в соответствующем направлении. В нем
слишком мало представлена чисто народная, а не искусственная речь;
образцы приводятся исключительно в арабской транскрипции и, таким
образом, изучающий совершенно не знакомится с более точной
фонетической передачей. Большим затруднением является отсутствие
специального словаря, так как лучшие большие словари не всегда
достаточны при изучении разговорного языка.
II
Учебник арабского языка, выпущенный в 1914 г. в популярной
серии самоучителей,3 не заслуживает упоминания: он составлен в части,
касающейся разговорного языка, по упомянутому учебнику Харфуша,
но составлен лицом, не знакомым ни с французской транскрипцией, ни
с арабским языком. В результате появилась книжка, переполненная
ошибками и курьезами, значение которой только отрицательное.4 Очень
полезны для общего представления о сирийском диалекте замечания
Штумме в его пэпулярном учебнике, имеющемся и в русском переводе;5
для систематического изучения они, конечно, недостаточны.
Единственная грамматика арабского разговорного языка по сирийскому диалекту
принадлежит М. О. Аттае и была им выпущена в 1923 г.6
Составленная по типу учебника-самоучителя с разделением на уроки, она
переносит центр тяжзсти упражнений в область искусственных фраз и
переводов. Образцов живой народной речи в ней слишком мало; 7
привлечение в качестве материала для перевода таких произведений, как „Се-
вильский цирульник", „Борис Годунов" или „Женитьба", едва ли
целесообразно с педагогической точки зрения. Грамматическая часть, не
считающаяся с выводами современной арабской диалектологии, не всегда удо-
1 Е. Litt man п. Jäger und Princessin. Ein neuarabisches Märchen aus Jerusalem.
Bonn, 1923 (Kleine Texte für Vorlesungen und Übungen, hrsg. von Hans Lietzmann,
№ 150). Перевод ее дан тем же ученым в журнале „Der Neue Orient" (VII, 1923,
стр. 25—34).
2 J. Harfouch. Arabe dialectal de Syrie. Textes divers. Beyrouth, 1904 (2-е изд.,
без перемен — 1914).
3 Русский в (Аравии) Палестине и Египте. Пгр., 1914 (обложка — 1915), in 8°,
126 стр. (Сер. „Русские за границей", под ред. M. М. Михайловского, № 13).
4 Более положительного отзыва заслуживают некоторые русские работы по
арабским диалектам за XIX в. Ср. то, что я писал о наблюдениях И. Н. Березина и
В. Ф. Гиргаса в этой области: ЗКВ, I, 1925, стр. 187—191; Щ 1928, стр. 74-77.
5 Г. Штумме. Аэабский язык. Грамматический очерк. В обработке Л. И. Жир-
кова. М., 1922, XII, 92 стр. (1-е немецкое изд. — 1902; 2-е —1916).
6 М. О. Аттая. Руководство арабского язы:<а (народно-разговорного). Изд. Инст.
востоковед., М., 1923, 260, LXV стр.
7 К таковым можно отнести только пословицы (стр. 224—226) и рассказ о
временах еды в Сирии (стр. 246—248).

312
Арабское языкознание
влетворительна и нередко допускает прямые ошибки. О техническом
выполнении литографированного издания и большом количестве
недоразумений, внесенных переписчиком, говорить не приходится, если
вспомнить о тех трудных условиях, в которых грамматика составлялась и
печаталась. Несомненно, что при критическом отношении и этот
учебник может быть полезен, за отсутствием других.
В русской литературе нет и того вспомогательного материала,
которым компенсируется недостаток специальных учебников, — богатого
выбора текстов в фонетической транскрипции. Все изданное русскими
учеными исчерпывается десятком страниц.1 Примеры, приводимые
А. Е. Крымским для иллюстрации отдельных диалектов,2 дают по
плану самой работы лишь общее представление. В. А. Гордлевский,
кроме этнографических наблюдений над сирийским календарем,3 издал
с переводом и транскрипцией 89 пословиц, записанных им в 1906 г.
в Дамаске.4 Одна сказка, записанная М. ат-Тангавй, отражает
египетский диалект, несколько затушеванный общелитературными нормами;5 две
палестинские сказки из Назарета не могут доставить значительный
материал по самому своему объему.6
III
Настоящий обзор показывает, с одной стороны, что пробел в
соответствующем пособии-хрестоматии наблюдается не только у нас, но
и на Западе, а с другой—что при составлении ее нет возможности
основываться на предшествующих опытах, которых не существует,
если не считать сборника Харфуша, а надо самостоятельно определять
принципы подбора материала.
В материале для такой хрестоматии недостатка нет; скорее
приходится думать о его ограничении. Дать ясную картину всех диалектов
современного арабского языка в одной книге невозможно; на каждый
диалект тогда пришлось бы отвести минимальное количество образцов,
которые достаточны для общего представления, но не для
систематического изучения каждого данного диалекта.7 Ввиду этого
целесообразнее ограничиваться одним из диалектов, конечно, тех, которые могут
иметь значение для нашей страны. И история, и современное
положение говорит о том, что таковым является сирийский или египетский.
Преимущество приходится отдать первому, как по известной
установившейся традиции, так и потому, что сирийский диалект благодаря
усиленной эмиграции сирийцев и их большому культурному влиянию
1 О не лишенных значения по своему времени работах И. Н. Березина и В. Ф. Гир-
гаса речь была выше; книга Ф. Кельзи „Русско-арабские общественные разговоры"
(СПб., 1863) основана преимущественно на литературном языке.
2 А. Е. Крымский. Семитские языки и народы, ч. III. М., 1909—1912, стр. 397—
398 (аравийское наречие), 414—415 (сирийское), 421—422 (месопотамское), 430
(египетское), 443—444 (магрибское).
3 Вл. Гордлевский. Материалы для народного сирийского календаря.
Этнограф, обозр., ч. 81—82, 1910, стр. 177—179.
4 Вл. Гордлевский. Арабские пословицы, записанные в Дамаске. Древности
восточные, т. IV, 1913, протоколы, стр. 103—109.
5 И. Крачковский. Одна из арабских версий сказки про женскую хитрость.
ДАН, В, 1926, стр. 23—26.
6 И. Крачковский. Две арабские сказки из Назарета. Сообщ. Палестинск.
общ., XXIX, 1926, стр. 28—41.
7 Первую задачу теперь частично разрешает работа Бергштрессера (G. Berg*
Strasse г. Einführung in die semitischen Sprachen. München, 1928), где на стр. 167—
180 даны образцы диалектов аравийского, египетского, марокканского и мальтийского.

Предисловие к хрестоматии разговорного арабского языка Д. В. Семенова 373
распространяется далеко за пределами своей непосредственной родины,
не только в ближайших странах, как Египет или Хиджаз, но
захватывает арабские колонии даже в Америке и в последнее время в
Австралии. Стремление дать образцы всех арабских наречий, существующих
в Сирии и Палестине с севера до юга, от Алеппо до Газзы, внесло бы
в хрестоматию слишком большую пестроту и разнообразие, которая
на первых порах немало затруднила бы изучающего.1 Более
целесообразным поэтому представляется выбор определенного района,
достаточно характерного в языковом отношении, но в то же время не
ограниченного исключительно местным значением. Таковым может
считаться центральная Сирия, приблизительно по линии Бейрут — Дамаск,
с примыкающими к ней наречиями, с одной стороны, береговой полосы
(например порта Сайда-Сидон), с другой стороны, основного населения
Ливана. Именно из этой области мы располагаем особенно богатым и
надежным материалом, который и положен в основу настоящей
хрестоматии.
При составлении ее казалось желательным уделить внимание в
одинаковой мере как образцам народного творчества, так и искусственным
произведениям на разговорном языке. Поскольку отрывки последнего
характера имеются в упомянутом сборнике Харфуша, явилась
возможность несколько усилить материал последнего рода. Состав
хрестоматии ограничен исключительно прозаическими произведениями. Помимо
того, что поэзия труднее для изучения, поэтический язык в своих
формах более традиционен и насыщен архаичными образами, которые
не всегда дают представление о живой обыденной народной речи.
Двухсторонним составом хрестоматии объясняется и необходимость
помещения образцов в двух формах, арабской и фонетической
транскрипции. Первая, несколько облегчая переход к изучению
разговорного языка для лиц, знакомых с литературным, совершенно
недостаточна при основательном его изучении. Все записи народного
творчества до сих пор производились почти исключительно европейскими
учеными, и без знакомства с ними невозможно проникнуть в
мировоззрение народа и понять его жизнь тому, кто должен изучать язык без
непосредственного общения с соответствующей языковой средой.
Система транскрипции у каждого из пяти ученых, материалы
которых использованы в настоящей работе, различна, в зависимости от их
задач и успехов лингвистики в течение четырех десятков лет, на
протяжении которых эти записи производились. Сохранение этих систем
во всем их разнообразии оказалось технически сложным для издания,
преследующего не специально научные, а практические цели. Кроме
того, большая пестрота систем и необходимость с каждой новой группой
образцов изучать новую систему транскрипции явилась бы немалым
затруднением для учащегося, тем более приступающего к изучению
арабского нередко со знанием только одного русского языка и без
всякой лингвистической подготовки. В связи с этим явилось
необходимым заменить различные латинские системы транскрипции русской,
но без стремления проводить какое бы то ни было единство, которое
может нарушить приемы отдельного ученого или затушевать особен-
1 Некоторое представление о количестве распространенных здесь диалектов дает
книга Бергштрессера: G. Bergsträss er. Sprachatlas von Syrien und Palästina.
Leipzig, 1916 (оттиск из ZDPV, XXXVIII). Ответом на несколько суровые критики
этой работы со стороны Мусиля (A. Musil) и Ландберга (С. Landberg) служит статья
того же автора: G. Bergsträsser. In Sachen meines „Sprachatlas". ZS, I, 1922,
стр. 218—226.

314
Арабское языкознание
ности индивидуальных говоров. Известная пестрота при этом оказалась
неизбежной, но она будет полезна изучающему как показатель
богатства и разнообразия оттенков в арабском разговорном языке. Для передачи
согласных была использована система транскрипции, применяемая в
большинстве русских научных работ, подробное обоснование которой дано
Н. В. Юшмановым в его арабской грамматике; г относительно гласных
в силу технических условий пришлось отказаться от точной и
детальной передачи, которая применена в некоторых из использованных
материалов, сохранив лишь самые существенные и общие обозначения.
В связи с практически-учебными задачами хрестоматии иногда
приходилось вносить в транскрипцию известные упрощения и облегчения:
заднеязычный звук 3 систематически передается через к, а не ', как
в действительности он звучит в большинстве представленных
диалектов; обозначение долготы очень часто носит лишь этимологический
характер, хотя в действительности не играет роли; по тому же
этимологическому принципу обыкновенно разделяются слова.2 Сохранена в
передаче и непоследовательность источников в пунктуации, то более
полной, то ограниченной, равно как и в прописных буквах у собственных
имен и географических названий.
Материал хрестоматии распадается на две основных части: образцы
в арабской транскрипции и образцы в русской транскрипции. В каждом
из отделов тексты расположены приблизительно в порядке трудности,
но строго соблюсти это требование, конечно, невозможно, и
последовательность изучения должна быть предоставлена опыту преподавателя
или инициативе изучающего. От индивидуального выбора зависит и
начало изучения с той или иной транскрипции; практика показывает,
что для самостоятельно знакомящихся с разговорным языком полезнее
начинать с текстов в русской транскрипции; при текстах в арабской
транскрипции для начинающих необходим руководитель. Без него они
рискуют иногда поддаться при огласовке традиции литературного языка,
а иногда просто не догадаться о правильном произношении.
Источниками для помещенных материалов послужили различные
работы как европейских ученых, так и арабских литераторов.
I. Пословицы взяты из рукописи-автографа проф. В. Ф. Гиргаса
(ум. в 1887 г.). Они были записаны главным образом в Сирии во время
его пребывания там в начале 60-х годов. Точных сведений о месте
записей нет, но можно предполагать, что они происходят из местечка
Шувейр в округе ал-Метн на Ливане, к северо-востоку от Бейрута,
где В. Ф. Гиргас жил первое время своего пребывания в Сирии.
Рукопись принадлежала В. Р. Розену и была им передана мне в 1907 г.
Извлечения из нее издаются впервые.3
II. Отрывки из комедии „Глупцы, претендующие на то, чего они не
знают, и обнаруживание их ошибок воочию" взяты по маленькому
бейрутскому изданию без указания года и имени автора (стр. 2—7, 22—27
1 Н. В. Ю ш м а н о в. Грамматика литературного арабского языка. Л., 1928,
стр. 9 и 11. По этой транскрипции: *— ', l_j — б, Cj—т, О — с, - — дж, -.—х,
Г~ Ъ >—А, > — 3, ^ — р, J—-3, ^ —С, J^ — Ш, ^J> — С, J» — Д, Ja— T, Ь — 3,
£-~С» е~~г' ^~~Ф' 3~~Ъ ^—к, J —л, е — м, ^~н' о —х, з— в, к£ — и.
2 Известная непоследовательность есть здесь и в источниках: определенный член
дл-, ел-, ил- иногда отделяется дефисом от связанного с ним слова, иногда не
отделяется.
3 Об этой рукописи мне приходилось неоднократно упоминать в печати (например:
ЗКВ, I, 1925, стр. 191; III, 1928, стр. 78). Я надеюсь со временем издать ее
полностью.

Предисловие к хрестоматии разговорного арабского языка Д. В. Семенова 315
и 33—38). Издание, повидимому, относится тоже к началу 60-х
годов, так как экземпляр был привезен В. Ф. Гиргасом из его
путешествия. Автор комедии не назван; повидимому, им можно считать того же
Таннуса ал-Хурра, которому принадлежит и следующая комедия. х
Несколько отрывков из нее приводится и в упомянутом сборнике Харфуша.
III. Отрывок из комедии „Юноша невежда и пьяница или история
Мансура пьяницы", принадлежащей Таннусу ал-Хурру, взят из
бейрутского издания 1885 г. (стр. 33—38). Об авторе мне не удалось найти
никаких сведений; произведение написано в начале 60-х годов и
впервые было напечатано в 1863 г. Отрывки из него тоже приводятся
Харфушем.
IV. Наибольшее внимание среди искусственных произведений на
разговорном языке уделено сочинениям современного писателя Шукрй
ал-Хури. Уроженец центрального Ливана, он в начале текущего
столетия эмигрировал в Бразилию, где и занимается до настоящего времени
литературной деятельностью, издавая юмористический журнал „Абу-л-
Хаул" („Сфинкс") и принимая оживленное участие в арабской
эмигрантской прессе как Южной, так и Северной Америки. В своих
произведениях, которым часто придается форма диалога, он пользуется
обыкновенно разговорным языком своей родины и достиг большого мастерства
в применении его к литературным задачам.2 Его язык оценен в полной
мере и европейскими арабистами. Сочинения Шукрй ал-Хурй дают,
кроме того, очень хороший материал для характеристики жизни
ливанского народа в своей стране и эмиграции. Обладая несомненным
талантом юмориста, он в живых картинах рисует почти все стороны быта
своего народа.3
Отрывки в арабской транскрипции взяты из его первого и едва ли
не лучшего произведения „Народный подарок. Начертан пером Зейда,
содержит разъяснение путешествия ФинйТн/са в Сирию, последнее
завещание Абу-л-сАджр1на, обозрение товаров ФинйГнусом, рассказ об
арабских газзтах и портреты их редакторов". Оно издано в Сан Па-
оло в Бразилии в 1902 г., до войны находилось под запретом турецкой
цензуры и представляет библиографическую редкость. Извлечения даны
ло возможности из различных мест произведения (стр. 6—8, 11, 16,
19—20, 21—23, 28—31, 57—58, 62—67, 74—77). В 1908 г. Нэрс
перепечатал в Гейдельберге часть арабского 'текста и присоединил к нему
английский перевод с некоторыми примечаниями. 4 Объяснения его часто
не выдерживают критики, и перевод местами требует поправок. 5
Значительные отрывки из первой части этого же произведения включены
Харфушем по бразильскому изданию в его хрестоматию.
V. Открывающие отдел текстов в русской транскрипции пословицы
взяты из классической по своему времени работы Ландберга „Рго-
1 Это выясняется из слов его современника, итальянского ориенталиста Буонациа;
см.: L. Buonazia. Del metodo da tenersi nelle ricerche sulla metrica araba. Atti
del 4. Congresso degli Orientalistik v. I, Roma, 1880, стр. 457.
2 С точки зрения языка очень ценны соответствующие части сборников М. Гуша
«Фи митлу хал-китаб?" и „Ал-луга ал-'аммйиа" (Бейрут, 1925), но во время
составления хрестоматии они еще не были доступны в Ленинграде. Общую характеристику
этих произведений см. в моей рецензии (ЗКВ, III, 1928, стр. 186—191).
3 Общая характеристика его литературной деятельности дана мной в двух статьях:
„Die Literatur der arabischen Emigranten in Amerika" (Le Monde Oriental, XXI, 1927,
стр. 209—212) и „Арабская литература в Америке" (Изв. Лен. Гос. унив., I, 1928,
стр. 23—26).
4 Frank Е. Nurse. The Pitiful Pilgrimage of Phinyanus. A New Arabic Text, an
English Translation and a Critical Commentary. Heidelberg, 1908, IV, 12, 32 стр.
5 Ср. отзыв Маттссон: Е. Mattsso n, МО, VI, 1912, стр. 88, прим. 1.

316
Арабское языкознание
verbes et dictons du peuple arabe, l. Proverbes et dictons de la province
de Syrie. Section de Sayda". Leyde, 1883 (пословицы под №№ 8, 19, 24
32, 34, 35, 37, 38, 40, 46-49, 52, 56, 60, 71, 74, 75, 78, 83, 85, 90,
119). Пословицы с их объяснениями были записаны преимущественно
в приморском городе Сайда (древнем Сидоне) и около него, во время
долголетнего пребывания здесь автора в конце 70-х годов. Работа,,
имеющая очень важное этнографическое значение, составила в свое
время эпоху и в изучении арабской диалектологии. За полвека,
протекшие со времени появления этой книги, наука значительно двинулась
вперед; теперь некоторые объяснения автора представляются спорными,
а в транскрипции нередки случаи прямых недоразумений. Однако по
количеству предлагаемого материала работа Ландберга и до сих пор
продолжает занимать в специальной литературе одно из первых мест.
Полезным остается и заключающий ее словарь, который благодаря
большому выбору текстов, помещенных в книге, представляет
единственное в этом роде пособие не только при изучении собранного здесь
материала, но и вообще разговорного языка Сирии.
VI. Дамасские тексты взяты из новой работы Бергштрессера „Zum
arabischen Dialekt von Damascus, I. Phonetik—Prosatexte" (Hannover,
1924 (№№ 1, 5, 6, 9, 13, 15, 17 из первого отдела). Запись текстов
сделана в 1914 г. и проверена в 1918 г. Важным преимуществом материала
сравнительно с большинством отделов нашей хрестоматии, дающих
образцы повествовательного стиля, является то, что он воспроизводит
обычную живую разговорную речь в очень близкой, почти
фонографической форме. В транскрипцию автором внесена, быть может, несколько
чрезмерная схематичность и теоретичность, но за этой оговоркой
собранный им материал следует признать лучшим в настоящее время
пособием для ознакомления с разговорною речью Дамаска. * Сравнить
с ними в смысле живости и удачного подбора сюжетов можно только
работы французского ученого Маленжу2 и Фегалй,3 которые стали
доступны уже после составления хрестоматии и не могли быть в ней
использованы.
VII. Бейрутский диалект характеризуется рассказами и анекдотами,
взятыми из собрания Хаксли: Н. М. Huxley. Syrian Songs,
Proverbs and Stories, которое помещено в „Journal of the American
Oriental Society" (XVIII, 1902, стр. 175—288; взяты рассказы под №№ 99,
102, 104, 105, 106, 109, 111). Язык этих произведений, записанных
в 1900 г. в местечке Бхамдун, достаточно характерен не только для
диалекта Бейрута в тесном смысле, но и всех прилегающих местностей
Ливана.
VIII. Дамасские сказки взяты из сборника Эструпа: J. О est г и р.
Contes de Damas, recuellis et traduits avec une introduction et une
esquisse de grammaire. Leide, 1897, стр. 66—72, 72—80, 82—96. Они
дают хороший образчик повествовательного стиля дамасских обитателей
в параллель к разговорному в текстах Бергштрессера и характеризуют
речь мусульман, тогда как среди последних фигурируют
преимущественно христиане. Сборник Эструпа снабжен специальным словариком
1 Специальный словарь к этим текстам составлялся Я. С. Виленчиком по
предложению Бергштрессера.
2 M а 1 i n j о u d. 1) Textes en dialecte de Damas. JA, CCIV, 1924, стр. 259—332;
2) Guide de l'interprète en Syrie (Textes divers, notions de grammaire d'arabe parlé
et de savoir-vivre musulman), 1—II. Damas-Paris, 1925.
a M. Feghali. Textes arabes de Wâdi-Chahrour (Liban), transcrits, traduits et
annotés. JA, CCX, 1927, стр. 59—88.

Предисловие к хрестоматии разговорного арабского языка Д. В. Семенова 317
и грамматическим очерком. Последний до настоящего времени остается
единственным общим очерком дамасского диалекта, но многие явления
объясняются в науке теперь иначе, чем во времена Эструпа.
IX. Завершает хрестоматию отрывок из другого произведения того же
самого современного писателя Шукрй ал-Хурй, который представлен и
среди образцов в арабской транскрипции. Произведение это в такой же
диалогической форме печаталось в ньюйоркской газете „ал-Худа" и было
выпущено затем отдельным изданием под заглавием „Долголетие
в разговорах Абу Йусуфа и Нимра" в Нью-Йорке в 1904 г. В 1904—
1905 гг. во время пребывания в Сирии шведский ученый Э. Маттссон
проработал этот текст и дал его фонетическую транскрипцию, которая
была напечатана под заглавием „Tûlit il umr, texte arabe vulgaire
transcrit et traduit avec introduction, notes et commentaire" в упсальском
журнале „Le Monde Oriental" (VI, 1912, стр. 81—117, 207—231; VIII,
1914, стр. 16—57, 92—115). По этому изданию (VI, стр. 207—216) и
приведен помещаемый в хрестоматии отрывок. Произведения Шукрй
ал-Хурй доставили значительный материал для специальной работы
того же ученого: Etude phonologique sur le dialecte arabe vulg-aire de
Beyrouth. Upsal, 1910. (Archives d'Etudes Orientales publiées par
J. A. Lundell, vol. I), которая является вообще одним из лучших
исследований по фонетике современных арабских говоров.1
Хрестоматия снабжена специально к ней составленным словарем,
в который включены все встречающиеся в помещенных текстах
выражения, если не считать неизбежных в такой работе пропусков.
Наличие образцов в двух системах транскрипций заставило подумать о принятии
для словаря какой-либо одной. Более целесообразным представилось
объединение всех слов в единой арабской транскрипции. За это говорят
известные прецеденты в упоминавшихся работах Ландберга и Литтмана;
с другой стороны, эта система заставляет изучающего задумываться над
этимологией встречающихся выражений и помогает перейти от
литературного языка к разговорному. Трудности при составлении словаря были
значительно больше, чем при составлении самой хрестоматии. Едва ли
все они решены удовлетворительно, но оправданием может послужить
то, что работу приходилось вести почти без всяких специальных
пособий, а словарь Ландберга при собрании его пословиц далеко не всегда
давал удовлетворительные ответы. Достаточно показательно и то, что
не все выражения были вполне ясны как европейским ученым, так и
ученым арабам из сирийцев, к которым приходилось обращаться
письменно за разъяснением затруднительных случаев. При формах
разговорного языка, сильно расходящихся с литературным, указываются
по возможности литературные параллели. Слова распределены по
корням в их разговорной форме; в затруднительных случаях делается
ссылка на соответствующую литературную. Иностранные слова и
заимствования нового времени помещаются в порядке алфавита, а не
корней; заимствования указываются только в виде исключения, когда ясен
путь, которым они попали в современный язык. Большинство
иностранных слов приводится без огласовки, так как она очень шатка в
произношении самих арабов, не меньше, чем в некоторых народных
выражениях; в последнем случае по возможности указывается литературная
параллель. В некоторых случаях слово приходилось помещать в двух
1 То же можно сказать о более новой работе, основанной преимущественно на
египетском диалекте: W. H. T. G ai г dn er. The Phonetics of Arabic. A Phonetic
Jnquiry and Practical Manual for the Pronunciation of Classical Arabic and of one
Colloquial (the Egyptian). Oxford, 1926.

318
Арабское языкознание
местах. Окончания, указывающие на двух- или трехпадежность,
систематически не обозначаются, так как для народной речи они не имеют
значения.
Распределение и выбор текстов в хрестоматии обусловливался иногда
совершенно случайными причинами, например, невозможностью достать
то или иное пособие в данный момент в Ленинграде. Несомненно, что
состав текстов, система транскрипции, принципы, положенные в основу
словаря, могут вызывать самые разнообразные возражения, но и в
настоящем виде хрестоматия как первый опыт в соответствующей области
будет полезна одинаково для изучающих арабский разговорный язык
с практической целью и для приступающих к научной работе над
арабской диалектологией. Кроме того, она даст некоторое представление
о соответствующих областях народной и искусственной литературы на
диалекте тому, кто ею интересуется.
В техническом осуществлении издания, как всегда, немалое
содействие оказал директор Государственной Академической типографии
В. В. Нордгейм.
-Кой}**-

ПРЕДИСЛОВИЕ
[к кн.: X. К. Баранов. Арабско-русс&ий словарь современного
литературного языка]
I. РАБОТА НАД ЛЕКСИКОЙ СОВРЕМЕННОГО ЛИТЕРАТУРНОГО АРАБСКОГО
ЯЗЫКА В ЕВРОПЕ И АРАБСКИХ СТРАНАХ ДО 30-х годов XX в.
Настоящий словарь ставит своей целью восполнить пробел русской
учебной литературы и дать пособие для ознакомления с лексикой
современного арабского языка в его литературной форме. Хотелось бы
надеяться, что он явится первым шагом по пути создания
фундаментального словаря, нужда в котором ощущается на Западе не в
меньшей мере, чем у нас; и там отсутствует пособие такого объема, как
предпринятый опыт.
При составлении его приходилось иметь дело со значительно
большими трудностями, чем при вопросах, связанных с работами по лексике
классического арабского языка. В последней области традиция
изучения и подготовки основательных пособий восходит еще к самим арабам.
В Европе уже в XVII в. голландец Я. Голиус (1596—1667) дал первый,
очень серьезный опыт широко задуманной обработки на латинском
языке арабского национального словаря.х Опыт был повторен со
значительно менее удовлетворительными по своему времени результатами,
тоже на латинском языке, Г. Фрейтагом (1788—1861) в первой
половине XIX в. 2 и нашел завершение в не вполне законченном за
смертью составителя арабско-английском словаре Э. Лэна (1801—-1876). 3
Основанный на том же принципе обработки национального толкового
словаря, лексикон выполнил ее со всей тщательностью и углубленностью.
Можно считать, что дальше этого труда разработка арабской
лексикографии в Европе применительно к классическому языку не двинулась, так как
большим словарем, основанным непосредственно на изучении
соответствующих текстов, европейская наука до сих пор не располагает.
Подготовлявшийся около полвека словарь А. Фишера (род. в 1865 г.) до
сих пор не увидел света; судя по имеющимся данным, он должен был
исчерпать весь лексический состав классического языка,
представленный в памятниках эпохи расцвета, и в этом смысле явился бы
дальнейшим этапом научного развития.
Все же перечисленные фундаментальные работы облегчили
появление ряда подручных словарей разного объема и качества. Первое место
1 Jacobi G о 1 i i Lexicon arabico-latinum contextum ex probatioribus orientis le-
xicographis. Lugduni Batavorum, 1653.
2 Georgii Wilhelmi Freytagii Lexicon Arabico-Latinum praesertim ex Djeuharii
Firuzabadiique et aliorum libris confectum, I—IV. Halis Saxonum, 1830—1837.
3 Maddu-1-Kamoos. An Arabic-English Lexicon, derived from the best and the
most copious eastern sources composed by Edward William Lane, Book I, Part 1—8.
London, 1863—1893.

320
Арабское языкознание
среди них занимает сокращенное издание самого Фрейтага, г затем
обработка его труда, предпринятая А. Биберштейном-Казимирским (1808—
1887)2 и большая серия так называемых бейрутских словарей.
Несмотря на отсутствие исчерпывающего строго научного свода, можно
считать, что изучение арабского классического языка располагает
достаточным количеством необходимых надежных пособий.
С иной картиной сталкивается исследователь и учащийся при
обращении к современному литературному языку, который начал слагаться
уже с первой трети XIX в. и в настоящее время обладает богато
развитой живой литературой и публицистикой. Рост арабской
лексикографии традиционного типа завершился в конце XVIII в., можно сказать,
как раз на том труде, который лег в основу словаря Лэна. Громадный
свод „Тадж ал-?арус" („Корона невесты") Мухаммеда аз-Забйдй
(ум. в 1791 г.) уделил некоторое внимание и неологизмам своей эпохи,
однако для него они представляли скорее интерес курьеза; до
французской оккупации Египта Наполеоном в конце XVIII в., давшей
сильный толчок проникновению и росту новых элементов языка, они сколько-
нибудь значительной роли еще не играли. С той поры поток их стал
вливаться все более широкой струей, и арабы XIX в., чувствовавшие
интерес к родной лексике, не могли не обратить на это внимание.
Отношение их раздвоилось. Одни стали на путь непримиримого пуризма,
считая необходимым всю новую лексику элиминировать из высокого
литературного языка; другие, стараясь по возможности полно
регистрировать все замеченные ими факты, при отсутствии необходимой
лингвистической подготовки не всегда могли найти для них верное
объяснение. Такие наблюдения во всяком случае постепенно расширяли материал
и оказывались полезными для лексикографических целей. В особенности
это надо сказать об арабском толковом словаре Б.ал-Бустанй (1819—
1883),3 который в немалой мере был привлечен Р. Дози (1820—1883)
при составлении его известного французского „Дополнения к арабским
словарям".4
Его можно считать первым, основанным на текстах сводом лексики
арабского языка за его „серебряный" период. Современный язык не
являлся предметом специального внимания Дози, но некоторый
относящийся к нему материал проник в его свод и не только на основе
систематически использованного словаря ал-Бустанй5 или отдельных
ранних европейских словарей, как популярный французско-арабский
словарь египтянина И. Боктора (1784—1821)6 или знатока алжирского
диалекта француза Боссье. 7 „Дополнение" Дози, конечно, нельзя ни
в какой мере называть словарем современного языка, но оно дает
значительный материал, в особенности для суждения о времени
возникновения отдельных слов или их значений. Сложность вопросов,
связанных с современной лексикой, ясна уже хотя бы потому, что к „Допол-
1 Lexicon arabico-latinum ex opère suo majore in usum tironum excerptum edidit
G. W. Freytag. Halis Saxonum, 1837.
2 Dictionnaire arabe-français contenant toutes les racines de la langue arabe par
A. de Biberstein-Kazimirski, I—II. Paris, 186J (переиздание — Le Caire, 1875).
3 Бутрус ал-Бустанй. Мухйт ал-мухйт, I—II. Бейрут, 1867—1870.
4 R. Dozy. Supplément aux dictionnaires arabes, I—II. Leyde, 1881 (2-е изд.—1927).
5 Там же, I, стр. XI.
6 Dictionnaire français-arabe par Ellious Bochtor. Revu et augmenté par A. Caus-
sin de Perceval, Paris, 1828 (2-е изд. —1848, 3-е —1864, 4-e —1869). См.: R. Dozy,
ук. соч., I, стр. XI—XII.
7 M. Beaussier. Dictionnaire pratique arabe-français. Alger, 1871 (2-е изд.—
1887, нов. изд.—1931). См. : R. Dozy, ук. соч., I, стр. XII.

Предисловие к арабско-русскому словарю X. К. Баранова 321
нению" Дози крупнейший немецкий арабист того времени X. Л. Флей-
шер (1801—1888) дал ряд замечаний и дополнений, составивших в свою
очередь солидный том. 1 Характер дополнений носят и
лексикографические заметки австрийского арабиста А. Кремера (1828—1889); 2 его
систематическое внимание к языку египетского историка на рубеже
XVIII—XIX в. ал-Джабартй дает иногда интересные вехи для
начальной истории многих неологизмов нового времени. По примеру Флей-
шера видно, что в эти годы современная литература начинала уже
привлекать некоторое внимание в тех жанрах, которые были для нее
наиболее характерны: в университете Флейшер считал возможным
вести особые курсы по „введению в изучение современных арабских
газет" и „разбор новоарабской письменности".3
Отдельные произведения этой только что зарождавшейся новой
арабской литературы постепенно начинают проникать в учебные пособия.
Отрывки из них мы найдем и в популярном в свое время курсе
„новоарабского языка" с хрестоматией А. Вармунда (1827—1913), 4 а
двадцатью годами позже в малоизвестном учебнике Е. Пальмера (1840—
1882)5 встречаются уже образцы изящной литературы и переводы на
«современный язык. Однако, когда тот же Вармунд выпускает свой
словарь, долгие годы остававшийся единственным арабско-немецким
пособием в этой области, хотя он называет словарь „новоарабским",6 но
тем не менее специально оговаривается, что именно для этой области
он является наименее полным, сравнительно с материалами для
классического языка. 7
С 80-х годов начали проникать в Европу так называемые
бейрутские арабско-французские словари. Первый, который стал известен за
пределами Сирии, издан еще в 1862 г. Ф. Кюш (ум. в 1895 г.), 8
однако особую популярность уже с первого издания в 1883 г. приобрел
словарь Ж. Б. Бэло (1822—1904). 9
Систематически дополняемый в частых повторных изданиях, которых
до 1929 г. вышло четырнадцать,10 он и до сих пор наряду с
параллельной английской обработкой Ж. Хава (ум. в 1916 г.), неоднократно
переиздававшейся с 1899 г.,11 остается наиболее распространенным в Европе
1 H. L. Fleischer. Studien über Dozy's Supplément aux dictionnaires arabes.
Kleinere Schriften. Leipzig, 1888, И, стр. 470—781; III, стр. 1—102.
2 А. К г е m е г. 1) Beiträge zur arabischen Lexikographie, 1—iL Wien, 1883—1884
(SBWA, Bd. CHI, H. 1, стр. 181—270; Bd. CV, H. 2, стр. 429—504); 2)
Lexikographische Notizen nach neuen arabischen Quellen. (SBWA, Bd. CXII, H. 1, 1886, стр. 5—27).
3 A. Fischer. Sächsische Lebensbilder, I. Leipzig, 1930, стр. 48.
4 Praktisches Handbuch der neu-arabischen Sprache von Adolf Wahrmund. Dritter
Theil: Lesebuch. Giessen, 1861 (2-е изд. —1898); отрывки из египетского учебника
1840 г., из перевода „Истории Карла XII" Вольтера, образцы частной и торговой
корреспонденции, деловые документы.
5 Е. Palmer. The Arabic Manual comprising a condensed grammar of both the
classical and modern Arabic, leading lessons and exercises, with analyses and a
vocabulary of useful words. London, 1881 (даны отрывки из произведений сирийца Ф. Мар-
раша и египтянина И. Санну', арабские переводы английских баллад и стихотворений
Э. По).
6 А. Wahrmund. Handwörterbuch der neu-Arabischen und Deutschen Sprache, I.
Arabisch-Deutscher Theil. Giessen, 1877 (3-е изд.—1898).
7 Там же, стр. VI.
8 Ph. Cu che. Dictionnaire arabe-français. Beyrouth, 1862.
9 Vocabulaire arabe-français à l'usage des étudiants par J. B. Belot. Beyrouth, 1883.
10 До 6-го издания в 1899 г. они систематически дополнялись автором, а в
дальнейшем, после его смерти, перепечатывались без изменений.
11 Arabic-English Dictionary by J. Hava. Beyrouth, 1899 (другие издания —1921,
1927).
21 И. Ю. Крачковский, т. I

322
Арабское языкознание
словарным пособием. Предназначенный в основе своей для учащихся,
словарь Бэло имел в виду главным образом „классических авторов и
выдающиеся произведения арабской литературы".1 Однако, создававшийся
в сирийской среде, он не мог пройти мимо явлений современного языка,
хотя отразил их не столько непосредственно, сколько путем использования
названных уже словарей ал-Бустанй и Кюш.2 Материал, таким образом,
оказался несколько антиквированным, но благодаря систематическим
дополнениям в последовательных изданиях и большой тщательности
составителя словарь Бэло до последнего времени оказывался
единственным более или менее достаточным пособием для ознакомления
с лексикой и современного литературного языка.3
В этом отношении он до сих пор не может считаться вытесненным
толковыми словарями типа малого Лярусса, которые начинают выходить
в арабских странах с первого десятилетия XX в. Наиболее популярным
из них является напечатанный тоже в Бейруте словарь сирийца Л. Ма'лу-
фа, который с 1908 по 1935 г. выдержал восемь изданий.4 В
основном он все же ориентируется на классический язык, говоря о своем
стремлении „сохранить по возможности выражения древних";5 это
подтверждает и приводимый им список „наиболее известных"
национальных словарей, которые служили его основными источниками.6
Необходимость создания специальных „инструментов работы" для
современного литературного языка к концу XIX в. стала чувствоваться
особенно отчетливо главным образом при обращении к быстро
развивающейся прессе или деловому и административному языку,
постепенно вытеснявшему в арабских странах господствовавший раньше
турецкий. Первым удачным пособием в этом направлении явилась
известная книга Вашингтона-Серрюиса, посвященная изучению современного
языка в газетах и официальных документах.7 Давая достаточное д\я
начинающих количество образцов обеих категорий принятого в конце
XIX в. стиля, она была очень полезна приложенным в заключение
словарем неологизмов современного литературного языка, удачно
дополняя работу Бэло. Далеко не являясь исчерпывающим и отражая главным
образом материал, помещенный в самой книге, этот „вокабулярий"
долгие годы оставался единственным специальным пособием в
рассматриваемой нами области. Даже до последнего времени он сохраняет
некоторое значение, но скорее исторического порядка. Бурное развитие
нового языка, особенно в двух представленных здесь областях, сделало
его в значительной степени устарелым. Ряд живых в его эпоху
терминов и слов частично вышел из употребления, частично заменен другими.
У некоторых значение модифицировано и получило новые оттенки.
Исходя только из определенных категорий стиля, вокабулярий
совершенно не отражает художественной литературы, которая к началу XX в.
получила, наряду с публицистикой, руководящее значение в арабских
1 J. В. Belot. Vocabulaire, 1899, стр. VI.
2 Там же, стр. VIII.
3 Иногда исследователи отдают преимущество английскому словарю Хава, считая
его „часто несколько более богатым, чем французский Belot". См., например, отзыв
известного знатока современной литературы и диалектолога Кампфмейера: G. К a m р f f-
шеуег. Glossar zu den 5000 arabischen Sprichwörtern aus Palästina. Berlin, 1936,
стр. III.
4 Л. Масл ф. Ал-Мунджид. Учебный словарь арабского языка. Бейрут, 1908.
5 Там же, 6-е изд., 1931, предисл., стр. 2.
6 Там же, стр. 1094.
7 L'arabe moderne, étudié dans les journaux et les pièces officielles par Washington-
Serruys, Membre de la Société Asiatique. Beyrouth, 1897.

Предисловие к арабско-русскому словарю X. К. Баранова 323
странах. По примеру Вашингтона-Серрюиса только торговую
корреспонденцию и официальные объявления приводит полезная, изданная в
Бейруте книжка Й. Харфуша (ум. в 1921 г.), которая, несмотря на свое
сбивчивое заглавие „Арабский диалект Сирии", содержит также
некоторые материалы и по литературному языку, но лишь указанных
категорий.1
Первую слабую попытку подвести европейских арабистов к области
художественной литературы сделала в 1911 г. „Арабская хрестоматия"
Э. Хардера (род. в 1854 г.).2 Уделив по примеру Вашингтона-Серрюиса
достаточное внимание газетам и официальным документам,
составитель впервые поместил значительное количество журнальных статей
по разнообразным вопросам, принадлежащих иногда крупным
представителям литературы и публицистики. Специально он выделил только
одного автора — историка и романиста Дж. Зейдана (1861—1914).
Соответствующее отражение нашел этот материал и в словаре,
приложенном к хрестоматии, который благодаря этому может быть использован
для учета лексики современного литературного языка.
За год до хрестоматии Хардера английские начинающие арабисты
получили пособие, которое в своей словарной части может быть также
привлечено для анализа современной лексики, хотя только обходным
путем. Учебная хрестоматия для переводов с английского на арабский
Т. Вейра (1866—1928)3 основана в главной части на современных
материалах, относящихся к арабам, и на современной арабской прессе.
В связи с этим и приложенный к ней глоссарий отражает
преимущественно современное употребление. Использование его, конечно,
несколько ограничено обратным расположением материала, исходящего
из английского языка, равно как самым объемом хрестоматии.
К 20-м годам потребность в особых словарных пособиях для
современного языка начинает настойчиво чувствоваться в Египте. Появляется
несколько общих и специальных словарей, создаваемых, в
противоположность Сирии, главным образом местными жителями; вторым
языком является, естественно, английский. Особую популярность
приобретает словарь И. Илйаса в повторных изданиях после 1923 г.4 Возникший
не без влияния системы малых словарей Лярусса, он стремился учесть
состав современного языка в его общелитературной и
специально-научной области. Постепенно совершенствуясь в сфере последней, по
отзывам арабских критиков, он является в новейшем издании наиболее
надежным пособием. Для литературной части, с нашей точки зрения,
словарь Илйаса менее удовлетворителен, так как основан не на эксцер-
пировании авторов, а на привлечении материала главным образом
словарным путем. Все же его работа в настоящее время единственная,
которая при изучении лексики современного литературного языка может
соперничать с бейрутскими словарями.
Полезными для той же цели оказываются некоторые специальные
словари, вышедшие в Египте за те же годы. На пзрвом месте надо
поставить словарь египетского диалекта Спиро.5 Вы ущенный первым.
1 Arabe dialectal de Syrie. Textes diverses. 1-er partie. Recueillis par Josepb
Harfoush. Beyrouth, 1904 (2-е изд. — 1914).
2 Arabische Chrestomathie. Mit vollständigen Glossar, von Ernst Harder.
Heidelberg, 1911.
3 Arabic Prose Composition by T. H. Weir. Cambridge, 1910.
4 Elias A. Elias. Modem Dictionary Arabic-English. Cairo, 1923 (другие
издания — 1928, 1943).
5 S. Spiro. Arabic-English Dictionary of the Modern Arabic of Egypt. Cairo»
1895 (2-е изд. —1923 и позднейшие издания).
21*

324
Арабское языкознание
изданием еще в 1895 г., он со второго (в 1923 г.) приобрел большое
распространение среди европейских лингвистов-диалектологов и до
настоящего времени является наиболее крупным сводом египетского
материала. Благодаря шатким иногда границам между литературным
и разговорным языком современности он оказывается полезен при
изучении первого в большей мере, чем можно было ожидать по его
основной установке. С сохранением соответствующих пропорций о нем
следовало бы повторить то, что в свое время писал Дози о словаре
алжирского диалекта Боссье. В узкой сфере современной научной
терминологии достаточно надежный материал доставляют англо-арабский
биологический словарь Мухаммеда Шарафа1 и ботанический словарь
Ахмеда сИсы.2
В 20-х годах почти одновременно появились два арабско-немецких
словаря, впервые после устарелой теперь работы Вармунда. С 1924 г.
стал выходить выпусками большой широко задуманный словарь
Мухаммеда (Эрнста) Бругша (1860—1929).3 Автор — немецкий мусульманин,
сын известного египтолога, значительную часть своей жизни провел
в Египте. Арабский язык был для него почти родным, и в длинном
заглавии словаря он делал особое ударение на внимании к
современному словоупотреблению. Некоторые следы его в работе несомненно
отражены, и в этом отношении он может быть полезен. К сожалению,
теоретическая подготовка автора не соответствовала его практическим
познаниям, и в словарь вкралось немало обусловленных этим
недоразумений. Пользование им сильно затруднено технически несовершенной
литографией. Быть может, в связи с выходом в это время второго
словаря или со сдержанными отзывами критики словарь не был
доведен до конца и в 1926 г. остановился на 800-й странице (буква каф);
ни в научном, ни в практическом обиходе он не приобрел широкого
распространения.
Оно выпало на долю небольшого, появившегося в 1925 г. словаря,
который до настоящего времени остается единственным подручным
пособием на немецком языке. Составленный Э. Хардером, автором
упомянутой хрестоматии и вышедшего давно немецко-арабского
словаря,4 он не ограничивался, однако, современным языком, а чрезмерно
расширил свою задачу, сравнительно с первой частью.5 Он принимал
в расчет не только современный письменный язык прессы, деловых
сношений и т. д., но также „хотя бы в основных чертах и древне-
классический язык Корана и старых поэтов, короче говоря, всей
арабской литературы, равно как выражения народного и разговорного
языка". Такая всеобъемлющая постановка едва ли осуществима вообще,
а тем более при сравнительно небольшом размере „карманного"
словаря. Для классического языка он может служить только
ограниченной „скорой помощью", но и для современного не в состоянии
заменить в целом бейрутские словари Бэло и Хава.
1 An English-Arabic Dictionary of Medicine, Biology and allied sciences. By D-r
Mohammed Sharaf. Cairo, 1926 (2-е изд. — 1928).
2 Dictionnaire des noms des plantes par Ahmad Issa bey. Cairo, 1930.
3 Arabisch-Deutsches Handwörterbuch umfassend die arabische Schriftsprache mit
Einschluss des Sprachgebrauchs der Gegenwart. Auf Grund der wichtigsten bisher
veröffentlichten Wörterbücher und lexigraphischen Sammlungen, so wie eigener
Materialien bearbeitet von Mohammed Brugsch, I—X. Hannover, 1924—1926.
4 Deutsch-arabisches Handwörterbuch von D-r Ernst Harder. Heidelberg, 1903
(сокращ. изд.: Deutsh-arabisches Taschenwörterbuch. Heidelberg, 1919).
5 Deutsch-arabisches und arabisch-deutsches Taschenwörterbuch von Ernst Harder,
IL Arabisch-Deutsch. Heidelberg, 1925.

Предисловие к арабско-русскому словарю X. К. Баранова 325
Количество материалов текстового и хрестоматийного характера для
изучения лексики современного языка особенно значительно растет
в Европе во второй половине 20-х годов. Выдающееся место по
тщательности подготовки и обработки занимают здесь издания Г. Кампф-
мейера (1864—1936).г Посвященные в основном языку деловых и
политических документов, иногда они дают готовый лексический материал,
хотя расположенный не в словарном, а систематическом порядке.2
Регулярное внимание Кампфмейер начинает уделять и языку
художественной литературы, даже поэзии.
Сильно уступает по качеству этим работам хрестоматия газетной
литературы Шерингхема, обладающая, однако, своими достоинствами.3
Она не может заменить полностью устарелую работу Вашингтона-
Серрюиса и дает не очень удачное распределение материала, дробя его
на слишком мелкие абзацы, иногда отдельные фразы, всегда без
указания непосредственного источника. Преимуществом ее является то,
что, будучи построена в основном на прессе Египта, она впервые
уделяет значительное место газетам Ирака и, отчасти, Палестины. В конце
приложен английско-арабский вокабулярий, содержащий „полезные слова,
встречающиеся в трех отделах" хрестоматии, проще говоря, основные
термины и неологизмы.4 Не всегда точный в отдельных деталях,
непрактично разбитый по трем отделам, этот вокабулярий при
соответствующей обратной переработке все же даст ценный материал для
словаря современного языка.
Расцвет новой арабской литературы и повышающееся значение
арабских стран в мировой истории постепенно усиливают в Европе
внимание к языку современности. Начинают появляться не только связанные
с этим материалы, но и попытки создания более крупных пособий, воз^
никает потребность в анализе отдельных вопросов лексики
современного литературного языка. Одно вышедшее у нас издание дает
некоторый толчок в этом направлении и позволяет перейти к обзору того,
что сделано в области арабской лексикографии в России и СССР.
И. МАТЕРИАЛЫ ПО ЛЕХСИХЕ СОВРЕМЕННОГО ЛИТЕРАТУРНОГО
АРАБСКОГО ЯЗЫКА В РОССИИ, СССР И НА ЗАПАДЕ
ДО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Приблизительно в течение века с начала русской научной арабистики
интерес у нас направлялся исключительно в сторону классической
литературы, как и на Западе. В области лексики первым опытом явился
в 1836 г. словарь к арабской хрестоматии А. В. Болдырева (1780—1842),
служивший основным пособием почти сорок лет.5 Он был узко
ограничен классическим материалом хрестоматии и не всегда отличался
тщательностью в деталях. Выше его по достоинству, благодаря точным
ссылкам, стоял словарь И. Готвальда (1813—1897), но в отношении
материала он был еще более ограниченным, так как обнимал только
1 Важнейшие перечислены у меня в предисловии к „Образцам новоарабской
литературы" К. В. Оде-Васильевой (Л., 1928, стр. 115, прим. 5).
2 См. в особенности его „Arabische Technologie der Gegenwart" (MSOS, Bd. XXIX„
2, 1926, стр. 1-98).
3 Modern Arabic sentences on practical subjects being selections from the
Newspapers of Iraq, Palestine and Egypt. Compiled by A. T. Sheringham, London, 1927.
4 Там же, стр. 215, 244.
5 А. В. Болдырев. Словарь к новой арабской хрестоматии и краткая арабская
грамматика. М., 1836 (словарь занимает стр. 1—199).

326
Арабское языкознание
лексику Корана и некоторых памятников древнеарабской поэзии.1
Единственным арабско-русским словарем, который сохраняет известное
значение и до наших дней, остается словарь В. Ф. Гиргаса (1835—1887).2
Хотя в своем объеме он был тоже ограничен Кораном и классической
хрестоматией Гиргаса и Розена, но довольно значительный размер
последней помог ему стать основательным пособием для изучения
литературных памятников классической эпохи вообще. Большим
достоинством он отличается в смысле выполнения и внимательной разработки
даже в мелких деталях.3 Сам Гиргас благодаря трехлетнему
пребыванию на Востоке в начале 60-х годов не был чужд интереса к
современной ему арабской литературе и даже в университетском
преподавании 70—80-х годов уделял некоторое внимание арабской прессе.4
Однако в связи с установкой словаря, эти материалы современного
языка отражения в нем не' получили.
При тщательной проработке некоторые данные можно было бы
извлечь из учебника первого лектора арабского языка в Петербургском
университете, уроженца Алеппо, Ф. Кельзи (1819—1912).5 Он отражал
в известной мере литературный язык городской интеллигенции той
эпохи. Однако материал, построенный на искусственных фразах и
переводе басен Крылова, не всегда давал надежную базу для суждения.
С работы Кельзи можно начинать серию пособий, составленных
арабами, которые жили в России. Крупнейшим в этой серии является
большой русско-арабский словарь, напечатанный в Казани в 1903 г.
и до сих пор остающийся единственным.6 Автор его — П. К. Жузе
(1871—1942), уроженец Палестины, получивший образование в России,
впоследствии профессор в Казани и Баку. Он имел в виду интересы
арабов, изучающих русский язык, в первую очередь арабских
студентов, учившихся в России, число которых до первой мировой войны
было довольно значительно. Словарь поэтому приобретает часто
характер не столько переводного, сколько толкового, предназначенного для
арабов. Использование его в качестве обратного требует большой
работы и осторожности, тем более что в связи с установкой он
отличается некоторым богатством русского словника, иногда
переполненного архаизмами и диалектизмами, при сравнительной скудости
арабской части. Аля характеристики современного арабского языка он за
сорок лет значительно устарел, хотя живую связь составителя с
родиной для своего времени отражает отчетливо.
Полезным остается пособие, выпущенное в 1908 г. лектором
арабского языка в Петербургском университете, уроженцем Триполи в Сирии,
А. Ф. Хащабом (род. в 1874 г.). Его „Образцы современной арабской
письменности" воспроизводят в факсимиле официальные и частные
документы из арабских стран, главным образом Сирии начала XX в.
Словарь, приложенный к изданию, в достаточной мере отражает как
общий стиль соответствующего жанра, так и специальную
терминологию. 7 Использование его в целях общего словаря современного языка
1 И. Готвальд. Опыт арабско-русского словаря на Коран, семь моаллакат
и стихотворения Имрулькейса. Казань, 1863 (оттиск из „Ученых записок Казанского
университета", II—IV, 1861).
2 В. Гиргас. Словарь к Арабской хрестоматии и Корану. Казань, 1881.
3 См. отзыв о нем В. Р. Розена: 2KB, III, 1928, стр. 85—86.
4 Там же, стр. 77.
5 Ф. Кельзи. Русско-арабские общественные разговоры. СПб., 1863.
6 Полный русско-арабский словарь (составил П. К. Жузе), ч. I, II. Казань, 1903.
7 А. Ф. Хащаб. Образцы современной арабской письменности. СПб., 1908,
стр. 59—113.

Предисловие к араб ско~ русскому словарю X. К. Баранова 327
требует некоторого внимания, в связи с изредка встречающимися
недоразумениями, которые были вызваны чрезмерной спешностью работы.
Значительных оговорок требует и второй большой арабско-русский
-словарь уроженца Дамаска М. О. Аттая (1852—1924)1. В основном он
базируется на словаре Гиргаса в не всегда достаточно тщательной
переработке. Дополнения взяты почти исключительно из словаря Бэло
<ю значительным количеством недоразумений. В связи с этим при
изучении классической литературы он оказывается менее полезным, чем
словарь Гиргаса; современный литературный язык тоже не получил в нем
сколько-нибудь ясного отражения.2
После Октябрьской революции у нас,стали появляться специальные
пособия и работы, связанные с лексикой современного литературного
языка. Не требует особого упоминания маленькая хрестоматия К. В. Оде-
Васильевой,3 уроженки Назарета, так как в ней приведены сравнительно
незначительные по объему произведения только одного писателя Касима
Амина (1865—1908),4 а словарчик содержит много пропусков. В
противоположность этому опыту большой отклик вызвали изданные ею же
„Образцы новоарабской литературы".5 По своему объему включенные
материалы достаточно полно рисуют развитие художественной прозы,
отчасти публицистики и критики, приблизительно за полстолетие
(1880—1925). Считать их исчерпывающим отражением всей литературы
-соответствующей эпохи, конечно, нельзя, но несомненно, что
изучивший хрестоматию основательно без особого труда ориентируется
во всей области современной письменности аналогичного характера.
Таково же значение словаря, составившего второй выпуск этого
издания. Он является первым опытом специального словаря современного
литературного языка, конечно в объеме материалов, включенных в
хрестоматию; в своем построении он обусловлен учебно-практическими
целями. Несмотря на это, словарь может дать известное представление
о лексическом составе одной части арабской письменности —
беллетристической, в некоторой степени — публицистической и
историко-литературной. Он не лишен недостатков как в смысле пропусков, так равно
и отдельных недоразумений,6 однако при составлении большого словаря
полезен как указатель материалов соответствующей категории.
Вопросы лексики современного литературного языка начинают в это
время возбуждать интерес в нашем Союзе не только с точки зрения
регистрации фактов, но и анализа их. Об этом говорят две статьи,
появившиеся в Баку и Харькове. Первая, П. К. Жузе, помимо общего
анализа исторического развития современной научной терминологии
у арабов, интересна и включенным в нее словарчиком некоторых новых
выражений.7 Как показала вызванная ею заметка А. П. Ковалевского,8
корни отдельных терминов, которые автор считает новыми, могут быть
при детальном анализе обнаружены в классическом языке, но факты,
1 М. О. Аттая. Словарь арабско-русский. М., 1913.
2 Ср. мой отзыв о словаре: ?ВО, XXII, 1915, стр. 209—224.
3 К. В. Од е - В а с и л ь е в а. Начальная арабская хрестоматия. Л., 1926.
4 Там же, стр. 10—14, 23—24.
5 К. В. Оде-Васильева. Образцы новоарабской литературы, ч. I. Текст.
JVM 1928; ч. II. Словарь. Л., 1929.
6 Ср., например, рецензию Цеттерстена (К. V. Zetterstéen): МО, XXIV, 1930,
•стр. 155—158.
7 П. К. Жузе. К вопросу о научной терминологии у современных арабов. Баку,
1930 (оттиск из Изв. Азерб. Гос. научно-исслед. инст., Отд. яз., лит. и искусств,
т. I, вып. 3).
8 См. Червоний СхЦ, № 6/15, XapKiB, 1930, стр. 283—284.

328
Арабское языкознание
приведенные в обеих статьях, дают непосредственно надежный
материал для словаря современного языка.
С точки зрения турколога подошел к вопросам арабской лексики
В. А. Гордлевский.1 Его работа, очень важная по своим методическим
соображениям, имеет одинаковое касательство и к разговорному и
к литературному языку, суммируя чрезвычайно разбросанный материал.
Привлечение его в интересах большого словаря современного арабского
языка не представляет трудности, так как автор свел свои наблюдения
в алфавитном списке.2
Появление „Образцов новоарабской литературы" дало толчок выходу
в свет первой немецкой работы, посвященной современному языку*
Диссертация Э. Майнца „К грамматике современного письменного
арабского языка" 3 не затрагивает специально лексики, но ряд общих
соображений, изложенных им в вводной части, и выполненная им обработка
соответствующих материалов хрестоматии могут оказаться полезными
и специально по этой линии. Интерес к современной лексике вообще
в 30-х годах усиливается. В небольшой работе В. Брауне „К истории
новоарабской письменности" 4 во всех трех главах: „Переводчики",
„Возрождение древней литературы", „Модернизация языка", особенно же
в последней, заключено много принципиальных соображений
относительно современной лексики. Большое количество конкретного
материала дают две статьи Ханса Вэра 1934 г.5 В одной из них он эксцер-
пировал ряд номеров египетской газеты „ал-Ахрам" за этот год,
главным образом с точки зрения неологизмов, и составил специальный
словарик, в другой подверг детальному изучению аналогичный материал
преимущественно для выяснения воздействия европейских языков.
Несколько позже, в 1937 г., Жорж С. Колэн издал в Рабате
специальный вокабулярий основных неологизмов, принятых в современном
арабском языке, чтобы облегчить чтение ходовой арабской прессы.6
Он представляет удачную параллель к вокабулярию 40-летней давности
Вашингтона-Серрюиса и хотя не лишен изредка мелких
недоразумений, но оказывается в одинаковой степени и полезным учебным
пособием и частичным материалом для словаря современного литературного
языка.
Из крупных западноевропейских работ последнего десятилетия,
полезных для изучения современной лексики, надо выделить большую
„Теоретическо-практическую грамматику арабского языка" Лауры Вечча
Вальери, носящую характер учебника.7 Основанная на длительном
педагогическом опыте и предназначенная отчасти для итальянских школ
в местностях с арабским населением, она значительную долю внимания
1 В. А. 'Гордлевский. К вопросу о влиянии турецкого языка на арабский.
(Лексические материалы). ?КВ, V, 1930, стр. 271—291.
2 В. А. Гордлевский, ук. соч., стр. 284—291.
3 Zur Grammatik des modernen Schriftarabisch von Ernst Mainz. Hamburg, 1931 v
стр. 5, 7.
4 W. Braune. Beiträge zur Geschichte des neuarabischen Schrifttums. Die
Übersetzer— Die Erweckung des alten Scrifttums — Die Modernisierung der Sprache. MSOSr
XXVI, 2, 1933, стр. 117-140.
5 Hans Wehr. 1) Beiträge zur Lexikographie des Hoch-Arabischen der Gegenwart.
Islamica, Bd. VI, H. 4, 1934, стр. 435—499; 2) Die Besonderheiten des heutigen
Hocharabischen mit Berücksichtigung der Einwirkung der europäischen Sprachen. MSOS,
XXVII, 2, 1934, 64 стр.
6 Georges S. Colin. Pour lire la presse arabe. Vocabulaire des principaux néolo-
gismes usités dans ГагаЬе moderne. Rabat, 1937.
7 Laura Veccia Vaglieri. Grammatica teorico-pratica délia lingua araba,.
I. Roma, 1937.

Предисловие к арабско-русскому словарю X. К. Баранова 329
наряду с классическим языком уделяет и современному. В упражнениях
использован ряд новых египетских учебников, хрестоматий, детской
литературы. Подробно составленный словарь помогает переработать
этот материал без труда.
В нашей стране и после „Образцов" появилось несколько работ,
доставляющих материал для изучения состава арабской лексики за XX в.
„Учебник арабского языка" К. В. Оде-Васильевой (Л., 1936), кроме ряда
принципиальных замечаний, высказанных во введении, приводит
значительное количество образцов современного языка, отчасти
литературного, но преимущественно экономического и политического содержания.
Приложенный к учебнику словарь эксцерпирует этот материал, но
требует той же оговорки, как и словарь к „Образцам". „Арабская
хрестоматия" X. К. Баранова (М., 1937) содержит много примеров газетно-
журнального стиля Сирии, Египта и Ирака, ряд документов советской
эпохи (отдельные главы из Конституции СССР и доклада товарища
Сталина о ней), несколько произведений литературы художественной,
причем в последней, наряду с прозой, представлена в некотором
количестве и современная поэзия, впервые в нашей печати. Хрестоматия
осталась литографированной и в связи с войной не успела выйти в
расширенном объеме типографским изданием.
Из работ теоретического характера, которые имеют то или иное
отношение к лексике современного языка, следует отметить „Строй
арабского языка" Н. В. Юшманова. В специальном отделе,
посвященном лексике,1 он последовательно рассматривает вопросы об
основном словарном запасе, иноязычном вкладе и современной
терминологии. При всей сжатости изложения отдел может дать отчетливую
руководящую линию для соответствующих построений или детальной
разработки. Книга Д. В. Семенова „Синтаксис современного арабского
литературного языка" (Л., 1941), вышедшая в начале блокады
Ленинграда, не сводит в специальный словарь лексический состав, однако
самое количество привлеченных в ней материалов делает ее своего
рода хрестоматией отрывков современной прозы; для использования
в словаре они дают вполне проверенный, ограниченный определенной
эпохой фонд.
Таковы основные материалы и работы, которыми располагает
западная и наша наука и практика при изучении лексического состава
современного литературного языка. Из обзора, который старался учесть
все сколько-нибудь крупные явления в этой области, достаточно ясно
вытекает вывод: арабистика до сих пор не располагает словарем, хотя бы
до некоторой степени удовлетворяющим острым потребностям в таком
пособии. Это ощущается с одинаковой силой везде. Незадолго до войны
немецкий ориенталист, хорошо знакомый с современной литературой,
писал: „Для новоарабского литературного языка не существует ни
одного сколько-нибудь исчерпывающего словаря (даже „Современный
словарь" Илйаса слишком часто оказывается недостаточным)",2 а
писатель Зеки Мугамиз высказывал соображения о необходимости создания
арабского словаря типа Лярусса, считая лучшим из существующих
упомянутый нами „ал-Мунджид" Л. Ма'луфа.3 Мы уже видели, что
с нашей точки зрения для современного языка он не решает вопроса,
так как в основном базируется на классическом языке, не говоря о том,
1 Н. В. Юшманов. Строй арабского языка. Л., 1938, стр. 15—18.
2 A. Schaadee OLZ, XLIII, 1940, стр. 437.
3 Ар-Рабита аш-шаркийа, т. III, № 7, апрель, 1931, стр. 1—14.

330
Арабское языкознание
что, как всякий толковый одноязычный словарь, он доступен только
для лиц, в некоторой степени уже знакомых с языком.1
Восполнить этот пробел, ощущаемый всеми, кому приходится
пользоваться современным арабским литературным языком с целями
учебными, практическими и научными, ставит своей задачей предлагаемый
словарь профессора X. К. Баранова.
III. ИСТОЧНИКИ И СТРУКТУРА СЛОВАРЯ X. К. БАРАНОВА
Работа над словарем началась давно. В ходе своей педагогической
деятельности в Московском институте востоковедения (бывш.
Институте живых восточных языков) уже с 1920 г. X. К. Баранов особенно
остро почувствовал недостаток соответствующего поссбия для чтения
современных текстов и тогда же начал его подготовку. В основу
с самого начала был положен прием эксцерпирования лексического
материала на карточках непосредственно из соответствующих текстов,
а не предшествующих словарей или аналогичных работ, перечисленных
выше. Последние привлекались систематически, в целом или на выборку,
для перекрестной проверки и выяснения каких-либо деталей. С самого же
начала была определена и установка будущего словаря. Строившийся
по типу обычного переводного словаря-справочника, он должен был
в основном помогать решению трех главных задач: 1) служить
справочником для понимания среднего арабского текста на современном
литературном языке, 2) служить справочником и пособием для
перевода с современного арабского литературного языка на русский,
3) служить частичным пособием для изучения арабского языка вообще,
усвоения его лексико-фразеологического богатства и словесного
мастерства. Только в очень ограниченной степени он ставил себе
четвертую задачу — служить некоторым пособием для арабов,
изучающих русский язык.2
Несколько медленнее, часто с большим трудом и меньшей ясностью,
постепенно в ходе самой работы определились в связи с намеченными
установками и прочие контуры словаря — его содержание,
хронологические и географические рамки, его структура. Являясь только общим
словарем-справочником, он не может, с одной стороны, исчерпать всего
богатства современного литературного языка, с другой — заменить
отраслевые дифференцированные словари или словарь научной
терминологии. Удовлетворяя практическим потребностям, которые в первую
очередь обусловливают состав словника в словаре-справочнике,3 работа
X. К. Баранова имела в виду читателя главным образом современной
арабской прессы — газетной и журнальной, политико-экономической
литературы и в несколько более ограниченной степени — беллетристики.
Научная терминология в словаре отражена лишь в той мере, в какой
она входит в общую литературу типа научно-литературного журнала
или популярной брошюры, но не специального исследования или общего
курса какой-либо науки. Уделяя достаточное внимание прозаической
художественной литературе, словарь должен был отказаться от
эксцерпирования в сколько-нибудь значительных размерах современной поэ-
1 Ср. замечания Л. В. Щербы относительно Лярусса в статье „Опыт общей
теории лексикографии" (ИАН, Отд. лит. и яз., 1940, № 3, стр. 115).
2 Ср. замечания Е. С. Истриной относительно русско-тюркских словарей
в статье „Заметки по двуязычным словарям" (ИАН, Отд. лит. и яз., т. III, 1944,
вып. 2—3, стр. 80).
3 Ср. замечания Л. В. Щербы (ук. соч., стр. 106).

Предисловие к арабско-русскому словарю X. К. Баранова 331
зии. Она до сих пор остается наиболее консервативным жанром и
для своего анализа требует гораздо большего внимания к лексике
классического языка, чем это возможно в словаре современного.
Несколько иными причинами вызвано такое же отношение с
современной драме. Хотя в основном до сих пор она пользуется
преимущественно литературным языком, но самый жанр, основанный на живом
диалоге, в большей мере, чем другие категории, отражает
разговорную речь, иногда частично или полностью переходящую на диалект —
«египетский и сирийский, нить для понимания которого может дать
естественно только словарь разговорного языка по тому или иному
диалекту.
Вообще, установление точных границ и размеров использования
в словаре современного литературного языка, с одной стороны,
классической лексики, с другой — народно-диалектной, представляет
немалые трудности. Современный литературный язык в целом очень сильно
насыщен элементами классической литературы; в отдельных случаях
возможно известное сознательное стремление к стилизации, и не один
арабский писатель в XX в. стяжал особые похвалы за то, что он
пишет языком ал-Джахиза, литератора IX в., или Ибн Халдуна,
историка XIV в. Не говоря даже о таких крайностях, вся современная
литература постоянно пользуется цитатами и образами классической
в очень широком масштабе. В словаре они должны быть раскрыты, но
при неизбежно формальном критерии наличия их в каком-нибудь
современном произведении. Шаткость такого критерия ясна. Встретившаяся
у какого-либо писателя кораническая цитата в словаре учтена, между
тем, завтра другим автором может быть использован иной кораниче-
ский намек, который уже не будет разъяснен. Однако исчерпывающий
учет лексического состава Корана — дело все же или специального
словаря к нему или полного словаря классического языка. Так обстоит
дело и с классической арабской поэзией, которая в своих
реминисценциях, образах, цитатах оказывается для современной литературы,
вероятно, более жизненной, чем аналогичные явления в любой
литературе, за исключением, может быть, китайской до последних десятилетий.
Значительные, хотя и меньшие трудности представляет учет в
словаре лексики разговорного народного языка. Современный
литературный язык воспринял немало элементов разговорного не только в области
новой терминологии, но и других сфер языковой жизни. Кроме
упомянутого словаря египетского диалекта Спиро, в этом смысле очень
полезно познакомиться с тщательно составленным словарем палестинско-
арабского диалекта Л. Бауера:* даже беглый просмотр его
показывает, как велик вклад диалекта в современный литературный язык
{и наоборот). В тех случаях, когда слова вошли здесь в обиход, когда
они вдобавок несколько „литературизованы", включение их обязательно
даже без всяких оговорок. Если они попадают в литературное
произведение только в „цитаточном" порядке и для местного колорита,
подход к их учету может быть только такой же формальный, как
в отношении к аналогичным элементам классического языка. Иногда
могут встретиться случаи, как нередко, например, у современного
египетского писателя Тауфйка ал-Хакйма, что в произведении на
литературном языке диалог целиком ведется на диалекте; этого рода
материал не может быть, конечно, эксцерпирован в словаре.
1 Wörterbuch des palästinischen Arabisch. Deutsch-Arabisch von Leonhard Bauer.
Leipzig—Jerusalem, 1933.

332
Арабское языкознание
При учете высказанных соображений, определить хронологические
и географические рамки материала, использованного в словаре, будет
уже нетрудно. Как словарь всякого живого языка, стремящийся
уловить его динамику, в основном он составлялся на базе текстов,
одновременных работе над ними, — прежде всего прессы с 20-годов
текущего века. Это был период особого подъема в общественной и
литературной жизни арабских стран, в частности Египта. Во главе
национального движения стоял Сасд Заглул (1859—1927), выдающийся
оратор и публицист, действовавший еще с 80-х годовг и в своем стиле
связанный с лучшими традициями той эпохи. В литературе начинало
пролагать дорогу новое течение, выдвигавшее самостоятельный жанр
„египетской новеллы", особенно обязанной трудам братьев Теймур,
рано умершего Мухаммеда (1892—1921) и здравствующего Махмуда
(род. в 1894 г.). В языке происходили большие сдвиги, и 20-е годы
были удобным исходным пунктом. Хотя составление словаря в
основном было закончено в 1932 г., но до начала его набора в 1938 г.
прошел значительный срок, когда представлялась возможность
систематически дополнять его свежим материалом. Таким образом, надо
считать, что он достаточно полно характеризует лексику современного
языка до второй мировой войны. Дальнейшее развитие могло быть
отражено только случайно, а не систематически в связи с рядом
технических причин: перерывом печатания в 1942—1944 гг. во время
блокады Ленинграда, трудностью сношений с арабскими странами,
невозможностью включить дополнения в готовый уже набор. Между тем,
лексика за годы войны значительно обогатилась, благодаря сильному
развитию в арабских странах антифашистской литературы, большому
росту военной и вызванной войной терминологии, усилению связей
с СССР и значительному вниманию к русской литературе. Учет всего
этого материала в полной мере — дело будущего издания словаря;
только в ничтожной степени он отражен в немногих дополнениях,
помещенных в конце издания.
Захватывая в основном период 1920—1940 гг., словарь расширяет
хронологические рамки привлеченных материалов за предшествующие
десятилетия, по возможности в полном охвате от 1900-х годов и
несколько уже от 1880-х. Десятилетия 1900—1920 гг. представляют
тоже важный этап в развитии языка. В общественной жизни он
характеризуется завершением деятельности „трибуна Египта" Мустафы
Камиля (1874—1908) и постепенным переходом руководства к Сасду
Заглулю, в литературе — оформлением и расцветом „сиро-американской
школы", медленно уступавшей свое место растущей с 1910-х годов
группе „египетских модернистов". И 80-е годы прошлого столетия
имеют свой облик в истории нового арабского языка. Они связаны
с долго сказывавшимися отзвуками восстания сАрабй-паши,
литературным выразителем которых можно считать Мухаммеда сАбдо (1849—1905),,
учителя Сасда Заглуля. В конце 80-х годов начинается деятельность
крупнейшего просветителя начала XX в. Дж. Зейдана (1861—1914),.
журналиста и романиста, язык которого для своей эпохи в известной
мере сыграл нормативную роль.
Таким образом, словарь освещает в целом лексический состав языка
за время 1880—1940 гг., основываясь не столько на формальных
соображениях хронологии, сколько на истории внутреннего развития
лексики. Вообще, период в 50—60 лет для словаря живого современ-
1 [Речь идет об участии Заглула в восстании 'Ураби-паши (1879—1882)].

Предисловие к арабско-русскому словарю X. К. Баранова 333
яого языка при всем возможном разнообразии условий его
исторического развития не является случайным; вспомним, что нормативный
словарь чешского языка основан на текстах с 1880 г., норвежского —
с 1870 г.1
Определение географических рамок для привлекаемых в словаре
материалов не представляет затруднения. В противоположность
большому числу разговорных диалектов современный литературный язык
един для всех арабских стран от Марокко до Ирака: грамотный житель
Феса без труда понимает газету, напечатанную в Багдаде, или
наоборот. Количество местных диалектизмов, проскальзывающих в печать,
или неологизмов, свойственных только данной области, в каждой
отдельной стране совершенно ничтожно и ни в какой мере не
нарушает единства языка, как не нарушает его индивидуальность того или
иного писателя. Ощущение некоей нормы, обязательной для всех
пользующихся литературным языком, всегда остается и
поддерживается не столько тенденциями строгих пуристов-классиков или
связанных с ними учреждений, сколько общими условиями развития
арабской письменности в XIX—XX вв.
Лидерами всех арабских стран в области литературы с начала
XIX в. остаются Египет и Сирия, с постепенным переходом гегемонии
к первому* В Египте всегда действовало много сирийцев, они же
создали сильную прессу в Северной и Южной Америке. Трудами египтян
и сирийцев главным образом и поддерживается норма литературного
языка, являющаяся молчаливо признанным стандартом для других
арабских стран. Носителем ее служит богато развитая египетская
пресса, широко распространенная везде, где говорят по-арабски.
Показателен в этом смысле отзыв Жоржа С. Колэна, знатока Марокко,
который говорит: „В настоящее время именно пресса Каира дает тон
остальной арабской прессе, хотя в некоторых областях и особенно
в Сирии изредка в употреблении различные неологизмы".2 Если, таким
образом, основная масса материала, привлеченная в словаре,
представлена египетской печатью, то это значит только, что словарь
отражает язык не одного Египта, но и ..всю литературную норму всех
арабских стран.
Основной фонд в разной степени за разные годы доставили
египетские газеты: „ал-Ахрам", „ас-Сийаса", „ал-Балаг", „ал-Мукатгам",
„ал-Басйр" и другие в меньшем количестве; из журналов — „ал-Хилал",
„ ал-Муктатаф ", „ аш-Шарк ал-с Арабй ", „ ал-Myçay вар ", „ ал-Лата'иф
ал-Мусаувара", „ар-Рабита аш-шаркййа". Специально для политической
и революционной терминологии были привлечены газеты „Нидал
аш-Шасб", „Саут аш-Шасб", дамасский журнал „ат-Талйса", бейрутский
антифашистский журнал „ат-Тарйк", равно как ряд переводов с
русского (Конституция СССР, речи товарища Сталина и т. д.).
Систематически были эксцерпированы некоторые издания по экономике и
праву, арабские учебники для средней и высшей школы. Из
произведений художественной литературы, кроме упомянутых хрестоматийных
материалов, были привлечены главным образом отдельные
произведения Зейдана, ар-Рейханй, Махмуда Теймура, Хайкаля, Taxa Хусейна,
ал-Мазинй, Тауфйка ал-Хакйма.
Для контроля, перекрестной проверки и уточнения деталей были
просмотрены в той или иной степени почти все упомянутые в обзоре
Л. В. Щерба, ук. соч., стр. 96.
Georges S. Colin. Pour lire la presse arabe, стр. III.

334
Арабское языкознание
словари и материалы монографического характера. Полезным
оказывался старый словарь Гиргаса, особенно при подыскивании оттенков
русских значений. Отсутствие у арабов современного нормативного
словаря заставляло часто обращаться к Лэну или национальным
словарям классического языка, главным образом для уточнения огласовки
в случаях колебания в ней под влиянием диалекта. Словарь Дози и
замечания к нему Флейшера, иногда и Кремера, давали надежную
базу для датировки появления слов и терминов или их значений
в эпоху, предшествующую материалам, использованным начиная
с 1880-х годов. Большая тщательность двух первых работ позволила
обходиться без систематического обращения к словарю Б. Бустанй.
Из подручных словарей полностью просматривались словари Бэло,
Хава, Илйаса, Спиро, Хардера, Оде-Васильевой (к „Образцам").
Словарь Л. Ma луфа, как упоминалось, оказался менее полезным, чем
можно было ожидать. Из специальных глоссариев целиком эксцерпи-
рован словарик Ж. С. Колэна; при небольшом объеме он представил
важное подспорье, так как основан преимущественно на
североафриканской прессе и дает возможность проверить, насколько полно она
отражена в предлагаемом словаре. Для той же цели проверки относительно
сиро-палестинской и иракской прессы служили материалы и глоссарии
Шерингхема, Вашингтона-Серрюиса. Последний помог учесть
некоторые вышедшие теперь из употребления термины 90-х годов.
Частично были просмотрены материалы, привлеченные в
названных работах Кампфмейера и Брауне; полностью учтены данные,
приведенные в статьях П. Жузе, А. Ковалевского, В. Гордлевского и
лексикографическая сводка X. Вэра. В отдельных случаях
приходилось обращаться к самым разнообразным источникам и пособиям,
перечень которых оказался бы слишком громоздким.
До начала мировой войны и перерыва в регулярных сношениях
с арабскими странами применялась частично система получения в
затруднительных случаях непосредственных справок из арабских стран,
главным образом Египта. Особенно ценную помощь оказал известный
историк науки, многие десятилетия живший в Каире д-р М. Мейерхоф
(ум. в 1945 г.); ряд разъяснений был получен от него самого и через его
посредство от д-ра ал-Хифнй, инспектора арабской музыки в
министерстве народного просвещения, Фу'ад-бея Абаза (Fouad bey Abaza),.
директора Королевского общества агрикультуры, проф. Мусгафы
гАбд ар-Разика, электротехника д-ра Фольца (Volz). Отдельными
разъяснениями не отказались поделиться бывш. директор Хедивской
библиотеки проф. А. Шааде, равно как писатели Махмуд Теймур (в Каире)
и Михаил Ну'айме (в Бискинте на Ливане).
Система распределения материала в словаре принята обычная —
по принципу гнезд с алфавитным порядком корней. По мнению
теоретиков лексикографии она имеет часто свои преимущества и в других
областях;2 для арабского, как и для прочих семитических, в связи
с их структурой она, вероятно, навсегда останется в крупном
словаре более принятой, чем алфавитная. В современном языке она
вызывает значительные трудности, сравнительно с классическим, благодаря
большому количеству европейских заимствований, которые приходится
ставить или под мнимыми корнями, что изредка случается и в
классическом, или в порядке алфавита. Здесь возможно только
компромиссное решение, которого словарь и придерживается, пользуясь часта
Ср.: Л. В. Щ е р б а, ук. соч., стр. 107.

Предисловие к арабско-русскому словарю X. К. Баранова 335
повторениями и перекрестными ссылками. Некоторой особенностью его
является то, что внутри корня, вслед за глагольными формами прочие
образования данного корня располагаются в алфавитном порядке,
а не в обычной арабской системе.
Количество слов, заимствованных из европейских языков в
современной арабской лексике, очень велико; иногда они представляют
простую транскрипцию отдельного случая, и может возникнуть
сомнение, есть ли основания включать их в словарь. Вопрос решался
безусловно положительно, если слово хоть несколько арабизовано —
получало ал- определенного артикля, арабскую форму женского рода,
множественного числа или обозначения относительности. Спорным и
в таких случаях оставалось иногда присоединение полного окончания
именительного падежа; по обычной современной традиции нормой
принимались здесь формы классического языка, но строгой
последовательности не удалось выдержать.
Заимствования из других языков в словаре специально не
оговариваются. Вызвано это главным образом трудностью определить путь,
каким они попали: из классического ли языка, из народного диалекта
или в новое время непосредственно из западноевропейского. В
первых двух случаях едва ли их можно считать для современного языка
иноязычными заимствованиями. Несмотря на большое количество работ,
и здесь остается много неясностей и нерешенных загадок.1 Даже
в последнем случае при очевидности западноевропейского
происхождения слова иногда требуются особые изыскания относительно
источника заимствования, когда возможны колебания, например, между
французским или италианским языком.
Собственные имена включены в словарь в достаточно большом
количестве, согласно с требованиями современной лексикографии, по
возможности те, как выражается Л. В. Щерба, „которые общеизвестны
в данном коллективе", без объяснения которых „невозможно было бы
общепонятно оперировать с данным собственным именем в речи".2
Едва ли всегда удавалось найти здесь правильный путь и в
особенности „то понятие, под которое следует подводить то или другое
собственное имя".3 Это же приходится сказать и относительно терминов:
в словарь включались лишь те, которые отмечены в общем
употреблении, а не в специальном техническом языке или в соответствующих
энциклопедиях, но и для первых определения очень часто приходилось
давать, нарушая требования техники лексикографии.4
Значения слов приведены по возможности в порядке их логического
развития, когда его удается установить. Достаточно щедро добавлены
объяснительные слова, полностью приводятся указания конструкций
при глаголах, необходимая фразеология, параллельные идиоматические
выражения в русском языке и т. п.
Принятые сокращения и условные знаки объяснены в особом
указателе. Система их в известной мере связана с тем, что одно время
словарь намечался к изданию*в Институте „Советская энциклопедия"
и был подчинен принятым техническим требованиям. Значительную
1 Положение в целом и теперь мало изменилось сравнительно с 1909 г., когда я
высказывал свои соображения в связи с работой А. Шйра (ум. в 1915 г.) о
персидских заимствованиях в арабском языке в „? ВО" (XIX, 1910, стр. 0102—0113).
Важное значение по своей методике имеет упомянутая статья В. А. Гордлевского.
2 Л. В. Щерба, ук. соч., стр. 99 и 98.
3 Там же, стр. 99.
4 Там же, стр. 100.

336
Арабское языкознание
помощь при подготовке рукописи в этой стадии оказала В. М. Керш-
нер. Когда явилась возможность печатания арабского шрифта с
полной огласовкой, отпала нужда в намеченной первоначально
транскрипции. Ударения в русских словах были сохранены, главным образом, из
внимания к интересам не-русских, желающих обучаться русскому
языку, на необходимость заботы о чем справедливо указывает наша
теория лексикографии.1
В издательский план Академии Наук СССР словарь был включен
после доклада о нем составителя и редактора в заседании Отделения
общественных наук 26 марта 1938 г.2 Длительность подготовки словаря
и его печатания дала, как было отмечено, некоторые положительные
результаты; однако она отразилась и отрицательно в связи с рядом
обстоятельств частного и общего порядка. Уже к моменту выхода
словарь требует больших дополнений, чтобы оттенить те сдвиги,
которые вызвала в арабском языке вторая мировая война. Печатавшийся
небольшим тиражом, часть которого погибла во время блокады
Ленинграда, он еще до отпечатания последнего выпуска стал
библиографической редкостью. Законченный подготовкой к середине 30-х годов,
он не смог полностью учесть исключительных успехов теории
лексикографии в нашей стране за последнее десятилетие. Если принципы,
положенные Л. В. Щербой в основу его русско-французского словаря3
и формулированные им в предисловии, частично помогли при просмотре
рукописи к печати, то многократно упоминавшиеся выше статьи
Л. В. Щербы и Е. С. Истриной, исключительно важные для теории
лексикографии, появились тогда, когда словарь в значительной части
был напечатан. Следует надеяться, что все пробелы будут восполнены
в новых изданиях и обработках словаря; в интересах нашей науки и
всей нашей страны они должны появиться возможно быстрее.
Без внимательного отношения к этой работе директора
Ленинградского отделения Издательства Академии Наук СССР И. Е. Тыслера
едва ли удалось бы так быстро возобновить печатание словаря после
восстановления работы Типографии Академии Наук СССР. Не дожил
до окончания словаря скромный труженик, технический редактор
Ленинградского отделения Издательства К. А. Гранстрем, востоковед
по образованию, погибший во время блокады Ленинграда в 1942 г.
Все корректуры в первой стадии прошли через его руки; если бы ему
удалось довести дело до конца, словарь, вероятно, был бы избавлен
от многих погрешностей, недосмотров и непоследовательности. Их
осталось немало, но пользующиеся словарем должны помнить, что
третий и четвертый выпуски его набирались, корректировались, а
частично и печатались между июлем 1941 и апрелем 1942 г. в
осажденном Ленинграде, в условиях голодной блокады. При всех недостатках
издание словаря является достойным памятником работы нашей
арабистики во время Великой отечественной войны.
1 Л. В. Щ е р б а, ук. соч., стр. 97, прим.
2 Краткое изложение докладов см.: ВАН, 1938, № 4, стр. 95; ИАН, Отд. общ.
наук, 1938, № 5, стр. 164.
3 Русско-французский словарь под общим руководством и редакцией
проф. Л. В. Щербы. Гос. Инст. „Советская энциклопедия", М., 1936.

Georg* Graf. Der Sprachgebrauch der ältesten christlich-arabischen
Literatur. Ein Beitrag- zur Geschichte des Vulgär-Arabisch.
Leipzig, 1905, in 8°, VIII, 124 стр.
Автор, ученик проф. Хоммеля (Hommel), является одним из очень
немногих арабистов, специально занимающихся христианско-арабской
литературой. Перед ученой публикой он, кроме указанной работы,
почти одновременно выступил с другим, тоже широко задуманным
трудом: „Историей христианско-арабской литературы".1
Рассматриваемая теперь работа довольно тесно примыкает к
появившейся несколько раньше ее истории и заключает в себе свод
лингвистических данных, которые могут быть извлечены из материалов,
объединенных во второй части означенной книги под названием
„Анонимная христианско-арабская литература". В кратком введении (стр. 1—5)
автор указывает свои источники и излагает главнейшие принципы,
с которыми в общем можно согласиться. Из мелких недоразумений
здесь попадаются следующие. На стр. 3 под № 15 Граф говорит, что
арабская рукопись посланий апостола Павла, которой пользовался Делич
(Delitzsch) в своем „Kommentar zum Hebräerbrief", относится к VIII или
IX в. Между тем, ее время определяется вполне точно 892 г., на что
указывает и сам Граф в „Die christlich-arabische Literatur" (стр. 22,
№ 2) на основании Флейшера. Для книги, которая должна служить
„Ein Beitrag- zur Geschichte des Vulgär-Arabisch", точное определение
времени рукописи, особенно в тех случаях, когда это вполне возможно,
было бы несомненно желательным. Имя издателя трактатов Абу Курры,
упоминаемого на следующей странице, — Constantin, а не Anas'tasius.
(Эта странная описка повторена и Брокельманом в его рецензии на
Графа в GGA). Работа Арендсена (Arendzen), цитуемая здесь же,
относится не к 1895, а к 1897 г.
Следующая часть посвящена фонетике и орфографии изучаемых
памятников (стр. 6—16), к ней примыкает этимология (стр. 16—30) и
синтаксис (стр. 30—79). В заключение дается глоссарий (стр. 80—120),
куда автор, по его словам (см. стр. 5), включил „все корни, формы и
значения, которые, с одной стороны, не имеются в словарях Фрей-
тага, Лэна и Дози или, с другой, обозначаются ими как современные
или вульгарные". Таким образом, этот глоссарий должен представлять
характерные черты лексикологического материала специально
христианско-арабской литературы древнейшего периода.
1 G. Graf. Die christlich-arabische Literatur bis zur fränkischen Zeit (Ende
des 11. Jahrhd.). Eine literar-historische Skizze. Freiburg, 1905. Первая часть этой
работы дала автору докторскую степень; подробнее о ней см. библиографию
в „Византийском временнике" (т. XIII, 1907, отд. Arabica).
22 И. Ю. Крачковский, т. I

338
Арабское языкознание
Задача автора, намеченная в этой книге, была значительно легче,
чем в „Истории христианско-арабской литературы". Хотя и здесь не
имелось более или менее значительного лвода материала, но зато
существовали довольно многочисленные монографии по отдельным
вопросам, начиная еще с классических статей Флейшера в ZDMG.
Почти все издатели христианско-арабских текстов всегда старались
объединять в отдельном очерке характерные лингвистические явления
издаваемых памятников: так поступали Баудиссин «(Baudissin), Аренд-
сен и другие, то же самое делалось passim в „Studia Sinaitica".
Таким 'образом, здесь от автора можно требовать не столько новых
данных, сколько полноты и точности в передаче прежних, особенно
в тех случаях, когда на них уже обращалось внимание в литературе.
В отсутствии полноты Графа упрекнуть нельзя: помимо изданных
сочинений, он пользуется некоторыми доступными ему рукописями, но его
точность и аккуратность, иногда даже в передаче цитат из печатных текстов,
оставляет желать многого. Наиболее рельефные примеры, бросающиеся
в глаза даже при беглом просмотре работы, были уже отмечены
некоторыми рецензиями в западноевропейской литературе;г масса
недосмотров, однако, осталась еще неотмеченной, и некоторые из них я позволю
себе указать, не претендуя, конечно, на исчерпывающую полноту.
На первой же странице грамматического отдела (стр. 6, 16 и 17)
у Графа путаница в ссылках на изд. Иова Баудиссина. Первая цитата
при слове с^***2 относится к примечанию Баудиссина, а не к стиху
главы, как это делается обыкновенно (стр. 6, 21); следующая, при слове
,3-й-ио, повидимому, должна относиться к стиху, хотя в ней опечатка:
вместо 13 нужно читать 23. На стр. 9, 18 в подтверждение того, что
алиф максу ра, часто передается через 1 — , приводится следующий
пример: „1joL> (r=^ßsXA3 f. joo) 'frühstücke' Tr. i.., 14". Форма совершенно
понятна: она представляет собой повелительное наклонение V породы,
как верно и переводит Граф, с довольно обычным в этих текстах али-
фом плеонастическим. В классическом языке эта форма имела бы на-
чертание ^xjL>, как совершенно верно передает цитуемое место другая
рукопись. Объяснение же Графом этой формы через ^jLiS непонятно,
и к указанному параграфу она отношения иметь не может. На строках 26,
27 той же страницы автор пишет: „SP schreibt auch Ь für alif maqsüra:
byrt (=^51) 2 Cor. 10, 4; Ubdl 'das obere' Gal. 4, 26". Указываемое
начертание (простое ^— через b) действительно представляло бы очень
оригинальное явление, до сих пор еще не отмеченное, но оно, к
сожалению, не оправдывается приводимыми примерами. В первом случае
форма Ьу>\ представляет не что иное, как множественное число от ^^з
и в полном начертании, имело бы вид /by*L Фраза> откуда она взята,
звучит полностью так: ла by>l ^^ ^yU^^. уь ^^^J UJUS _^Uo. Что
здесь нет ни превосходной, ни сравнительной степени, как это хочет
видеть Граф, доказывает и перевод Библейского общества, передающий
это место таким образом (цитую по оксфордскому изданию 1871 г.): ££1-£Д
1 Важнейшие из рецензий: I. G о 1 d z i h e r, DLZ, 1905, стр. 3179—3183;
H. Reckendorf, Literarisches Centralblatt, 1906, №5; C. Brockelmann, GGA,
1906, JSfe 7, стр. 589—592; L. Ch(eikho), ал-Машрик, IX, 1906, стр. 42—43. Уже
во время набора этой заметки появился отзыв Хаффнера (А. Haffner) Allgemeines
Literaturblatt, 1906, № 13.

О работе Г. Графа
339
^yLL Да <Ji* лиЬ о^Яэ Jo л|а^4* cu^llJ U^ojl*'. Следующий пример
еще более неудачен: в начертании LJuJl автор хочет видеть
классическое ^IäJI 'высота', тогда как на самом деле это представляет в самой
обычной, графически, форме женский род превосходной степени от ^Jil
'горний', что можно видеть из цитуемого места, где стоит UbJl *X***\£
'горний Иерусалим'. В начале следующей страницы, указывая на случаи
начертания ^— вместо 1 — , автор прибавляет: „Beachte auch ^b«Jl ^Ь
(f. b£j\) Gi. Mt. 27, и". Таким образом, он считает конечное ^ чем-то
плеонастическим. Дело, однако, объясняется проще: цитата передана
неверно, и поэтому произошло такое недоразумение. В указываемом
месте издания Гильдемейстера стоит ^ßb$j ^ — форма с обычным
местоименным суффиксом 1-го лица. В ссылке вместо ст. 11 нужно читать 19.
Приводимая на стр. 19, 30 форма о^Л от корня )Ы> не представляет
ничего „ganz neuarabisch", так как встречается и в классической
литературе (см., например: ат-Табарй, éd. M. J. de Goeje, III, стр. 569, 12;
ал-Ахтал, ed. Salhani, стр. 181, 14 и др.). Целый ряд довольно
странных недоразумений можно указать на стр. 21. На строках 5—6 Граф
пишет: „Elision des schwachen Radikals am unpassenden Platze: cu>o
(st. cxl^j) S. 2 Cor. 5, l". Это действительно небывалое явление
объясняется слишком смелой конъектурой Графа, не остановившегося перед
объяснением, не имеющим до сих пор аналогий в литературе.1 В
указываемом месте „Studia Sinaitica" стоит совершенно невозможное
начертание cu-o, объясняющееся простой и легко исправимой опечаткой, если
принять во внимание всю фразу ^^кхо £^>Ux* yj> СХо o^"? ^ o^° ^ О^*
Что здесь нужно читать <JXo, а не c^J**9 вполне ясно, так как в
противном случае придаточное предложение является или висящим на
воздухе, или отделенным от определяемого слова глаголом. В этом же
убеждает и перевод Библейского общества, где стоит: Ol^*J\ ^ô [Л*
jS* &уьЫ*у& euiS «из! £>» 2U.>. Таким образом, никакой „Elision" в
данном "случае не имеется. Не менее неудачен и следующий за этим
пример: „\л\лл (st. фЬио) D. XXII. Io. 5, И". Фраза, откуда он взят, звучит
так: UIaho ^jülääT^jJI 'тот, кто меня сделал здоровым'. Ясно, что здесь
стоит винительный падеж причастия страдательного залога, которое
у глаголов tertiae infirmae не изменяет своей формы во всех падежах.
Начертание lit*-* вместо классического ^Ылиэ представляет обычное
явление в христианско-арабских памятниках, и поэтому пояснение Графа
более чем непонятно. (Трудно же предположить, чтобы он хотел
образовать винительный падеж от UIX* в виде iCjlu 1). Судить о том, есть ли
такая же „Elision" в форме <^£J1, приводимой двумя строчками ниже,
довольно затруднительно, так как она цитуется по одной мюнхенской
рукописи. Взяв, однако, соответствующее место в переводе Библейского
общества, там находим фразу: Iä»jU» <к^^\ У 0JJ. J-^-Ь J^. Ь рукописи
£äJ\ стоит, очевидно, вместо д^аЛ и, являясь в таком случае условным
наклонением, которое должно стоять в аподозисе условного предложе-
1 [См. позднейшее замечание автора, стр. 347 настоящего тома].
22*

340
Арабское языкознание
ния, представляет собой самое нормальное начертание без всякой
„Elision". Форму ^^-Ц (строка 13) нет никакой надобности заменять через
^Ц, так как словари приводят параллельно обе формы.1 В параграфе,
который следует за разобранным, совершенно непонятны два примера.
Граф замечает: „Bei Anfügung- der Suffixa wird auslautendes ^ vielfach
erhalten, neben der gewöhnlichen Umwandlung in \— ", и первыми
примерами этого приводит формы pj^kvj и <^Цк*о. Глагол 1к» в I породе
(которая к тому же редко употребляется с переходным значением)
имеет в несовершенном виде кесру при второй коренной ^ka?., и таким
образом ^ должно сохраниться и перед суффиксом. Про II и IV (как
от Ik*) породы и говорить нечего: для них приводимое начертание
является самым нормальным и даже единственно возможным.
Форма >Ы pluralis pluralis от ^ (стр. 27, 2l) не представляет
исключительной принадлежности христианско-арабских текстов, так как нередко
встречается и в классически-мусульманских памятниках. В цитате здесь же
вместо ст. 23 нужно читать 33. Стр. 29, 4 сн. вм. ^y^J чит. e-^^Jl.
На стр. 31, 12 Граф забывает, что в глаголах tertiae infirmae subjuncti-
vus по начертанию не отличается от indicativus, имея только часто
другую огласовку. Поэтому и форму <^*а& нет необходимости считать
непременно за indicativus. Цитата передана неверно: вм. JXJ ^^àjlJ
в указываемом тексте стоит J.£ ^l* ^oiLJ. Стр. 32, 7 — опечатка:
вм. UJ*äj» чит. и«Ц. На стр. 34, 27 хотя цитата указывается по
рукописи, но очевидно, что нужно читать ^^^.i.b вм. ^^^i-b, что видно и
по переводу автора. „Seltsame Form" ^^à ^l, при которой автором
ставится даже sic (стр. 37, 22), объясняется простым недосмотром:
в тексте стоит обычное в христианских4 памятниках ^iô ^\. На стр. 41, 28
в цитате нужно читать J^; вм. JUb-ч. Первый пример в следующем
параграфе повторяется почему-то и последним в том же параграфе.
Приводимое в конце стр. 47 „необычное по форме и конструкции
выражение U^a-^t ?оба'" действительно в таком виде приводится в „Studia
Sinaitica". Однако, если обратить внимание на целую фразу, откуда оно
взято: уХ^\о, сХ-сЦ-Ь U^r^ оУ^. J^ ^» легко может возникнуть
подозрение, не является ли оно просто созданием переписчика, по ошибке
отнесшего алиф слова liyo к следующему. Во всяком случае приводимая
форма едва ли возможна, так как параллелей ей пока не имеется.
Стр. 49, 10 — опечатка: вм. ç^ чит. &ьу, стр. 54, 29 вм. ^киоМЬ
чит. ^Lknb\)b; стр. 56, 2 вм. Ulyc^-co чит. lilyUxo; стр. 58, 26 вм. àJjZ<J\
чит. £JjlXä.J1. Стр. 60 ult. и 61, 3 вм. г^\ чит. 0Ы, как и стоит в цитуе-
мых местах. На стр. 64, 19 нужно, очевидно, читать jU^Jl вм. ^UUJI:
место взято из одной мюнхенской рукописи, в которой Граф конечное ^
часто принимает за j (ср. стр. 91, 3 сн.). На стр. 66, 17—18 цитату вм.
^^U £г^-9 \>\} ЧИТ. £j-**J>U ^Лгьу* \>\у, СТр. 67, 10 ВМ. \_^*vcÀ> ЧИТ.
I^Ju^ä*. На. стр. 68 находится особенно рельефный пример стремления
Графа, неверно поняв приводимый пример, сделать из него очень
поспешный и, конечно, не основательный вывод. В § 18, b он пишет:
„Mit der Bedeutung- «das, was» werden noch gebraucht... 3. ^y°-m fij*))}
<H="^* Cr*°> ^У~"^Ь cr^ und grab ihnen das Manna und Wachteln und was
sie brauchten' Tr. л», 24; hingegen umgekehrt U von Personen: ^u^J ^i\
1 См., например, в словаре Бэло, который является одним из главных
источников автора: Vocabulaire arabe-français à l'usage des étudiants par J. B. Bebt., s. v.

О работе Г. Графа
341
ç)à*\ L«JU\ OjJ^ l^x) y* Tr... i. f, 12". Первая половина приводимого
примера особенно характерна. Цитата приводится без конца фразы,
благодаря чему смысл несколько затемняется: в тексте стоит ^4э-^* су°3
r*£}\ Jpj\ ^h iX-co ^.^ä^I. Дая всякого, мало-мальски знакомого с
арабским языком и даже не изучавшего специально христианских памятников
ясно, что здесь стоит не местоимение £..£, а глагол ^
'благодетельствовать'. Если бы Граф дал себе труд заглянуть хотя бы в английский
перевод трактата, имеющийся в том же самом томе „Studia Sinaitica",
он и там даже нашел бы \ .. and was gracious to them for forty years...'
(стр. 9). Помимо этого, Граф должен был бы обратить внимание, что
при его толковании ^ = U в данном случае следовало бы ожидать
предлога J, а не ^1* по аналогии с известным выражением U^ pj^ U
^э-^-Ь 'права и обязанности' (счто для них и что на них'). Следующий
в цитованном отрывке пример, где U прилагается к одушевленным
предметам, не дает ничего нового. Такие случаи известны и в
классической литературе; в абсолютно аналогичной фразе такое U встречается
у ал-Ахталя (ed. Salhani, стр. 172, l), строго придерживавшегося стиля
доисламских поэтов: i^jUj M ^\pfti\ jJ^ U £Ц^.
Стр. 69, 5 вм. ^dL* чит. v-^Jd>, как и стоит в тексте цитованного
места; там же, строка 19 вм. О^-^о чит. Ol^-S»; СТР- 71, 6 сн. чит.
\ylc вм. 1у«и, как и дает указываемое издание; стр. 75, 4 сн. вм. ^aJMJ
чит. ^jlJM; стр. 81, 13 вм. JLoiysJl в цитованном тексте стоит J^^J, что
значительно упрощает рассуждение Графа.
Словарная часть разбираемой книги, как и было уже отмечено
рецензиями, является самой слабой. Некоторые же примеры курьезов достойны
стать прямо классическими (например, отмеченное Гольдциэром и Рекен-
дорфом создание небывалого корня ^^из двух слов—&.1L* и
сравнительной частицы £, объяснение формы öC^i как происходящей от корня у**>
и т. д. и т. д.). Некоторые из не отмеченных еще опечаток и более
мелких недоразумений я позволю себе указать. На стр. 82, 7 цитату
вм. gssUl ^}\ \e}SS~\ чит. £oJJ\ ^Jl \^J^; там же, строка 9 в ссылке чит. LII
вм. LI; там же, строка 4 сн. вм. оЛу*£ чит. ьуИ^*^, как в цитуемом
тексте. Едва ли возможна форма Л^ХП как множественное от д.з*э
(стр. 86, l). Автор здесь ссылается опять на мюнхенскую рукопись;
весьма вероятно, что в ней стоит \—, как обычное в христианских
памятниках начертание алиф максура, но чтобы после него была хамза, это
очень сомнительно. Стр. 87, 6 вм. ^aj. чит. ^.=е>о; стр. 88, 14 вм. 0ÜäJ\
чит. ^UiJl. На стр. 90 s. v. Ul^. Граф пишет: „^i^H (eine auffallende
Elativbildimg- von einem verb. med. gem.) «schnell, flüchtig»", дальше
делается ссылка на единственное место Иова в издании Баудиссина.
Образование было бы действительно „auffallende", если бы оно
существовало на деле. К сожалению, в указываемом месте стоит просто l_àzU,
и зачем Графу понадобилось прибавить ^, определить затруднительно.
Стр. 91, 3 сн. чит. ^jUä. вм. ^jU^L. Слово *L«o^, множественное
от ^К, далеко не является атса£ ^eyo^svov (стр. 92, 7). Помимо цитат
в работе проф. Марра „Крещение армян, грузин, абхазов и аланов
св. Григорием. Арабская версия" (ЗВО, XVI, 1906, стр. 197), которая
могла быть неизвестной автору, ему можно было бы указать на одно
место рукописи Тишендорфа (,_DMG, VIII, 1854, стр. 584—585) и
издание книги Иова (III, 15; XII, 24). На той же странице, строка 11 цдтату

342
Арабское языкознание
вм. „sui ^ ^уХ^А — 3, 86" нужно читать „*uj\ ^ ^у^^\—3, 8". Стр. 93, 1
вм. ^ojy^) чит. &.*\>j$; там же, строка 8 вм. с>5У**^ в тексте указываемой
цитаты стоит ^LlJI. Под словом ^.s-v на этой же странице первый
пример совершенно искажен: вм. ^^Ьч оу^*) в тексте стоит ^y^, о-^-Л»
цитаты, кроме того, надо переставить. Едва ли выражение i^U^ ^* JLo
'спрашивать о здоровье' (стр. 95, 5 сн.) является характерным для
христианских памятников: оно часто встречается и в мусульманских текстах.
Стр. 100, 11 вм. UàiJl чит. Uà£J\; там же, строка 14 чит. OUa^LiJl вм.
OUa^LiJL В последней цитате на этой странице вм. 11, 24 чит. 11, 23.
Стр. 101, 10 вм. L-a.-t£ol чит. ^ä*!. Едва ли в одной и той же рукописи,
в одном и том же корне чередуется ^ и j (стр. 102, 2); тут, вероятно,
простой недосмотр со стороны автора. Слова ^ß^y*** представляет
собой „adjeetivische Bildung1" от *Lst>o, а не от *у**> (стр. 102, 4 сн.).
Стр. 103, 18—19 вм. ^.^Äatk^^ и ^Utknol чит. ^^pckrfà-e и ^Utk-ôl. Стр. 105, 16
вм. jjlS^l чит. JlS^Jl. Стрв 107, 9 сн. вм. ^~*з чит. ^мт. Стр. 108, 11 сн.
вм. ^ilstk^ нужно читать, конечно, ÄJLatk*, что подтверждает и Рёмер
в новейшей работе об этой рукописи.1 На стр. 109, 8, жестоко искажена
цитата: вм. ^J^LuJl^ ç^^ôXll ^Л^ЛИ \S.a U нужно читать uil^-иЛЛ \J.a U
jJLuJUl^ ç^àxJIj. Там же, строка 6 сн. вм. <J.*ôsb wJ^ чит. <J..^âJI> у^>*
Вм. изобретенного Графом (стр. НО, 8) слова ^Ь 'Arche' в указываемом
им месте стоит «iUi; в такой форме это слово не представляет ничего
характерного для христианско-арабских памятников и больше десятка
раз встречается еще в Коране (см. конкорданс s. v.). Глагол J>li и J»li\,
приводимый автором несколькими строками ниже, по учению
лексикологов имеет второй коренной ^, а не ^ и опять-таки не составляет
характерной особенности христианских памятников (см., например: Лисан ал-
'араб, IX, стр. 333; Е. W. Lane. Madd al-Kamoos. An Arabic-Englisch
Lexicon, VI. London, 1877, стр. 2473, где в числе примеров, приводимых
из Корана и доисламских стихов, попадаются совершенно аналогичные
с приводимыми у Графа). В цитате s. v. ^>оэ на следующей странице —
три ошибки, делающие совершенно непонятным ее смысл: вм. Ц^ЬЛ!
чит. L^by^J, вм. %о)Ц-Ь чит. o;IäS и вм. ^xaiô чит. £.иа£>. Стр. 112, 14
вм. 6Ui\ чит. oui; последнего примера s. v. ^Лв в указываемом месте
„Acta Apostolorum" нет, и здесь, очевидно, одна из многочисленных
ошибок в цитате. На той же странице s. v. ^^ конец примера
вм. \о^Л ^j^^. £.*kX-«o чит. <^х^.$о ^1 1^.^.1 ç^kX-ccs.^; там же, s. v. ^^
в первой цитате чит. „гл. XLIH" вм. „XLII". Вм. созданного Графом JblCo
как pluralis к J'^C* (стр. 113, 20) в указываемом месте стоит J_ol$Lo,
образование по типу Ju&li-o, совершенно нормальное для имен этого
рода. Стр. 114, 18 вм. ^bUob чит. «Д>Ц.-и>Ь. Предположение Гольдциэра
(DLZ, 1905, стр. 3183) о том, что слово ^x^^J 'Enthaltsamkeit'
изобретено Графом (стр. 115, 7), совершенно верно. В указываемом месте
„Studia Sinaitica", которыми Гольдциэр не располагал, совершенно ясно
стоит обычное в этом значении слово dl-uA^XJl. На этой же странице
s. v. ji^o вм. kiseï чит. ki-Äj и вм. j.^3 чит. Uji^w, как стоит в Диатес-
сароне. Тремя строками ниже вм. Cljyo чит. С-уо. Слово £.^15 (стр. 116, 5)
обыкновенно производится от корня tertiae waw, а не ja. Там же s. v. ^^ai
вм. Aj^^Jx* чит. Аи.*£..>. Стр. 117, 13 вм. £>lojüMb чит. ^LaJLJJb. Там же,
1 К. Römer. Der Codex arabicus Monacensis Aumer 238. Eine spanisch-arabische
Evangelienhandschrift untersucht. Leipzig, 1905, стр. 42, l.

О работе Г. Графа
343
строка 3 сн., s. v. ^i Граф пишет: „(J^i) plur. &***[> 'Verleumder' S. Rom. 1, 29".
В указываемом месте стоит не £j-^°^> a ^.и^ЦЗ— самое обычное
множественное число от обычной же формы el^J. Самый корень встречается еще
в Коране (LXVIII, 11) и едва ли может быть признан характерным для
христианско-арабских текстов. На стр. 119, 17 вм. (Oii*J\ чит. ^J^Jl.
На последней странице Граф приводит ^^з как четырехбуквенный
корень, неверно передав цитату: вм. ly^^o р*))\ е1до нужно читать
U^4t^. сИ f"^ L5^ft er-*-*- ^ такой форме (>уь) этот корень не может
считаться характерной особенностью христианского языка; он встречается
еще и в известном хадйсе: «aol^Jb ^\ aJI^j^.* ol^>li SjiJUl ^* ^xJy, oJ^Ji
(см., например: Тадж ал-сарус, III, стр. 471).
После этого ряда поправок, иногда касавшихся простых опечаток,
но иногда обнаруживавших очень крупные недоразумения, можно придти
к довольно печальному выводу относительно книги Графа. Ясно, что
для людей несколько знакомых с областью христианско-арабской
литературы, она едва ли даст что-нибудь новое, хотя бы уже потому,
что и старое редко передает в неискаженном виде. Из-за последнего же
обстоятельства ее нельзя рекомендовать и начинающим; в этом
отношении она уступает и „Истории христианско-арабской литературы"
того же автора. Конечно, по исправлении всех ошибок, указанных в
рецензиях, по проверке всех цитат она может принести известную долю
пользы, но нужно, к сожалению, отметить, что такая работа потребовала бы
не меньше труда, чем было потрачено Графом при составлении книги.
Не совсем удачное выполнение намеченной задачи нисколько,
конечно, не может умалить достоинства идеи, положенной в основание
книги, которую с этой точки зрения можно только приветствовать.
Привлечение христианско-арабских памятников обещает
арабисту-лингвисту богатейшие результаты, давая возможность установить
переходные или, точнее говоря, промежуточные ступени между классическим
языком и народными диалектами. Ставя такую цель, едва ли можно
одобрить взгляд, высказанный Графом в предисловии, благодаря
которому в одном очерке оказались объединенными все лингвистические
явления самых разнородных по месту происхождения памятников:
сирийских, месопотамских, египетских и даже испанских! При решении
намеченной задачи требуется строгое разграничение всех произведений этой
литературы, если не по времени (что не всегда возможно при
недатированных в большинстве случаев рукописях), то по месту их написания.
Поэтому на гораздо более правильном пути, чем Граф, оказались два
других молодых ученых: Рёмер1 и Рам.2 Только такие отдельные
монографии и позволят со временем установить облик арабского языка в его
серебряный век — иначе говоря, сделать для этого периода то, что для
классической эпохи сделано теперь Фоллерсом (К. Völlers) в его
прекрасном во многих отношениях исследовании „Volkssprache und
Schriftsprache im alten Arabien (Straszburg, 1906).
1 K. Römer, ук. соч.
2 H. R a m. Qissat Mâr Elija (die Legende vom hl. Elias), als Beitrag zur Kenntniss
der arabischen Vulgärdialecte Mesopotamiens nach der Hds. Cod. Sachau 15 der Kgl.
Bibl. zu Berlin. Leipzig, 1906.

Paul Ре et er s. Une version arabe de la Passion
de Sainte Catherine d'Alexandrie
Analecta Bollandiana, t. XXVI, 1907, стр. 5—32.
Орган болландистов за последние годы в каждом номере доставляет
новый и интересный материал из области христианско-арабской
литературы, которая до настоящего времени является не вполне признанной
сестрой прочих христианских литератур Востока, пользующихся большим
вниманием со стороны ученых. Тем более следует быть благодарным
П. Петерсу, на плечах которого лежит почти всецело вся восточная
часть названного журнала.1 Немало ему помогают, повидимому, живые
сношения с бейрутской школой арабистов, которой можно отдать пальму
первенства в разработке данной ветви арабской литературы. На этот
раз Петере по рукописи XVIII в., найденной проф. Л. Шейхо в Химсе,
дает с латинским переводом текст арабской версии страданий св.
Екатерины Александрийской (лл. 1а—8 а по рукописи). В предисловии (стр. 5—
11) он перечисляет греко-латинские версии и определяет их соотношение,
давая попутные указания на всю, довольно значительную литературу
вопроса.
Имя П. Петерса в области агиологии и агиографии уже пользуется
заслуженной известностью, а широта его кругозора, если принять во
внимание знакомство, помимо западных языков, чуть не со всеми
восточными, едва ли доступна многим из современных богословов.2
Обычными достоинствами отличается и введение к рассматриваемой работе.
Оставляя его оценку богословским журналам, пишущий эти строки хотел
бы остановиться только на самом издании арабского текста и
принципах, положенных издателем в основание. Это представляется тем более
уместным потому, что в том же выпуске „Analecta Bollandiana"
помещена (стр. 117—120) большая рецензия на известную работу проф. Н. Мар-
ра „Крещение армян, грузин, абхазов и аланов св. Григорием",3 в которой
Петере высказывает свои замечания по поводу методов издания и
исследования текста, несколько расходясь с проф. Марром. Эти
замечания в связи с собственной работой П. Петерса и кратким введением
к самому тексту (стр. 12—13) позволяют более или менее выяснить
взгляд автора на систему издания памятников христианско-арабской
литературы. При оживлении, замечающемся в этой области за последнее
время, теперь, более чем когда-либо, следовало бы установить одно-
1 О некоторых работах Петерса в этой области за прошлые годы я уже имел
случай говорить (см.: ВВ, XIII, 1907, Библиография, стр. 704—705).
2 П. Петере является, между прочим, одним из немногих заграничных ученых,
которые владеют и русским языком. Это позволяет ему давать систематические
отчеты о работах наших ориенталистов, затрагивающих вопросы церковной истории:
проф. Н. Марра, Б. Тураева и др.
3 ЗВО, XVI, 1906, стр. 63—211.

О работе П. Петерса
345
образные для всех принципы, которые давно уже признаны в других
областях. Что этого не сделано до сих пор и что об этом приходится
говорить еще и теперь, — объясняется чисто внешними условиями.
Памятники христианской литературы издавались до сих пор
преимущественно или богословами, иначе говоря, лицами, которые не церемонились
с формой, так как для них было важно содержание,1 или арабистами,
воспитавшимися на классически-мусульманских памятниках и
подходившими к христианским текстам с предвзятым мнением об их
„испорченности" и о необходимости „исправлять".2 Благодаря такому взгляду
здесь открывался полный простор субъективизму и на каждой строчке
допускались такие „исправления" и конъектуры, которые, быть может,
то же самое лицо не позволило бы себе сделать в мусульманском
памятнике. От такой точки зрения не всегда удается отрешиться еще и
теперь даже выдающимся деятелям в этой области, как Л. Шейхо;3 это
обстоятельство позволяет появляться и в таком авторитетном
издании, как „Patrologia Orientalis", предисловиям, где идет речь об
„испорченности" и „искаженности" христианско-арабского языка.4
Нынешнее состояние арабской диалектологии помогает, однако, видеть в этих
памятниках не искажение классического языка, а сохраненные в
письменном виде образчики народных диалектов, которые, конечно, во все
эпохи значительно отличались от классического, связанного формами
Корана и древней поэзии. Так как эти памятники являются
единственными, уцелевшими от влияния, быть может, искусственной
грамматической теории, то понятно, какую важность приобретают они для
арабиста-диалектолога. Поэтому и настоящая оценка их в данном
отношении будет, по всей вероятности, исходить от лингвистов, а не богословов.
При строго научных принципах, которые теперь проводятся и
высказываются такими выдающимися диалектологами, как Ландберг, Литтман,
Штумме, Кампфмейер и другие, этого ждать, повидимому, недолго.
За последнее время заметны уже большие шаги вперед: правильную
оценку получают эти памятники в большой работе Фоллерса
„Volkssprache und Schriftsprache im alten Arabien;"5 иногда они являются
предметом и специальных исследований, ставящих именно такие задачи.6
При этой единственно правильной для арабиста точке зрения тем самым
выясняются требования, которые могут быть предъявлены ко всякому
издателю христианско-арабского текста. Он, конечно, не должен быть
обязательно лингвистом-диалектологом, но, интересуясь памятником
с богословской или литературной стороны, он не имеет права забывать,
что дает в то же время материал и для лингвиста. Поэтому он должен
издавать текст по возможности в том виде, как его дает рукопись,
предоставляя будущим поколениям лингвистов разбирать, где заключается
простая описка, а где фиксирован, быть может, ценный лингвистический
1 Сюда можно отнести почти всех представителей сирийской школы.
2 Такой взгляд, например, высказывал безвременно умерший Г. Сальмон (см.: ВВ,
XIII, 1907, стр. 709—710).
3 См., например, его предисловие к одному трактату Павла ар-Рахиба в „ал-Маш-
рике" (VIII, 1905, стр. 552).
4 См., например, предисловие Шибли к изданию: Sévère Ibn-al-Moqaffa évèque
d'Aschmounain. Réfutation de Sa'îd'Ibn-Batriq (Eutychius) (Le Livre des conciles). Texte
arabe publié et traduit par P. Chébli. PO, III, 1909, стр. 125—126.
5 К. Völlers. Volkssprache und Schriftsprache im alten Arabien. Straszburg,
1906 (см., например, стр. 82). Однородные мысли Фоллерс высказывал и в
„Zeitschrift für Assyriologie" (XII, 1898, стр. 82).
6 Например, диссертация Рама: Н. Ram. Qissat Mar Elija (die Legende vom hl.
Elias), als Beitrag zur Kenntniss des arabischen Vulgärdialekte Mesopotamiens nach der
Hds. Cod. Sachau 15 der Kgl. Bibl. zu Berlin, Leipzig, 1906.

3i6
Арабское языкознание
факт данной эпохи.1 Теперь же, при нынешнем состоянии и арабской
диалектологии и истории христианско-арабской литературы, даже
выдающийся знаток не будет в состоянии сделать это, руководствуясь
исключительно своим чутьем.2 Такой принцип должен вменяться в
прямую обязанность, когда издание делается по одной рукописи (что
бывает в большинстве случаев), еще более когда рукопись относится
к древнему времени (например, к IX—XI вв., от которых мусульманских
памятников дошло сравнительно немного).
Такого взгляда держался, повидимому, и проф. Марр в своем
издании; 3 по крайней мере главный упрек, который ему делается Петер-
сом, сводится к тому, что в этой работе „on trouvera beaucoup de
remarques utiles, noyées malheureusement parmi des observations un peu
trop élémentaires" и что „les moindres anomalies de l'écriture sont notées
avec un soin vraiment trop minutieux".4 Делая такой упрек, Петере тем
самым открывает путь именно к упомянутому выше опасному
субъективизму: то, что является элементарным для такого знатока, как Петере,
будет далеко не лишним для многих других менее опытных
исследователей арабско-христианской литературы, где некоторые, как показали
последние годы, обладают иногда очень относительными познаниями в
арабском языке. За „anomalie de l'écriture", быть может, кроется интересная
фонетическая или грамматическая особенность, которая теперь
непонятна, но станет ясна только при дальнейшей разработке арабской
диалектологии. Никто, конечно, не будет отрицать, что для такой
тщательности в издании требовалась большая самоотверженность со стороны
„réminent arméniste" и тем более благодарны будут ему следующие
поколения арабистов, которые получат возможность пользоваться именно в
таком виде этой, по выражению Петерса, „trouvaille, comme les explorateurs
de Pancienne littérature arabe-chrétienne n'en rencontreront plus souvent".5
Высказанные в рецензии взгляды П. Петере применяет, конечно,
и в собственной работе, к рассмотрению которой мы теперь и
перейдем. В предисловии к арабскому тексту (стр. 12—13) он пишет: „Чтобы
1 Такая система вполне отвечает желанию серьезных диалектологов: Ландберг,
например, еще четверть века тому назад настаивал на необходимости издания тишен-
дорфовских рукописей без подправки — sans retouche (С. Landberg. Proverbes et
dictons du peuple arabe. Leyde, 1883, стр. XXIV, прим. 1).
2 Для памятников эфиопской письменности Петере не признает существования
теперь каких-либо критериев. В том же томе „Analecta Bollandiana" (стр. 371) он
пишет: „ . . . les éditeurs de textes éthiopiens doivent se trouver plus loin encore de
posséder la règle d'après laquelle ils pourront amender à coup sûr la cacographie des
copistes — si tant est qu'une telle règle existe pour cette littérature semi-barbare".
Едва ли, однако, П. Петере станет спорить, что христианская литература на арабском
языке разработана в научном отношении еще слабее, чем эфиопская.
3 Свои принципы он неоднократно повторяет в разных местах труда: Н. Марр.
Крещение армян, грузин, абхазов и аланов св. Григорием. ЗВО, XVI, 1906, стр. 161,
184—191, 210 и др.
4 Analecta Bollandiana, XXVI, 1907, стр. 119—120.
5 Что касается высказанного Петерсом мнения, будто в работе есть „çà et là des
légères inexactitudes comme l'éminent arméniste n'en commet guère dans sa spécialité
propre", то его следовало бы обосновать более вескими фактическими данными, чем
единственный (!) пример, выбранный к тому же совершенно неудачно. Петере пишет:
„Ainsi р. 183, 1. 19 il у a un sic de trop a côté du mot ^^i^iô, qui n'est pas un
pluriel, mais un duel parfaitement régulier et parfaitement en place". Вся фраза имеет
в тексте следующий вид: Ajo,.*&J1 AjL^jLaJI à^X^i^^c ^.z <*Jls ... l^%£ J_^ £j<*
c^Ä-t£j\ (sic) ^лаа^о (J^V Ясно, что двойственное число является далеко не
„parfaitement régulier", так как сохраняет свой нун, несмотря на стоящее дальше
определение в род. пад.—i ouuU\ 'старцы народа'. Это и вызвало sic издателя; каким
образом Петере при его познаниях в арабском языке мог подумать, что издатель
принял эту форму за множественное число, трудно объяснить.

О работе Я. Петерса
347
избежать необходимости переписывать памятник с начала до конца,
приходилось ограничиваться лишь исправлением неправильностей,
искажающих слово или грамматическую форму. Согласно этому принципу,
мы исправляли такие написания, как Jaa*. О^з. OJ&. ^IJ etc., в e£J.
j*à*-. ojS. o>J&. и т. п., но сохранены были простые орфографические
неточности, как, например, ^by. ^?^£. с^1". Уже в приведенном ряде
примеров чувствуется некоторая непоследовательность: восстановляя,
например, классическую форму dl), автор, очевидно, хочет избегнуть
смешения ее с частицей ^5Ü. Ясно, однако, что в контексте они могут
быть смешаны только таким лицом, которое обладает более чем
элементарными познаниями в арабском языке, и, значит, Петере, применяясь
к этим познаниям, за что он упрекает проф. Марра, сам погрешает
значительно сильнее: он нарушает известную систематичность
рукописи и изменяет характер ее орфографии. Насколько внешними и
субъективными являются высказанные принципы, легко заметить по
той непоследовательности, которую они местами вносят в текст.1 Иногда
такая субъективность ведет к более важным результатам. На стр. 18, 6,
например, Петере заменяет форму Uo классической ^io, объясняя,
первую, повидимому, простой ошибкой или безграмотностью переписчика.
Может быть это и так, но может быть причина лежит и глубже: комментатор
„ал-Хамасы" ат-Тибрйзй, объясняя форму си>о = cU^Uo,2 говорит, что она
наряду с аналогичными 1Х> = ^iü, Lô^ = ^-ô> и другими представляет
особенность таитского диалекта.3 Этим я вовсе не хочу предрешать
вопроса о преимущественном влиянии известных говоров на некоторые
памятники христианско-арабской литературы, что было бы более чем
преждевременным при нынешнем состоянии науки, но в то же время
позволю себе указать, что однородное явление отмечалось в
литературе и возможность такого влияния в более широких размерах
допускает Фоллерс.4 Таким образом, своей поправкой Петере, быть может,
отнимает лишний аргумент у будущего исследователя этого вопроса.5
Едва ли также случайностью объясняется наблюдающаяся в рукописи
замена звука J? через к и обратно.6 Что здесь не простая „безграмот-
1 Странно видеть, например, наряду с „исправленной" формой ÇjjJj (стр. 17, 9)
строчкой ниже такую же глагольную форму j^^X^Jl, оставленную в неприкосновенном
виде, и т. д.
2 В рецензии на работу Графа (ЗВО, XVII, 1907, стр. 0201; см. стр. 339
настоящего тома) я слишком категорично выразился, сказав, что такая форма не
встречается в литературе. Ее существование, конечно, не изменяет правильности
поправки к отмеченной там цитате Графа.
3 См.: Hamasae carmina cum Tebrisii scholiis integris edidit, indieibus instruxit,
versione latina et commentario illustravit G. G. Freytag, I. Bonnae, 1828, стр. vv, 20—21.
Эта особенность неоднократно обращала на себя внимание арабских филологов: о ней
говорит, между прочим, и Ибн ас-Сиккйт в комментарии к одному стиху Туфайля
ал-Ганавл, приводя очень характерные примеры из произведений таитского поэта
Зайда ал-Хайл (см.: Tufail al-Ganawï. A Poem from the Asma'ïyat in the Recension
and with the Comments of Ibn as-Sikkït. Ed. by F. Krenkow. JRAS, 1907, стр. 859,
стих 60). Ср. ас-Суккарй в комментарии к дивану Ибн Кайса ар-Рукаййат (ed. N. Rhodo-
kanakis, Wien, 1902), XII, 23.
4 К. Völlers, ук. соч., стр. 22, s; 23, v.
5 К счастью, Петере имеет обыкновение отмечать иногда забракованные формы,
но и при такой системе приходится вторично проделывать черновую работу
восстановления рукописи в первоначальном виде.
6 Например, в разных формах глаголов: <^а=>~ —13, 2; 14, i; 14, 3; 17, 1; 18, 12;
19, 2 и др.;;.к> —17, 2; 22, б; 23, 12; 29, 4; 30/i, 12 и т. д.; ^Ü —15, и; 17, 9; 20, 2,
равно как и в других словах: л-^э.* — 20, з; laa*— 32, 11; l"à>\—14, 4; 16, 7.

348
Арабское языкознание
ность", указывает то обстоятельство, что такая судьба постигает
только J? и Jà, а не все буквы одного разряда (как, например, бывает
в эфиопских рукописях с обозначающими гортанные звуки). По всей
вероятности, и данное явление может доставить не безынтересный
материал для решения неоднократно уже возбуждавшегося вопроса
о родственности двух этих звуков, не отличающихся уже друг от друга
в египетском, например, диалекте; 1 считать же его чисто случайным
едва ли можно.
Рукопись, по которой издан текст, дошла, по всей вероятности,
далеко не в удовлетворительном виде: это видно из того, что Петере
считает возможным и, повидимому, не без оснований вместо оо U
Цз^Ц читать Цу^и^, jj£ U (стр. 16, ю), вместо ^Л^лЛа Cl^Jl ^Jl
читать ^^La^LIs O^Jl ^ (стр. 23, 4) и т. д. Поэтому, когда форму
е1Х>о он заменяет обычною eUUol (стр. 14, 2; 16, 2), это едва ли может
вызвать особые возражения.2 Значительно труднее допустить
конъектуру на стр. 19, 7, где Петере вместо U^lkso уЛ рукописи читает
Ias^isoуА. Он дает едва ли возможное и в классическом языке
сочетание (глагол v^ä. в I породе обычно непереходный), и тем более
сомнительно, чтобы оно имелось в виду у автора версии. Графически
легче допустима конъектура U^Uà^b ^>\, как действительно и есть на
стр. 28, 4, но аналогичные формы <*J1j:ä.> j*>\ — стр. 27, 9 и ^a^-i^-ol —
стр. 30, 5 (заменяемые Петерсом через обычные «Цро и ^j^L^b)
заставляют предполагать, не кроется ли здесь своеобразное вульгарное
образование по типу <JUi. Вообще едва ли можно согласиться с
Петерсом, что „omission des points diacritiques, qui est en certains cas
l'effet de la prononciation vulo-aire, est presque une variété dialectale
de l'arabe chrétien" (стр. 13). Явления, объясняющиеся только
диалектическими особенностями, идут гораздо глубже в самом изданном тексте.5
Форму 1*3у>, например, нет никакой нужды „исправлять" через U^Sr*
(стр. 19, 1), так как она представляет результат обычной в
христианских памятниках третировки глагола с третьей хамзой, как глагола
с третьим вав.е Без сомнения, вульгарная особенность кроется и в форме
<^Ь sj\ = классическому «ibsl (стр. 18, 4); эта же форма встречается, по
крайней мере, в одной христианско-арабской рукописи Готы5 в
совершенно ясной фразе (л. 98 6): с^м>^- о^Ь «J'-* J^c^ u^ о**<^ ^^ oJ^-U
JLäJI ^UU-x); имеется она и в арабском синаксаре.6 Форма ^J^Sl (стр. 24, 4)
1 См., например: Е. Brücke. Beiträge zur Lautlehre der arabischen Sprache-
SBAW, XXXIV, 1860, стр. 309—319, 326, 327; W. S pitta- В e у. Grammatik des
arabischen Vulgärdialectes von Aegypten. Leipzig, 1880, стр. 10. В последнее время
этого же вопроса касался Фоллерс (К. Völlers, ук. соч.). На это явление
обращалось внимание еще арабскими филологами: см., например: ас-С у й у т й, Ал-Муз-
хир фй 'улум ал-луга, I. Булак, 1282, стр. 267—268, где приведен целый ряд примеров.
2 Несколько подозрительным, правда, кажется, что эта форма встречается
неоднократно и что ей имеется известная параллель в виде ^U.* (14, l), тоже
заменяемая издателем через классическое ^.*.
3 Петере противоречит себе, отмечая (стр. 18, 7) такую типичную форму, как
^ää».jJo = классическому (^г^а^.».з.
4 Будучи последовательным, на стр. 26, 1 нужно было бы восстановить форму
в виде USl -J, а не Js\ ^J.
5 W. Pertsch. Die arabischen Handschriften der herzoglichen Bibliothek
zu Gotha, IV. Gotha, 1883, № 2877.
6 R. В a s s e t. Le Synaxaire arabe jacobite (rédaction copte). PO, I, 1907,
стр. 235,3. Ср. еще, например: S. de S a с y: Exposé de la religion des druzes,
I. Paris, 1838, стр. 185, прим. i.

О работе П. Петерса
319
представляет не случайность, а чисто народный способ выражения =
классическому Sa Jy>l. Нет необходимости, наконец, систематически
заменять стоящий в рукописи танвин фатхи через танзин даммы
даже в таких выражениях, как S^ ^*^ или \j^.b ^~>)у** Как отмечали
еще Флейшер (ZDMG, I, 1847, 'стр. 155) и. Ветцштейн (ZDMG, XXII,
1868, стр. 113), это свойственный народному диалекту способ
выражения неопределенного члена, одинакового во всех трех падежах. К этому
объяснению примкнул в новейшее время и Биттнер в своей образцовой
работе „Der vom Himmel gefallene Brief Christi" (Wien, 1906, стр. 190
и passim).
Упомянутое уже состояние рукописи в нескольких местах
затрудняет понимание текста: на стр. 20, 8 фраза действительно maxime dubia,
и ей мало помогает конъектура Петерса; на стр. 20, 3 вм. сх*.-«^ чит.
Сн^; на стр. 25, 4 — слишком смела конъектура ^JU^JiS вм. dLoLà>o;
на стр. 30, 9 сомнительно L^XUj* вм. неясного ЦэЛ^*3* (может быть,
'пытал п р и м е р н о'?).
Все сказанное выше показывает, на сколько интересных
размышлений наводит последнее издание П. Петерса; вместе с тем оно
показывает, что принцип субъективности, отчасти проводимый в издании,
несколько затемняет не лишенные интереса, хотя и мелкие факты,
которые со временем могли бы принести пользу арабистам. Если дело
касается такого знатока и авторитета, каким следует признать Петерса,
то, конечно, на его субъективное чувство можно положиться, но у
ученых, обладающих меньшими познаниями, этот принцип легко может
повести к очень печальным результатам. Поэтому нисколько не умалит
заслуг Петерса и достоинств его последнего труда, если в заключение
заметки рецензент позволит себе высказать пожелание, чтобы на
будущее время исследователи христианско-арабских текстов обращались
с ними так же аккуратно и осторожно, как это принято в других
родственных областях. Именно такой принцип, проведенный систематически
в труде проф. Н. Марра, вызовет особенную благодарность со стороны
будущих поколений арабистов.
-Hi0*-

g^bg^bg;^>g?=>g^asc=>^^bgf=>^c
JJ ^Jb a^Jj i^Ul ШЯ) vb
jKJ)
Среди подготовительных работ по изданию научного арабского
словаря, о котором шла речь на последних конгрессах ориенталистов,
одно из первых мест должно занимать выделение всего иноязычного
элемента, вошедшего в лексический состав самого богатого в этом
отношении семитского языка. Кроме чисто лингвистической цели, эта
работа не менее необходима для освещения многих вопросов
культурной истории. К сожалению, материал, который мог бы облегчить эту
сложную и требующую коллективных усилий задачу, далеко не во всех
областях собран с одинаковой полнотой и систематичностью. Вполне
научно освещен лишь вопрос об арамейских заимствованиях благодаря
известной монографии Френкеля.1 Для других языков много материалов
собрано безвременно скончавшимся Фоллерсом, который в
противоположность Френкелю исходил не столько из классического языка,
сколько из современного египетского диалекта.2 Если к этим
монографиям прибавить раннюю диссертацию Френкеля3 и замечания,
разбросанные всюду Дози в его „Supplément aux dictionnaires arabes",4 равно
1 S. Franke 1. Die aramäischen Fremdwörter im Arabischen. Leiden, 1886.
Работа может считаться исчерпывающей материал, поскольку она касается
классического языка; область же современных диалектов и теперь в значительной мере
остается tabula rasa. Особенно интересен, в частности, вопрос о влиянии арамейского-
языка на современный диалект Сирии: не выдерживая борьбы с последним, он иногда
тем не менее вызывал сильные изменения не только в лексическом составе, но даже
и в морфологическом строе. К последнему случаю, например, относится сильное
распространение арамейского суффикса «. (emph. сч^1), известного, правда, еще и в
классическом языке (^iLu^-ai, ^JUw^j и др.)» но теперь играющего почти такую же роль,,
как и нисба: ^ils^d, ^ЗЦСаЗ, ^iLôsl, даже (J^^l, или появление вопросительного^
наречия ^\ (арам. г^ХлГ^). Больше, конечно, заимствований в лексическом
составе; интересно отметить, что в большинстве случаев они касаются обыденных,
понятий и заимствованы, вероятно, устным, а не литературным путем. Достаточно-
напомнить такие, неизвестные классическому Sprachgebrauch выражения как c_Jj.Xô>
'жара' (арам. с^эОЛ-), j-^-* 'рано' (арам. г^Т*Лэ), ^y^^S} 'поздно' (арам. (^Т»гА)„
j£.**i 'запереть' (арам. 1ДД0), £-^"> 'снять* (арам. jAii.) и др.
2 К. Völlers. Beiträge zur Kenntniss der lebenden arabischen Sprache in Egyp-
ten. II, Ueber Lehnwörter. Fremdes und Eigenes. ZDMG, L, 1896, стр. 607—657;
LI, 1897, стр. 291—326, 343—346. Фоллерс успел дать несколько ценных замечаний
и к реферируемой работе в ZA, XXII, 1908, стр. 215—222.
3 S. Fraenkel. De vocabulis in antiquis arabum carminibus et in corano pere-
grinis. Lugduni, 1880.
* R. Dozy. Supplément aux dictionnaires arabes, I—II. Leyde, 1881.

О книге Аддая Шера
351
как дополнения к ним Флейшера,1 то этим будет исчерпываться весь
материал по данному вопросу.2
Таким образом, настоящая книга является первым опытом полного
словаря персидских заимствований в арабском языке. Имя автора —
халдейского митрополита в Се'ерде3 — не безызвестно в науке: в этом
отношении он достойно поддерживает славу высшего духовенства
Востока.4 На одну из его работ — издание несторианской хроники —
обращалось внимание и в русской научной литературе.5 Среди прочих
трудов особого внимания заслуживают каталоги арабских и сирийских
рукописей некоторых восточных собраний,6 равно как ряд монографий
по сирийской литературе.7 Читатели арабских журналов знали, что Шзр,
кроме истории и литературы, не чужд лингвистики: его перу
принадлежит статья о причинах лексического богатства арабского языка,
несмотря на незначительный объем, дающая много интересных соображений.8
На настоящую работу — плод десятилетнего труда автора (стр. 4) —
можно смотреть или как на самостоятельное исследование, или как на
свод сырого материала. Тот, кто хоть несколько знаком с условиями
научной работы на Востоке, уже a priori не может ожидать особенно
крупных результатов с первой точки зрения: одна скудость пособий
делает почти невозможным сколько-нибудь серьезный труд этого рода,
и не всегда представляют исключение даже такие крупные центры, как
Бейрут или Каир. Кроме того, в данном случае читатель чувствует
себя совсем обезоруженным, знакомясь с теми условиями, в которых
работал автор (стр. 5). В области персидского языка его единственным
пособием был известный словарь „gLU ^Ia-j" в турецкой обработке
издания 1870 г. Признавая все его значение, заранее можно
предугадать, что один лексикон Вуллерса (Vullers) мог бы предостеречь автора
от многих увлечений. С арабским языком дело обстояло еще хуже:
здесь были привлечены лишь словарь XIX в. „Мухйт ал-мухйт" ал-Бу-
станй и „Акраб ал-маварид" аш-Шартунй, которые, конечно, не могут
заменить в лингвистических работах „Тадж ал-гарус" и „Лисан ал-сараб".
1 Н. Fleischer. Kleinere Schriften. Leipzig, 1888, II, стр. 470—796; III, стр. 1—102.
2 Не могут итти в сравнение с отмеченными работами ни по полноте, ни по
систематичности заметки о греческих заимствованиях одного из месопотамских ученых
о. Анастаса ал-Кармелй (Anastase): ал-Машрик, I, 1898, стр. 440—448; II, 1899,
стр. 345—349, 489—491, 840—847, 923—928, 1046—1048; III, 1900, стр. 63—65,
318—322. Ср.: там же, IV, 1901, стр. 73—79, 214—218; V, 1902, стр. 536—543.
3 Се'ерд, по классическо-арабскому произношению vLJva-ю и Ха-ьо, равно как
Ûj-a^I и >уя.**\ (см.: BGA, I, стр. 76, прим. к; VI, стр. 233, и; Н. Fleischer,
ук. соч., III, стр. 320, прим. 1), — городок в Курдистане, на одном из притоков Тигра,
к юго-востоку от Битлиса и озера Ван.
4 Из покойных ученых достаточно назвать маронитского митрополита Дибса,
автора девятитомной „Истории Сирии" (на арабском языке), сирийского патриарха
Давида, известного и в Европе своими трудами по арамейской и арабской лингвистике;
из здравствующих — преемника первого П. Шиблй, издателя Северова опровержения
Евтихия (см.: ВВ, XIII, 1907, стр. 692—710, Библиография, отд. Arabica), равно как
и преемника второго И. Рахманй, выпустившего уже три тома своих „Stùdia Syriaca"
и издавшего сирийский перевод евангелий Иакова Едесского.
5 ВВ, XIV, 1908, стр. 643—661, Библиография, отд. Arabica.
6 Каталоги собраний епископальной библиотеки в Се'ерде (издан в Мосуле
в 1905 г.), халдейского монастыря Богоматери около Мосула (JA, série X, t. VII,
1906, стр. 479—512; t. VIII, 1906, стр. 55—82), епископальной библиотеки в Диарбе-
кире (JA, série X, t. X, 1907, стр. 331—362, 385—431).
7 ROC, série 2, t. I, 1906, стр. 1—33, 182—197, 403—423; t. II, 1907, стр. 9—13. —
JA, série X, t. VII, 1906, стр. 103—118; t. X, 1907, стр. 161—178.
8 Ал-МашрйГк, III, 1900, стр. 721—724. См. биографию Шёра там же, XXIII, 1925,
стр. 34—44.

352
Арабское языкознание
Из арабских монографий автором использована „Шифа' ал-салйл" ал-Ха-
фаджй, цитаты из которой приводятся довольно часто в
противоположность более важному сочинению его предшественника* ал-Джавалйкй
„ал-Му'арраб", известному европейцам в издании Захау.1 Еще более
скуден у автора был выбор европейских пособий: под руками у него
находилась лишь тщательно использованная монография Френкеля и
еврейский словарь Гезениуса (в изд. 1847 г.! стр. 8).
Самый принцип работы не по текстам, а по словарям не может
быть признан рациональным во всех вообще вопросах, связанных с
заимствованными словами; тем менее он выдерживает критику, когда дело
касается такого языка, как арабский, где научный словарь еще на
долгое время будет оставаться pium desiderium. Эта система обусловила
у автора ряд проходящих через весь труд методических промахов,
хорошо известных тем, кому приходилось пользоваться почтенными
трудами авторов „Тадж ал-?арус" (в дальнейшем ТА) и „Лисан ал-сараб"
(в дальнейшем ЛСА). Формулировать их можно в двух главных пунктах:
слабость сравнительного метода и полное отсутствие исторической,
равно как и географической, перспективы. В первом отношении автор
стоит, конечно, гораздо выше арабских лингвистов уже потому, что
не старается исходить исключительно из арабского языка, чего не
позволяет и самая тема, но его выводы в большинстве случаев носят
поверхностный характер и основаны главным образом на внешнем
созвучии. В своих слишком широко приводимых сравнениях2 он не столько
взвешивает, сколько считает факты, хотя иногда и сам принужден
видеть в приводимых им сопоставлениях простое тавафук ал-лугйт
(см. s. v. L-k-iiw^ ц^у и др.).
Перечислять все эти случаи значило бы написать вторую, не
меньшую по объему книгу, что в задачу референта, как неспециалиста по
лингвистике, входить не может. (Общим примером служат почти все
сопоставления с европейской ветвью индоевропейских языков; о многих
частных будет речь ниже). Отсутствие исторической перспективы
заставляет автора не считаться с временем заимствования, объединяя
в одну группу все стадии эволюции языка, начиная от доисламской
эпохи вплоть до современных диалектов. Благодаря этому, персидскими
заимствованиями у него нередко являются слова, заимствованные в
персидском из арабского: одним из примеров может служить производство
коренного семитского c_jb свратаэ от персидского 1о (стр. 30).3
Обратное же заимствование имеется скорее и в персидском _\> от арабского
корня L2*~> с богато развитыми второобразованиями (стр. 60),4 перс.
1 Gawâlîkfs al-Mu4arrab. Nach der Leydener Handschrift mit Erläuterungen hrsg.
von Ed. Sachau. Leipzig, 1867. Для будущих исследователей того же вопроса не
лишне отметить, что, кроме -этих общих трактатов, в арабской литературе
существовали и специальные о персидских заимствованиях: один из таких сохранился в
мюнхенской рукописи: J. А и m е г. Die arabischen Handschriften der К. Hof- und
Staatsbibliothek in München. München, 1866, № 894, л. 43 ел. Значение его, конечно, очень
проблематично; интересно, однако, что он был скопирован Торбеке (Thorbecke);
см.: ZDMG, XLV, 1891, стр. 480, № 119.
2 Достаточно отметить, что помещенный в конце указатель (стр. 162—194) даег
список цитованных в книге персидских, турецких, курдских, арамейских, еврейских,
греческих, латинских, санскритских, эфиопских, немецких, французских, английских,
италианских, армянских и русских слов!
3 Если и не соглашаться с Вуллерсом (J. A. Vu Пег s. Lexicon persico-latinum, I.
Bonnae ad Rhenum, 1855, стр. 187), склоняющимся к обратному заимствованию, то
доводы Френкеля (S. Frank el. Die aramäischen Fremdwörter..., стр. 14) о переходе
слова в арабский язык из арамейского приходится признать удовлетворительными.
4 J. A. Vullers, ук. соч., I, стр. 778.

О книге Аддая Шёра
353
\yi от арабск. Ну> (стр. 115),1 Uy£ (стр. 116),2 0^з.^\ (стр. 13)3 и мн. др.
При некотором внимании к географическим условиям автор не
пришел бы к мысли производить арабск. «J-^i 'слон' от арамейского корня
Лд (стр. 123) с оригинальной попыткой обосновать это семасиологически:
^*\jà ^У* <iu*U-Jl (J-^-^ Л*\у** о"*5 ^^ ^jh é^^ ^ су* ^sxj^^o ^jA^
Таким же образом он мог бы разъяснить себе историю арабского ^liô,
идущего не от персидского ^Цы (стр. 106), а через турецкий
восходящего к русскому.4 Отстаивая в*этом случае роль нашего языка, в
другом от такой чести приходится отказываться: слово ^j^Lo (стр. 108),
давшее русское ссундук5, своей родиной имеет, повидимому, Индию.5
В некоторых случаях отсутствие историко-географической перспективы
заставило автора за персидские слова принимать турецкие (например
^atXxo — стр. 95, L-sUa — стр. 113, Lib— стр. 16; ср.: К. Völlers.
Beiträge..., ZDMG, LI, стр. 305; ^y*>— стр. 60) или за чисто
персидские— заимствованные из греческого (^уЛ*— СТР* 14; ср.: К. Völlers,
там же, стр. 324, ky^ — стр. 18, gJli — стр. 134. Последнее перешло
в арабский даже без посредства персидского; ср.: К. Völlers, там же,
стр. 295, 300). Для многих имен растительного царства, приводимых
автором, как Jas** (J-^U, родиной является Индия, а персидский язык
лишь передаточным пунктом (^l^j^. — стр. 54, «J~àJi — стр. 121, ^Л —
стр. 125, >yl£ — стр. 136, y>yui—стр. 155 и др.).6 Более осторожно
1 Там же, II, 1864, стр. 601.
2 Там же, стр. 626.
3 Там же, I, стр. 144.
4 Ср.: К. Völlers. Beiträge..., ZDMG, LI, стр. 307.
б См.: К. Völlers. Beiträge..., ZDMC, L, 1896, стр. 651;-H. Fleischer,
ук. соч., II, стр. 775. Вообще, немногочисленным русским словам, цитуемым
автором, не очень посчастливилось, хотя за это его не всегда можно упрекать:
сопоставляя 'облако' с персидским о\ (стр. 7), он не мог, конечно, отличить префикса
от корня; внешнее созвучие заставило его чисто русское образование 'носорог'
сопоставить (стр. 134) с персидским £>^у£-, однако, знакомство с латинским языком
могло бы удержать от производства 'циркуль' от персидского >1**£ (стр. 20). На
внешнем созвучии основано и неудачное сопоставление слова 'окно* с арабским Л.^з\
(стр. 11). Не нужно добавлять, что это последнее не имеет ничего общего с
персидским À.3LL, от которого его автор производит. Оно представляет лишь закономерную
параллель к форме àSë& (ср.: Л А, XVI, стр. 159), вызываемую законами арабского
языка, заменяющими в некоторых случаях сочетание wy через Уу (см.: С.
Brockelmann. Kurzgefasste vergleichende Grammatik der Semitischen Sprachen. Berlin, 1908,
стр. 117; К. Völlers. Volkssprache und Schriftsprache im alten Arabien. Straszburg,
1906, стр.43; ср.: M. H art mann, OLZ, XII, 1909, стр. 26—27). В соблазн ввела здесь
автора, вероятно, семасиология, так как и <*JlÀ и ^.Ь'1 одинаково дают понятие
'дом*. Однако и здесь особых оснований для сопоставления нет: в Д.Дэ\ 'дом' является
лишь второобразным значением, первое же (s. v. ^A)— 'птичье гнездо в расщелине
скалы'. В своем втором метафорическом значении оно сохраняет оттенок того же
понятия, как можно видеть по словам Ибн ал-Келбй: £^ *»?* èJ*** v-^^äJI С^у^ь
(T'A, IX, стр. 124). ..-.-.
6 Ср.: К. Völlers. Beiträge..., ZDMG, L, стр. 650. Со словом ^^\ (стр. 13)
проницательнее автора оказался составитель „Ç-klS ^Ьь^У', предполагавший его
индийское происхождение. Оно доказано еще Рено: M. Reinaud. Géographie
d'Aboulféda, I. Paris, 1840, стр. CXCI, прим. 1.
23 И. Ю. Крачковский, т. I

354
Арабское языкознание
ПРИХОДИТСЯ ВЫСКаЗЫВаТЬСЯ О jsiU И ^is^; ОНИ Не МОГут быТЬ Jase-o (--codi
(стр. 136), так как первое имеет связь с Китаем, второе — с Египтом.1
Среди методических промахов, которые автор разделяет со многими
исследователями заимствованных слов, можно отметить недостаточное
внимание к семасиологии. Иногда, если это в интересах автора, он
исключительно на ней основывает свои соображения (как в
вышеприведенных случаях с J^ô и £^sl), в противном же случае не
останавливается перед большими натяжками. Арабское c->U3, например, со
значением 'гибель' он производит (стр. 33) от перс. l-Д!) 'печаль', сгнев';
çÀ> 'толпа' от перс. ^л> 'десятый' (стр. 67) (sic!); yli сраб', 'слуга'
(стр. 102) от ^tfoUo 'крупная вещь', 'хитрость';2 C^^yi 'старый',
'прожорливый' (стр. 124) он считает составным из ^ 'осел' и v-^ib 'ночь5, не
останавливаясь перед сомнительностью персидского сочетания. Арабское
SJÔU 'стол' нет нужды сопоставлять (стр. 148) с перс, qj^ 'хлеб', тем
более, что еще Френкель указал3 на заимствование его из эфиопского
mad. Некоторые сопоставления объясняются только свойственным
специалисту увлечением своим предметом: к ним приходится отнести,
например, производство арабск. JU^- (стр. 59) от перс. UJ^L, которые
совпадают, по выражению автора „L5Xä^ "UsJU". На самом же деле JU^.
значит 'видение', 'беглая мысль', тогда как UJ^, представляющее лишь
усеченную форму UJ«^.^. 'res nemini', в переносном смысле 'храбрец'.4
Арабск. ^4з-^ — 'приятный', 'нежный', лишь внешнему созвучию обязано
сопоставлением с ^aUo 'царский' (стр. 104), равно как sJbb* (стр. 115)
с перс. j^SS или ^i]. с перс. ^J (стр. 13). Совсем неуместны в научной
работе такие этимологии, как ^Ux* (стр. 143) 'запор', 'засов' от
глагольной формы ^r^3 не бойся'! или {jr^:J^ (стр. 146)—'осадная
машина' от фразы ^ЦЗ a^ Суо 'как я прекрасен!'. Оба объяснения,
конечно, не колеблют известных выводов Френкеля.5
Особенно много аналогичных увлечений в производстве глаголов.
Не имея возможности приводить все сомнительные случаи (достаточно
сказать, что больше 50 трехбуквенных глаголов автор возводит к
персидским корням!), я ограничусь лишь одной группой четырехбуквенных,
несколько характеризующей поспешность выводов автора. Глаголы эти
таковы: ^yj^ 'гордиться', производимый автором (стр. 29) от перс.
^х^3"? 'достиг красоты' (конструкция!); $>у* 'быть легким' (стр. 88)
от viU^wto 'легкоголовый'; yck^ 'быть скупым, гордым' (стр. 102) от
jö.1 суЛъ 'злосчастный'; ç-«^> 'бежать со страху' (стр. 112) от Uy»
'пугливый'; pàjb 'чернеть' (стр. 112) от «^io>l3* 'темная ночь'. С первого
взгляда нетрудно обратить внимание на то, что во всех этих корнях
фигурирует звук s—как известно, один из формативных элементов
1 См.: К. Völlers, Beiträge..., ZDMG, L, стр. 652, 654.
2 См.: J. A. Vullers, ук. соч., II, стр. 395. Более удовлетворительным
является отвергаемое им объяснение происхождения из ^Ц^- (ср.: ZDMG, L, 1896,
стр. 644) или из >yt\.*i с тем же значением: отпадение > может быть объяснено
стремлением народной этимологии к трехбуквенности.
3 S. Franke 1. Die aramäische Fremdwörter. . ., стр. 83.
4 См.: J. A. Vullers, ук. соч., I, стр. 716, 758.
5 S. Franke 1. Die aramäische Fremdwörter..., стр. 17, 243.

О книге Аддая Шёра
355
четырехбуквенных глаголов в арабском языке наряду с плавными.
Одно это обстоятельство побуждает выяснить, не имеется ли
эквивалентов этим глаголам среди трехбуквенных корней, наличность которых
устранила бы вопрос о заимствовании. Для ^yy^ с его первым
значением горделивой походки такой эквивалент имеется в виде ^j^*,
второобразного от ^Чт-? с тем же значением (ЛСА, VII, стр. 329:
<*JU.ux,o ^s ^'Ц-Ч o^ Ъ\ ... ^у^^ч); параллельные формы ^-M^ и
^jAs^ арабские лексикологи, руководствуясь верным чутьем, возводят
к тому же ^4з-о (ТА, IV, стр. 113). Глагол ^хо—второобразный
от £Х-*> со значением cÂiÀ. и ^JL^ (ТА, стр. 260—261); повидимому,
понятие глупости в нем является второобразным от основного
значения ü^-co как ... Ц^ ^jJC-W, ^ £Ьл^\ Хл-«9\у\ Jf>p\ (СР': Л'А, III,
стр. 502). Корень yci^iô считает персидского происхождения и ТА
(II, стр. 316), но это или народная этимология, или совпадение, так как
корень jànjb сбыть гордым' несомненно восходит к трехбуквенному £*.£>
с теми же понятиями высоты, гордости (Л'А, III, стр. 508).2 Глагол
ç-«ij> 'бежать со страху' восходит тоже к трехбуквенному, ^Л> (ТА, V,
стр. 440: «^чл> >)кЛ\ ^э ç-^)> дающему в некоторых случаях понятие
трусости (iäj> J«, ^jsJ.aJl Js-лэ ç^J» — там же; к первому значению
восходит второобразное ç-«~J> 'обширная степь'). Глагол ^ioj», наконец,
лексикографы вполне основательно сопоставляют с содержащими ту же
идею мрака, неясности р**+Ь и ^^L, которые восходят к известному
V>**J> (ЛГА, XV, стр. 354—355; ТА, VIII, стр. 377). Я не касаюсь еще
одного корня JJjJo, производимого автором от oUjo (стр. 17), хотя
и его Шейхо3 считает восходящим к ^Jo. Совпадение мнения Шёра
с мнением авторов ЛСА (XI, стр. 294—295) и ТА (II, стр. 256)
заставляет отнестись к вопросу более серьезно, хотя персидская этимология
уже a priori внушает подозрение.4
После этих, хотя и отрывочных, замечаний нетрудно видеть^ что
работа Шёра не всегда отличается той объективностью и
методичностью, которой можно было бы требовать от современного ученого.
Самые доказательства его, обыкновенно сводящиеся к выражениям:
1 W. Wright. A Grammar of Arabic Language, I. 3-rd ed., Cambridge, 1896,
стр. 47, § 67 b — A. J о 1 у. Quelques mots sur les dérivations du trilitère et les
origines du quadrilitère en arabe. Actes du XIV-е Congrès International des Orientalistes.
Alger, 1905, III partie, стр. 411.
2 Ср.: W. Wright, ук. соч., стр. 47, § 67 b.
3 См.: ал-Машрик, XI, 1908, стр. 232.
4 В подтверждение роли ч как формативного элемента четырехбуквенных корней
можно было бы привести много других примеров, начиная от классических
параллелей с одинаковыми идеями vJUä^—-^a-*, £■*•>—£-?^* ff«*)—"У?^0)» 6"*3—J"*"°3 и ПР*
вплоть до современного сирийского (^J^lsi^ 'горбатый' = класс. Ц-ЛХа.1 или Iw^ajJL*.
Вообще, исследование вопроса о четырехбуквенных арабских корнях является одним
из наиболее интересных и насущных в арабской лингвистике: за последнее время
здесь накопилось много нового материала, доставляемого, с одной стороны,
семитской лингвистикой, с другой — арабской диалектологией. Из этих двух пунктов и
должно исходить исследование. Новая монография Жоли (A. J о 1 у, ук. соч.,
стр. 394—436) не может считаться окончательным решением вопроса, как по полноте
материала, так и по методичности его разработки. Диссертация Шварцлозе
(F. W. S с h w а г z 1 о s е. De linguae arabicae verborum plurilitterorum derivatione,
Berolini, 1854) теперь сильно устарела.
23*

356
Арабское языкознание
... ^jJU^ ... ^Xb ^ls. . . ,à3\ (Erfolg, далеко не всегда научны; общий очерк
изменений, которым подвергаются персидские слова на арабской почве
(стр. 4—5), не'может быть признан систематично группирующим
материал и в сущности развивает идею U^aS ^i£o;ô U \J*J& 4-V*Jl £\
£X*.at*^)\ JàUJMl ^s iS^ft1 Образцом слишком субъективных доказательств
в самой работе могут служить этимологии слов «J^ä. от v^,2 ^iio
СОСОба', 'иНДИВИДуум' ОТ КОРНЯ CU^c^iô ГЛОМать',3 ^.st-o от ^^-со,4 yùo
от gj-sf,5 ^^»^ от °^^6 ^-^° от j-f*-^-40»7 сг^г^А от о-**?^8 и Тв <*•
Фигурируют, конечно, у Шэра некоторые слова, встречавшиеся и на
страницах „ЗВО"; упомянуть о них можно разве потому, что речь
идет pro domo sua; самые же объяснения иногда представляют интерес
курьеза: J*>\ он производит (стр. 8) от ^\ 'цена',9 ^Loot перс, ^^.ii;10
при упоминании <J?joj (стр. 80—81) и U^i=w (стр. 89, s. v. ^U^) он,
к счастью, ограничивается известными толкованиями.
Нетрудно видеть, что все эти мелкие недочеты сводятся к главным,
формулированным в начале пунктам и происходят от недостаточной
внимательности к методическим требования^, так как в недостатке
фактических знаний автора упрекнуть никак нельзя. Главнейшими
вспомогательными орудиями — арабским и персидским языком — он владеет
свободно, хотя и не в одинаковой мере. Арабский, как было видно и
из предшествующих трудов, является для него почти родным,11 в
персидском же иногда попадаются недоразумения, не играющие, правда,
особо существенной роли. В персидском ^U^. (стр. 46) он, очевидно,
неточно понял объяснения „çklS ^U^". Последний толкует его, как
1 С методической точки зрения его интересно сравнить с соответствующими
главами часто упоминавщихся работ Френкеля (S. Fr an k el. Die aramäische
Fremdwörter...* стр.. XI—XXII) и Фоллерса (К. Völlers. Beiträge..., ZDMG, L,
стр. 610—627).
2 Стр. 49: byX*2 Ь*-*-* àJJ»1.
3 Стр. 98: ij^ô* ^se-iiJl «i^Jjiui cSUli £^k£.*Jl 0U&^ cU-<^^i ^* Ь^-аиэ AJLkl
* Стр. 107: sic — без дальнейших объяснений! Слова Френкеля здесь же
переданы неточно: он не говорит (S. F г ä n k е 1. Die aramäische Fremdwörter...,
стр. 63), что ^j-st-o — заимствование эфиопского sahl, и только приводя параллельные
формы, указывает на принадлежность их к общесемитскому корню.
5 Стр. 108: lilS U»bta^ crï*^ <^.jJLx-?-
6 Стр. 45: £~y*J\ оДз t.* oaj^ &<» ^.^^o; ср.: W. Wright, ук. соч., I, стр. 47D.
7 Стр. 109:^^.^)1 ojkiô LicXii.
8 Стр. 158 — без объяснения.
0 См.: H. M а р р. Происхождение из охотничьего быта грузинских терминов
уголовного права Ацб'Зп geriu-i и ЬъСъЬ-чпбт. sanaquiiro. ЗВО, XVIII, 1908,
стр. 0168—0170.
10 Sic! стр. 109: (^rJ\ ^ ^^Jl ^ххлХл.
"" п Придирчивый критик мог бы отметить несколько неарабских оборотов, как
перевод перс. ^)) (стр. 79), через V-^^J u^A) (не говоря о сомнительности персидского
выражения), или определение >у* (стр. 151), как ч^аЪ ч_э^.аиз *^£з. Попадается
иногда неверная огласовка, например ^ä^o (у автора Л.а^ — стр. 70, s. т. £^)т
л) (у автора £J— стр. 141; вм. перс. <ÜJ здесь же чит. c^lJ) и даже в таком
известном выражении, как <Д^Х) (у автора лги — стр. 67, s. v. ji\&>).

О книге Аддая Шера 357
Чг^ о-*) v-A^. З^*1 т» е- 'выгнутая, передняя часть лошадиного седла'=
'лука'; Шёр, введенный в заблуждение, вероятно, созвучием перс, ^j
'седло' и арабск. ^\ 'украшение', переводит это <^лЬ ^S.X*> ^J&y** с--у
iJbilJ »-uJ\ ^.U, т. е. 'расшитое золотыми рисунками покрывало,
которое набрасывается для украшения на седло'. Самая этимология,
благодаря отпадающему таким образом семасиологическому сходству,
становится более сомнительной. Аналогичное недоразумение имеется в слове
г>>>, которое Френкель вполне основательно сопоставляет с другими
семитскими эквивалентами.2 Автор хочет в нем видеть персидское j.^
(стр. 69—С.Л ki-sdl oUä.*>5 joj £?•» еД».-^ I^àJ *—Чу0> упуская из виду,
что это выражение не является самостоятельным и не заключает
приписываемого ему понятия, а представляет сложный предлог (j\+j->)
только в сочетании ^x.s *.^j, дающем значение 'возвышать', 'запоминать'.3
При большем внимании к персидскому языку не проскользнули бы
у автора и некоторые невозможные по его законам этимологии или
переводы: слово ^Uo, например, он считает (стр. 66) составным из е>
и глагольной основы J, тогда как здесь имеется обычный суффикс j\;4
oJOuà. образовывает от -у> (стр. 52), тогда как это причастная форма
^jOj-rL, и принужден прибегнуть к натяжке в толковании (х.^. = арабск.
JJC&, а не *Uä.); J^IaJUùà. он производит (стр. 55) от с^.^^ и
причастной формы ^Li^, тогда как в персидском возможно только сочетание
^CCux^. с глагольной основой; для объяснения арабск. &>+*}> (=греч.
TpocTCeÇbov)5 он не останавливается перед толкованием редкого
персидского ctljtj^ (СТР- 61), как составного из у 'дверь' и ^;^ 'ложе',
софа';6 перс, о1^Ц^ он переводит 'четвертое место' (^Ul еЦцЛ —
стр. 100, s. v. ol^liô); в слове ^Д/оЦ*. (стр. 45) слог ^i называет ö\>\
iL-uA.Jj\, тогда как суффиксом является лишь ^ (=cx^i ^£^)> а ^ есть
закономерный переход перед ним 0 слова ^oU*. и т. д.7
После всех выше приведенных примеров не слишком резким покажется
вывод, если сказать, что работа Шёра как самостоятельное
исследование едва ли может быть признана удовлетворительной. Аля этого прежде
всего нужна была бы иная система работы: во всеоружии современных
методов сравнительного языкознания путем исследования
соответствующих текстов следует выделить весь заимствованный из персидского
языка лексический материал, не упуская из виду ни на минуту истории
ческой и географической перспективы. Первая, с одной стороны,
требует разграничения более древних и более новых фазисов в персид-
1 J. A. Vullers, ук. соч., I, стр. 530.
2 S. Franke 1. Die aramäische Fremdwörter..., стр. 248—249.
3 См. цитаты: J. A. Vullers, ук. соч., II, стр. 114—115.
4 Ср.: там же, I, стр. 901.
5 Ср.: К. Völlers. Beiträge..., ZDMG, LI, стр. 299.
6 Ср.: J. A. Vullers, ук. соч., I, стр. 784.
7 Ил мелочей можно отметить: стр. 76, s. v. <3-^5» чит. оу}Л вм. о^;; стр. 17,
s. v. сХ.^, чит. СЮ вм. СХ> (само слово восходит, вероятно, к имени божества;
ср.: WZKM, VII, 1893, 276);*сстр. 154, s. v. Jjj^i, чит. л-у вм. ^Uy; стр. 159,
s. v. CUsa, чит. Л^}, вм* ^-Ц} и т. д. К типографской небрежности относится
непоследовательная огласовка перс. ^^ 'вино' на одних и тех же страницах (^^»
s. v. jyLlso — стр. 143; £>l^>-^0 — стр. 148; £y"*y*+fb — СТР* 149; ^^, s. v. £>у"*~^ —
стр. 146; ^^о и ^Xi^^o — стр. 148).

358
Арабское языкознание
ском языке и, с другой, определения времени заимствования и
появления слова в арабском, ограничиваясь хотя бы четырьмя главнейшими
эпохами: доисламской и омейядской, аббасидской, мамлукской, и наконец,
османской с современными диалектами. Внимание к географической
перспективе даст возможность определить путь заимствования и
распространенность данного выражения внутри арабского языка. Наконец,
в интересах истории заимствованных понятий, тесно связанной с
историей заимствованных слов, едва ли можно одобрить самый принцип
алфавитного распределения, внешние удобства которого могут быть
легко заменены указателем. Систематическое распределение материала,
принятое Френкелем в обеих отмеченных работах, является более
целесообразным, предоставляя возможность дать ряд ценных культурно-
исторических монографий, материал для которых так легко доставляют
эти заимствованные слова при внимании к историческим и
географическим условиям их распространения.
Если книга Шэра не дает самостоятельного исследования, то его,
как было замечено выше, и несправедливо было бы требовать от автора,
находящего силы и средства так интенсивно работать в горах
Курдистана вне всяких культурных условий. Еще более чести поэтому делает
ему сознание характера своей работы (стр. 4): j^^kH ö^*>? Z&* ^Ч
Ul«x**» MiÜo\lJ ^4yJ £li ^ls l^jJÜLo £>l ÄäIJI *ЦЛ* ^^ j.^^ Uy^ CUSLUo ^^XJl
Насколько местожительство автора неблагоприятно для научного
исследования, настолько' оно оказалось удобным для свода материалов
по данному вопросу; в этом отношении его труд бесспорно оставляет
далеко позади все то, что сделано в указанном направлении до сих
пор. Находясь в области, где сталкиваются, кроме арабской и
персидской, другие разнообразные народности (турецкая, курдская, сирийская,
армянская), Шзр сумел использовать это преимущество самым лучшим
образом, и работа его дает гораздо больше того, что обещает заглавие.
Главная заслуга, конечно, выделение почти 2000 заимствованных из
персидского языка слов, но это количество само по себе не
представляет еще ничего поражающего: много слов служит для обозначения
предметов растительного и животного царства, мало известных в
литературе,1 равно как значительное количество составляет исключительную
принадлежность месопотамско-арабского наречия и неупотребительно
в других диалектах. Несомненно, что в этом отношении автор собрал
материал почти исчерпывающим образом, и если может найтись еще
несколько десятков ускользнувших от его внимания слов, то они явятся
лишь каплей в море материала, собранного автором.2 Но кроме этого
1 В этом отношении работа Шёра дает интересные дополнения к известным
книгам Лева (J. Low. Aramäische Pflanzennamen. Leipzig, 1881) и Хоммеля (F. Нот-
mel. Die Namen der Säugethiere bei den südsemitischen Völkern. Leipzig, 1879).
2 III ёр немного строго упрекает (стр. 134) другого почтенного месопотамского
ученого о. Анастаса за неполноту его материалов по заимствованным из греческого
арабским словам, упуская из виду, что в подобного рода трудах идеальная полнота
может быть достигнута лишь коллективной работой. В подтверждение можно привести
некоторые достаточно известные в литературе слова, которые не встречаются в труде
автора: }\}*\ 'пряность' (перс. >U*0» AiU^t в выражении À.^JIaJ\ ^51£х*ЛМ
'Константинополь' (перс. À.5LXx^), _>e^.i\ 'указатель' (перс. o>^.i), <J»W> 'подкупать' (от перс.
àSSj^% 'подарок'), (Jjyb""? 'грубомолотая пшеница' (перс, то же), л*о1>о 'титул' (перс.
A^olij..}), 2ь*3у* 'сосуд' (перс. ^fr?)t ^"-£,*",*£ 'подарок' (перс, ^^.^.i^), v_5^o 'только',
'довольно!' (перс, то же), *ljy* 'цена' (перс, то же), i-^Jata 'сосуд для вина' (перс.
Л£>Ь, повидимому, производное от о->Ь; ср.: J. A, Vu 11 er s, ук. соч., I, стр. 166),

О книге Аддая Шёра
359
богатства, много интересного материала привлечено и из сопредельных
диалектов — материала тем более ценного потому, что едва ли кто-
нибудь был поставлен для собирания его в такие благоприятные
условия, как автор. Все здесь основано на личных наблюдениях и потому
получает особое значение как первоисточник, чего нельзя сказать
о сопоставлениях с другими языками, как это и было замечено выше.
Особенную ценность имеют материалы, приводимые из двух областей,
далеко еще не разработанных наукой с надлежащей полнотой (по
крайней мере в лексическом отношении), — из сирийских народных диалектов
и из курдского языка. Несомненно, что специалисты найдут здесь много
интересного.
Подводя 'итог, нетрудно видеть, что работа Шёра, не совсем
удовлетворяющая в некоторых пунктах современным научным требованиям,
отличается исчерпывающей полнотой как свод материала и, не
ограничивая узко тему, дает гораздо больше, чем обещало« заглавие. Автор
исполнил что было в его средствах и притом исполнил наилучшим
образом. За это ему всегда будут благодарны не одни арабисты, но
ориенталисты и других специальностей.1
*—iyà тутовое дерево' (перс, то же), -.13* корона' (перс, то же), ^у=?- антилопа'
(перс, s^yï), O^y^ сУмка' (составное из арабск. ^y^- и перс, суффикса £>\>;
аналогичное образование A-iLL-Us*.! 'аптека', от арабск. -И*»"-!— мн. pj.ä- — и перс. <*Ла*),
j-äjä. 'драгоценный камень', 'суть' (перс, у*у%)* yj^f 'знамя' (перс, ^iy),
À^^Xo 'источник', 'ватер-клозет' (перс. Л^^Ха.), <Jlio 'платок' (перс, то же), ^U^
'лен' (перс, то же), _^.л 'луг' (перс, jy*)% U-^i 'веселье' (перс, то же), £>L£wO
'орден' (перс. ^>1-*£о) и др.
1 Методичный и строго научный подход в работе А. Сиддйки (А. Siddiqi.
Studien über die persischen Fremdwörter im klassischen Arabisch. Göttingen, 1919).
Работа Шёра им цитуется только раз.
-*о§§о*-

y^^f]Sr]^fj^=f^=fJff^£fJ^^^^^r^^^
t^/e или ç^Sji
(Поправка к Concordantiae Corani arabicae ed. G, Flügel, pag. 28)
Когда будет предпринято критическое издание Корана, на отсутствие
которого за последнее время особенно рельефно указывали Р. Гейер1
и И. Гольдциэр,2 издателю придется обратить внимание сначала не
столько, может быть, на высшие требования коранической экзегетики:
выяснение правильного порядка отдельных стихов, выделение
интерполяций,3— сколько на более элементарные условия общефилологической
критики: установление научно проверенного текста. Этого до сих пор
нет, и для европейских ученых заменой такого труда служит
обыкновенно издание Флюгеля гораздо чаще, чем имеющий более прав
комментарий ал-Бай^авй в издании Флейшера. Между тем, в первом
встречаются не только мелкие недосмотры, переходящие из издания в
издание,4 но иногда и более крупные недоразумения. Разъяснению одного
из них и посвящена настоящая заметка.
В конкордансе к Корану, составленном Флюгелем, на стр. 28, s. v.
\ji, между прочим, читается:
LS«
6, 19, 78. 8, 50. 9, 3. 10, 42. 11, 37, 52. 26, 216. 59, 16.
ßrS 4, 112.
аДз 10, 42.
Действительно, в издании Флюгеля в соответствующих местах можно
найти слова в указанной форме, однако едва ли на этом следует
остановиться. Графически объяснимое заблуждение позволило ему из слова
s-^jï (или, как иногда в восточных изданиях, £$у$) сделать несуще-
1 R. Geyer, GGA, 1909, стр. 50—51 (рецензия на кн.: К. V о 11 е г s. Volkssprache
und Schriftsprache im alten Arabien. Straszburg, 1906).
2 1. Goldziher. Vorlesungen über den Islam. Heidelberg, 1910, стр. 33
(прим. к гл. 12, l).
3 Яркий пример у А. Фишера: А. Fischer. Eine Koran-Interpolation. В кн.-
Orientalische Studien Th. Nöldeke gewidmet, I. Gieszen, 1906, стр. 33—55.
4 На некоторые из них обращалось уже внимание и в печати; см., например-
А. Крымский. История мусульманства, I—II. М., 1904, стр. XIX, сверху.

Поправка к Concordantiae Corani arabicae
367
ствующую форму ^ v5 и, что уже хуже, в производных формах дать
графически невозможное начертание.
Слово 2^.:> 'непричастный', 'неповинный', из семитических языков
имеющее эквивалент только в еврейском К**1Э 'здоровый',1 пред-
ставляет закономерное образование от глагола ^JS по типу J^s, а не
J,äs> очень частое вообще при глаголах J-äs. Действительно,
теоретически возможны оба эти образования, но, во-первых, тип файл
значительно реже, чем файл, а во-вторых, форма барй\ кроме
приведенной параллели, засвидетельствована и классическими словарями;3
одновременное же появление от одного корня обеих форм — файл и файл —
крайне редко.4 Кроме того, глаголы tertiae hamzatae признают, повиди-
мому, только образование файл?
Допуская возможность только формы файл = *^£, приходится
изменить начертания, принятые Флюгелем и для других производных
форм. Относительно винительного падежа сомнений быть не может —
она представит из%5 (восточные издания дают 1?».^, где знак долготы
указывает на наличность хамзы); но во множественном числе
возникает затруднение. Лэн,6 приводя верно единственное число, допускает
некоторую неточность относительно множественного, передавая его
в форме £}*%>.£ со ссылкой на „Тадж ал-гарус". В этом виновата просто
небрежность восточного издания: и в „Лисан ал-гараб" (I, стр. 23,
в конце, и стр. 24) и в „Тадж ал-гарус" (I, стр. 45, сверху) мы на-
ходим форму с&.уЪ г^е> перенеся хамзу на черту между ^ и ^,
получим более правильное начертание, чем то, которое дал Лэн и которое
ближе к истине в восточном издании в виде £>^Дз«5. Если вспомнить
историю начертания хамзы, перешедшую теперь уже и в элементарные
1 Ср.: J. Barth. Die Nominalbildung in den semitischen Sprachen. Leipzig,
1893, стр. IX, § 2; стр. 43, §29а. Сравнительно реже это значение сохраняется и в
арабском языке; см., например: ал-Муфаддалййат, П. Каир, 1906, стр. 87, 3 (^.r^ ^j*)*
2 Сравнительно реже при J»äs. Об обоих типах см.: Р. de La gar de.
Übersicht über die Aramäischen, Arabischen und Hebräischen übliche Bildung der Nomina.
Göttingen, 1889, стр. 41 ел. (тип J-aô), 68 (<Jw*Äi); J. Barth, ук. соч., стр. 12
(J**), 42 (J^*i), 182-190 (JU*i).
3 Например: Лисан ал-'араб, I, стр. 23.
4 Почти все случаи перечислены Ибн Кутайбой: Ibn Kutaibas Adab al-Kätib.
Anleitung um elegant zu schreiben. Hrsg. von M. Grünert. Leiden, 1900, стр. 587, 7
5 В „Лисан ал-'араб" (I, стр. 23) более основательно при этом корне сопостав-
с %
ляется я-^у* и ^5)Ь (от корня ^ßy^)- Ср. последнее у Абу-л-'Ала: The Letters
of Abu Ч-'Alâ edited from the Leyden Ms. with the Life of the Author by al-Dhahabi
and with translation, notes, indices, and biography by D. S. Margoliouth. Oxford, 1898
(Anecdota Oxoniensia, Semitic Series, X), стр. 61, 20.
6 E. W. Lane. L>*yo\jL}\ wX-o An Arabic-English Lexicon, I. London, 1863, стр. 179.

362
Арабское языкознание
учебники,1 станет ясно, что в мекканском диалекте форме" t^ло,
утвердившейся в классическом языке, должна была соответствовать форма
о
£j*> не удержавшаяся в языке, хотя и имеющая права гражданства.2
Однако в некоторых случаях эта мекканская форма совершенно
вытеснила классическую, как можно видеть по единственно уцелевшей форме
^.^ <С**^.о. Следовательно, единственно правильным для множествен-
ного числа является начертание ^>>^S, как оно действительно и дается
у Флейшера в издании ал-Бай^авй.3 Этот пример может служить
лишним доказательством, что в вопросах, связанных с текстуальной
критикой Корана, до появления научного издания на первом месте должен
быть поставлен именно комментарий ал-Бай^авй. Недоразумения,
вкравшиеся в работу Флюгеля, заставляют его авторитет отойти на задний
план перед попрежнему непревзойденным „шейхом" арабистов.
1 A. S о с i п. Arabische Grammatik, Paradigmen, Literatur, Übungsstücke und
Glossar. 7. Aufl. Neubearbeitet von C. Brockelmann. Berlin, 1909, стр. 10, § 5 b
(изложение этого пункта, повидимому, основано на: W. Wright. A Grammar
of the Arabic Language, I. Cambridge, 1896, стр. 72—73, прим.).
2 См., например: Диван Абй Таммам. Изд. Ас'аф ан-Нашашйбй, Бейрут, 1323/1905
стр. 201, 2: If^o Qä.
3 Beidhavii commentarius in Coranum ex codd. Parisiensibus Dresdensibus et Lip-
siensibus edidit indicibus instruxit H. O. Fleischer, I. Lipsiae, 1846, стр. 416, Ц.
-*<$&*-

К ИСТОРИИ СЛОВАРЯ АЛ-ХАЛИЛЯ
Первым арабским словарем, распределявшим материал в порядке
букв (хотя и не алфавитном), явился знаменитый „Китаб ал-гайн"
основателя арабской метрики ал-Халйля (ум. ок. 791 г. н. э). До него
существовали, повидимому, только глоссарии, объединявшие слова по
признаку их значения.1 Словарь ал-Халйля постигла печальная судьба
и на родине и в европейской науке. При жизни автора труд его не
получил достаточного распространения; рукописей было мало, и после
смерти ал-Халйля возникло сомнение, успел ли он сам привести в
порядок и проредактировать весь материал или это было сделано его
почитателями. Европейскими учеными до 1914 г. словарь считался
утраченным; 2 только в этом году стало известно, что благодаря стараниям
заслуженного ученого кармелита о. Анастаса3 удалось найти в
Месопотамии четыре рукописи.4 Им же было начато издание, но война
погубила все предприятие. Уцелело только несколько экземпляров
отпечатанных 144 страниц;5 сохранились ли рукописи, легшие в основу
издания, до сих пор неизвестно.
Отдельные экземпляры отпечатанных листов попали случайно в
Европу; счастливым обладателем одного из них является теперь
библиотека Немецкого восточного общества (Deutsche Morgenländische
Gesellschaft).6 Ученые должны быть благодарны Э. Брёйнлиху, одному из
даровитых учеников А. Фишера, за возникшую под влиянием этого
экземпляра счастливую мысль дать монографию об авторе словаря и
анализ его произведения;7 представление о последнем впервые
составляется не на основе отрывочных цитат, закреплявших иногда, как
выясняется теперь, неточные выводы.8
Автор монографии уделяет внимание и сообщению о том, что
редактором словаря является не сам ал-Халйл, а ал-Лейс, внук знаменитого
деятеля эпохи последних Омейядов Haçp^a ибн Саййара.9 Основным
авторитетом его в данном случае служит Иакут с известным словарем
1 См.: F. Krenkow. The Beginnings of Arabic Lexicography till the Time of
ai-Jauhari. JRAS, October, 1924, стр. 260.
2 Это устаревшее сведение повторил Бен Шенеб (Moh. Ben Cheneb) даже в
вышедшем в 1926 г. выпуске „Enzyklopaedie des Islam" (II, стр. 953).
3 О нем см. мои заметки в „Христианском Востоке" (III, 1915, стр. 307—309;
IV, 1916, стр. 198-199).
4 Известие о находке с извлечениями из словаря было опубликовано в
редактируемом им багдадском журнале „Лугат ал-араб" за август 1914 г. (ХВ, III, 1915, стр. 309).
5 F. Krenkow, ук. соч., стр. 258.
6 Один находится в распоряжении Кренкова, как видно из его упомянутой выше
статьи.
' Е. Bräunlich А1-ЦаШ und das Kitäb al-'ain Islamica, II, 1926, стр. 58—95.
Раньше его краткую характеристику дал Кренков (F. Krenkow, ук. соч., стр. 257—
260).
8 Ср.: В. Бартольд. Культура мусульманства. Пгр., 1918, стр. 35.
9 Е. Bräunlich, ук. соч., стр. 86.

364
Арабское языкознание
ученых. Ссылка последнегог позволяет нам пойти дальше и установить
источник Йакута: это — „Классы новых поэтов" („Табакат аш-шусара
ал-мухдасйн") Ибн ал-Мустазза, которыми Иакут пользовался и в других
местах 2 Сочинение в оригинале до нас не дошло: в единственной
рукописи Эскуриала3 сохранилась только сокращенная редакция,
принадлежащая современнику^ К акута, лично хорошо ему известному ал-Муба-
раку ал-Мустауфй.4 Иакут сокращал текст значительно сильнее, чем
ал-Мубарак: у него опущены некоторые интересные бытовые
подробности. Уже это обстоятельство оправдывает опубликование источника
Йакута в данном рассказе;5 для литературной истории „Табакат" Ибн
ал Му'тазза отрывок не менее важен, так как дает возможность
предполагать, что основной текст оригинала сокращался ал-Мубарайом
сравнительно осторожно.
Для полноты представления^ я привожу не только тот рассказ про
ал-Лейса, который цитуется Иакутом, но весь отдел, посвящаемый
Ибн ал-Мустаззом ал-Халйлю. И в других частях, хотя они не
занимают существенного места сравнительно с этим рассказом, есть детали,
дополняющие монографию Брёйнлиха. К сожалению, рукопись — автограф
составителя и представляет очень хороший образец не всегда ясно
читаемой ученой скорописи; кроме того, она пострадала от сырости,
и не все слова поддаются разбору, особенно в частях, не имеющих
параллельных источников. Непрочитанные слова мною специально
отмечаются; квадратные скобки указывают на места в тексте Ибн ал-Мус-
тазза, опущенные или сокращенные Иакутом.
„Табакат" Ибн ал-Мугтазза, рукопись Эскуриала (Н. Der en-
bo ur g. Les manuscrits arabes de TEscurial, I. Paris, 1884, №279,
л. 5 = The Irshâd..., VI, стр. 223, 11 — 224, 9).
l*,b loM^ UUlLo l^Slà ^Up> £* ^^ ^U^ ^UJl fbb U-JU Uks IX*> 0Ky
Ç^a- jj> ^JJl C^r*^ 4-^LX^ e;-^^-^ ^A^ LÎ^JW С-Д.Х*' p*J.)\} £>иЛ)1 (3 Lô*l ^J^
1 The Irshàd al-Arib ilâ Ma'rifat al-Adib or Dictionary of Learned Men of Yäqut.
Ed: by D. S. Margoliouth, VI. Leyden—London, 1913, стр. 23, ц. Дается она в
довольно точной форме: £Lä-wXJ1 <. >U£ ,_d iXa^Jl ,-o1 AXll y\^z OcXä-a. Ср. там же, IV.
стр. 181-183. J Г _ *
2 Ср.: G. Bergsträsser. Die Quellen von Jäqüt's Irsäd. ZS, II, стр. 190.
3 H. Derenbourg. Les manuscrits arabes de l'Escurial, I. Paris, 1884, № 279.
4 См. мою заметку об этом: Le Kitäb al-ädäb d'Ibh al-Mu'tazz. MO, XVIII (1924)r
1926, стр. 58-59.
5 Рассказ имеется у ас-Суйути, Бугйат ал-ву'ат, Каир, 1326, стр. 245—246. См.:
О. R е s с h е г, Abriss der arabischen Literaturgeschichte, II, Stuttgart, 1933, стр. 122.
6 Четыре слова стерты.
7 Одно слово не разобрано.
8 Одно слово не разобрано.

К истории словаря ал-Халиля
365
лХ-elj^JJ 5«^J^j. ^tf* c-^o^äJI} ^.a-uxJI^ _^*JJb IjV^ S->^ £^b 4^)^ <*oU)
0\ J^jL\ <-£a.1j 12 0Hit» pXbftJl *J J^-ti l^Uj] Ç« io0^^9cxJJ\ ejOob
*~ ^js ..7
Aô^L\a f4y^] ^^ ОУ H[^b сЯ «^^ °J^-3 ^*-*-^] CrC^ C-jUé <-Ц-*-"*3
Л/ôJ a &.* y*** LjUks \J&yO д^Хл çô^ô <X^J\ 16 olwXAÜ 15 [кл» j^uxIé LJUîj «Л-со\ ^
wj wu
jCwV-^lô [23 IaI^^A o\j4y^ l^O^A Л.1^.Л- Öj-^-^ *[*<AA,X}\ £j./0 ÀJ» v-*0 (J^.i^a] <*w.*.£ Д»<о
^J ^.^Хио Jj:JLo ^ IawXaôMa] J-^Ц- [240"^-? JU^Jl iüils] &.^*.*î ^.;Ц- ^^'
^CUJlo^ t26^-^-^ ^5 ^^ ^ СУ0 ^^^-У *** X^?l ^J> [25çJ,^i L^> yjy^^
1 В чтении этого слова я не уверен.
2 Йакут: Lä-UÜ\ l-jLX^ ^ i^CaJlI ^ <ь&\ о^ь OvXä^.
3 Ййкут: £ ^Ш!.
4 Йакут оп.
5 Йакут: 1оК.
6 Йакут оп.
7 РУК" У^-
8 Йакут: а.
9 Йа<ут: а.
10 Йакут: ovXÄ.ji.
11 Йа<ут: оп.
12 Йакут: oU^U.
13 Йакут: J^XiJl vX^Xä-U
14 Йакут: <Jo ()^a&.A <^J А.А^илд.
15 Йакут: оДл^.
16 Йакут: o\vXAl^.
17 Йакут: 6^\л д<Хь Аиоа£а.
18 Йакут оп.
10 Йакут оп.
20 Йакут: IjUjJj M^J A^.
21 Йакут: ^*^^ ^э wlÜJl.
22 Йакут: «xjLrfoi.
23 Йакут on.
24 Йакут: JU*.
25 Йакут: 14з-аД-^э.
26 Йакут: SvXJkxio су*£ Оч1аЭ.
27 Йакут: CUJlÄi.

366
Арабское языкознание
Qi <Сиу*Дэ ojxob CX^ S-^ <J>i ^^^ <*■*] <4 ^-owtôV <OJl ^ [5* 4^ ^iaXJl
<:*k*\ ^\ o^J^ я .^1 4ol£ ^iô J5ji.\ oJ^ C^l °^^ [9cii J^i ^* ^^ A2Sj2b.\
UijJl J, ^^JlJs^ ^JL^XsL\ ^U^ cJu^uJl С5-ЧЗ 4->U£J\ vüu^ai iàÀA^ ^>£ vASj cUa ^*
dJy>
чм^ w
1 Йакут: CUJUô iüU.
2 Йакут: JUJl ^l
3 Йакут, стр. 224.
4 Йакут on.
5 Йакут: yCijJl \cXA ^J^ °^***5 ^Ч^ Ц^-*.
6 Йакут: àJjJ^ J,! JxJJl J^Sl^ Ua^ aJüül^ \^li cu^-ô^ L-^U^JI OJ^.U
7 Йакут: ^^ UJ JlSj l^^-^ £ &*^> U^M J^-> £-^ L5^^ p^^ Cr^ ^* °^
8 Йакут добавляет: ^.^ôp CUi^A.
9 Йакут on.
10 Йакут: <JuL«aJ « «-X£i cixJJ\ ^хз ^ kÄ-^J.
11 Йакут on.
12 Йакут: jbbM.
13 Рук.: yJt*.
14 Йакут: £ус ^^ ^ai ^UJl v^-Ч^ \£^ ^X^xX}] \JwA \yL+*j \^J^X^.\^
15 Рук. сокращенно: ^a.
16 Йакут on.
17 Более полно эти стихи приводятся у Ибн ал-Анбарй, Ouû*i> Д *UJV\ ^Aji
*ЬЛП. Каир, 1924t стр. 56. _ ' *
1г? В других источниках называется Сулейман ибн Хабйб, правитель Фарса
и ал-Ахваза. Ср.: Е. Bräunlich, ук. соч., стр. 60—61.
19 Эти стихи приводятся у Ибн Халликана (ed. F. Wüstenfeld), № 219, 17
и Ибн ал-Анбарй (ук. соч., стр. 57) со значительными вариантами; Yâqut Irshäd, IV,.
London, 1927, стр. 182—183. Ср.: О. Kescher, ук. соч., стр. 120.

К истории словаря ал-Халиля
367
* ^ •• . *?■* *
^JUJb ^^»^^J uX-^^_=t-.3 1. . . * XJi^o ^.ULft-Jl^ <^äM ^—^—3 ^l^
4^э Jld^ La^ô ONj-i гЦиХА J^-uJl ^* ^I+^Ia* <4oJ]. ^tXfel^
.& .* Ml «M
UL^l ^y^l o-*-*^. v-^*-sc^^ » -n-^^J La * o^^—^, £j-—* U) r ^—^" O-C1^5*"* ^
1 В рукописи пропуск.
2 Слово не разобрано.
3 Слово не разобрано.
4 Эти же стихи приписываются Абу-л-Гулю ат-Тухавй; см.: Ibn Qotaiba. Liber
poësis et poëtarum, éd. M. J. de Goeje, Lugduni Batav., 1904, стр. 256, 12—13 = Th. Noel-
deke. Delectus veterum carminum arabicorum. Berolini, 1890, стр. 61, 2—3 (указано
в письме A. Schaade).
->HIH<-

ЙУСУФ АЛ-МАГРИБИ И ЕГО СЛОВАРЬ
В новейшем общем очерке истории арабского языка Марсель Коэн
отмечает, что у науки почти совсем нет материалов для изучения
арабского разговорного языка в его прошлом, так как главным источником
являются записи европейских ученых, начиная с XIX в.1 Едва ли это
положение можно отстаивать с полной категоричностью; почти для
каждой группы арабских диалектов легко найти несколько памятников,
дающих известный материал для характеристики предшествующих
стадий развития. Вернее было бы сказать, что эти памятники не всегда
приведены в известность, и даже известные в большинстве случаев
не привлекали особого внимания специалистов.
Одним из таких памятников, относящихся к началу XVII в., является
словарь Йусуфа ал-Магрибй, который сохранился в единственно
известной до сих пор рукописи-автографе Библиотеки Ленинградского
Государственного университета (Ms. О. 778 = Tant. Suppl. 6). Еще в
средине 70-х годов на эту рукопись обратил внимание В. Р. Розен,
который старался заинтересовать ею Т(?рбеке, при большой широте своих
научных интересов уделявшего немалое внимание и арабским диалектам.2
Рукопись действительно заинтересовала Торбеке, и он целиком ее
скопировал;3 однако дальше этого дело не пошло, и в позднейших
работах его мы не находим никаких упоминаний об этом сочинении.4
Со времен Торбеке к ней никто не обращался5 и, может быть, теперь,
когда в области арабской диалектологии чувствуется несомненное
оживление, настало время еще раз привлечь внимание специалистов
к этой своеобразной работе.
В библиотеке Немецкого восточного общества, кроме копии с
рукописи, сделанной Торбеке, как я уже упомянул, сохранилось и письмо
В. Р. Розена, в котором он сообщал краткие сведения о рукописи и
привел несколько выдержек. Это письмо и может послужить для
первоначального ознакомления с трудом; я помещаю его целиком, сличив
арабские цитаты с оригиналом.6
1 Les langues du monde par un groupe de linguistes sous la direction de A. Meillet
et Marcel Cohen. Paris, 1924, стр. 118.
2 Письмо В. P. Розена от 10 октября 1875 г. хранится в материалах Торбеке
в библиотеке Deutsche Morgenländische Gesellschaft (см.: ZDMG, XLV, 1891, стр. 480,
№ 124): ниже я помещаю его полностью.
3 Копия хранится в его материалах (ZDMG, XLV, 1891, стр. 480, № 124).
4 Нет о нем речи и в предисловии Торбеке к изданной им грамматике
разговорного языка М. Саббага (Mîhâ'îi Sabbâg s Grammatik der arabischen Umgangssprache
in Syrien und Aegypten. Nach der Mdnchener Handschrift hrsg. von H. Thorbecke,
Strassburg, 1886)! л e
5 Аля частного вопроса рукопись была использована мною в статье „Арабские
переводы Гулистана" (ДАН, В, 1924, стр. 101-102).
6 За предоставление его для снятия копии приношу глубокую благодарность
проф. X. Бауэру, при содействии которого библиотека общества не отказалась
выслать два письма Розена в Академию Наук. В арабских извлечениях и здесь и в даль-

Йусуф ал-Магриби и его словарь 369
Furschtatskaja 25/11
St. Petersburg
28 September ^c
10 October
Hochgeehrter Herr Professor.
Ich weiss nicht, ob Sie Sich erinnern, dss ich Ihnen im Juni а. c. in Strassburg
sagte, dss die Petersb. Universitätsbibl. einen Codex besitzt, welcher die Sprachfehler
-der gemeinen Leute in Egypten behandelt. Ich versprach Ihnen etwas näher auf den
Codex einzugehen und dies Versprechen will ich jetzt erfüllen. Der Codex scheint mir
recht interessant zu sein und ich wünschte Sie Hessen Sich ihn zuschicken. Mangel
an Zeit verhindert mich mehr über ihn zu sagen, als ich in diesem Brief unterbringen
kann. Ich habe ihn selber bisher nur flüchtig ansehen können, und möchte die Sache
nicht noch länger aufschieben. Ich gebe Ihnen also einige Seiten Text, woraus Sie
ungefähr die Manier des Autors werden beurtheilen können, und zwar nehme ich den Anfang
des eigentlichen Textes mit Ubergehung der Vorrede, und dann einige Stellen, die ich
beim Paginiren der Hdschr. angemerkt. —
Der Titel des Buches war ursprünglich ?^äJ1 ^-o^ls^ ^l-»J\ J.^aiJ\, wurde aber
später vom Verfasser, einem gewissen Jûsuf al-Magribi durch einen anderen y*&^\ çs>
vxa^ jj.*! OlàJ ^s- ersetzt, wie fol. 81al am Rande zu lesen ist. Die Handschrift
ist das .Autograph des Verfassers, und Mitte des Sauwâl 1014 begonnen und Mitte
des Gumâda I 1015 beendigt. Es sind 133 Blätter zu 18—20 Zeilen. Nach fol. 20 fehlen
aber leider nich weniger als 12 Kurrâsa, und sind die ersten Blätter etwas lädirt.
Über den Zweck des Buches sagt der Verfasser in der Vorrede fol. 2a: «Л-ojlô . . .
^A \J*Aa <*_J^a)J <^a)Lo £>b *.*аио ,J«a\ ^s> £j.*o Ç.O Lo v^JOJ^àjb <^*.*3SS fr4&-*\ ^^
Ljlyô à3\ <Д*МкА.> a.£ä*. U 1-Ц1*.,© ( ;L.äJ1^ ^узуо\.&}\ ^xi UvXäho c^^ väXJL Es werden
also alphabetisch die betreffenden Ausdrücke vorgeführt und sehr eifrig nachgeforscht,
ob im Kâmûs sich was ähnliches findet; gelegentlich findet sich nichts ganz passendes
und dann geht es nicht ohne Curiosa und Gewaltsamkeiten ab.—Hier folgt nun
zunächst fol. 3 das H;^.^j.J\ J-^ aus dem L-aJM\ <^->Ь. Ich brauche kaum hinzuzufügen,
dass ich genau so den Text gebe, wie er in der Hdschr. steht, resp. wie ich ihn lese
ohne auch nur ein Hamza oder einen Punkt oder ein Vocalzeichen zuzusetzen. Doch
lasse ich die Randglossen weg.
Fol. 3 : \<>S <J.*.& \£*ij\ ^Mi *£i у^л* ^]>*J\ vJ**-* l^^" ОЗ"!^- v'*a*0 i3 ц*^\
^.XA^A \SS У\ ^A 1и0 £}*^*у* J^aÂ-v«.J\ * <*aX)\ ^»/ô Ö\^> ^f^S- оЫ £>5^5*1*5
<J^iL<i fJ^À* £)\ (jl Iaj^a^ô ^tl^. p4zr*->. ^ fS j^y (^=4 O^^ pJ^À£*».+J\
\cX^ ,J.äs1 M Loi ^J^iu^ ^5X^0 Am> ^*riôl Lo ^.äJ <*J J^s IM ,Jyù <*Jl£i <*-M<^ ^3r&-
О La VLo\ <^J J^ä^o ^DJJ ^^-^ocj» 3Ü c^^äJU A.Jlk*i j*L.\ ^X* ^jo л J ^L^Jl UJL*
JA.L Lo л-^>о ^ C^.^.i>\ 2b*Joy&J\ £)\ L^lnol ^\ oJv^-J J.cc-e.X^ l^o y*£\* j^XÄJl L-Ä-*a5
yti^ ^i-^i ,Jj*i\ e-^Xk^Jl dU> JLaÀÏ Lo l^.X< ^\ ^\ \) ^Jl^ Lo Loi JsMj (^АЛИ (3j.=>-
£. *■ .
*-*2 ^J.'oLUl ^*2 Js^ ^^l JÜÜ. M <*J1 J^À>, Ja*^ O^^ Ly0^ £>^* 0^3*^3 ^^
нейшем4 я всегда сохраняю орфографию оригинала со всей его непоследовательностью
и только иногда позволяю себе восстанавливать диакритические точки.
1 Над этой цифрой в письме вписан другой рукой (вероятно, Торбеке) ряд
ссылок на страницы.
24 И. Ю. Крачковский, т. I

370
Арабское языкознание
C^L*-^ £^1 \>\ Jä-j-I\ ЬЬ i-o/Al\ **XJ\ ^s^ bb ^äJJUI <з fl^fc)! J^lïJ о^УЧ^
CUi\ ^b ^J uUlä \>\ (^^aJI ubl^ £sJaJ\ LääJ £;-*-> ^i^ 4JU bUJl ^Sb ^V
f\)\yjo ^li ^^.Xil CUil ^b *J JU ^ bb ^yo^oUJl CU^ ^l ^iJJ ^0 8>Lo
Uyül ö^ OUJ i_AJ\ J, 0\* ^ bb JIS \M <^oJ\ bb ^^UJl Jy M\ Ui*
£j\ 3L~^äJ\ U-оЛЛ (3 eUU ^\ çU-«*J\ J,^.^^b* <з__
Fol. 59Ъ: aX^JI JIS b^Àl ^-^ oJ^U ^X* ^y ^\ ^-ÙxJl ^l* dU> £>Уз ^Jyb?
^g.^ О-Эл Ч^-ХЛ M**) CAxCj »Лол Г Г?£ ^ C>^**"""? f-^"*"»-'Ц v£Lu*-*Jl> lalâj. >j~i\ ^-^
v^Jy^ >Uy\ ^J fàJb i^J\^ ^a-JI vilxiyi ^l JIS Ju^sw ^JyU Aa^ ^)\J\. •
£>Mjob £_^J^ ^y^ ^-^ ûyo £^Л Jl* X.äU\ (3 ^r^^ uKa^lft ^iô ^l ^|5 d^k
»^LaJ^'^; ^^oUUl J, ^JJ^ ct^>wJ Ls^j £>4y*U> ^Ц^-l l^XtUl ^b ^^Jyb A«^lÀ*J\
rfj\ ll^4ft l$4 viJi^ siJj Jls ^.Iä^ ^ «^-l^v^ <^*bj C^^O^ ^^j.^3 ci-*^0 ^ (Ich lasse
von jetzt an die weitläufigen Citate aus dem Kâmûs etc. weg, die leider nur zu viel
Platz einnehmen) ibid.: ^Д*£ ^j o^i* « ^* ^^ »iboi Ov^Xs. j\ «»iX-cU ^>j^ä С^"!У"->
Ij^J A-b*J a-Ja ül-o.3^StJ\ ^JO j^-0 oJ-A CUä5» CA.Htj.^.J\ V ^AJJb f^Jy^S^C A.Jy)j$ d.JJs.^A
Fol. 70b sq. einiges über des* Autors Lebensverhältnisse.
74b: Jbj Д»иллЛ O^Ubi^Jl ^^ £^i ^l^ ^Ia^JI ^^ ^J> ^*-*«*^ C»!^-
80b: £}Y jjJ;*:* J.k^-c*Jl5 Ji*A«J\ Jlô Ua.1 ^X^ 1M*^^S J.^^ ÇÔ3 c^*^^'
gJ\ i^Jwi.\ (3 d^^ r^1^ L^^- i3^^ £T?j^ jJ.^.^O.J\ ^ft ЛЭ^.А^
90': ^jjJb J^^a-UùJl ^lô л.4зХяЛ^ ^JlaJa J^oJLs ^sUa^JI ^j.aa^ ^^ о^а^
03 lia*l^% ^J ^ß\ -l-ЦЬ ^^.^i O^-ly^. e^ J-^ ^A f^rfy f^*^ (O-Jj) ^-Jl* ЛХ^
^Ä-^aJi^ lJIäUI ^^o ^5^^ L5^^ ^^ä^-^ö o^ ОэЬ** • • • J^* ^^ ^^ ^*^^
O^ C^yi • • • C^ ^^-*J1 С5^^з т^-^^ (3 ^^ ^* J^* Л^-u^i Jii\ ^ ^ajL^JI^.

Йусдф ал-Магриби и его словарь
371
*^Xä*J\ (Дз ^ä^xJ\ ^ХЛ ^^hoLäJI ^ ^JJJ^ y^-* ^^ ^5 е1лкП ^J^-ö ^^Äi
132a: JIS J.no\ <0 ^~^ *^i)\ ^>\ **Л* ^.Xä-UH 05^?.y. ^ ^^ ^Ъ.2 CL*5*5
Wenn Sie nun nach dieser kleinen Probe denken, dass es sich lohnen würde,
die Hdschr. selber anzusehen (ich glaube, Sie werden manches interessante finden),
so wenden Sie Sich mit der Bitte um Uebersendung des Codex Tantäwii, Add. 6
an „Seine Excellenz den Rector der Universität zu St. Petersburg" und benachrichtigen
Sie mich gefälligst.
Mit ausgezeichneter Hochachtung
Baron V. Rosen.
Перевод *
Фурштатская 25/11
С.-Петербург
28 сентября
10 октября
Многоуважаемый Господин Профессор.
Не знаю, помните ли Вы, как я Вам говорил в июне этого года é Страссбурге,
что в библиотеке Петербургского университета имеется рукопись, которая трактует
о погрешностях речи простонародья в Египте. Я обещал Вам дополнительно коснуться
этой рукописи несколько подробнее и еот теперь хочу выполнить это обещание.
Рукопись кажется мне действительно интересной, и я хотел бы, чтобы Вы позволили
прислать ее Вам. Недостаток времени не позволяет мне сказать о ней больше, чем
я могу сообщить в этом письме. Сам я до сих пор только бегло мог ее посмотреть
и не хотел бы это дело откладывать дольше. Итак, я представляю Вам несколько
страниц текста, по которым Вы сможете приблизительно судить о манере автора,
а именно,, беру начало самого текста, пропуская предисловие, а затем—несколько
мест, которые я отметил при пагинировании рукописи.
Заглавие книги было первоначально ,,^äJ\ ^уоул\з^ ^IäJ\ ^nàiJl" („Всеобще
благодеяние и Камус простонародья"), но позже автором, некиим Йусуфом ал-Магрибй,
оно было заменено другим— vj^a.^o <J.a\ OIäJ ^ *.ио\)1 ^h)" („Удаление бремени со слов
жителей Египта"), как следует читать на полях л. 81а. Рукопись представляет
автограф автора; она начата в середине шавваля 1014 г. и окончена в середине
^жумады I 1015 г. Она заключает 133 листа по 18—20 строк. Однако после л. 20,
к сожалению, недостает по крайней мере 12 куррас, а также несколько повреждены
первые листы.
О цели сочинения книги автор говорит в предисловии на л. 2а:
Таким образом, в алфавитном порядке приводятся соответствующие выражения,
которые подвергаются старательному разысканию, не встречается ли чего-нибудь
подобного в „Камусе"; иногда не находится ничего вполне подходящего и тогда дело
не обходится без курьезов и натяжек.—Ниже следует, сначала, на л. Зб <j--os
öi-o-W-H („раздел хамза") из v—äJ*V\ V-~>b („главы алиф"). Вряд ли мне нужно
добавлять, что я даю текст точно так, как он стоит в рук., соответственно тому, как
я его читаю, не добавляя ни одной хамзы, точки или значка огласовки. Однако
я опускаю маргинальные глоссы.
(Здесь я пропускаю пространные цитаты из Камуса и т. д., которые, к
сожалению, занимают слишком много места). Там же;
Л. 70б и ел. некоторые данные об обстоятельствах жизни автора.
Если Вы после этого небольшого образчика сочтете, что стоит труда
дополнительно посмотреть самую рукопись (я думаю, что Вы найдете много интересного),
1 [Перевод письма дается Редакцией. Многоточием отмечен арабский текст].
24*

372
Арабское языкознание
то с просьбой переслать Codex Tantâwii, Add. 6 обратитесь к „Его
Превосходительству Ректору С.-Петербургского университета" и уведомьте, пожалуйста, меня.
С совершенным почтением
Барон В. Розен.
Если это письмо дает достаточный материал для общего суждения
о манере автора, то, конечно, оно недостаточно для характеристики
труда и его составителя в целом. Помимо непосредственного описания
рукописи, теперь можно извлечь из нее материал для суждения о самом
авторе; сочинение, несмотря на преимущественно лингвистический
характер, оказывается очень богато культурными и историко-литературными
деталями. Объединению их главным образом и посвящена настоящая
статья.
В современном своем виде рукопись (обычного формата in 8°,
21.5 X 15.5 см) содержит 134 листа обыкновенно по 20 строк,
писанных размашистым уверенным почерком. Многочисленные вставки,
приписки, исправления и дополнения на полях придают ей характер
черновика или рабочего экземпляра автора. На л. 1, помимо
обстоятельного заглавия, о котором будет речь позже, есть несколько приписок
позднейших владельцев, плохо поддающихся разбору, так как этот лист
пострадал более всех прочих. Основное сочинение заканчивается
на л. 133а. Лист 1336 занят приписками того же лица: сперва идут
два стиха из Гулистана по-арабски (^jJI ^U^m.J^J\ ^) с
присоединением их оригинала по-персидски (^LT^UJb ^b^l), потом следует один
персидский стих с заголовком ^^U и затем под заглавием l^U^ с^о
v-^.ä/0 LAX* пять арабских стихов. На л. 1346 (134а оставлен белым)
за арабским стихом о нарциссе автором приводится анекдот про самого
себя в связи с одной турецкой цитатой, услышанной ^Л^ХаИ ^bcjl ^à.
Внизу страницы — приписка владельца рукописи, относящаяся к джу-
маде II 1095 г. х. (—1634 г. н. э.). Последним частным обладателем
рукописи был известный профессор арабского языка у нас шейх
Мухаммед сАййад ат-Тантавй; вместе со всем его собранием рукопись
поступила в библиотеку Ленинградского университета, как Tant. Suppl. 6,
была там переплетена и рукой К. Г. Залемана, тогда библиотекаря
университета, озаглавлена согласно с первоначальным названием J^iJl
^\^sJ\ ^ayo^ "TIaJI. С этим названием она и перешла в „Indices",
составленные К. Г. Залеманом совместно с В. Р. Розеном уже под № 778,
как значится и теперь.1
Старое название в сокращенной форме еШ\ J^^àiJl сохранилось в
начале куррасоз на лл. 11а, 21а, 41а, 61а и в форме el^AJ\ j^-clS на л. 71а.
Оно было зачеркнуто и заменено новым у^хл J^aI CjIäJ ^ j-^MI &>
на лл. 2а (в тексте), 51а, 81а, 91а (со словами ^*.** ?>)> Ю1а, 111а.
Одно новое заглавие дано на лл. 119а и 129а (л. 31а дает только
номер курраса yJ^* ^^oUJl).
Кроме предисловия, частью приведенного в письме В. Р. Розена,
для характеристики основной идеи и методов работы интересно
многословное заглавие (л. la): ^k^JUao * уЛл J.a1 «JjIäJ £j* *'уЛ*У\ ç.h <^U£
1 К. Залеман и В. Розен. Список персидским, турецко-татарским и
арабским рукописям Библиотеки И. СПб. университета. ЗВО, III, 1889, стр. 210 (= отд.
оттиск: Indices alphabetici codicum manu scriptorum persicorum turcicorum et arabicorum
qui in Bibltotheca Imperiales Literarim Universitatis Petropolitanae adservantur. Con-
fecerunt C. Salemann et V. Rosen. Petropoli, 1888, стр. 38).

Иусуф ал-Магриби и его словарь 373
wAlkJl л^.=ъ£ MjL)\ ^Lo ^^ô J^^x'i <кМв * ^Л/û ^.LÔJO jJ^JÊSa * <k*S- ^JJl lÀft ЛлЗ'К
saJ^oJI li-iô ^Xft ^L^X^i^o * ^^olXll ( ^V"3 Ч^-^ ^Зг^* С5^* ^V0 * S-^bJ^H
£?•*> 2 С>Ц"? С5^ оД-"Л)Ц * L^-LiJU öv^ ^lft ^^L»J\ £j*o *-^^A J
lJJU j.-u** A»ä^v1 ?U XääJI ^> <J£U\ (^s ttU>A ^^.ä^JI aJJU * L^yJL^o
Эта последняя дата (начало зу-л-хиджжи 1014 г.) указывает время,
вероятно, приблизительно: работа была начата в ночь 8 или 9 шавваля
1014 г. (л. 2а: £a-u>UJ1 ^l^-uJl \J.a ^ XjuIuJI ^a^ ^.лЛ £l^J ^э), т. е.
в феврале 1606 г., или по другому упоминанию в половине шавваля,
как говорится в заключении (л. 133а: eU Jl^i» Lierai 0ô <^à öUx^.J1 cuitf*
lJJI^ ^^* £a^\). Конец же ее падает на средину джумады I 1015 г.
(л. 133а: lJJI^ у^-9, Д-***-»-^- ^* ^J^l ^^^^ о--"0 <^-*-*а^ £.LJ ^LXctJU), t. е.
сентябрь 1606 г. О 1014 годе, как настоящем, говорится еще в тексте
(л. 166), но работа над рукописью продолжалась и позже: на полях
в приписках мы встречаем даты 1015 г. (л. 65а) и 1016 г. (лл. 43а, 896).
Вслед за обычной доксологией (лл. 16—2а) и предисловием (лл. 2а—За)
сочинение располагается в алфавитном порядке рассматриваемых слов
и делится на части под названием баб (по последней коренной слова)
и фасл (по первой). Таким образом, SfHs-H J^oà ^JJMl lLä. l-^Ь
начинается на л. За, AJl J-*aà идет с л. 4а, *UJ1—л. 46, ^aJl—л. 5б,
*UJ\ — л. 7а, *Uüt — л. 8а, *\j)\ — л. 86», *lkJl —л. 9а, л!л— л. 9 а,
uàUJl —л. 96, lJ15J1 — л. 96, 31у\ —л. 106, oj+jJ\ J^i^UJl <Jy^. — л. lia,
Л. 206 кончается словом ц-^кэ, за которым идет очень большая лакуна.
Обозначение номеров куррйсов в их начале наверху листа дает
возможность установить ее объем: дальнейший текст начинается с 14-го кур-
раса и, следовательно, в рукописи недостает 12 куррйсов, т. е. 120 листов.
Таким образом, в настоящем виде в рукописи уцелело немногим больше
половины всего сочинения. С л. 21а идет объяснение слов U>> üb* l-äJCä.
по прежнему плану. Л 36а — ЬЧ-Иэ-^ J^ ^iliül ц->Ь> л. 566 — eibül,
л. 63а— eNJUI, л. 95а—^1, л. 108а —0yJl, л. 1206— *ЦА л. 123а —
*UJI^ ^iy\. Собственно словарь кончается на л. 1326, 2 сн. Заголовки
иногда от поспешности пропускаются; случается, что и объяснения
попадают не на свое место (например, при слове уьМ на полях л. Зб
приписка: l^^o Ua cu^-Xs^ ^^ vJja. L^Jä-* о»ла).
Если бы в строго выдержанном плане работы так же строго был
выдержан и подбор материала, тогда, конечно, мы имели бы чисто
лингвистический труд. Однако сам автор чувствует свою слабость
к отступлениям и неоднократно оправдывается в них. После своего
длинного стихотворения, имеющего только побочное отношение к раз-
В этом месте рукопись прорвана.
В атом месте рукопись прорвана.

374
Арабское языкознание
бираемому слову, он добавляется. 10а): ^Лаа ^^ Ua IJsa JJU С^О ЦЛ
^Sl ^J ^^1 У\ ^j^Jl ^i^ ^ eUJ\ J^iJl А.Л* ^^^-o ^b ^-mj\ (^U£J1 \J.a ^>\
^.a U^J^ cj^U-M üyo M ^ ^b ^.juoj il£J ^J> ^-o. Он сознается, что
эти отступления иногда приходят ему в голову в момент самого
составления книги (л. 736): <^>U£ ^ô ^.1* Р X^LXUl с^£$ J»l»J\ ^^U jL^. \сХа ^Дз
JJU..J. Иногда же он извиняется за некоторую легкомысленность
приводимых стихов, не соответствующих серьезности содержания (л. 92а):
£2У*+1} £>y*^J\ ^$2> Lä-*uJ\ £j.<* gib дЛ£*Ц \iXA ^U dJJI vÀaX-uî\ Li\^. В то
время, как обычному объяснению слова уделяется 3'—4 строчки, такие
отступления нередко разрастаются до нескольких страниц.1
Очень часто эти отступления получают специальное название,
которым они как бы выделяются из основного текста. При названиях
растений Иусуф ал-Магрибй любит приводить различные полезные рецепты,
в состав которых они входят, называя их обыкновенно фсСида} Иногда,
впрочем, этот термин применяется и не к рецептам.3 К числу таких же
терминов относится хикайа, обыкновенно в смысле 'анекдот' (л. 37а),
'аджйба 'диковинка' (л. 61а) и дакйка 'тонкость' (л. 18 а, при разборе
одного места в Коране).
Вся рукопись носит следы личной работы автора над ней; таким же
личным характером отличается и заключение, которое окончательно
удостоверяет, что мы имеем перед собой автограф (лл. 1326—133а):
<ы5^9 Jk°^\3 ^*хлЛ ^J* I^aIIsä UJ»b W^3 ^ <^XJ wX^.*J\j àSS>A U..* j*u*.*3 U> \ô.a
C^àf-O i^"*"^- * A-o-Jaft А.Л-О* * A.-*.^*ua.:=w A.-0-Ä^O йшУя л.я]| vAJlÔ jJ\^ä.M\ £j.sO J^ J^
v-^U&Jl IwkA ^li * ^Jsl-*s°y ^U^ ^ АЛЛ L-Cô ^\ ^JLäjLo l^wift * <^5-^У>\ ^э lP'^^
JiXA^ CU^X^ Oj^vi^Jl OvA.*Jl Ot>.A ^Э АЛЛ «>.*.%.> ^5^Л ç^> * Ib^ift l^«ft * U^ft oI^ä.
А.ЯХ* [j^J^o * bLJLftj 13Ü Ug.*U> си>оЛзьХло\ ft \»xo ' Ij^JUo cUäJU^ * ^Äi c-^^Jl
Oj^OÔ ^i\ ^Ml^Àll^o^ll IJs.^3.J ^UftLül ^l^c, * ^a^J^ е1л5^)\ ^ио ^A ^.ие У\ <^dft
AJ»l]aftU ^^iJJl ^.-ccwJ äJa * O^Js.-*Ùi ^.^U ,3^->^.^ С>Ц} k^st-^Jl ^уО^оШ! à<AJlk^o
^д.ХиЛО Jo^ô £j.^ 1^^-Хчлл.^ * ^5^1^- ^J O**'^ OlecÀi (S-^-^\ C)^ L5^ №*\ >Iä-*O^I\
1 Например, л. 14б — об аскетизме в связи со словом ÙjaAj, о святых а6дал —
лл. 646—65а, историческое объяснение пословицы JJj"^ о** $?**У^—л* ^а—^^
и т. д.
2 Лл. 25а, 39а, 47б, 496, 53а, 57а, 61 б—62а, 696, 71 б, 72б и др.
3 Л. 2а — с объяснением различных значений слова Ц->^» л* 2б — разбор джи-
наса в стихах и т. д.

Идсуф ал-Магриби и его словарь
375
ч^аз^-ДЛ o^-e\ JUX*1 ^b JUS aJJ\ gjAJb fjÄJtf 1(>~И * ^^.U^-JI^ aJL»
lj^a^^* «^iX^-J ^^Ä.li.5 J\ >^хХэ JUS ^JJl *liô ^l U^* ^ ^iliJl c-jUJI
^l ЬУ M^ J^. У* ^iUi^II CUaJlokSj ^SULJI CUaJSJ liU^. ^^jiy^ ^Siy^. ^
.^JoäJI <^UJ| <*JJb
Вполне возможно, что рукопись, основной текст которой относится
к 1014—1015 гг., оставалась „в работе" автора до самой его смерти
в зу-л-ка'де 1019 г.2/январе—феврале 1711 г. н. э.
Словарь дает нам целый ряд очень интересных деталей для
биографии автора, но и помимо него мы располагаем теперь другими
источниками. Ал-Хафаджй, умерший в 1069/1659 г.,3 говорит о нем в двух
сочинениях, причем не упоминает года смерти;4 возможно, что, будучи
младшим современником его, он сам не имел еще об этом сведений.
Упомянутая выше дата смерти появляется у более молодого ал-Му-
хиббй (ум. в 1111/1699 г.),5 хотя в Смысле материала он сильно зависит
от ал-Хафаджй. В общем, сведения во всех трех книгах достаточно
скудны, хотя и щедро расцвечены реторическим изложением.
Указывается лишь на египетское происхождение Йусуфа, большую его
ученость и поэтический дар; отрывкам из его стихотворений и посвящены
преимущественно статьи. Из целых произведений упоминается только
^го поэтический сборник ^i-иаД «^cLäJI >j^\^ ^2*^уЛ\ v-^aJJI, который
был известен и Хаджжи Халифе.6
Однако, кроме этого сборника, ему могут быть приписаны
некоторые рукописи, сохранившиеся в европейских собраниях; в установлении
тождества иногда помогает словарь, и, благодаря этому, в
соответствующие данные у Брокельмана можно внести некоторые поправки. Пови-
димому, нашему автору принадлежит с^ЛМ i^Xi^ с-*о^М <^-*Ч—не"
большая стихотворная энциклопедия, которая сохранилась в Готе.7
Продолжение истории ал-Басунй, зарегистрированной Брокельманом,8
упоминается и в словаре (л. 36б) как находящееся в работе: Xè*
A^lft А\}\ ^Lo ^^^Jl v-Мз-* £^° ^-уЦЛ *X*ä-* ^^ixlJ • J^j Çi^lS (^5^ £>У\ CUäUH
o^ä-JI \jab ^U ^l с4зХ)\ iX«.a.\ ^lkLuJl \S))yo ^\J1 ^JUM. На основании
^этого словаря приходится приписать Йусуфу ал-Магрибй и тот тахмйс
на „Ламййю" ал-Вардй, который сохранился в парижской рукописи.9
Цитата из него приводится в связи с корнем <_^* (л. 18 а), причем в про-
1 Дальнейший текст написан на поле вдоль страницы.
2 Ал-Мухиббй. Хулазат ал-асар, IV. Каир, 1284, стр. 501—503.
3 С. Brockelmann. GAL, II, стр. 285, № 10.
4Ал-Хафаджи. 1) Райханат ал-алибба. Каир, 1306, стр. 229—232; 2) Хабайа
.аз-заваиа, рукопись Азиатского музея В 4, Notices Sommaires, № 248, лл. 134—137.
5 С. Brockelmann, GAL, И, стр. 293, № 12.
6 Хаджжи Халифа, III, стр. 337, Mb 5834.
7 С. Brockelmann, GAL, II, стр. 459. Она составлена в 1002 г. для сына
«египетского паши Хусейна эфенди (W. Pert s eh. Die arabischen Handschriften
der herzoglichen Bibl'iothek zu Gotha, I. Gotha, 1878, стр. 213, № 172).
8 С. Brockelmann, GAL, II, стр. 41, № 9; стр. 54, № 18. В различных
списках изложение доводится до разных эпох, и в каталогах большое расхождение.
Ал-Магрибл ссылается на экземпляр, доведенный до времени Баркука; известны
•списки, доходящие до Барс-бая и Каит-бея.
9 С. Brockelmann, GAL, II, стр. 140, № 2а. Ср.: G. Mac Guckin de S Ian е.
Catalogue des manuscrits arabes de la Bibliothèque Nationale. Paris, 1883—1895,
стр. 562, № 3199.

376
Арабское языкознание
тивоположность большинству источников у а,л-Магрибй автор называется
Сирадж ад-дйн, а не Зайн ад-дйн: r\j-uJ\ ^UäJI
. ^^ ^
£j+3y° M.Ä. Ц-ДаиО^М 0Э Js^l^ * i^v^ £>"* ^l Oj.-mXäJ\ JJ.Ô
Еще значительнее количество произведений Йусуфа, упоминаемых
в рукописи и не известных до сих пор из других источников; о них
будет речь при перечислении цитуемых им сочинений.
Благодаря словарю, нам делается ясно даже начало ученой карьеры
шейха, которое встает во всей своей живости и простоте в одном
рассказе, приводимом под словом хамила ('перевязь меча') — лл. 70—71:
lX^I o-^ä- ^> i^^* 0"^"*° CX^-^a ^.ähäJI (Jl^* ^s iJu^uJl LJj>el^Ä. çJwol
lJo>-«J\ ç*JL*J\ ^ô ^ô>^ jJl^Jl vlyo vXä3 *AJ>j Ö^^i^ ,Jl£io\ ^5-U ^^.hûJlJI ey*>
^^.xol^l V^ l^yX^ £^ <OJ\ gXai C5^-^^ L^J^ä-L^ (Jl^l Co\^j--aJL cU^ä.^
O-Cf*^ l^""*"- ^ e^ <J^ ^-^0 C^*^?^ ö^iJl^ O^ÄJU fu^U ç-ol Jo ьу^Л11>
ctlj> y^i 0JI 4ОуюЛи0 ^*а-ЛМ^ ^byby* jL*A£j\ OwXA £>^£S *Ja 01Д&П 0ô OU^fltJ\
^J ^JUo L*ä- t^+J* <^3J\ oUä. c^^äIo (t^^iJl U^y-o ^A^ £-*UJ\ еЫ «^U> ^ CUJLwsô-
^Jl^rL.1 j^i ^jXä^U-s UyJ ^^i \y>l Oj-o^ Ls^J l^^o c^pSà Ыз\ ^ilkftl^ dJU ^l
oLiiJl ^^ ^l^Ji^ ^i^-o ^l^ cr*J r^* £^"> l-*^* Uo^Ul ^ U JtSj «£l)3 ^*-
\yi\ CUJ) ^U UiuxJl «^.ä. A**±* ^r-^j ^iU l^J^ JwaX^oI ^i ^Ij^J ^äÜ U^J U.J
U> ^J^U^scJl ^ио ^jc^A- A-^yil ^JI slX-aô iSl^J i*^iJ^)l CUki-Ä. jjjXä. A«0}S lXa^ ^i^
O-^0 C5^5» i^ÀJ^J ^tÀsb. eJ\b >\ Oj-^yJiLô ^a^) ^^\ ^i \j*X}>2 ^^^ J^-^
^JLäJU J^ÀXiôl y**-* i^^}^. f-^r^ ^5^ ^UJl ^ио ^^^. ^J^LxO ^i <3-й-->Ъ ^J^-^
^iy^A äXä-U ^аЬ1 <^^Л <^* e^s dl)> J J^ä£ ^XJl д^^л.^ ^-a-^^. (^^ 0^°r
ÜMx> ^j^J ^)U> ^S ^j^latJL* ^J 1^-wJ ^)1 ^Jl o^Xb-j &ip3 С-Ц^^ ^2^-uJl j.^Ào-
vä^JI >Uj^ ^b^xvwJl ^^ ^s \j.)i^J>A \^äX^o\ v>.s^ <O.J vX^aJI^ ^.ajM\ CU^^ l^X^
.л^.^^ ob* ^lkl-^Jl ^.^ £>\ ^Х=^ Jj-X^Jl ly.^.vX^J ^l^y^Jl j£-\ ^^-oäJU ^^i^-**4 •
^^ ^^.\ >М^Ц ^^^ СУ0 к£^** ^ ^*^ ^ ^ »3^^ W. ^Jb J1^ ^JU^.
^Loc, dLUJ\ ^J ^.^clô elJJ^ ^l^i CiXä-Ь ^^-Ц^ oT^ £>1 ^JjvJ^ ^ij-A^ ^^ J^\

Иусуф ал-Магриби и его словарь 377
Не меньшей непосредственностью проникнут рассказ из значительн-
более позднего периода, относящийся к болезни автора и дающий
интересную черточку для характеристики представителей ученого сословия
в его время (л. 51а—516): ^^Jl ^^x^. ^b--**^ ^ Jpj^ t*Mrf £~*yo wxs cul*
C^-£-*ix<"°* <^* ^А,чл> C^ *"-*■'*"? öjL^b. ^э v—\.xo ^.ol ^З^з! *j OLaS <^JvLo.ä-X-coIo •
lil CUls^ СХ^асл^О iJaiuJl (^.2»-л <^.X*0 öjUa- ^ô ^^-tiw^J «JUiЦ ^IXÀ^a J^b*
Jajo ç>o l^i^ J.^ o*o ^ £>j£> (^r<>.^ (Jbl M j^Äi-Jl j^o (^^ ^^ ^i^iJl ^
.AJ^^J «Л^аЬа ^Хэса. CUaLsa <Д«ОЫ л-Ja ^^л-Ц^М! ^•o ^a\ ^ )lce*o\JV
Одним из первых его учителей был имевший отношение к ал-Азхару
наставник детей Санджар, о курьезном приветствии которого ал-Маг-
рибй запечатлел свое детское воспоминание в книге.2 Ал-Азхар надолго
остался ему близок; даже некоторые части настоящей работы написаны
на кровле.3 Еще в детском возрасте ал-Магрибй отличался большими
способностями, о которых повествует без особой скромности.4
Скромность не была им приобретена, повидимому, и до конца дней: свою
настоящую работу он тоже характеризует, как не имеющую
предшественников.5 В самом термине ат-тахаддус би-н-нима, которым он
вводит рассказы с восхвалением своей личности, легко видеть влияние
аш-Ша?ранй, тоже любившего превозносить свои действия и
произведения.6 Ничего невозможного в этом влиянии нет: при анализе источников
1 Дальнейшая фраза — на поле вдоль страницы.
2 Л. 50б: ,3-^UJLj ^-^Ц*. ^b^ ^Ш J^J\ <J-«<^ *-r^ ^ JJ-ujU -iô ^* ^1*3 <*Jy> -
C^kL~> \>\ bjXJ\ o>\ J^.> 1>\ J.^1J\ jà ^ >}S.\ ^\ ^aJI y ^jLuxJI e_>U IM <J>JJ1
JsbjMl ç^oli.\ ^ ^^\А.Ь ^Алх ^ßsX^^j с^л^Х/о ^b ^JIjU^I ^>yo j*^~> ^^JLöJl •
.Л^л> çw) 'o^^Xs^A «Oil às-^^-j ^ywd <^3^ -^wii.\ ^1 ■
3 Л. 5a (речь была об Ибн 'Арабй): с-^^\ С^^ j^-ol 1Ла ^«*ÛJ\ yÇ> w-.^^,
)Ь> (J>1 гЬУ^ l5^^ ^-^^ ij^ (^^Ä^l £>U*ob X>\j jA)^l ^Ja-^O ^ J.Ä.J1 ljjb
4 Л. 52 a : (Jbö [^S] 01j.Äi v-^^JI j, C^^ ^5-о\ ^a-JI ^^ te Cj^^\ U.^.
CUi^ Lj^il ».AllàJl dJ\>M C^lo^ J2-5*-? (^•^Jl-*0 U-ftl^LXi.d IjLSj [Х.Ж Jpj^l} O^-^Jl-
5 Л. 26—За: 2oU*Jl J^U J, ^.-^o U yM ^il uÂ^^UxXJl IJ^J ^UJl ^IaJ^,
.^^X* ^ j.swl ^aJLo U t^iycJl ^ Ulkr^ г4з^Ц ^5^1 J»UJMl ^^JaJ^ i^yx^Jl
6 Ср.: А. Э. Шмидт. *Абд ал-Ваххаб аш-Ша'раний и его „Книга рассыпанных
жемчужин". СПб., 1914, стр. 86—89.

378
Арабское языкознание
„Даф? ал-иср" придется увидеть, насколько часто он обращается к
сочинениям аш-Ша'ранй и как относится к автору. Личного воздействия
здесь, конечно, не могло быть, так как аш-Шагранй умер еще в 1565 г.,
но со слов его племянника, не называемого по имени, ал-Магрибй
передавал хадйсы (л. 756). После детских лет у него был ряд учителей,
упоминаемых в этой книге: у Ахмеда ал-Алкамй он изучал
произведения ал-Мутанаббй (л. 103а), у его брата Ибрахйма »Алфййю" ал-'Иракй,1
метрикой занимался с Мухаммедом Ракруком (л. 59а). Называются по
именам и другие, без ближайшего определения специальностей: шейх
*Алй ал-Макдисй,2 Зайн ал-сабидйн ал-Бекрй,3 внешность которого во
время преподавания приобретала странный вид.4 Из других источников
нам известен Йахйа ал-Асйлй,5 к которому автор был довольно близок,
так как знает обстоятельства возвышения его шейха,6 цитует его стихи7
и вообще упоминает неоднократно.8 Вероятно, несколько учительскую
роль играли и другие шейхи, которых упоминает ал-Магрибй. В честь
одного из них — Йусуфа ал-Курдй — он даже получил свое имя; ученики
его — ал-Хаватирййа— были известны аскетическими тенденциями,
несколько смущавшими ал-Магрибй (л. 146). Не выясняются для нас ближе
сферы занятий шейхов Мухаммеда ибн Саламы ал-Ханафй (л. 12а) и Ибн
ал-Гитй (л. 16а). К астроному шейху Сулейману ал-Мйкатй автор
обращался по вопросу о слове фалак 'свод5 (л. 61а).
Книга ал-Магрибй вводит нас не только в среду ученых, но и в среду
великих мира сего. Несколько раз он упоминает правившего тогда
султана Ахмеда.9 С большой похвалой он отзывается о правителе Египта
?Алй паше, который, будучи назначен в 1010 г., обратил особое
внимание на благоустройство Каира (л. 99б); правление его было не очень
продолжительно, и в другом месте книги он поминается как покойный
(л. 1316). Вероятно, он был сменен Мустафой ибн Балй, которому^автор
посвящает хронограмму, относящуюся к 1013 г. (л. 11б). Бывал Иусуф
на собраниях у эмира ал-Бухейры Йунуса (л. 6а), бывал и у
представителя высшей духовной власти шейх ал-ислама Абу-л-Мавахиба ал-Бекрй
(лл. 5б, 13а); различные случаи при встречах там он передает, как и всегда,
в очень живой форме. К великим мира сего принадлежал, вероятно,
и Мухаммед Ри$а эфенди, которому посвящается стихотворение с
хронограммой 1014 г. (л. 126); таковым же, вероятно, был и тот Йусуф Абу-л-
Ис'ад, который просил автора перевести ему на арабский язык „Нафа-
хат ал-унс" Джамй (л. 133а). Ближе всех, повидимому, стоял к автору
"Улван Челеби, занимавший в египетской администрации какой-то важ-
1 О произведении см.: С. Brockelmann. GAL, I, стр. 359, в конце.
2 Л. 5 6 — его стихи о кофе, 196— упоминание.
3 Лл. 9а, Па, 806, 966, 1056.
4 Л. 47а: JJ OJii dX^*. <J»*4b frS^' C^rt <^-^^1 ^^-j ci j^ ^Ъ ^^
.J^jJUjL>
5 Ал-^афаджй. Райханат ал-алибба, стр. 232—236.
6 Л. 296:.<J.ho\ ,J.^>^1 &;^\ li>U*ol ^t^iô ^a^ ,J.^^äJ\ £*-*£J\ ^\ CUa*.*-^
7 Л. 896. J . J« • J J r.
8 Лл. 1046, 122a.
-9 Лл. 13a, 366 (имеется в виду Ахмед I, правивший с 1603 по 1617 г.).

Йусуф ал-Магриби и его словарь
379
иый пост (ат-тазкарджй). Хотя он явился только пришельцем в Египте
так как раньше замещал канцелярские должности в Стамбуле, но это
не мешало ему быть крупным ученым. Ал-Магрибй обязан ему целым
рядом толкований в связи с персидским (л. 15 а) и турецким языком
(л. 1346), разъяснениями филологического характера (лл. 12а, 77а и 80б),
знакомством с новыми книгами (л. 856) и даже с географией южной
Аравии (л. 97б). Не удивительно, что, пользуясь ближайшим поводом
объяснения его имени, ал-Магрибй посвящает ему целый дифирамб.1
Ошибочно было бы думать, что автор живет только в мире
отвлеченных интересов и науки. Все крупные, в местном масштабе, события
привлекают его внимание; смерти знаменитого флейтиста он посвящает
в 1005 г. элегию (л. 19а). Большое оживление в народе вызывал в эту
эпоху вопрос о табаке. Кофе уже не представляло особой редкости,
хотя и теперь * еще возможны были недоразумения с запретом его на
том основании, что в старом периоде под этим термином запрещается
вино; ал-Магрибй упоминает ряд авторитетов, дозволяющих кофе, и
завершает все своими стихами в похвалу ему (л. 1306).
Распространение же табака относится как раз в 1014 г.—ко времени написания
рукописи; в начале ее автор очень живо об этом повествует;2 в конце
книги он с негодованием говорит об одной фетве, разрешавшей куренье
даже в пост, и заканчивает свое рассуждение большим стихотворением,
направленным против курильщиков, которое, как видно по ряду вставок,
и потом продолжало дополняться и исправляться.3
Рукопись дает значительный культурно-исторический материал, но
еще больше можно извлечь из нее данных историко-литературного
характера. Благодаря ей, мы впервые можем составить более отчетливое
представление об очень разнообразной литературной деятельности
самого автора.
Помимо тех сочинений, о которых была речь как упоминаемых
в параллельных источниках,4 здесь цитуются, иногда приводятся даже
в отрывках, еще более многочисленные. Начать с того, что автор очень
1 Л. 129а: C-jLXSJI^ J^ С£**^ £>\^LäJ£ (t^Ä-o y*3 ?^W S-^^Jl C>!^* O^-H
^rfft * UJüLM çAzb. LL^elo Uf^;*a l-w^-l л.-<^^ Ц-**Л o^&f.j UI^-Ua ÀJ^Àe <*J^La£ <*J^*&
U.>! £j~o улз^о ^\ 40 li * ^JIä^JI? vXäIä^JI ^ÜJ> ло ^-£»э * f-^Ä-^ 1^А 1-*Ц-? * <JLäJ1
* <Jb"ôld^H (J^) kst^o * &.*.*>)) \ JwSl^ÂJb Ü^st^i^o ^.-i^Jlac^o * <4Jä.jUJ\ £j."0 А-^-Ц*
2 Л. 166: >^lo lJJI^ v^* £л.>у ?ts.'^Ä^ ^UJl \vXa ^jB C*s&2 ^y^\ Clo^i-i ^5
.цлуьаЛ *M-«> Ijy* ^£^ЦЛ 0***з ^.a- ^^ Ц^-? e>£ ü**" ей l-V^* £.Ц?. ^*° l^^-
3 Лл. 756—76а. [ *"
* Хаджжи $алифа (I, стр. 227, № 357) говорит еще об L-S^.i.1 fl& ^h j\^\
jU-tAj^JL как принадлежащем Йусуфу ибн 'Абд ар-Рахману ал-Магрибй; некоторую
осторожность в отнесении его к нашему автору вызывает то, что источники называют
.его обыкновенно Ибн Закарййа (так, например, в „Хуласат ал-асар" ал-Мухиббй).

380
Арабское языкознание
щедро уснащает свою книгу собственными стихами.1 В особую заслугу
себе он ставит, что стихи эти не взяты из других произведений, а
сочинялись в ходе работы, специально ad hoc.2 С нескрываемой любовью
он выдумывает стихотворные загадки на отдельные слова,
встречающиеся в книге.3 Один раз он упоминает свои „песни" — ^У'^М (л. 16 а),
причем трудно сказать, относится ли эта цитата к определенному роду
произведений или к отдельной книге. Им разрабатываются не толька
классические формы, но с такой же охотой он пользуется и вошедшими
в употребление позже, например, мавйл} Несомненный интерес он
чувствовал и к диалектической форме народной поэзии, известной под име-~
нем заджал; об этом говорит объяснение термина с сопровождающим
его, как всегда, живым рассказом.5 Метрической формой он любит
пользоваться для обработки различных произведении других авторов;
так у него появляется „Назм дуррат ал-гаувас" известного ал-Харйрйг
сочинение достаточно близкое ему по теме (лл. 8 б, 9 а); такой же
характер носит обработка одного сборника ас-Суйутй.6 Из более
самостоятельных сочинений им упоминаются, часто с выписками, „ал-Мусалла-
сат" (слова с троякой огласовкой)7 — большое произведение в размере
раджаз, аналогичное работе раннего филолога Кутруба и его
многочисленных подражателей.8 Упоминая последнего, автор с обычной гордостью
обращает внимание на то, что он не пользовался приведенными у тога
1 Лл. 2 а, 4 а, 5 б, 11б, 12 б, 14 а, 15 б—16 а, 18 а, 20 6, 21а, 23 а—24 б, 32 а,
36 а, 37 а, 41а, 45 а, 49 а, 51а—52 б, 55 б, 56 6, 57 6, 62 6, 63 6, 68 6, 69 а, 72 а, 74 аг
78 6, 82 а, 84 6, 85 а, 87 6, 92 а, 120 6, 130 б и др.
2 Л. 133а: J.£i ^ifc^ <Д£Л O^ft- Ъ* £*U*J1 JU. ^k> e^JàX*J\ cyo ^i U ^li*
*3 Обычный термин ^aJ — лл. 65 а, 83 а, 109 а—109 6, 124 6, 125 а, 126 а, 129 б,,
реже Ли.яа.1—лл. 19 а, 37 а.
4 Лл*. 4 а, 116, 20 а, 21а, 24 а, 41а, 51 б, 52 6, 57 б, 66 6, 67 6, 69 а, 73 б, 74 а,
90 а, 94 6, 99 6, 103 б, 110 а.
5 Лл. 77 б—78 а: ^$ ^с\ ^iJl liXA ^Jjbl j^s- ^Ijw ^k^^J J-^-j J»^.s- СА^У^.**
jj$3 oj['S Olo\ ^Lu^a- CXo <J^ O^o o^a^ çlk*J ^ujI ^AlX^ ,J**JH £>li J^.jJl
^з-^ ^J^-UX-O <^ki lXso ^Aa C-^aJl Ä.äJJ\ 0s ^jys (J-Ä-lJl Lol^ ^O A.*.«mX£ ^^j^i v^JJ\.
Jä^.^ J^ä-j £■*.& ^^J.& CUÀ^ûas ^^.st^-^^Jl J^J c^0 <sUi^ **■** lJ-^^ O-Cr^^*^^
ç3 W)i «JXJ> _^ä5^ ^^x^^-^4*-^^ cr* ^a-I^JI «J*^^ J^* o^ <-aJ£>\ \^a (j-^ UÄ,
\>\ IäwXä^ ^-o ^Uo^ ^i^ (J U>^ r^^ Oj^aJl cuius J^-fJl l^ JUs ^^st^^^Jl
6 Л. 101 6: j-^ä-oJI ç-oUl vio>U.\ ^jKJi±\\jcLj\
7 Лл. 56 6, 616, 66 6, 69 a, 70 a, 72 a, 78 6,88 6, 90 a, 92 a, 101a, 108 6, 112 a, 147 6.
8 Хаджжи Халифа, V, стр. 373—374, № 11366—11367.

Йусуф ал-Магриби и его словарь 381
«словами.1 В метрической форме было еще второе сочинение „Музхибат
•ал-хузн" („Прогоняющее печаль"), посвященное описанию., растений, как
это видно по ряду цитат2 и по замечанию самого автора.3
Филологического содержания было, повидимому, сочинение „Китаб ал-алмасййа
фй-л-алгаз ал-адабййа" („Книга искусства о литературных загадках");
цитат из него не приводится, и только по одному выражению можно
предполагать, что оно было в метрической форме.* Специально мечам
с перечислением более тысячи слов было посвящено, вероятно,
сочинение „ар-Pay^ ал-маслуф" („Возделанный сад");5 о свойствах и именах
меда толковала особая книга, не называемая по имени (л. 83 6).
Некоторые произведения упоминаются без всяких подробностей, так что
даже смысл названий не ясен, например, „ал-Мабасйт" (л. 120 6) или
„Тарджамат ал-мураббасат ат-туркййа" (л. 916); из последнего
приводится одна цитата, дающая возможность установить его метрическую
форму. Если судить по заглавию, это был перевод каких-то турецких
четверостиший. Турецким языком ал-Магрибй вообще владел: он
приводит свои собственные турецкие стихи (л. 6 а). Так же свободно он
^пользовался и персидским. Кроме предпринятого перевода „Гулистана",
он собирался перевести с персидского и турецкого гадательную книгу
„Разнаме" судьи Мекки Хусейна Кафйлй, посвященную гаданиям до
дивану Хафиза (лл. 85 а—86 а). Знания его в этой области были хорошо
известны, и недаром к нему обращались с просьбой о переводе „Нафа-
хат ал-унс" Джамй (л. 133 а).
Собственные сочинения являются только незначительной частью
того материала, который цитуется йусуфом в его словаре. На первом
ллане стоят, конечно, лингвистические работы. Из предисловия мы уже
знаем (л. 2 а), что особое значение он придавал „ал-Камусу" ал-Фйру-
забадй и „ал-'Убабу" ас-Саганй, и поэтому понятно, что они цитуются
бесчисленное количество раз.6 Наряду с ними так же часто
привлекаются и другие словари, как, например, „ас-Сихах" ал-Джаухарй,7
особенно в его сокращенной обработке „ал-Мухтасар"8 или ал-Медждй.9
Ко всему этому материалу он относится с критикой10 и нередко
указывает недоразумения у ал-Джаухарй. п
1 Л. 101а: CUÄ^ U ^i^J ^ v-ji^aLld v*£jL£)*Lo ^s )<ла cu^lài <J.a C^Sè ^>U
2 Лл. 9 6, 19 6, 40 а.
3 Л. 19 6: £>1^ jJ\ ^J>3 Or^ ^\.*-*S*A Lj->t^ ^ &.*.& <^X«.kJ U ^J^ ^yib ^
.£j\ %**аИ *aU.*ä S.à1\ ^aU/o ^U^ Jàili j^iX-^-Jl l-^UXM ^ ^a Цхо ^*l^j\
4 Лл. 60 6, 916. В последнем месте автор говорит: ^-Д.Х£ ^э vilJb CX*.ki ^XSa
5 Л. 26 а.
6 Ал-Камус: лл. 4 а—5 б, 6 б, 7 а, 10 а, 12 а, 14 б—16 б и т. д. почти на каждой
странице.
7 Лл. 4 а, 10 6, 13 6, 28 6.
8 Лл. 25 а, 27 6, 29 а—29 6, 32 а, 33 б, 34 а, 35 6, 40 6 и др.
9 Лл. 16, 7 а—9 а, 10 а—13 б, 14 б и т. д.
10 Ср. л. 216 а об „ал-Камусе".
11 Ср. л. 73 а: Uil^ lW^ i>jb*^a£ <J*^ J^* ^lr*- ^A \St*2^^ ^As-^ £%> ^j
Л. 83 а: по .поводу лиц, входивших в состав группы он добавляет:

.582
Арабское языкознание
Из других лингвистических работ можно отметить „Дуррат ал-гау-
вас" ал-Харйрй (л. За), равно как его „ал-Ас'ила ал-фикхййа" (лл. 96,
93 а, 124 б). Одно из этих сочинений имеется, вероятно, в виду и тогда,
когда упоминается просто ал-Харйрй (лл. 96, 1056). Из грамматических
трактатов привлекается „ал-Алфййа" (л. 76) и комментарий на „ал-Ал-
фййу" Ибн Му'тй (л. 61 б), равно как хорошо известные Ибн Хаджиб
(л. 74 а) и ал-Джарумййа (л. 8 а). Из работ, переходящих в область
филологии в широком смысле, привлекаются „ал-Acäc" аз-Замахшарй —
(л. 15 а) „Адаб ал-катиб" Ибн Кутайбы (л. 17 6), пословицы ал-Майданй
(л. 8 а), „ал-Мустатраф" (29 6) с длинным объяснением заглавия; ас-Суйутй
цитуется неоднократно (лл. 12 а, 105 6, 108 а), причем наряду с его
филологическими работами, как „Шарх ал-бадйсййа" (л. 2 6), привлекаются и
другие, например, „ад-Дурр ал-мансур" (л. 104 а). Очень часто
упоминается aç-Сафадй (л. 43 б) с различными его сочинениями: „Шарх ал-
ламййа" (л. 78 а, 1196) и „Алхан ас-саваджи" (л. 436). Ибн Худжжа
(л. 1166) упоминается, по всей вероятности, как автор „Самарат ал-аурак"
(л. 87 6). Из других антологий привлекаются еще „Саджс ал-мутаувак"
Ибн Нубаты л. 43 6) и „Мунис ал-вахда" (л. 83 6).
Из поэтов более или менее систематически цитуется только ал-Мута-
н.аббй,1 к которому, автор чувствует несомненное влечение; половину
комментария на диван его он успел переписать в течении настоящей
работы (л. 133 а). Как и всегда, характерно для позднего периода
арабской литературы, что поэтам древнего периода почти совсем не
уделяется внимания. Самыми ранними из цитуемых являются омейядские
Ибн Кайс ар-Рукаййат (л. 28 а), Зу-р-Румма (л. 64 а), Ру'ба, в стихах
которого автор отмечает персидское слово йен (л. 63 а). Из аббасидских
наиболее популярные отсутствуют; приводится (анонимно) один анекдот
про 'Улайю, дочь халифа ал-Махдй, известный из других источников
(л. 82 6), и тоже известный рассказ про Абу-л-сАла (л. 85 6). Среди более
поздних мы встречаем, конечно, ат-Тугра'й (л. 68 а), Ибн ал-Фари^а
(л. 1316), ал-Бусйрй (л. 636)—„ал-Бурду" с разъяснением одного
трудного стиха в ней, Ибн Матруха (лл. 19 а, 132 6), ат-Талла'фарй (л. 80 а),
Ибн ал-Вардй (л. 32 а), Мамайа (л. 73 а) и Такй ат-Туджйбй (л. 49 а —
его касйду). К этому периоду у него интерес гораздо живее, как это
видно по отношению к заджалю и вниманию к не известному нам ближе
сочинению „Китаб ал-мазбала фй-л-аш'ар ал-мухмала" (л. 776), которое
принадлежит современному ему шейху сАбд ал-Муйну ибн ал-Бакка.
Такое количество материала в работе, по существу лингвистической,
может нас поражать, но надо сказать, что оно не менее богато и
в области, связанной специально с „исламскими" науками. Главным
образом два автора являются здесь руководителями ал-Магрибй: это
аш-Ша'ранй (у него систематически называется более употребительной
формой аш-Шагравй), который был только на одно поколение старше
его, и Ибн ал-сАрабй, преклонение пред которым сложилось не ,без-
влияния первого.2 Аш-Ша'ранй известен ему по ряду произведений,
и его голос бывает решающим в самых разнообразных случаях/* Его же
авторитетом он защищает от нападок и Ибн ал-Арабй, который имел
Л. 104а: ^h ^JJl Loi IcX-a vXso Jlä *J\ ^.a^ >$>j* ^^ ^* LU> ^„A^i.\ ç5^
1 Лл. 10 6, 12 6, 17 6, 18 6, 57 а, 80 6, 103 а, 114 а, 126 б", 133 а.
2 Ср.: А. Э. Шмидт, ук. соч., стр. 56—57, № 20, 21; стр. 59, № 23.
а Лл. 5 а, 216, 29 а, 42 6, 52 6, 59 6, 75 б, 114 6.

Йусуф ал-Магриби и его словарь 383'
в аш-Шагранй, как известно, ревностного апологета. В этом отношении
особенно интересно одно отступление, выплывающее случайно по поводу
апокрифических стихов 'Али ибн Абу Талиба.1 Автор „Дафс ал-иср"
знаком с Ибн 'Арабй не только по его наиболее распространенным
произведениям,2 но приводит цитаты и из стихотворного сборника „Тарджу-
ман ал-ашвак" (л. 59 а).
Два этих имени характеризуют преимущественный интерес ал-Ма-
грибй к мистической стороне ислама, к суфизму, представителей
которого он по образцу аш-Ша'ранй называет „люди" — ^Jl;3 пользуется
он, конечно, известным „Рисала" ал-Кушайрй (л. 66), сочинениями
ал-Газалй (л. 1206), включая его „Кимйа-и са'адат" (л. За). Обычная
богословская и каноническая литература ему тоже хорошо известна:
упоминаются комментарии ал-Бай^авй (л. 306), „ал-Кашшаф" аз-Замах-
шарй (л. 68 6), равно как и менее известный тафсйр ан-Наккаша и Тадж
ал-курра (л. 117 а), комментарий на „Джамс ал-джавамиг" (л. 75 а), на
„ат-Тау,£йх" (л. 107 6), „ал-Джамиг ас-сагйр" (л. 111а, ср. л. 1016),
ал-Ка^й сИйа$, по всей вероятности, с его „аш-Шифа" (л. 118 а). Из
представителей вспомогательных коранических дисциплин встречаем
аш-Шатибй (л. 79 а). Иногда цитаты носят слишком лаконичный и
случайный характер, чтобы их приурочить более определенно.4 На границе
с историей стоит книга „Кисас ал-анбийа"^ Вахба (л. 906), но вообще
история не привлекает особого внимания Йусуфа, и на всем
протяжении книги им цитуется только „Сйрат ал-Хаким", вероятно
полулегендарный рассказ,5 и история Мекки ал-Кутубй (л. 23 а).
1 Лл. 4 б—5 а: v2lU* уь^ ^s, eUMl J,! Ua ^lo^JL^ ^UJl
^^Аио ^^ixJl (J,1»ä!> «uib v^sIäJI 4<+Xs> ^Jii Ui » JU» ^\ ^\ ^~.J <*ol ^l ^ eLo^U
\3Ja-* ^^a^wJL ^--Ц^ i^ ^^y* ^ J^ ^^ ^^ o*-* ^•jy^^\ ö^"> (J,\ A.^JaÄj\
j-^Ц v^^ JoUù- ^Jè %.A\_^aLL cu^sl^Jl ^j\^S ^Js ^»Lä-wJI ц-Да^И j^a- л^и£Л
(^^.il U.A £.£*wJl A') ^^**.**)& ^уИ.лЛ \)\ Д.^.^0 <JaÄ£ ^)a О"?** О"? б^*4^^ 0v>O-U ^J^JÙol
гЬУ^ ^^ 4^^ C^* ^-oüJ»! ^UJb \>\o) ^Aj\J\ ^k-i-o ,J* Jfst^Jl \cXA c-^.^1 CU^
CUb^ du*LoL,£ CJj.^^ о^ЛИ J.^â Uij^Jl ^э ^^-ol a3Ux*1 J^ ^>t* ^JU^J ^Xa^J^
J.SU CX^b'^) iJlJa^l i^-wX^. \J ^ v^J> ^c^ ^^^^ÀXJU J^,vXi.lj àJÙUI Ul^ ^kll^
l^-ôj.x> ^x^^J «wJUXJI lcXA^ 1J.A J^i^J Ua\ ^^u.i.5 ^sl CU-cuJ ^^J* ^^oU^ £3"*° \ьУ&*
2 Ал. 2a, 4 6, 5a, 23a, 59 a, 120a. ^ "' % e
3 Ср. л. 64 б, где упоминаются ?j~£J\ ^^S об абдал,
4 Л. 4 а: dJU £^\ J^u^wwj», 67a~^o»^J^J\ ^l^iJl ^U^ ^ô ^^L^eUjJl
(ср.: С. Brockelmann, GAL, II, стр. 26), 78a — Jol^Jl j^» ^yl^J\ "v-^U^
81a — Ik* 0^ ^ЦаЛ ^\, 91 a — ^yUJ\ ^^, 103 6 — ^Jl^.J!, ^51 a — O^U^Jl
Ло1^1аЛ, и т. д.
0 Ал. 118а, 128 6. Ср. о нем: V. Chauvin. Bibliographie des ouvrages arabes,
I. Liège, 1898, стр. 136.

384
Арабское языкознание
Если бы словарь ал-Магрибй был основан только на книжном
материале, тогда, конечно, он ничем бы не выделялся среди других ему
подобных произведений. Однако его главное значение для лингвистов
заключается в том, что он в значительной мере основан на личных
материалах и непосредственных наблюдениях автора. Последние
захватывают область настолько широко и оригинально, что аналогию этому
арабскому памятнику в истории арабской диалектологии не так легко
подыскать.
О знании языков Йусуфом ал-Магрибй приходилось уже не раз
говорить: цитаты на языке оригинала представляют в словаре обычное
явление. Помимо персидских прозаических цитат,1 им приводятся и
стихи;2 лингвистические его рассуждения и здесь часто курьезны, как,
например, относительно персидско-турецкого слова дил? Приводится
им в „греческой" цитате известная еврейская формула: „Аз есмь
сущий";4 знает он, что арабское слово фиррух (о*$) значит „железо"
на „западном" языке.5
Все это носит скорее характер курьеза, но важно то, что Иусуф
ал-Магрибй в очень большом количестве приводит материал из
современных ему арабских диалектов, причем обыкновенно тонко их
различает. В Египте он знает язык „жителей береговой полосы",6 верхнего
Египта,7 феллахов,8 бедуинов,9 самого Каира,10 рабов.11 Из других областей
им приводятся объяснения согласно диалекту магрибинцев;12 раз
указывается на общность выражений у них с суданцами.13 В Аравии он
различает язык Хиджаза,1* общий Хиджазу и Мекке,15 и специально мек-
канский, который в особенности часто „слышал сам".16 Сирийский
диалект тоже входит в сферу его знакомства.17 Большое внимание он
1 Лл. 24 а, 40 б, 50 а, 52 а, 58 а, 62 а, 63 а, 73 б, 80 а, 103 б, 110 б, 114 а.
2 Лл. 6 а, 134 6. .
3 Л. 73 6: ^*^> ^\ i^JJUl ^-о«^.^ ^-M^UJl ^ J> l^JJo г)^Х}\ 0\ UôlkLM су*}
^lp Ja^. \iXA £>li *j^juo <^3 Jà-v£ A-4yJ ÜJXX-www* AäJ a\ ^^.«илио ^J^S AiLuü а
4 Л. 1216: ^.icl oU-^Jl^u^3 UaI ^a UJL Ika* ybô <JU LwÄLiü UaI ^^Jy^.
C^JyUô СА^-^Ч ^UJU initio. Jjl <J ^JJI ^j^\ yj>\ ^-»£JU о^*4з-И £^-> ^A*
.^.^y-Jl sL*a-\ д^ь&уЬт L^o ^.ç, IkrL. ^A^ L^aL^ô L*a\
5 Л. 122 а: ol-ouoj ^^JaLiJl ^clEJl^l о^-иХ^Л А^\ fàj *UL)I y*u£.à 0J0 ^l^
6 чЗЬЛМ JaI—лл. 57a, 75a, 124a, 127a.
7 j^ä>oJ1 Jjbl— лл. 81a, 121a.
8 AS. 35 a, 67 a, 1116, 113 a.
9 Лл. 81a, 120 a (образец беспомощной этимологии: i \
10^.^^ ^J—лл. 54 6, 64a, 112 6.' " "
11 Вернее негров: lX^ äJI £äJ —л. 132а.
12 aj^UJI — лл. 59 6,* 72 6, 74 6, 89 а, 91а, 120 а.
!3 ^b^Jl jUJ — л. 78 6.
14 Лл. 78 а, 80 6.
!5 Л. 78 а.
16 Лл. 54 6, 100 6, 129 6, 131а.
17 Лл. 5 а, 26 6, 63 а, 69 а, 75 а, 112 б (л. 63 а: £)}**.}>. ^А И.И^Ь fA 0>ЫЧ;?

Иусуф ал-Магриби и его словарь
385
уделяет тем изменениям, которым подвергается арабский язык в устах
турок1 или малоазиатцев вообще.2 Наконец, особенно интересно для
арабского филолога то внимание, которое Иусуф ал-Магрибй
обнаруживает к наблюдениям над языком детей.3
Для лингвиста словарь ал-Магрибй является источником
первостепенной важности, несмотря на все его наивные толкования. Конечно,
приходится жалеть о том, что у нас сохранилась только половина всей
работы, но если и не найдется второго полного экземпляра, что вполне
возможно при современном оживлении научной работы на Востоке,
все же и в настоящем виде труд И/суфа ал-Магрибй открывает
интересную страницу из истории арабской диалектологии. Этим его
значение не исчерпывается; приведенные выше детали показывают, что
рукопись заслуживает со стороны специалистов не меньшего внимания
как историко-литературный памятник.
1 viJiyftJl — лл. 31 а, 106 а, 107 б (JxsLi ^ .ç-e-мО lJISÜI j.«u*5o çJLJ* ^UJl o>!>4
j.*uSji f£>^X» ç^LuJI £>jJyk \j\ f^L*Jl &y!&l f*> JIS ^^eUùh ^ô vJ^o\ &.}* jJLjMI
.M15ÜI
2 fl^;Ml— лл. 53 6, 55 6, 60 6, 72 a, 80 6, 83 6, 126 a, 129 6.
3 Лл. 4 6, 5 a, 123 6.
-HS0*-
25 И. Ю. Крачковский т. I

M ар у н Гусн. Ал-луга ал-аммийа» i^Ul iiJUl. W*y*j CAilJ) oL*
tf*ê ÙjJ>~ lSj?*"^ ciJb.
Бейрут, 1925, in 8°, 56, 9 стр.
Map y h Гусн. Фй митлу хал-:<итаб>\
Бейрут, 1925, in 16°, 80 стр.
С повышением литературного уровня в арабских странах все более
обостряется вопрос об отношении литературного языка к разговорному.
Отношения эти складывались столетиями, определялись очень сложным
комплексом условий общественно-культурной жизни; вероятно, и в
дальнейшем они будут определяться самой жизнью, а не теоретическими
построениями, но понятно, что с усилением национального
самосознания такие попытки теоретических построений делаются все более
частыми. Едва ли, конечно, можно считать нормальным тот факт, что
литературный язык народа является непонятным для громадного
большинства населения без специальной школьной подготовки и что наряду
с этим единым литературным языком существует целый ряд диалектов,
сильно от него отличающихся, но служащих единственным орудием
устного общения. Однако от признания этого факта до открытия
средств к изменению существующего положения еще далеко, и едва ли
предполагаемые теперь средства сразу найдут всеобщее признание.
Наличие серьезного движения здесь доказывается тем, что за
последнее время особенно учащаются попытки подойти к решению этого
вопроса. Во главе движения стоят, конечно, Египет и Сирия — страны,
руководящие духовной жизнью арабского мира. В Египте вопрос
решается обыкновенно практически — попытками писать литературные
произведения на диалекте. Эти попытки заходят очень далеко —
к 80-м. годам прошлого века и даже раньше, но за последние 20 лет
они приобрели большую сознательность с провозглашением принципа
тамсйр ал-луга („египтизация языка"). Считать это движение принявшим
широкие размеры нельзя;1 показательно, что новеллист Махмуд Теймур,
начавший свою деятельность по примеру рано умершего
брата-драматурга произведениями с сильным налетом разговорного диалекта, в
последних изданиях обращается снова к общелитературному языку.2
1 О характере и оживленности полемики по этому Бопросу можно судить по статьям
ТТТ. Арслана и М. ар-Рафи'й в книге последнего £>L£J1 а^щ \) C^ö (Каир, 1926).
2 Убежденным сторонником перехода на египетский диалект является, между
прочим, известный деятель Египта и Месопотамии инженер Уилкокс. См. интервью
с ним в журнале „ал-Хилал" (XXIV, 1926, стр. 1074—1077) и его статью: W. Will-
cocks. Syria, Egypt, North Africa and Malta Speak Punic not Arabic. BIE, VIII,
1926, стр. 99—115.

О работах Маруна Гусна
387
В Сирии, помимо аналогичных попыток поднятия диалекта до уровня
литературного языка, которые особенно определенно сказывались среди
колонии арабских эмигрантов в Америке, за последние годы можно
насчитать несколько опытов теоретического освещения вопроса. К
Арабской Академии наук была обращена со стороны Министерства
народного просвещения просьба высказаться о средствах к большему
распространению литературного языка для постепенного его внедрения
вместо разговорного. Академия наук высказалась отрицательно о
-возможности этого, указав лишь на несколько частичных приемов для
уничтожения известной „вульгарности" в разговорном языке.1
Защитником обратной идеи — необходимости замены литературного
языка разговорным — выступил с большой энергией долголетний
преподаватель бейрутских школ и писатель Марун Гусн.2 Однако и его
книжку приходится считать только освещением, но не разрешением
вопроса. Во многом автор прав, но еще чаще, устанавливая верно
факт, он считает, что этим самым найдено средство к его изменению.
Его основная идея та, что арабский разговорный язык постепенно
прогрессирует и путем последовательных изменений, со временем
займет место литературного (стр. 3). В эту категорическую формулировку
в конце книжки вносится некоторая модификация: цель автора не
уничтожить литературный язык, а добиться признания за разговорным права
появляться в мире литературы (стр. 37). Едва ли для этой задачи,,
уже решенной самой жизнью, требовалась бы столь большая доля
эмоционального элемента, которая чувствуется в брошюре; автор
несомненно смотрит дальше и неудобство появления обилия различных
диалектов в литературе при переходе на разговорный язык он
ослабляет указанием на возможность сохранения литературного языка в
качестве вспомогательного (стр. 16).
Главные тезисы его работы намечены систематично и в них
чувствуется известный педагогический навык (стр. 4—5). В первой части
он собирается исследовать вопрос о том, что 1) всякий язык неизбежно
идет к исчезновению, что 2) всякий разговорный язык превращается
в литературный при условии, если говорящий на нем народ доходит
до высшей степени цивилизации, что 3) литературный язык также
прогрессирует с прогрессом цивилизации, но не может соперничать с
разговорным. Во второй части он разбирает возражения против
возможности поднятия разговорного языка до уровня литературного и
приводит в пример 23 языка, испытавших ту же судьбу. В заключение
брошюры даны правила письма на разговорном языке (стр. 47—52).
Автор орудует иногда с очень неопределенными терминами, почему
и в его формулировке чувствуется известная неясность. Ближайшее
толкование термина „исчезновение" (стр. 6) показывает, что под ним
понимаются такие изменения в языке, которые отводят его настолько
далеко от родоначальника, что эти стадии можно считать отдельными
языками, как, например, латинский и французский. Едва ли под такую
категорию можно подвести арабский литературный и разговорный языки:
автор исходит из очень еще распространенного, но уже оставленного,
в науке представления о том, что разговорный арабский язык возник:
путем „пррчи" из литературного (стр. 42). Не вполне точно определяет
1 Подробно об этом с ответом* Академии, основанном на детальном отзыва
ал-Магрибй, см.: RAAD, III, 1923, стр. 231—238.
2 О его литературной биографии и истории реферируемой книжки, вызвавшей
полемику еще в момент печатания, см.: ал-Машрик, XXIII, 1925, стр. 167, 172^-173.
25.*

388
Арабское языкознание
он и народный язык, как тот, на котором говорят, но который не имеет
литературы (стр. 8).
Доводы автора в пользу его тезисов иногда констатируют
общеизвестные факты, иногда же случайны и не вполне обоснованы.
Совершенно справедливо он говорит, что разница между литературным и
разговорным языком велика (стр. 13—14), в противоположность мнению
некоторых прежних ученых, или что литературный язык не
представляет чего-либо неизменного, а прошел в своей истории разные стадии
развития, для чего достаточно сравнить язык современной журнальной
статьи с языком, например, муаллак или вообще доисламской поэзии
(стр. 15). Точно так же непосредственные наблюдения над Арабским
Востоком подтверждают его замечания о том, что лица, даже
воспитанные на литературном языке, не могут писать на нем с той легкостью,
как пишут другие, например, французы на своем родном языке (стр. 11,
прим.). Наряду с этим не понятно, когда почти единственным доводом
того, что литературный язык не может соперничать с разговорным,
является свободное усвоение последним заимствованных слов, откуда бы
они ни происходили, тогда как литературный не может выработать для
них своих выражений (стр. 10). История и современное положение
литературного арабского языка говорит нам с полной определенностью,
что он с такой же легкостью воспринимает всякие инородные элементы.
Малоубедительными и ненужными для языковеда доводами эстетики
звучат слова автора (стр. 20) о том, что сирийский диалект благозвучен
и изящен, так как в нем звук > заменяется д и з, *Л> — с и /и, jj—
и т. д. Едва ли так легко можно решить вопрос о
религиозно-культурном моменте в случае замены литературного языка разговорным
(стр. 17); пример Египта с резкой полемикой по поводу тамсйр ал-луга
говорит о том, что с этим фактором при нынешнем состоянии арабского
мира приходится очень и очень считаться.1
Вторая часть брошюры, посвященная „превращению" 23
разговорных языков в литературные, будет, вероятно, не безынтересна для
арабских читателей, но едва ли она может считаться подтверждением
тезисов автора о необходимости замены современного литературного
арабского языка разговорным. На основании главным образом
энциклопедических словарей автор сообщает здесь ряд сведений по истории
различных языков, причем в большинстве случаев отмечаются лишь
даты их первых письменных памятников. Случаи вытеснения одним
языком предшествовавшего, ему неродственного, как, например,
финским шведского в Финляндии, тоже едва ли можно сопоставлять с со-
1временным положением двух разновидностей арабского.2
Правила письма на сирийском разговорном языке, которые дает
автор (стр. 47—52), часто переплетаются с правилами грамматики.
Известная непоследовательность в них показывает, насколько трудно
достичь систематичности, если пользоваться только арабским шрифтом
без применения фонетической транскрипции. Основным принципом для
письма М. Гусн считает полное совпадение между произношением и
начертанием (стр. 47), указывая, что слово должно писаться так, как
произносится. Следуя этому принципу, он имеющийся танвйн считает
1 Мугтафа ар-Рафи'и в заключение полемики по поводу тамсйр ал-луга заявил,
что „египтизация" языка возможна будет только в том случае, когда совершится
■египтизация религии ислама. См.: ^lJül &»>\j vJ^äS, стр. 67.
2 Автором первой грамматики русского разговорного языка называется (стр. 28)
Lemonosof (повторено и в арабской транскрипции: o^**^iy*-^J).

О работах M ару на Гусна
389'
нужным передавать через ^> (стр. 49). С другой стороны, однако,
J определенного члена он предлагает в случае ассимиляции сохранять
на письме (стр. 50); также он удерживает ,J, „потому что большая
часть жителей Сирии произносят его" (стр. 48).
Книжка заканчивается четырьмя образчиками на современном
диалекте Сирии (стр. 53—56) арабским письмом, с соблюдением
изложенных автором правил. Эта часть тесно примыкает ко второй упомянутой
в заголовке книжке, дающей выборки мелких и более крупных
произведений автора на диалекте. Это издание является уже значительно
более ценным для европейской науки с точки зрения диалектологии.
Конечно, видеть в текстах отражение чисто народного диалекта нельзя;
это скорее нечто вроде того эсоппо, на котором говорят между собой
интеллигентные арабы в Сирии. В содержании местами сильно
чувствуются школьные навыки и клерикальные тенденции автора,
придающие известную искусственность и слащавость подбору материала. Но
если отбросить эту сторону и подходить только с точки зрения языка,
то в смысле живости и сочности передачи сборник М. Гусна можно
поставить на одну доску с лучшим, что издано в этой области за
последнее время как на Востоке (произведения Шукрй Хурй),1 так и на Западе
(записи Бергштрессера2 и Маленжу3). В интересах арабской
диалектологии можно только пожелать, чтобы попытки автора в смысле
литературной обработки живого говора продолжались. Европейская наука
всегда относилась к аналогичным попыткам с неменьшим интересом,
чем к записям народной речи: достаточно вспомнить то внимание,
которое было уделено обработкам M. fO. Джаллаля, хотя в смысле языка
они значительно менее колоритны, чем произведения Ш. Хурй и М. Гусна.
Что же касается теоретического построения, формулированного
М. Гусном в первой брошюре, то с точки зрения языкознания оно может
вызывать серьезные возражения. Материал, привлеченный автором, не
склоняет читателя к выводу о том, что современный литературный
язык уступит или должен уступить свое место разговорному,
выдвигаемому как средство литературного общения. Теоретический анализ
фактов может повести и к другим результатам: тонкие наблюдения
приводят Массиньона к той мысли, что будущее арабского языка пойдет по
линии адаптации городских говоров к современной цивилизации, как
было и до сих пор, и не зависит от местной жизни диалектов.4 Близкое
к этому решение предвидит и М. Гусн в одном возражении о
возможности для разговорного языка приблизиться к литературному с
поднятием народа на лестнице цивилизации. Ближайшему рассмотрению он
этот взгляд, однако, не подвергает, указывая на отсутствие
аналогичных примеров в истории языка (стр. 22, прим.).
Такое расхождение исследователей показывает, что считать
окончательным решением предлагаемый М. Гусном вывод нельзя. Та
страстность, с которой арабская общественность рассматривает вопрос об от-
1 Они послужили основным материалом для недавних работ Я. С. Виленчикаг
„Древнеарабские контекстные формы в народном языке сирийского диалекта"
(ЗКВ, II, 1927, стр. 249—256) и „Этюды по исторической фонетике
вульгарно-арабских диалектов" (ДАН, В 1927, стр. 1—6, 157—161).
2 G. Bergsträsser. Zum arabischen Dialekt von Damascus, I. Phonetik —
Prosatexte. Hannover, 1924.
3 Malinjoud. 1) Textes en dialecte de Damas. JA, CCIV, 1924, стр. 259—332;
2) Guide de l'interprète en Syrie, I—II. Damas—Paris, 1925.
4 L. Massignon. Elements arabes et foyers d'arabisation: leur rôle dans le monde
musulman actuel. RMM, LVII, 1924, стр. 4.

390
Арабское языкознание
ношении литературного языка к разговорному, показывает, что до
мирного и спокойного решения, которое было бы признано более или менее
единогласным, еще очень далеко. В полемике по поводу теории,
выдвинутой М. Гусном, приняли участие с противной стороны такие видные
деятели научно-преподавательской работы в Сирии, как Л. Шейхо и
А. Салханй.1 В выступления оппонентов было внесено не менее
эмоционального элемента, чем в произведения самого М. Гусна. Вероятно,
и здесь вопрос будет окончательно решен не теоретическими
построениями и полемикой, а самой жизнью.2
1 Ср.: ал-Машрик, XXIII, 1925, стр. 131—143 и 161—176.
2 Аналогичные мысли высказывает в своей рецензии R. Hartmann, см.: OLZ,
XXXI, 1928, стр. 38—40.
-»ни**-

ЗНАЧЕНИЕ СЛОВА АН-НАДЖМ В КОРАНЕ, СУРА 55
В своем обширном и необходимом для каждого семитолога и
арабиста „Руководстве по древнеарабской археологии"1 Д. Нильсен
повторяет свою известную теорию о божественной триаде в Аравии — Луна,
Солнце, Звезда (Венера). Эта триада, согласно его выводам,
существовала также в центральной и северной Аравии, для чего он, как и
ранее, хочет найти некоторые подтверждения в Коране.
Приведенные Нильсеном цитаты из Корана, конечно,
немногочисленны.2 Он усматривает упоминание Венеры в клятвенной формуле
стиха 1 суры 86 (ва-т-тарик, что, согласно стиху 3 суры 83, означает
ан-наджм ас-сйкиб), и в стихе 1 суры 53 (ва-н-наджм изй хава).
Особое же значение он придает стихам 4—5 суры 55, где „все три
(божества) названы", и попутно приводит рассказ об Аврааме {сура 6, 74
и ел.), где мы, однако, встречаем уже другое слово (вместо наджм —
каукаб)?
Я не намереваюсь обсуждать здесь теорию Нильсена в целом;
возможно, что она и верна, хотя давно высказанное Вельхаузеном
предположение, что божество ал-сУзза есть Венера,4 все же представляется
мне весьма вероятным. Р. Гейер собрал для подтверждения мнения Вель-
хаузена немаловажные материалы из области древнеарабской поэзии,5
и хотя Нильсен относится к гипотезе Вельхаузена совершенно
отрицательно,6 надо сказать, что его известный соотечественник Франте Буль
и в последней переработке своей книги о Мухаммеде продолжает
придерживаться старых толкований.7 Я не собираюсь касаться всех этих
вопросов: моя единственная цель — показать, что привлечение
Нильсеном указанных стихов суры 55 основано на недоразумении. По моему
мнению, эти стихи не могут быть использованы для доказательства
его теории и должны быть из его изложения вычеркнуты.
Попутно надо заметить, что соответствующая цитата появляется
в работах Нильсена не впервые. Уже в статье „Культ Венеры у
семитов"8 он писал именно о суре 55, 4—5, „где «звезда» Венера названа
^ Handbuch der altarabischen Altertumskunde in Verbindung mit Fr. Hommel
und Nik. Rhodokanakis, hrsg. von Ditlef Nielsen mit Beiträgen von Adolf Grohmann
und Enno Littmann, I. Die altarabische Kultur. Kopenhagen, 1927, стр. 177—250
(Kap. 5: Zur altarabischen Religion von D. Nielsen). До сих пор вышел только том I.
2 См.: Handbuch, стр. 205.
3 Интересный анализ терминов наджм и каукаб см.: D. Künstlinger. Prze-
kiad i objasnienie 53-ciej Sury Koranu. Krakow, 1926, стр. 12—16 (глава: Wyrazy
nagm i kawkab w Koranie).
4 J. Wellhausen. Reste arabischen Heidentums. 2. Aufl., Berlin, 1927,
стр. 40—44.
5 R. Geyer. Zwei Gedichte von al-A'sä, II. Wien, 1919, стр. 186—188.
ü Handbuch, стр. 204.
7 Fr. Buhl. Das Leben Muhammeds. Deutsch von H. H. Schäder, Leipzig, 1930,
стр. 76.
s D. Nielsen. Der Semitische Venuskult. ZDMG, LXVL 1912, стр. 469—472.

392
Арабское языкознание
после солнца и луны".1 Может быть, он был на верном пути в своей
книге „Триединое божество в историко-религиозном освещении", где речь
идет только о суре 86, I,2 однако теперь перед нами совершенно
определенное выражение:3 „Все три (божества) названы в суре 55, 4 и ел.:
шамс, камар ва-н-наджм— солнце, луна и звезда (Венера)". Согласно
этой цитате, можно было бы подумать, что здесь дословно передается
соответствующее место из Корана, но исходная ошибка Нильсена,
может быть, заключается именно в том, что он нигде не дает этой
цитаты в контексте. Стихи 4—5 суры 55,4 как известно, гласят:
т. е.:
'Солнце и луна движутся по расчету;
ан-наджм и деревья преклоняются (в молитве)'.
Уже с первого взгляда ясно, что речь здесь идет не о трех
единствах, как можно было бы вывести из цитаты Нильсена, а о
четырех, вернее — о двух параллельных парах. Первая пара — солнце и
луна — совершенно ясна, и это кажется вполне естественным. Во второй
паре второй член также не вызывает сомнений, а именно дерево (собир.)
или деревья. Но сочетание звезды и дерева в поклонении Аллаху
представляется достаточно неестественным. Внутреннее противоречие теории
Нильсена состоит еще и в том, что он рассматривает наджм как
некую конкретную звезду, тогда как шаджар является именем
собирательным.5 Без всяких колебаний мы признаем наджм полной параллелью
к шаджар в очень обычном его значении — страва' (собир.) или ?травы\
Слово это хорошо известно в лексикографической и экзегетической
литературе. Как сжатую формулировку мы можем рассматривать объяс-^
нение в „Тадж ал-гарус" (IX, стр. 72):6 <k^ ,J.& -^ ^ £-*Ц^Л су0 f^^b
1 D. Nielsen. Der Semitische Venuskult. ZDMG, LXVI, 1912, стр. 472.
2 D. Nielsen. Der dreieinige Gott in religionsgeschichtlicher Beleuchtung, I.
K0benhavn, 1922, стр. 263.
3 Handbuch, стр. 205.
4 В соответствии с флюгелевским изданием Корана, которое мы по необходимости
всегда цитируем. См. теперь: G. Bergsträsser. Plan eines Apparatus Criticus
zum Koran. München, 1930 (= Sit ungsberichte der Bayerischen Akademie der
Wissenschaften, phil.-hist. Abteilung, Jahrgang 1930, H. 7), стр. 3—6. Правильнее было бы:
55, 5—6, как в новейших каирских „королерских" изданиях, или у Мухаммеда 'Али:
The Holy Qur-an. Translated by Maulana Muhammad Ali. 2-nd ed., Lahore, 1920,
стр. 1029 (и уже в XVII в. у Мараччи).
s Надо заметить, что в другом месте, где о поклонении Аллаху говорится теми же
словами, звезды поставлены во множественном числе (нуджум) — сура 22, 18: aJI
V-.^U.äJI д^+\ь <3=^ t-Tr-^% ^j-oUJl £j.ho r^i^A ^UiXJU .А-ихЛ^ иЧ^Ь* [»Не видишь ЛИ
ты, что пред Аллахом преклоняются те, которые на небесах, и те, которые на
земле,—и .солнце и луна, и звезды, и горы, и деревья, и животные, и многие из
людей? А многим назначено наказание"].
6 [„Ан-наджм среди растений — такое, которое находится на поверхности земли,
прорастает без ствола, стелется по земле и вверх не поднимается. Этим оно
отличается, подобно тому, как дерево отличается своим стволом; в этом смысле
толкуются слова всевышнего: ва-н-наджму ea-ш-шаджару йасджудани]. Отражение
этого толкования мы видим в переводе Сэля (Sale) (= Е. Wherry. A
Comprehensive Commentary on the Kuran, IV. London, 1896, стр. 103): 'and the vegetables
which creep on the ground' ('и растения, которые стелются по земле). Возможно, что
оно возникло под влиянием Мараччи (см. ниже).

Значение слова ан-наджм е. Коране, сура 55 393
^1^ас-«ло j.Ä.*£JU fÄ^U t^b^ ^5* v-^s à<*} yscUÜb ^-L« ^l^Jl. Нет
необходимости добавлять, что во всех комментариях к Корану дается именно
это толкование. Достаточно, например, привести ал-Бай^авй, где мы
читаем:1 àJ ^Uo \)^ J>^)\ ^* $1Ц ^l ^=сЛ> ^JJl OU>Jl ^aJJ^ или ал-Джа-
лалан:2 OU^Jl ^ <*J 3U0 \) U ^aJUI. При таком толковании мы
получаем деление, понятное и реторически и психологически: солнце и луна—'
два отдельных небесных светила; травы и деревья — две общие
разновидности растительного мира.3
Таким образом, можно считать установленным, что в данном стихе
Корана ан-наджм ничего общего со звездой не имеет.4
Я не стал бы останавливаться на такой мелочи, если бы не видел,
что этот перевод глубоко укоренился особенно в немецкой науке. Даже
Баумштарк, который в последние годы обогатил исламоведение столь
многими ценными работами, видит здесь звезды.5 Это относится и к
большинству немецких переводчиков Корана, как Рюкерт,6 Кламрот,7 Хен-
нинг,8 Гольдшмидт9 и даже к новейшему и наиболее оригинальному
Гримме.10 Это тем более удивительно, что ряд старших немецких
переводчиков дает правильное значение слова, как, например, Шпренгер11
1 {„Ан-наджм— это растение, которое растет (йанджуму), т. е. поднимается
из земли, и у которого нет ствола"] (Ал-Байдавй. Анвар ат-танзйл ва acpäp ат-
та'влл, II. Стамбул, 1314, стр. 483).
2 [„Ан-наджм — это растение, у которого нет ствола"]. L. Marracci. Refutatio
Alcorani, in qua ad Mahumetanicae superstitionis radicem securis apponitur et Mahu-
metus ipse gladio suo jugulatur. Patavii, 1698, стр. 695. Однако очень поучительно,
что уже некоторые из старших традиционалистов старались обосновать более обычное
значение слова ан-наджм (различные точки зрения см. у ат-Табарй: „Тафсйр",
т. XXVII, Каир, 1330, стр. 61—62).
3 При более детальной классификации появляется еще и третий элемент — à^.X=^;
см., например, цитату из ал-Хат лба: RAAD, X, 1930, стр. 244: ç^-»-^- <—^^JaiJl Jls^
^Jl o,^^ C^^JJ\ [„Говорит ал-Хатйб: Все, что растет, — наджм, шаджар и джанба.
Ан-наджм — это такие (растения), корни и ветви которых губит зима. А
разновидностей растений — множество"], и т. д. Помимо общего понятия наджм 'трава',
в ботанике известен еще вид, который называется ^L^-s&i; о его ботаническом
эквиваленте см.: ал-Асма'й. Китаб ан-набат ра-ш-шаджар. Изд. А. Хаффнера (А.
Haffner. Dix anciens traités de philologie arabe. 2-е ed., Beyrouth, 1914, стр. 32, 4).
4 Не считаю нужным анализировать другие стихи Корана, в которых говорится
о звездах, но нельзя забывать, что в древнеарабской поэзии ан-наджм почти всегда
означает Плеяды, а не Венеру (см., например, глоссарий Бевана к „ал-Муфаддалййат":
The Mufaddaliyat, an Anthology of Ancient Arabian Odes, compiled by al Mufaddal
son of Muhammad according to the recension and with the commentary of Abu
Muhammad al-Qasim Ibn Muhammad al-Anbari ed. for the first time by Ch. J. Lyall, v. III.
Indexes compiled by A. A. Bevan. Oxford—Leyden, 1924, стр. 326, где также
упоминается Д.-^аЗ 'short grass', 'короткая трава', или „ан-Нака'ид": The Nakä'id of Jarîr and
al-Farazdak ed. by A. A. Bevan, III, Leiden, 1908—1912, стр. 565).
5 A. Baumstark. Jüdischer und christlicher Gebetstypus im Koran. Der Islam,
XVI, 1927, стр. 245.
6 Der Koran. Im Auszüge übersetzt von Friedrich Rückert, hrsg. von A. Müller.
Frankfurt а. M., 1888, стр. 365.
7 Die fünfzig ältesten Suren des Korans in gereimter deutscher Übersetzung. Von
M. Klamroth. Hamburg, 1890, стр. 94.
8 Der Koran. Aus dem Arabischen übertragen und mit einer Einleitung versehen
von Max Henning. Leipzig, 1901, стр. 524.
9 L. Goldschmidt. Der Koran aus dem Urtext wortgetreu übertragen. Berlin,
1916, стр. 532.
10 Der Koran, ausgewählt, angeordnet und im Metrum des Originals übersetzt von
H. Grimme. Paderborn, 1923, стр. 55.
11 A. Sprenger. Das Leben und die Lehre des Mohammad, II. Berlin, 1869,
стр. 219: Pflanzen und Bäume ('растения и деревья').

394
Араб.ское языкознание
и Ульман,1 а из более новых — Григуль.2 Напротив, в переводах на
другие языки мы находим неправильное толкование слова ан-наджм
лишь как исключение, например, в чешском переводе Игнаца Веселя3
и в польском переводе Кюнстлингера.4 Все известные мне французские
переводы обычно дают „les plantes et les arbres" 'растения и деревья',5
^английские — приблизительно то же,6 равно как и два итальянских,7
лучший шведский,8 сербский9 и турецкий.10 Из русских не считаю
нужным упоминать старые переводы М. Веревкина (СПб., 1790),11 А. Кол-
макова (СПб., 1792) и К. Николаева (М., 1864, 1865, 1876, 1880, 1901),
так как все они сделаны с французского или английского и,
следовательно, не имеют самостоятельного значения. Первый русский перевод
Корана с арабского Г. Саблукова12 дает правильное значение — 'травы
и дерева', точно так же, как и ненапечатанный перевод Д. Н. Богу-
1 Der Koran. Aus dem Arabischen wortgetreu neu übersetzt und mit erläuternden
Anmerkungen versehen von L. Ulimann. 7. Aufl., Bielefeld und Leipzig, 1877, стр. 464:
Gras und Baum ('трава и дерево').
2 Der Koran. Aus dem Arabischen von Th. Fr. Grigull. Berlin, 1924, стр. 417:
Gräser und Bäume ('травы и деревья'). Так же и специальный арабско-немецкий
словарь к Корану Фр. Дитерици (Arabisch-deutsches Handwörterbuch zum Koran und
Tier und Mensch vor dem König der Genien von Fr. Dieterici. 2 Aufl., Leipzig,
1894, стр. 159) дает под словом ^ati наджм два значения: Stern, Gras ('звезда,
'трава').
3 Koran. Z arabstiny prelozil Dr. Ignàc Vesely. Z predmluvou a 5 vyobrazenimi
v textu. Praha, 1913 и ел., стр. 479: hvèzdy a stromy ('звезды и деревья').
4D. Künstlinger, ук. соч., стр. 14: i gwiazdy i drzewa ('и звезды и
деревья').
5 Например, Савари (Le Coran, traduit de ГагаЬе, accompagné de notes, et
précédé d'un Abrégé de la vie de Mahomet, tiré des Ecrivains Orientaux les plus estimés.
Par M. Savary, II. A la Mecque. L'an de l'Hégire, 1165, стр. 327), Казимирского
(Mahomet. Le Koran. Traduction nouvelle faite sur le texte arabe par M. Kazimirsky.
Nouvelle edition, entièrement revue et corrigée; augmentée de notes de commentaires
et d'un index. Paris, 1913, стр. 439), Мардрюса (Le Koran qui est la Guidance et le
Différentiateur. Traduction littérale et complète c^es Sourates Essentielles par le Dr.
J.-C. Mardrus. Paris, 1926, стр. 35), Монтэ (Mahomet. Le Coran. Traduction nouvelle
par Edouard Montet. Paris, 1929, стр. 719). Единственное исключение, насколько
мне известно, составляет переЕод Дю Рье (L'Alcoran de Mahomet. Traduit de ГАгаЬе
par André Du Ryer. Amsterdam, 1734, стр. 209), который дает „Les étoiles et les
arbres". (Отсюда в русском переводе M. Веревкина, И, СПб., 1790, стр. 278:
'звезды и древеса*).
6 Переводы Сэля (см. выше), Родуэля (El-Kor'ân; or, The Koran: Translated
from the Arabic, the Suras arranged in chronological order; with notes and index.
By J« W. Rodwell. 2-nd Revised and Amended Edition, London, 1876, стр. 61: the
plants and the trees 'растения и деревья'), Пальмера (The Qur'ân translated by
E. H. Palmer. 2-nd Edition, II, Oxford, 1900, стр. 258: the herbs and the trees
'травы и деревья'), Мухаммеда 'Алй (Translation of the Holy Qur-an by Maulana
Muhammad Ali, 3-rd Ed., Lahore, 1928, стр. 532: the herbs and the trees 'травы
и деревья').
7 Переводы Фракасси (A. Fracassi. Il Corano. Testo arabo e versione letterale
italiana. Milano, 1914, стр. 285: i germi sedentarii e gli arbori 'стелющиеся по земле
побеги и деревья') и Бонелли (Il Corano. Nuova versione letterale italiana con prefa-
zione e note critico illustrative del Luigi Bonelli. Milano, 1929, стр. 410: le erbe
e le piante 'травы и растения').
8 Перевод Цеттерстена (К. V. Zetterstéen. Koranen. Oversatt och tolkad.
Stockholm, 1917, стр. 413: örterna och träden 'травы и деревья').
9 Коран. Превео Мипо Лэубибратип. Биоград, 1895, стр. 399: 'бильке и
дрвета'.
10 Джемйл Са'йд. Стамбул, 1927, стр. 624: Jo^Ui^ OISLJ 'растения и
деревья'.
11 О нем уже была речь выше.
12 Коран, законодательная книга мохаммеданского вероучения. Перевод и
приложения к переводу Гордия Саблукова. Казань, 1878 (2-е изд. —1894, 3-е изд., с
арабским текстом — 1907).

Значение слова ан-наджм в Коране, сура 55
395
славского1— 'травы и деревья'.2 Оба специальных словаря, И.
Готвальда3 и В. Гиргаса,4 также приводят оба значения — 'звезда' и
'растение'.
Я не придаю большого значения этому библиографическому перечню,
который очень легко можно было бы продолжить,5 однако он ясно
показывает, что именно немецкие переводы в этом отношении требуют
улучшения. Но даже и без этого перечня надо признать
установленным, что стих 5 (или, вернее, б) суры 55 в Коране не заключает в себе
упоминания звезды Венеры.
1 Около 1870 г.; имеющийся у меня автограф. См.: И. Ю. Крачковский.
Перевод Корана Д. Н. Богуславского. Сов. востоковед., III, 1945, стр. 293—301.
2 Сначала было написано „звезда", затем это слово зачеркнуто. В одном из
примечаний к своему переводу Богуславский говорит: „Употребленное в этом стихе слово
наджм значит и звезда и растения, не имеющие ствола, как, например, тыква, огурец. —
Толкователи предпочитают второе значение, так как вслед затем стоит слово деревья,
т. е. растения, имеющие ствол".
3 И. Готвальд. Опыт арабско-русского словаря на Коран, семь моаллакат,
и стихотворения Имрулькейса. Казань, 1863, стр. 445: 'звезда', 'растение
бесствольное и травянистое*.
4 В. Гиргас. Словарь к арабской хрестоматии и Корану. Казань, 1881, стр. 784:
„звезда; л-^Jl Плеяды (созвездие); всякое растение, не имеющее ствола, пр'от. ^.лАо".
5 Я намеренно не назвал более старые переводы; исключения, может быть,
заслуживает перевод Мараччи, где сказано (ук. соч., стр. 693): „et germina sedentaria
et arbores" 'и стелющиеся по земле побеги и деревья' (отсюда — перевод Сэля и
Фракасси, см. выше).
->а-о§8°«-

ДВЕ ЮЖНОАРАБСКИЕ НАДПИСИ В ЛЕНИНГРАДЕ
I
Памятники южноарабской древности представляют большую
редкость в собраниях Союза. В 1917 г., публикуя описание одного
амулета, находящегося теперь в Музее книги, документа и письма
Академии Наук,1 я надеялся, что статья даст толчок к сообщениям о других
памятниках из той же культурной среды. Действительно, в 1921 г.
было дано описание трех каменных плит, которые поступили в
Государственный Эрмитаж еще осенью 1914 г.2 Как выяснилось из этого
описания, к той же коллекции принадлежал и опубликованный мною
амулет.'3 Других печатных известии аб аналогичных памятниках за
истекшее десятилетие не появилось;^ можно рассчитывать, что установление
нормальной связи Союза с Йеменом вызовет некоторое оживление
в этой области, и наши хранилища получат возможность восполнить
свой пробел памятниками южноарабской культуры.
Что эта надежда не представляет чего-либо несбыточного или трудно
осуществимого, доказывают те две бронзовые таблички с надписями,
которые были переданы мне владельцем для научной обработки, а
теперь по его желанию перешли в собственность Академии Наук СССР
и хранятся в Институте востоковедения: они попали в Союз именно
благодаря нашим сношениям с Йеменом. По своему значению, давая
связный и достаточно большой текст, они далеко оставляют позади
все упомянутые памятники. В материалы европейских собраний они
входят как полноправное звено, получая почву для своего объяснения
в ранее опубликованных памятниках и внося в последние новые
соображения и детали. Для полного выяснения их роли и характера
необходимо подвести итог и суммировать то, что известно в науке об
аналогичных надписях.
Число их не велико: до настоящего времени известно только четыре
таблицы такого рода,4 все они относятся к категории так называемых
„покаянных" надписей (Sühninschriften), которые вывешивались в
храмах для публичного покаяния и искупления греха. Так как все они
именные, то для такого действия требовалась немалая доля морального
мужества.5 По форме изложения они делятся трафаретно на три части.
1 И. Крачковский. Южноарабский амулет. ЗВО, XXIV, 1917, стр. 91—94.
2 В. К. Шилейко. Заметки по семитической эпиграфике. Изв. РАИМК, II,
1921, стр. 103—105.
3 Там же, стр. 103 и прим. 2.
4 Точнее говоря, даже три с половиной, так как от одной, как увидим впоследствии,
сохранилась только верхняя часть с пятью строками текста из обычных девяти-де-
сяти.
5 Ср.: D. Н. Müller. Süd-arabische Alterthümer im Kunsthistorischen Hofmuseum.
Wien, 1899, стр. 21.

Две южноарабские надписи в Ленинграде
397
В первой говорится, что такая-то (в трех случаях) или такой-то (в одном)
принесли покаяние божеству, называемому по имени (в трех случаях
Зу Самавй). Центральная часть занята перечислением грехов, не всегда
в ясно для нас изложенной форме, обыкновенно касающихся нарушения
правил ритуальной чистоты (в трех случаях на сексуальной почве).
В последней части выражается надежда, что ввиду покаяния божество
проявит свою милость к повесившему в храме таблицу.
Так как две надписи найдены в Хараме,1 а на двух Зу Самавй
называется владыкой Бйна, то к храму последнего все аналогичные
таблицы территориально приурочиваются. Сложнее стоит вопрос с
хронологической фиксацией надписей. Руководящей нитью здесь может
послужить упоминание имени божества 3/ Самавй, но культ его
пользовался особенным распространением еще в период 650—115 гг. до н. э.,2
а некоторое возрождение переживал даже после IV в. н. э.3 Других
хронологических моментов из самих надписей извлечь нельзя и
приходится довольствоваться указанными неопределенными данными,
примыкая к мнению Хоммеля, который относит их если не к древнеса-
бейскому периоду, то во всяком случае к дохристианскому.4
Первые две надписи рассматриваемой категории попали в Европу
в 60-х годах прошлого столетия: они были приобретены английским
капитаном Майлзом (Miles) в Адене и пожертвованы им лондонскому
Royal Asiatic Society. В 1870 г. они были впервые опубликованы Леви
в еврейской транскрипции с переводом, комментарием и с
приложением литографированного воспроизведения на основании гипсового
отпечатка.5 Через два года после этого они были включены Халеви
в его известный свод в южноарабской передаче и частичном
французском переводе.6 С этого времени за надписями в европейской науке
утвердилось обозначение: Halivy 681 и Halévy 682. Последняя
в том же 1872 г. была подвергнута детальному исследованию Прето-
риусом.7
Две другие надписи той же категории стали доступны
исследователям только через 25 лет: уже при первом сообщении они были
поставлены естественно в связь с предшествующими и с этого времени
систематически упоминаются в составе одной группы. Честь открытия
их принадлежит Глязеру, которым они были найдены в Хараме и
вывезены в составе его большой коллекции: с его именем они и известны
в науке как Glaser 1652 и Glaser 1054. Первое сообщение об одной
1 Харам (по другому чтению Харйм) находится в округе Хамдан у вадй Харид,
недалеко от местности Камна, на восток. См.: Corpus Inscriptionum Semiticarum. Pars
quarta inscriptiones himyariticas et sabaeas continens (в дальнейшем сокращенно CIH),
II, стр. 213. Карта у Хоммеля (F. Hommel. Sdd-arabische Chrestomathie. Manchen,
1893, стр. 1) указывает к северо-востоку от Сан'а. Ср. еще: Н. Gressmann.
Altorientalische Texte zum alten Testament. 2. Aufl., Berlin—Leipzig, 1926, стр. 464
(издание надписи Родоканакисом).
2 Handbuch der aitarabischen Altertumskunde. In Verbindung mit Fr. Hommel
und Nik. Rhodokanakis hrsg. von D. Nielsen mit Beitragen von A. Grohmann und
E. Littmann, I. Kopenhagen, 1927, стр. 88 (статья Хоммеля) (в дальнейшем цит.:
Handbuch).
3 Там же, стр. 105.
4 F. Hommel. Die altisraelitische Überlieferung in inschriftlicher Beleuchtung.
München, 1897, стр. 322.
5 M. A. Levy. Neun himjarische Inschriften. ZDMG, XXIV, 1870, стр. 194—
200.
0 J. Halévy. Inscriptions Sabéennes. JA, VI série, t. XIX, 1872, стр. 264—265
и 518.
7 F. Praetorius. Beiträge zur Erklärung der himjarischen Inschriften. Halle,
1872, стр. 28—31

398
Арабское языкознание
из них, Glaser 1652,* с ее транскрипцией и с переводом обеих надписей,
Halévy 681 и Halévy 682, было сделано в одной малодоступной работе
Хоммеля, представлявшей доклад на конгрессе ориенталистов в Париже
в 1897 г.2 В том же году в другой работе3 он дал перевод надписи
Halévy 681 с привлечением Halévy 682 и Glaser 1054. Обе надписи
Глязера с частью его коллекции поступили в Венский музей и были
опубликованы в каталоге Д. Г. Мюллера в 1899 г.4 Кроме очень хороших
фототипических воспроизведений, здесь был дан текст южноарабским
шрифтом и в еврейской транскрипции с переводом, и обстоятельным
комментарием. Обе надписи Халеви были даны здесь же в тексте
и транскрипции. Эта публикация послужила толчком к работе Халеви
в том же 1899 г., суммировавшей материал и привлекавшей интересные
параллели из еврейских ритуальных законов.5 Каталог Мюллера вызвал
некоторые замечания и поправки со стороны Хоммеля, главным
образом относительно надписей Glaser 1652 и Glaser 1054.6 Таким образом,
можно считать, что с XX в. эти надписи оказываются окончательно
введенными в науку, и теперь всякая большая работа по древней
культуре южной Аравии редко обходится без упоминания какой-нибудь из
них. В труде Д. Нильсена 1904 г. вновь дан снимок с надписи Glaser
1652 и привлечен перевод как этой надписи, так и Glaser 1054 и
Halévy 682.7 Снимок повторен им в другой работе 1922 г. с общим
замечанием относительно всех надписей этого рода.8 Суммирующая работа
М. Хартмана вновь подвергла частичному исследованию отдельные
пункты, дав полный перевод Halévy 681, Halévy 682 и Glaser 1652.а
В брошюре Ляндерсдорфера10 использованы данные, нужные для
основной темы. Итогом всех выводов науки можно считать издание Париж-
1 Относительно номера этой надписи существует недоразумение, которое мне не
удалось разъяснить. В работе Мюллера (D. Н. Müller. Süd-arabische Alterthümer. . .,
стр. 21), она была названа Glaser 1052, но Хоммель (F. H о m m е 1. Aufsätze und
Abhandlungen, II, München, 1900, стр. 168) исправил это с определенным указанием
как опечатку на Glaser 1652. Позднейшие исследователи цитируют надпись то согласно
Хоммелю, то Мюллеру. По моей просьбе Н. Родоканакис в письме от 19 VII 1930
не отказал дать следующую справку: „Glaser 1652 ist nach dem Inschrifttagebuch
Glasers ein Relief ohne Inschrift, wahrscheinlich ein Räucheraltar aus Sirwäh. Gl.
1051—1052 ist Avers bzw. Revers — nach Aitjemen. Nachrichten S 8, A (nach Glasers
Tod herausg. von Hommel, München) — einer «Platte mit eigentümlichen Kreisen, proto-
arabisch?» So angegeben а. а. O. im Inschriftenverzeichnis. Wahrscheinlich ist mir,
dass aus dieser Doppelnummer 1051, 1052 die letztere, also 1052, ich weiss nicht von
wem?, freigemacht worden ist um die Nummer Hofmus. 6 zu bezeichnen". Таким образом,
вопрос о правильности того или другого номера становится еще более неясным.
В дальнейшем я следую указанию Хоммеля и всюду обозначаю эту надпись Qlaser
1652.
2 F. Hommel. Das Sündopfer in der sabäischen Inschrift Hai. 681. Этой
работой я не мог пользоваться, и она известна мне только по литературе. См.:
О. Weber. Studien zur Südarabischen Altertumskunde, III. Berlin, 1907, стр. 79,
№ 94.
:J F. Hommel. Die altisraelitische Überlieferung..., стр. 321—322.
± D. H. Müller. Süd-arabische Alterthümer..., стр. 20—25.
5 J. Halévy. Ex-voto sabéens relatifs aux purifications. i\S, VII, 1899, стр. 267—
278.
6 F. Hommel. Aufsätze und Abhandlungen, II, стр. 136—137.
7 D. Nielsen. Die altarabische Mondreligion und die mosaische Überlieferung.
Strassburg, 1904, стр. 205—207.
8 D. Nielsen. Der dreieinige Gott in religionshistorischer Beleuchtung, I. K0ben-
havn, 1922, стр. 164—165, ср. стр. 55, прим. 1.
9 M. Hartmann. Der islamische Orient, II. Die arabische Frage. Leipzig, 1909,
стр. 207—211.
10 P. S. Landersdorfer. Die Bibel und die südarabische Altertumsforschung.
3. Aufl., Münster, 1920, стр. 10, 25, 70, 71.

Две южноарабские надписи в Ленинграде
399
ской Академии наук „Corpus Inscriptionum Semiticarum", где во втором
томе четвертой части „Inscriptiones Himyariticas et Sabaeas continens"
нашли себе место все четыре интересующих нас надписи. Кроме
прекрасных воспроизведений всех* четырех номеров, здесь дан текст
оригинальным южноарабским шрифтом, еврейская транскрипция, латинская
транскрипция и обстоятельный комментарий.1 Этот капитальный свод
является последним словом по исследованию надписей интересующей
нас категории. Одна из них — Glaser 1652 — была переиздана в
транскрипции, с переводом и суммарным комментарием в работе более
общего характера Родоканакисом в 1926 г.2 В упомянутом уже своде
Д. Нильсена (1927) специальной речи об этих надписях нет, по одному
случайному поводу упоминается только Halévy 681.3 В новейшей
суммарной работе Кортлейтнера им уделено специальное внимание как
в смысле содержания, так и отдельных лингвистических деталей/
Для полноты обзора „покаянных" надписей можно упомянуть, что
все исследователи в состав этой группы включают только четыре
указанных номера.5 Существует еще пятая надпись, относительно
которой была сделана Преториусом попытка ввести и ее в группу
покаянных. Она находится в Лувре — Louvre 8 — и впервые была описана
Ж. и X. Деранбур в 1885 г.6 Эта надпись на камне и понимание ее
в связи с необычными словами вызывает большие затруднения. Ясно
одно, что надпись посвящена богине Зат Ба'дан некоей Кайлзу'д,
рабыней Фаукамана, в связи с ее дочерью Аб'алй. Первые издатели
считают надпись благодарственной и полагают, что в ней идет речь
о спасении Аб'алй от грозившей ей опасности. Преториус же хочет
в ней видеть упоминание о похищении ароматов из храма, в чем
виновная потом покаялась, а ее мать поднесла покаянную надпись.7
Понимание текста, как видно из этого, вызывает большие разногласия,
но с основным выводом Преториуса едва ли можно согласиться, как
не согласились с ним и издатели надписи в „Corpus".8 Характерно,
что эта надпись на камне, тогда как все известные нам четыре (а с
нашими и шесть) — на бронзе, вероятно для удобства вывешивания в храме.
Самая форма изложения луврской надписи не соответствует всем
указанным образцам, и в ней нет терминов покаянных надписей. Наконец,
во всех известных примерах эти надписи подносятся непосредственно
самим кающимся лицом, а не его родственниками. Все это заставляет
относить луврскую надпись к категории благодарственных, а не
покаянных, в противоположность предположению Преториуса. Независимо от
1 Halévy 681 = CIH, II, стр. 350—351, № 568 и табл. XXX (лист отпечатан в
августе 1920 г.); Halévy 682=-CIH, II, стр. 248—250, № 532 и табл. XXII (отпечатано,
как и дальнейшее, в феврале 1918 г.); Glaser 1652=- CIH, II, стр. 237—239, № 523
и табл. XXI; Glaser 1054=- CIH, II, стр. 250-251, № 533 и табл. XXII.
2 В кн.: H. Gressmann, ук. соч., стр. 465.
3 Handbuch, стр. 196, прим. 2 (статья Нильсена).
4 F. X. К ort leitner. De antiquis Arabiae incolis eorumque cum religione
Mosaica rationibus. Oeniponte, 1930, стр. 30, 99, 101.
5 За десятилетие, протекшее со времени издания CIH, сообщений о других
памятниках этой категории не известно, что по моей просьбе не отказались подтвердить
Н. Родоканакис и Д. Нильсен.
6 J. et H. Derenbourg. Nouvelles Etudes sur Fépigraphie du Yemen. Les
monuments sabéens et himyarites de Paris, I. Le Louvre, Revue d'Assyriologie et
d'Archéologie Orientale, I. 1885, стр. 56—57. (Впоследствии надпись переиздана X. Деран-
буром: RES, II, 1907, стр. 64-67, № 634).
7 F. Praetorius. Über eine sabäische Inschrift. ZDMG, LXI, 1907, стр. 86—87.
8 CIH, II, стр. 207—208, № 504 (лист отпечатан в феврале 1918 г., выпуск вышел
в свет в 1920 г.).

400
Арабское языкознание
вывода Преториуса, конечно, интересно приводимое им указание, что
такого рода покаянные надписи известны и вне семитского мира, на
фригийской почве.1
Приведенный обзор говорит, что литература об интересующих нас
надписях достаточно велика и что они являлись объектом
пристального внимания ряда ученых. Однако состояние разработки южноарабской
древности еще таково, что далеко не все детали в этих надписях можно
считать окончательно выясненными: темные пункты остаются как в
области лексической, так и реальной.
Все эти надписи объединяет общий трафаретный план изложения,
о котором была уже речь. В деталях каждая из них представляет
различия. Отдельно может быть поставлена надпись Halévy 681, которая
посвящена владыке дома бога Су'айда, не известного по другим
южноарабским надписям.2 Действующим лицом в ней является женщина по
имени Маргалат, дочь Тахйалй;3 прегрешение ее изложено в неясных
формах, не дающих возможности предполагать о его существе. По всей
вероятности, оно того же типа, как и в других надписях. Надпись
Glaser 1652, найденная в Хараме, отличается от всех прочих тем, что
единственно в ней фигурирует мужчина, Харйм, сын Саубана,
прегрешивший против ритуальной чистоты на сексуальной почве;
божество— Зу Самавй, без указания места его храма. Надпись Halévy
682 поднесена Ухаййат, дочерью Саубана,4 из рода Ханк, богу Зу
Самавй в Бйне; преступление ее того же порядка, как в предшествующей
и последующей надписи. Эта последняя надпись — Glaser 1054,
найденная тоже в Хараме, сохранила только верхнюю часть в пять строк.
Тем не менее основные детали уцелели: она поднесена женщиной
с несколько неопределенным именем Амат Абйха ( рабыня своего отца')
богу Зу Самавй, который здесь называется владыкой Бйна;
прегрешение ее — аналогичного с предшествующими типа.
Все эти детали для нас особенно важны, так как дают возможность
с полной уверенностью относить вновь найденные надписи к той же
категории. В них мы найдем не только однородную форму и план
изложения, но встретим упоминание того же самого места и божества;
различия ограничиваются только именами действующих лиц и деталями
прегрешении, не всегда нам ясными в связи с лексическими
затруднениями.
II
jDôe таблицы приобретены в Сан'а служащим торгпредства СССР
в Йемене Б. И. Онищенко. Все аналогии заставляют предполагать, что
они происходят из Харама и когда-то находились в храме Зу Самавй
в городе Бйн.
Ввиду отсутствия в типографии южноарабского шрифта я даю
фотографии надписей и воспроизвожу текст клише.5 В транскрипции я
передаю южноарабские знаки по примеру Хоммеля, Гвиди и некоторых дру-
1 F. Р г а е t о г i u s. Zu den sabäischen Sdhninschrifteh. ZDMG, LXIV, 1910, стр. 485.
2 CIH, II, стр. 349.
3 Огласовка собственных южноарабских имен, как известно, очень условна; может
быть, прав Родоканакис, ограничивающийся принципиально только передачей
согласного скелета.
4 По предположению Нильсена(D. Nielsen. Altarabische Mondreligion..., стр.207),
она могла быть сестрой предшествующего. Ср.: CIH, II, стр. 249, к № 532, 1.
5 Рисунок для клише испол 1ен В. А. Крачковской с возможным сохранением
палеографических особенностей отдельных знаков. Воспроизведение шрифтом,
близким к печатному, как обыкновенно делается, затушевывает ряд интересных деталей.

Две южноарабские надписи в Ленинграде
401
тих исследователей не еврейским, а арабским шрифтом, „nicht mit den
unzulänglichen hebr. Buchstaben".1 В еврейском шрифте нехватает шести
букв для выражения южноарабских знаков, в арабском — только одного
еамеха, который встречается в наших надписях единственный раз.
В европейской передаче я следую обычной принятой мною
транскрипции (латинскими или русскими буквами) и только в передаче с-звуков
придерживаюсь теории Родоканакиса, выражая сйн через 5 (или с), а не s,
самех через s (или с) и шин через 5 (или ш).2
1
Бронзовая табличка (рис. 2) 21 X 13 см (Glaser 1652 имеет 24 X 16;
Glaser 1054 в сохранившейся верхней части 16 X 15); вышина букв
около 1.7 см. Текст содержит девять строк (так же, как во второй
нашей надписи и Glaser 1652; в надписи Halévy 681 восемь строк, На-
lévy 682 — десять); в каждой строке, за исключением последней,
заканчивающейся розеткой, от 14 до 20 знаков, включая и разделительную
черту (17 + 20 + 18 + 15 + 16 + 16 + 15 + 14 + 10). Надпись Halévy 681 имеет
от 14 до 16 знаков, Halévy 682 — от 15 до 19, Glaser 1652 — от 18
до 21, Glaser 1054 — от 18 до 20. По шрифту наша надпись имеет
наибольшее сходство с Halévy 681. и Halévy 682, хотя есть и
существенные различия, например в начертании буквы pä, которая в нашей
надписи изображена углом без особой тенденции загиба строк, как
в обеих надписях Халеви.
При малой разработанности южноарабской палеографии едва ли на
основании формы букв можно делать какие-нибудь выводы, особенно
хронологические. Те формы, которые приводит А. Громан,1 надо
считать только предварительной и далеко не полной сводкой материала.
Поэтому и в наших надписях формы букв трудно отнести с
определенностью к древнесабейскому или позднесабейскому, по терминологии
Громана, шрифту в то время как ба и фа относятся к тем типичным
формам, которые Громан помещает в графе „alt-sabäisch", xä, мйму
pay xäy ей имеют вид „spät-sabäisch". Строить выводы, однако, здесь
рискованно; за, например, наши надписи дают в той форме, которая
у Громана появляется только в графе „sabäische Graffitti".
Таблица очень хорошей сохранности, с ясно видимыми по углам
дырочками для подвешивания; все знаки разбираются отчетливо,
некоторые пострадали от патины, но восстанавливаются без труда на
основании параллелей.
строка 1. имени соблазнительно видеть, в связи с
окончанием, относительное прилагательное (арабск. нисба — aJÏJ^L).
Аналогичное образование в южноарабском как от племенных, так и
местных названий хорошо известно (F. Hommel. Süd-arabische
Chrestomathie, стр. 40, § 61 и 36, '§ 58; в следующей надписи и у Halévy 682, 1^-2,
есть параллельная форма с членом ^JLSJ^J). Форма может быть
образована от названия известного южноарабского племени Хаулан, и теперь
1 [Не при помощи недостаточного еврейского шрифта] — выражение Хоммеля
(ZDMG, XLVI, 1892, стр. 529).
2 N. Rhodokanakis. Studien zur Lexikographie und Grammatik des
Altsüdarabischen, II. Wien, 1917, стр. 4—5. Ср.: Handbuch, стр. 28—29 (статья Нильсена).
3 A. Grohmann. Über den Ursprung und die Entwicklung der äthiopischen
Schrift. Archiv für Schriftkunde, 1918, стр. 74, Taf. I.
26 И. Ю. Крачковский, т. I

^Usci* ^ Olk 9-
Южноарабская надпись на бронзовой табличке I.
(Прорисовка).
1. Хаулийат, рабыня Сулейма, испове-
2. далась и покаялась пред Зу Самавй, вла-
3. дыкой Бйна, в том, что одела плащ
4. нечистый и одежду шерстяную, которую заштопа-
5. ла, и скрыла от владык
6. своих ЗАНЙТ и Зу Самавй; и
7. пусть он воздаст ей милостью.
8. Ибо она покорилась и унизилась и при-
9. несла жертву и уплатила пеню.

Южноарабская надпись на бронзовой табличке I.
Институт востоковедения Академии Наук СССР.

Две южноарабские надписи в Ленинграде
403
сохраняющего в Йемене свою старую территорию.1 При толковании
слова как относительного прилагательного возникает затруднение лишь
в том, как указывает в письме и Н. Родоканакис, что одна нисба без
имени обыкновенно стоять не может. Таким образом, в «jxJe^-, по всей
вероятности, приходится видеть нисбу, вытеснившую имя и
употребляющуюся как последнее. Аналогичные примеры в северноарабском языке
хорошо известны (например, имя хариджитского поэта Катарй ибн ал-
Фуджа'а2). Еще более в таком толковании имени убеждает то
обстоятельство, что одного из сподвижников Мухаммеда звали Хаулй ибн
Абу Хаулй, хотя его настоящее имя было 'Омар (L. Caetani. Annali
deU'Isiäm, V. Milano, 1912, стр. 213, № 407).
«Л,*) — общесемитское слово для обозначения несвободной женщины=
сев.-арабск. £*\ (ср.: M. Hartmann, ук. соч., стр. 404—405;
указатель, стр. 641, s. v. Hörige). В надписях встречается часто, как
в генеалогии, так и в составе имен, например, лМ с^1=Ц».о1 £«о\
Glaser 1054, 1 ИЛИ X^-CV4^-AAJ
C~cl у Хартмана (M. Hartmann, ук. соч.,
стр. 307).
*+Л*— имя, известное в надписях, причем встречается с мймацией,
как и в нашем случае (см.: F. H о mm el. Süd-arabische Chrestomathie,
стр. 38, § 59). У северных арабов оно связано с одним крупным
объединением ^lliyo (M. Hartmann, ук. соч., стр. 464; Н. Lam m ens.
Sulaim b. Mansûr. EI, IV, 1934, стр. 560). В нашем случае оно одинаково
может быть названием племени, человека или божества (ср. приведенное
выше ~и*.*~а cUx>\). Так как последнее до сих пор не
засвидетельствовано, то остаются две первые возможности. В другом аналогичном
случае, где имя дается в форме о-*Ъ* ^^ ty^ (CIH, II, стр. 207—208?
№ 504), издатели „Corpus" в ^ч-э^э видят имя лица, тогда как Хартман
склонен считать его именем рода (M. Hartmann, ук. соч., стр. 251).
В другом имени параллельного образования ^ус> j^*ybL* j^* (CIH, II,
стр. 85, № 409, l) издатели тоже склонны видеть собственное имя
(см.: CIH, I, стр. 297, к № 287, 4). То же самое можно предполагать
и относительно ^^^ впредь до открытия более точных параллелей
в других надписях.
Строки 1—2. После приведения собственного имени начинается
изложение, во всех шести случаях покаянных надписей вводимое двумя
однородными глаголами {jjjy*>* cl^sr^; мелкое различие только в
надписи Halévy 681, где стоит Cj^ôJ3^ cu^ä-o, и Glaser 1652, где в связи
с переменой рода подлежащего стоит ^jJJLS^ l?*^* Ф°Рма c^*j*J3
обыкновенно рассматривается как ж. р. ^yti V, но относительно значения
слова существуют большие разногласия — 'прославлять', 'подносить',
'возноситься', 'преклоняться', 'раскаяться' (все они с соответствующими
цитатами приведены в CIH, II, стр. 238, к строкам 1—2). Наибольшую
убедительность имеет мнение Преториуса (F. Praetorius. Sabäisch
^jkXl Sünden bekennen. ZDMG, LXVI, 1912, стр. 786—787), который
исходит из эфиопской формы 'l'^'UP со значением 'сознаваться в грехах',
1 А. Grohmann. Khawlän. EI, II, 1926, стр. 1001—1002; M. Hartmann. Der
islamische Orient. Berichte und Forschungen, II. Die arabische Frage. Leipzig, 1909,
стр. 360—361; ср.: I. H. Mordtmann. Himjarische Inschriften und Alterthümer in
den Königlichen Museen zu Berlin. Berlin, 1893, стр. 19, n; Ign. Guidi. Summarium
grammaticae arabicae meridionalis. Le Muséon, XXXIX, 1926, стр. 29.
2 См.: Ibn Khallikan's Biographical Dictionary translated from the Arabic by Mac
Guckin de Slane, II. Paris, 1843, стр. 523—524.
26*

404
Арабское языкознание
указывая, что в словаре Дильмана (А. Dill mann. Lexicon ling'uae
aethiopicae. Lipsiae, 1865, стр. 632) едва ли имеет основания начертание
с U вместо "3. (Исходя из эфиопской формы, может быть, следовало бы
в южноарабской, видеть VI, а не V породу: ^y^US вм. ^àJà).
Толкование значения глагола, недав'но опять предложенное, вслед за Хоммелем
и Ляндерсдорфером (Р. S. L an d е г s d о г f er, ук. соч., стр. 70), Корт-
дейтнером (F. X. Kortleitner, ук. соч., стр. 99) по связи с
еврейским minhä как fad gratias pro beneficio accepto agendas obtulit', должно
отпасть. В переводе я пользуюсь значением, 'публично исповедываться',
которое устанавливает Родоканакис в масдаре II: с**-*** 'öffentliche
Beichte' (N. Rhodokanakis. Studien..., Il, стр. 57, к строке l),
и переводом, который он дает соответствующему месту в надписи
Glaser 1652: 'hat gebeichtet' (H. Gressmann, ук. соч., стр. 465).
^jjJlJo — форма м. р. от Jo V с обычным в южноарабском
прибавочным HjHOM (F. H о mm el. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 23, § 35a).
Значение глагола в такой же мере вызывает разногласия, как и в
первом (CIH, И, стр. 238, к строкам 1—2, где дан свод всех
предположений: 'удерживаться', 'давать обет', 'приносить покаяние', 'посвящать
себя*). И в данном случае я следую переводу Родоканакиса (Н.
Gressmann, ук. соч., стр. 465): 'und Busze gethan'.
Строки 2—3. Имя божества, пред которым совершается покаяние,
во всех надписях этого рода вводится традиционной формулой, причем
в пяти случаях называется Зу Самавй. Обороты эти таковы:
Наша надпись I ^^ Ц-*Ч \£з+-^
Наша надпись II О^ d-*-? \Sy+** ^ <MgJV
Glaser 1652 ^ßy^^j
Glaser 1054 Cr^ d**"? \£5**^ ^
Halévy 682 Cr^-? \Sy+** ^
Halévy 681 ?^X^ä-*o <*d\ CU.^3 ^J-a^J
Зу Самавй ('владыка неба') принадлежит к числу крупных
представителей сабейского пантеона (различные теории о его имени собраны
в CIH, II, стр. 228—229). Почитался он, повидимому, в разные периоды
сабейского государства: и в периоде 650—115 гг. до н. э. (Handbuch,
стр. 88, статья Хоммеля) и после IV в. н. э. (там же, стр. 105). О его
характере, как и вообще о других сабейских божествах, нам почти
ничего не известно, вплоть до точного произношения имени (Handbuch,
стр. 189, статья Нильсена); о каких-нибудь изображениях его тоже не
известно (там же, стр. 237). Культ его был распространен в различных
местах, но средоточием являлся, повидимому, Бйн: из двадцати
надписей с его именем, приводимых в CIH (II, №№ 517—536), в шести
(№№ 528—533) он связывается с Бином, как и в наших таблицах,
в трех (№№ 522, 534, 535) упоминается Бакар, в одной (№ 536) —
Витр или Ватар. Остальные десять не дают географических имен, но
некоторые из них относятся несомненно к тому же Бйну (как,
например, № 523 = Halévy 682). Городок J3hh был известен еще арабским
географам, например, ал-Хамданй и Иакуту, который относил его
неопределенно к Наджрану (Jacut GW, Ï, стр. 800, 8); местоположение
его было отмечено Глязером во время путешествия 1884 г. (CIH, I,
стр. 56, к № 37, l). Быть может, его надо видеть в том Dï Bin на 16°,
который отмечен у А. Громана в карте, приложенной к работе Н.
Родоканакиса (N. Rhodokanakis. Altsabäische Texte, I, Wien, 1927).

Две южноарабские надписи в Ленинграде
405
•jQj — союз 'потому что', стак как, традиционно вводящий описание
прегрешений в покаянных надписях (в нашей II, Glaser 1652 и Glaser 1054);
наряду с ним в том же значении употребляется Ojo (Halévy 681 и На-
lévy 682). Сводка различных лингвистических толкований составной
формулы ^jy* дана в CIH, II, стр. 238, к строкам 1—2.
Строка 3. d^J 'надела', 'облачилась5. Слово, которое из других
надписей мне не известно, но значение его определяется ясной северно-
арабской и еврейской параллелями. Таково же мнение и Родоканакиса,
оказавшего мне содействие в разборе данного места.
Строки 3—4. aLL iJiLc. Между обоими словами в надписи нет
разделительного знака; это не представляет редкого явления, особенно
в конце строк. Даже в аналогичных покаянных надписях такие случаи
имеются (например, CIH, II, №№ 523, 3—4, 6—7; 568, 1—2, 3—4), равно
как и в других (например, № 529, 3—4). Не представляет чего-либо
необычного отсутствие разделительного знака и внутри строки
(например, CIH, II, № 523, 6 или № 528, 2, з).
ijLc — слово, не известное мне в надписях; по всей вероятности,
обозначает 'верхнее одеяние', 'плащ', как предполагает и Родоканакис;
ср. арабск. ^Jlkft 'плащ' (Lane,1 V, стр. 2081) и эфиопск. ОШ*4^ 'покрытый',
'покрывало' (А. Dill mann. ук. соч., стр 1018). Глагольный корень
существует с тем же основным значением 'покрывать', 'одеваться'
в еврейском и сирийском языке (А. Dill mann, там же). Огласовка по
аналогии с арабской может быть принята в виде ^ЛЦ, так как форма
JIäs в южноарабском хорошо известна (см.: F. Hommel. Süd-arabische
Chrestomathie, стр. 37, § 59).
/>Ць — слово с мимацией от корня U..L, который в надписях мне не
встречался. Понимая его как определение предшествующего слова,
очень хорошую параллель можно усмотреть в еврейск. XQÎS 'нечистый',
'оскверненный' (в ритуальном смысле, см.: J. Fürst. Hebräisches und
chaldäisches Handwörterbuch, 2. Aufl., I. Leipzig, 1863, стр. 469); в таком
случае для южноарабского мы получаем форму причастного типа ^^U»
(ср.: F. Hommel. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 30, § 47). По
значению оно представит в таком случае состояние, обратное термину ^.aIJ»,
встречающемуся именно в покаянных надписях (например, Glaser 1652, 5
и б;2 Halévy 682, 6—7, в последнем случае тоже с мимацией ег^)«
Для нас очень важно, что и в еврейском словоупотреблении этот
термин применяется иногда к одежде.3
Jj^Ä —слово с мимацией от удвоенного корня xjä.,
встречающегося в надписях, но с мало подходящим значением — 'назначить',
'определить' (N. Rhodokanakis. Studien..., II, стр. 131, к строке 1;
неточно у Хоммеля: F. Hommel. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 33,
§ 53 — 'восстановить' и стр. 122 — 'durchbohren' с вопросом). Наше
1 Maddu-1-Kamoos. An Arabic-English Lexicon, derived from the best and the most
copious eastern sources composed by Edward William Lane. I—VIII, London, 1863—1893
(в дальнейшем цит.: Lane).
2 В CIH, II, стр. 237 в шестой строке сабейского шрифта опечатка: вм. у4&**- г*
чит. у4*Ь г*-
3 См.: W. Gesenius. Hebräisches und aramäisches Handwörterbuch über das
Alte Testament. In Verbinden mit H. Zimmern bearbeitet von F. Buhl. 14. Aufl.,
Leipzig, 1905, стр. 249.

406
Арабское языкознание
слово приходится сопоставлять с арабским Ц>щу£- (мн. ;^;^-) 'клочок
или 'пучок шерсти', которым украшаются паланкины, и ё;^. 'шерсть',
'волос' (Lane, II, стр. 417). Семантическую параллель дает эфиопск. 3°H"iKH
'мохнатое покрывало' (А. Dillmann, ук. соч., стр. 1193), равно как
еврейск. 1Л 'остриженная шерсть' (W. Ge senilis, ук. соч., стр. 121)
и сирийск. гЛч^.'шерсть' (С. Brockelmann. Lexicon Syriacum.
Berlin, 1894, стр. 52). Исходя из параллели со словом uik* и связи с
глаголом ^yxnJ, приходится в слове £$)}*- видеть название какой-нибудь
шерстяной одежды; огласовка слову может быть придана по аналогии
с арабским в виде ùp;^.
Строки 4—5. 0>кл> — каузативная форма от глагола iLL, в
надписях мне не встречавшегося. Корень сохранился в еврейск. К/О 'быть
разорванным', 'чинить', 'штопать' (J. Fürst, ук. соч., I, стр. 467; W. G е-
senius, ук. соч., стр. 248). По всей вероятности, последнее значение
мы имеем и в нашей надписи; относительно формы не исключена
возможность видеть в ней страдательный залог с огласовкой = арабск.
vjUAikft (ср.: F. H о mm el. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 23, § 34).
Таким образом, прегрешение кающейся сводится к тому, что она надела
одеяния, лишенные ритуальной чистоты и с заплатами, утаив это, как
говорится в дальнейшем, от своего божества. По всей вероятности,
она была гиеродулой храма, которая должна была соблюдать особые
правила, существовавшие относительно жреческой одежды вообще.
Толкование поддерживается еще тем обстоятельством, что в древне-
семитской религии при ритуальных действиях был обычай менять
одежду, не удовлетворяющую требованиям ритуальной чистоты, а не
мыть ее (ср.: P. S. Landersdorfer, ук. соч., стр. 25, прим. 1;
F. X. Kortleitner, ук. соч., стр. 101).
Oui*— слово, из надписей мне не известное, вероятно,
соответствует арабскому корню U^. и эфиопскому 'î'flÂ 'скрывать' (А.
Dillmann, ук. соч., стр. 600).
Строки 5—6. о [/л)—множественное число с притяжательным
местоимением ж. р. от L* 'господин' (=арабск. jyo, мн. Ау^>\; ср.: Ign.
Guidi, ук. соч., стр. 30).
vl^^jjj — неизвестное название божества, в надписях не
встречавшееся, почему и огласовка его установлена быть не может, так же как
и значение. Зу Самавй часто упоминается в надписях наряду с другими
божествами, почему и здесь контекст позволяет видеть имя божества.
Строки 6—7. Ji — сочетание известных и в северноарабском
союзов vJ и J 'и пусть' (F. H о mm el. Süd-arabische Chrestomathie,
стр. 50, § 76; стр. 55, § 84).
^aJ oJo^j Ji — один из традиционных оборотов покаянных
надписей: ср. Halévy 681, где буквально то же, и Glaser 1052, где о-Ъ^Ь*
Глагол <_^у со значением 'вознаграждать', 'воздавать' встречается и
в других* надписях, см. CIH, II, стр. 73 к № 405, 17, где, между
прочим, имеется начертание без ^ —^^i> (о систематическом
присоединении ^ см.: F. Hommel. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 25, § 36).
Самый оборот Мюллер сопоставляет с некоторыми выражениями
мусульманских фетв.1 Все эти параллели не оставляют никаких сомнений в том,
1 D. Н. Müller. Die Formel der jüdischen Responsenliteratur und der muhamme-
danischen Fetwa's in den sabäischen Inschriften. WZKM, XIV, 1900, стр. 171.

Две южноарабские надписи в Ленинграде
407
что в нашей надписи — тот же самый глагол с необычным начертанием
через самех вместо засвидетельствованного обычно ей (^). Видеть
в этом случайную ошибку мастера едва ли приходится, так как явление
имеет параллели, хотя и немногочисленные. Замена <Jj самехом
представляет факт, типичный для хадрамаутского диалекта, и ряд
соответствующих форм был отмечен еще Мюллером в 1883 г.1 С этим выводом
согласился Хоммель, которому вообще наука обязана выяснением
природы сабейского самеха (F. H от m el. Süd-arabische Chrestomathie,
стр. 3, внизу) в специальной работе.2 В основе этих выводов лежат
наблюдения над известной, открытой Лянгером надписью в Обне,
которая после анализа Хоммеля (F. Hommel. Süd-arabische Chrestomathie,
стр. 119—120) еще раз была подвергнута исследованию Родоканакисом
(N. Rhodokanakis. Studien..., II, стр. 48—54). К сожалению,
материал исчерпыбается почти исключительно собственными именами:
строка 1-я — ха^р. ç^~o\ вм. саб. £-~о\ (там же, стр. 49; ср.: Handbuch,
стр. 86, прим. 4, статья Нильсена); строки 2—3-я — ха^р. JIä^wa.
В той же надписи Родоканакисом устанавливается тождество
хадрамаутского оборота çjt^^XZ» с арабским ^iUJl (N. Rhodokanakis. Studien. . .,
И, стр. 54, 185). Фонетической природе самеха и ейна Родоканакис
предполагает посвятить особый этюд (N. Rhodokanakis. Studien...,
II, стр. 4—5), который, вероятно, решит и вопрос об отношении самеха
к ça.3 В ожидании этого наша надпись своим необычным начертанием
глагола ц-^з^^саб. ejy доставляет не лишенный интереса
фонетический штрих.
Строки 8—9 дают окончание надписи в той же традиционной
форме, которая повторяется во всех покаянных. Для наглядности
привожу все известные нам окончания.4
Наша надпись I ^Mstj^ OlLà*.^ j^*} C^s^â.^
Наша надпись II Olk^L.^ C->yXs>^ C^Sy^a-J^s
Halévy 681 ... y*} CUsyÔL-^i ^^.st^ Olkiô
Halévy 682 £j)k*3j y**} CUJj./û^i
Glaser 1652 ^Ia^a y***5 £г^4з^
Нетрудно видеть, что везде изменения сводятся только к иному
порядку одних и тех же глаголов или к пропуску некоторых из них.
Наибольшее совпадение, если не считать расстановки, наша надпись
имеет с Halévy 681. Несмотря на ясный в общем контекст, в
толковании отдельных слов у исследователей нет полного единогласия.
cl-c/öfli — каузативная форма от встречающегося и в арабском
корня £7иЬ (особенно £*-ô и £у^>\ Снижаться', 'унижать' или £?иоЗ
'просить униженно'); аналогичное с арабским значение придают форме
издатели CIH (II, стр. 239) — fse humiliavit', равно как и Родоканакис
{H. Gressmann, ук. соч., стр. 465) — fer unterwarf sich'.
1 D. H. Müller. Sabäische Inschriften entdeckt und gesammelt von Siegfrid
Langer. ZDMG, XXXVII, 1883, стр. 393—394.
2 F. Hommel. Das Samech in den minäo-sabäischen Inschriften. ZDMG, XLVI,
1892, стр. 528—538, особенно стр. 535.
3 В письме от 19 VII 1930 он сообщил ряд ценных примеров, подтверждающих
справедливость моего предположения.
4 Окончания трех надписей сопоставляет Мюллер (D. Н. Müller. Süd-arabische
Alterthümer. . ., стр. 24), причем Halévy 681 и Halévy 682 переданы у него не совсем
точно, хотя на стр. 20 и 21 приведены верно.

408
Арабское языкознание
y'^Oj — слово, для своего значения находящее поддержку в других
семитических языках (например арабск. U*); поэтому значение его
сомнения не вызывает. Издатели CIH (II, стр. 239) переводят fse demisit^
так же как и Родоканакис (H. Gressmann, там же) 'demütigte sich'.
Отсутствие окончания ж. р. объясняется особенностью южноарабского
синтаксиса (F. H о m m е 1. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 23, § 35 а),
которая, однако, не всегда соблюдается, как увидим из следующей надписи.
olii. — глагол, который употребляется в южноарабских надписях,
повидимому, в двух значениях. Одно — параллельно арабскому глаголу
Iks*, часто появляющееся в IV породе, значит 'грешить' или 'вводить
в грех' (ср.: CIH, II, стр. 249, к строкам 3—4); второе значение,
которое Хоммель (F. H о m m е 1. Aufsätze und Abhandlungen, II, стр. 137)
ставит в связь с еврейским Х5ЭП (сР-: J- Fürst, ук. соч., I, стр. 391),
выражает 'искупать грех', 'приносить искупительную жертву'. К этому мнению
примыкают Ляндерсдорфер (P. S. Landersdorfer, ук. соч., стр. 70),
Родоканакис (N. Rhodokanakis. Studien..., I, стр. 66 к строке 2)
и Кортлейтнер (F. X. Kortleitner, ук. соч., стр. 99), указывающий на
параллель к еврейск. hattät 'sacrificium pro peccato1. Последнее значение
является наиболее приемлемым в связи с порядком слов в нашей надписи
{J^sJ9 — форма корня ^Lä. с прибавочным нуном (см. выше ^jJ^);
значение не совсем ясно. Издатели CIH (II, стр. 239) переводят 'se
contrivit'. Повидимому, больше оснований имеет толкование Хоммеля
(F. Hommel. Aufsätze und Abhandlungen, II, стр. 137), понимающего
это как 'уплатить покаянную пеню'. К такому мнению склоняется и
Родоканакис (Н. Gressmann, ук. соч., стр. 465: 'und zahlte Reugeld).
Строку и надпись заканчивает розетка, которая появилась, очевидно,
для заполнения оставшегося свободного пространства. В .южноарабских
памятниках, где на бронзовых табличках иногда мы встречаем
художественно развитой орнамент, это не является редкостью: розетки в конце
надписи известны нам и в других случаях. Некоторое сходство по типу
с нашей представляет розетка в CIH, табл. XV, № 80 (к т. I, стр. 124);.
иной формы две других, сходных между собой — табл. V, № 3 (к т. I,
стр. 12) и табл. XV, № 81 (к т. I, стр. 128). Не ясна форма розетки
на снимке табл. XXX, № 568 (к т. II, стр. 350); в одном случае мы
имеем орнамент с поля таблицы, который попадает для заполнения
строки, —табл. XV, № 83 (к т. I, стр. 132—133).
2
Бронзовая табличка (рис. 4) 26 X 15 см; вышина букв неодинакова:
в верхних строках около 2.3 см, в нижних около 2 см. Текст содержит
тоже девять строк; в каждой от 12 до 14 знаков с разделительной
чертой (12 + 12 + 13 + 13 + 13 + 13 + 14 + 13 + 13). Эта выдержанность говорит
о большом искусстве мастера (если, конечно, испорченные знаки
реконструируются мною правильно). По шрифту надпись сходна с первой;
все знаки имеют тенденцию большей суженности и вытягивания по
вертикали. Таблица сохранилась значительно хуже: строки 3 и 4
пострадали от надлома, вся таблица покрыта сильной патиной, местами
разъевшей знаки. Некоторые из них закрыты окаменевшей землей, которая
пристала, вероятно, от долгого лежания в почве. Часть знаков
восстанавливается единственно на основании параллелей. В наиболее
пострадавших строках (4—6-й) справа эта реконструкция не всегда является
бесспорной; восстанавливаемые знаки в клише указаны точкой над буквой^

Две южноарабские надписи в Ленинграде
409
Комментарий к надписи потребует значительно меньше места, так
как ряд традиционно повторяющихся деталей был уже разъяснен при
разборе первой.
Строка 1. vl^À«,^ — женское имя, огласовка которого условна, так
как в надписях оно не встречается. По указанию Родоканакиса в письме,
его можно сопоставить с мужским именем СУ^^> ^^U-^o (CIH, I, стр. 296,
№ 287, 10 и стр. 298; I, стр. 440, № 356, на краю 2). Хартман (M.
Hartmann, ук. соч., стр. 298) читает это имя ^>15~^, вероятно по аналогии
с сев.-арабск. (см.: Тадж ал-'арус, s. v.); возможна еще огласовка ^^^.^.
Строки 1—2. JLj — буква алиф, заканчивающая строку, покрыта
твердым слоем земли и восстанавливается гипотетично. Имя это хорошо
известно в надписях; оно встречается, между прочим, в известной
надписи из Обне (N. Rhodokanakis. Studien..., II, стр. 49, к строке 2).
О произношении и этимологии его существует некоторое разногласие
между специалистами. Мюллер (D. Н. Müller. Kritische Beiträge zur
südarabischen Epigraphik. ZDMG, XXXVII, 1883, стр. 15, Anm. з), а за
ним Хоммель (F. H о mm el. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 35, § 55;
указатель, стр. 130) трактуют его, как J]. ^jS 'воздвиг (мой) господь',
тогда как Вебер (О. Weber. Studien zur südarabischen Altertumskunde,
III. Berlin, 1907, стр. 66—68) и ряд других исследователей (D.
Nielsen. Der dreieinige Gott.. ., i, стр. 80—81), согласно с общесемитскими
параллелями, видят в этом J]. ^ (ср. замечания П. К. Коковцова по
аналогичному поводу: ЗВО, XII, 1889, стр. 080 и прим. l).
•JLJUä — относительное имя ж. р. (= арабск. нисба uLXsUa.). Племя
Ханак в надписях засвидетельствовано неоднократно (M. Hartmann,
ук. соч., стр. 372); встречается и нисба от него (между прочим, Halévy
682, 1—2; ср.: F. H о mm el. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 36, § 58)
и множественное число CJJ^.\ или с^.^.^1 JÎ (CIH, II, №№ 450,2—3; 534,2).
Строки 3—4. d.$iä—два последних знака, начинающих особенно
сильно пострадавшую 4-ю строку, восстанавливаются по догадке. Форма
понимается мною как соединение предлога J со словом J1 (= арабск.
о^П; ср.: F. Hommel. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 46, под
буквой С) и местоименным суффиксом ж. р. (= арабск. 1л). Близкую
параллель гипотетически восстанавливаемому сочетанию и всей конструкции
находим в надписи, посвященной тоже Зу Самавй (ОН, II, № 534, 3—4),
где читается . .. ^у*^ > ^-^ <^-л£а.
tCj+^s — в надписи более или менее ясны только три последних
знака; параллели дают возможность восстанавливать все слово с полной
уверенностью.
Строка 5. -ßj -J+J — в надписи можно усмотреть только неясные
очертания, и полной уверенности в правильной реконструкции нет.
Параллели и количество знаков в строке поддерживают мое предположение.
il-xL*—слово читается ясно, но из других текстов мне не известно.
Значение, по всей вероятности, выясняется параллелью из арабск. ^L^
'испражняться' (Lane, IV, стр. 1402), метафорически — 'пачкать',
'осквернять', 'нарушать ритуальную чистоту'.
Строка 6. uiiJi — чтение предположительное: первый и третий
знаки не ясны, но реконструкция представляется мне единственно
возможной. Форму я понимаю как сочетание указательно-относительного У

Южноарабская надпись на бронзовой табличке II'.
(Прорисовка).
1. Самманат, дочь Бин И-
2. ля, ханкитка, испове-
3. далась и покаялась пред бо-
4. гом ее Зу Самавй, владыкой
5. Бйна, так как осквернили
6. клиентки ее; и постановил дурно-
7. е Зу Самавй для оправда-
8. ния ее. И она покорилась и уни-
9. зилась и принесла жертву. Самманат.

Южноарабская надпись на бронзовой табличке II,
Институт востоковедения Академии Наук СССР.

Две южноарабские надписи в Ленинграде 411
^F. Hommel. Süd-arabische Chrestomathie, стр. 15, § 17),
существительного £>М с первоначальным значением 'ухо', 'внимание', 'повиновение'
и о местоименного суффикса ж. р., относящегося к лицу, поднесшему
таблицу. Общее значение — fee клиенты', находящее себе параллели
в других надписях (например ^^yiM^ — F. Hommel. Aufsätze und
Abhandlungen, II, стр. 154). На основе эфиопского то же значение
установлено Рекендорфом (Н. Reckendorf. Zu einigen altsüdarabischen
Wörtern. ZS, II, 1924, стр. 143). Таким образом, слово является
субъектом, а не объектом при cu=tUo, как указывает в письме Родоканакис;
женский род глагола заставляет предполагать, что в ло>\> надо видеть
не клиентов, а клиенток. Преступление кающейся выражалось, очевидно,
в том, что ее приближенные каким-то действием осквернили храм или
территорию, посвященную божеству.
— слово в общем читается ясно; некоторое сомнение может
быть относительно второго знака, который легко прочесть за лам.
В основе значения лежит, повидимому, арабский глагол f^ 'отрезать',
решить', 'делать обязательным' (Lane, II, стр. 421; некоторые примеры
представляют близкую параллель к нашей конструкции \SS ^Чэ ^ ej.^.
\SSo> 'сделать для кого-нибудь обязательным то-то'; *.ЛЛ е»^. 'решить
бесповоротно' и т. д.). Близкое к этому значение есть и в южноарабском*
например, в надписи Glaser 1064, 1: jZZ* ej^ y*r=*- 'признали
обязательным решение 'Астар' (F. Hommel. Aufsätze und Abhandlungen, II,
стр. 176; N. Rhödokanakis. Studien..., II, стр. 154, 177—178).
Строки 6—7. L^ — второй знак, кончающий строку, не ясен:
можно принять его за гайну но тогда слово не дает смысла. При
предлагаемом чтении можно видеть параллель к арабск. *^>, как указывает
Родоканакис, значение конструкции = арабск. Щ£> ?*^. 'принять дурное
решение' ('назначить штраф, эпитимию' и т. д.).
^с^мо — некоторые знаки не ясны, но чтение несомненно.
^s. — обычная форма предлога; ср.: F. Hommel. Süd-arabische
Chrestomathie, стр. 51, § 771. Параллель ей в приведенных выше
арабских конструкциях ... ^s. с!=*.
Строки 7—8. oJL^j — слово, не известное мне из других
южноарабских памятников, но, вероятно, связанное по значению с арабским
корнем. Огласовка его не ясна; арабские параллели допускают одинаково
и IaoJo^ <J.£ и UolioJ vJ** на ее исправление' ('для ее оправдания' и т. д.).
В связи с предполагаемым значением ej.^. нельзя видеть во всей фразе
просьбы о воздаянии милостью за покаяние, как бывает в параллельных
конструкциях. Повидимому, эта просьба в данной надписи отсутствует,
а фраза говорит о каком-то наказании, наложенном божеством.
Строки 8—9. Cy.Cj — характерно появление формы с женским
окончанием, ни разу не встречавшейся в аналогичных надписях, в
противоположность первой надписи, где стоит у*у Это обстоятельство
заставляет отказаться от предположений издателей CIH (И, стр. 239),
которые хотели видеть в ней скорее инфинитив, чем перфект.
cL-J^* — появление в конце надписи вторично имени, не имеющее
параллелей и синтаксически не обоснованное, вероятно, объясняется
стремлением заполнить строку, т. е. играет такую же роль, как розетка
в предшествующем случае.
г-*9

412
Арабское языкознание
ш
Приведенный детальный анализ позволяет нам с полной уверенностью1
установить, что описанные надписи представляют несомненный, хотя
в европейском масштабе и скромный вклад в науку. Впервые в нашу
страну попадают южноарабские памятники со, связным и достаточно
большим текстом. Принадлежа к определенной категории покаянных
надписей, они увеличивают относящийся к ним материал более чем
в полтора раза (до сих пор было известно в Европе, как отмечалось,
собственно три с половиной надписи). Для понимания указанной
категории они оказываются полезны, частью подтверждая прежде
высказывавшиеся толкования, частью внося в них новое. Благодаря им
выясняется, что эти надписи касались нарушений ритуальной чистоты не
исключительно на сексуальной почве, как можно было думать по
наличному до сих пор материалу. Вносят они кое-что новое и с других
точек зрения: благодаря им мы узнаем неизвестное до сих пор имя
божества, несколько новых собственных имен, несколько неизвестных
раньше слов. Интересная иллюстрация доставляется для характеристики
одного синтаксического вопроса, равно как и для одного фонетического
явления. Таким образом, почти со всех точек зрения надписи не
потеряются бесследно даже в сравнительно богато представленной теперь
южноарабской эпиграфике.
Детальный анализ надписей был необходим еще и по другому
поводу: для выяснения вопроса об их подлинности. Подделка
южноарабских древностей известна почти с того же времени, когда они начали
привлекать внимание в широком масштабе, с эпохи путешествий Халеви
и Глязера в 70—80-х годах прошлого столетия. В частности, о
подделке бронзовых таблиц существуют совершенно определенные
указания. Д. Нильсен, которому мной были сообщены некоторые отдельные
выражения из наших надписей, отнесся к ним подозрительно и в письме
от 12 II 1930 писал мне: „ . .. Glaser hat mir seiner Zeit von einem
gewissen Kupferschmied, Haim Hebschus, in Sanfa viel erzählt, dessen
Spezialität war solche falsche Bronzetafeln zu machen: viele von denen
waren auch lange Zeit in Handel. Ob Ihre Tafeln nur echt oder falsch
sind, muss zuerst konstatiert werden. Der Verdacht besteht".1 Во втором
письме от 25 IV 1930 в ответ на сообщение о некоторых моих
затруднениях он выразился еще более категорично: „Leider kann ich mit den
mitgeteilten Bruchstücken nichts anfangen, bin auch nicht sicher ob nicht
wir mit Fälschungen zu tun haben, die nicht viel Mühe wert sind".2
При столь определенном замечании со стороны одного из
крупнейших современных знатоков южноарабской древности, к вопросу о
подлинности приходится отнестись, конечно, с особой осторожностью.
Некоторым противовесом может служить здесь то обстоятельство,
что в другом выдающемся знатоке, проф. Н. Родоканакисе, те же
выражения не вызвали подозрения и были дешифрированы без всяких
натяжек. Тем не менее, как выразился по аналогичному поводу Мордтман,
1 [„Глязер когда-то много рассказывал мне о некоем меднике, Хайиме Хебшуше*
в г. Сан'а, специальностью которого было изготовление таких поддельных бронзовых
таблиц; многие из них даже долгое время были в торговом обращении. Нужно прежде
всего установить, являются ли Ваши таблички подлинными или они поддельны.
Подозрение вполне законно"].
2 [„К сожалению, я ничего не могу поделать с присланными Вами фрагментами;
я даже не уверен, не имеем ли мы здесь дело с подделками, которые не стоят
затраты большого труда"].

Две южноарааские надписи в Ленинграде
473
при раз высказанном подозрении от него всегда что-нибудь остается г и
требуется детальный по возможности анализ вопроса.
Хайим Хебшуш представляет личность в литературе известную: по
«словам Глязера, он был одним из спутников Халеви по его
путешествиям и оставил описание их на арабском и еврейском языках в
рукописи, находившейся у Глязера.2 При таком обстоятельстве подготовка
к фальсификации у него, конечно, могла быть хорошей. Кроме
бронзовых подделок, как в виде больших таблиц,3 так и мелких предметов,
в науке известны и подделки надписей на камнях: о некоторых из них
специально писал X. Деранбур.4 Нужно сказать, что в известных
отношениях этот ученый отличался чрезмерной мнительностью, и
некоторые „опороченные" им древности пытался не без успеха
реабилитировать такой крупный знаток, как Мордтман.5 Из всей литературы
ясно вырисовывается одно: подделки в общем отличаются плохой
работой, особенно поскольку дело касается надписей. Для создания
нового текста требуется хорошее знание не только шрифта, но и языка,
чтобы не выдать себя какой-нибудь деталью; такими знаниями, конечно,
не может обладать ни один местный фальсификатор: он в состоянии
либо копировать наличный подлинный оригинал, либо копировать только
отдельные знаки, причем и здесь выдает себя в деталях.
Для сравнения с нашими надписями в этом отношении очень
поучительна та коллекция определенно фальшивых древностей, которая была
собрана в Сан'а сотрудником нашего торгпредства А. И. Ступаком.
По его сообщению, правильная индустрия этого рода сосредоточена
в городке Суда, к северо-западу от Сан'а,6 где почти все население
занимается выделкой различных предметов древности, и отчасти в самой
Санга, где над этим работают некоторые ювелиры. Правильно
организованный экспорт идет почти исключительно и регулярно в Аден.
Образцы этой индустрии в коллекции А. И. Ступака представлены
как бронзовыми изделиями (три таблички), так и камнями с
вырезанными надписями (пять образцов). В коротеньких надписях на первых
техника не позволяет, очевидно, воспроизвести сколько-нибудь
удовлетворительно южноарабский шрифт, и поэтому работу выдает уже
самый вид букв, представляющий только грубо-приблизительно намек
на известные нам формы, так блестяще и иногда художественно-изящно
воспроизводимые именно на бронзовых подлинных таблицах, Техника
врезания на камне стоит выше, и надписи на человека, не знакомого
с отдельными буквами, а только с общим характером шрифта, могут
произвести впечатление настоящих. Однако уже при первом взгляде
обнаруживается полная беспомощность фальсификаторов: наряду с
правильно изображенными буквами другие перевернуты вверх ногами или
повернуты не налево, а направо; к прочим приделаны никогда не
встречающиеся черты или придана не существующая форма. Иногда надпись начи-
1 I. Н. Mordtmann. Sabäische Miszellen. 1. Angebliche Falsifikate. WZKM,
X, 1896, стр. 149—152.
2 Handbuch, стр. 15, прим. 1 (статья Нильсена).
3 При более внимательном ознакомлении с южноарабской археологией я прихожу
к убеждению о подделке той московской бронзовой таблицы, о которой писал В. П.
Никитин (Древности восточные, III, 1907, стр. 21—23; ср.: ЗВО, XXIV, 1917, стр. 94, прим. l).
4 H. Derenbourg. Faux et faussaires yéménites. JA, X série, *t. I, 1903,
стр. 162—165 = RÉS, I, 1900—1905, стр. 267—269, № 315—318.
0 I. H. Mordtmann, там же.
6 Указан на карте, составленной А. Громаном и помещенной в приложении к
работе Н. Родоканакиса „Altsabäische Texte", I. Городок известен по первому
путешествию Глязера в Йемен (Handbuch, стр. 19, статья Нильсена).

414
Арабское языкознание
нается с разделительного знака, который фальсификаторами принимается
за самостоятельную букву, и т. д. По всем этим признакам отличить
фальсификацию нетрудно, и ничего похожего в наших надписях нет. Принимать
их за подделку, составленную при участии выдающегося знатока языка,
конечно, трудно. Остается только одна возможность, что они
представляют искусно сделанную копию с не известного нам древнего оригинала.1
Произведенные изыскания с достаточной ясностью показывают, что
такого оригинала до сих пор не обнаружено специалистами и он может
существовать только где-нибудь на месте подделки. В таком случае
весь вопрос сводится к тому, соответствует ли вид наших таблиц той
древности, на которую они претендуют, т. е. приблизительно
2000-летнему существованию, или это продукт южноарабской индустрии XIX в.
Даже поверхностный взгляд при сравнении с упомянутыми подделками
говорит о первом: патина очень напоминает патину старокитайских
бронз и едва ли могла быть создана искусственными приемами.
Приставшие песок и глина тоже говорят о долголетнем пребывании в земле.
Вероятно, и технохимический анализ подтвердит древность наших таблиц.
Все сказанное позволяет мне считать памятники подлинными с
полной уверенностью и надеяться, что они положат начало южноарабскому
отделу в собраниях Союза.
Дая. удобства пользования материалом, доставляемым надписями,
я даю два указателя — встречающихся в них собственных имен и слов,
приводимых в той форме, как дают надписи. Расположены указатели
в порядке северноарабского алфавита по корням; ссылки относятся
к строкам соответствующей надписи.
СОБСТВЕННЫЕ ИМЕНА
JLo И
<*оМ
^Jl
<j^»i
o**l
Ar4?-
:, 1—2
, з; 11,5
11,6
и, 3,4
1,1
см. L-o
I, 2-3;
И, 4
I, 3;
И, 5
И, 1
1,4
II, 6
0^S I,
ÙU I,
Olk^. I,
> I,
H,
0«ЛАА5 11,
\y~> II,
o\ik* I,
II, 2 О
I, 1 <J7>
~J1> I, 6
*.~o I, 2, 6; II, 4,
СЛОВА
9
5
8-9; II, 9
2, 6;
4,6,7
7—8
5
6-7
7
8; II, 8
4-5
eUk I, 4
Udaft I, 3
J* И, 7
ä.^.s> 1, 8
CjyXs. II, 8—9
<J> I, 5, 6, 8;
II, 6, 8
Ji I, 6-7
J I, 2, 7;
II, 3
c—J I, 3
jnb-*.X*^ 1, 1
7 CU-U-o II, 1, 9
ol^ol I, 5-6
£X* Ь 5
C^^^S I, 1—2;
II, 2-3
0j±£S I, 2; II, 3
^.X^äJ 1, 7
0 I, 6, 7;
II, 4, 6, 8
aA CM. ^J^
5 1,2,4,6,8, %
II, 3, 8, 9.
1 Известен случай, когда фальсификатор подделал на бронзе существующую на:
камне оригинальную надпись (см.: I. H. M or dt mann. Zwei himjarische Inschriften.
ZDMG, XXX, 1876, стр. 24—25).
-»HS0*-

Ö^S^S^g^g^g^S?
ОБ ОДНОМ ЭПИТЕТЕ В НАДПИСИ БРОНЗОВОГО ТАЗА АУЛУ
Большой прогресс в изучении арабской эпиграфики сказался, между
прочим, в том, что постепенно обрисовывается круг формул и
канонизированных выражений, встречающихся в надписях. В настоящее время
работа над чтением и пониманием их значительно облегчена, так как
большинство ходовых фраз, начальных и заключительных формул,
хвалебных эпитетов и отдельных слов находят параллели и поддержку
в уже известном материале.
Все же этот репертуар полностью еще не исчерпан и не определен:
почти каждая новая надпись приносит и новый материал, иногда ясный
с первого взгляда, иногда вызывающий сомнения, впредь до поддержки
какой-нибудь параллелью в другом авторитетном источнике. При
издании бронзового таза Бадр ад-дйна Лулу в первом выпуске
„Эпиграфики Востока"г встретился именно такой случай. Издательница
справедливо указывала (стр. 15), что „для целого ряда выражений в
привлеченном выше материале параллелей не нашлось...".
Большинство их все же понимается без труда, но один хвалебный
эпитет пришлось тем не менее оставить под вопросом ввиду не только
его уникальности в надписях до настоящего времени, но и
необычности сравнительно с общепринятыми образами.
Герой надписи наряду с другими доблестями, обыкновенно
упоминаемыми и в параллельных случаях, называется, между прочим, kätil al-
mahl (стр. 10), причем чтение второго слова, благодаря хорошей
сохранности надписи, не вызывает никаких сомнений и колебаний в своем
согласном комплексе (стр. 18). Перевод эпитета, если только не
обращать внимания на характер обычной образности надписей, тоже
затруднений не представит: mahl, хорошо известное в классическом языке
слово, значит обыкновенно засуха', 'отсутствие дождя'.2 Национальные
словари чаще всего поясняют его аналогичным по значению gadb
'засуха', 'неурожай'. Таким образом, издательница надписи имела все
основания перевести эпитет 'уничтожитель засухи (стр. *10), исходя из
основного значения kätil 'убийца'. Однако при большой конкретности
большинства эпитетов в надписях олицетворение засухи в виде живого
существа заставило ее сопроводить чтение и перевод вопросительным
знаком (там же), а наличие параллельных сочетаний с kätil,
обыкновенно kätil al-musrikïn 'избиватель многобожников' или kätil al-kafara
'избиватель неверных', — даже выразить предположение о'возможности
здесь орфографической ошибки.
Что арабистам эти колебания понятны, подтвердило письмо
крупнейшего представителя нашей специальности в Англии, оксфордского
1947Х В- А. Крачковская. Надпись бронзового таза Бадр ад-дйна Лулу. ЭВ, I,
Vin" тСм'л HanfSnoep: E'omô Lane' Madd ooI-Çâmos- An Arabic-English Lexicon,
VIII. London, 1893, стр. 3018.

416
Арабское языкознание
профессора X. А. Р. Гибба от 29 V 1947. Обращаясь к изданной
надписи, он, между прочим, пишет:1 „Фраза Jä.*J1 J.i>ls должно быть
v-ä3jä3, и так как слово после JJIS может относиться только к какому-то
врагу, мне было интересно знать, не есть ли Ja^JI ошибка вместо
J,ä^J\. До сих пор я не нашел исторических текстов, которые
определенно утверждали бы, что Бадр ад-дйн вступал в войну с Моголами,
но в jJ^LcwJI ал-Макрйзй (изд. Зийаде), I, стр. 315 и 320, в году 642 есть
упоминание о yXXJl г*лЛ£, которая взималась в Сирии по приказам
Бадр ад-дйна. В тех обстоятельствах это может значить только «налог
для войны против Татар», и это подсказывает мысль (как это
показывает следующая фраза в надписи ^^aIä^JI j-^-0, что Бадр ад-дйн за
являл претензию быть защитником ислама против Моголов (MuyocXox/rovoc!)".
От соблазнительного в известном смысле предположения Гибба,
однако, приходится отказаться, так как параллель к редкому эпитету
все же нашлась, хотя пока лишь литературная, а не эпиграфическая.
Тысячелетний юбилей со дня рождения поэта Абу-л-сАла ал-Ма аррй
(27 рабй' I 1363 г./22 марта 1944 г.), торжественно отпразднованный
во всех арабских странах, вызвал появление большого количества
посвященных ему работ и изданий. Между прочим, Французский институт
в Дамаске под редакцией Ибрахйма Кейлани издал2 неизвестную до сих
пор монографию об Абу-л-'Ала позднего литератора Йусуфа ал-Бадйгй
(ум. в 1070/1662 г.), хорошо знакомого, главным образом, по весьма
ценной монографии о поэте ал-Мутанаббй.3 В изданной теперь книге
автор приводит, между прочим, извлечения из одной касйдьг-панегирика
Абу-л-сАла, где в части, прославляющей героя, имеется следующий стих:4
s f. ^
у\ i^B L-АЛаЛ ç^=ti £уо LYSIS' * U.J *l^-uJl *Лл!) >\ J4Ä*J\ <J~>l£Jl
При первом взгляде ясно, что в начальных словах мы имеем тот же эпитет,
как в надписи, с незначительным изменением грамматической
конструкции, которое вызвано, по всей вероятности, метрическими требованиями.
Касйда относится к первому периоду творчества Абу-л-гАла.
Полностью она приводится в его известном сборнике „Сакт аз-занд"
(„Искры от огнива")5 и в комментарии на него „Шарх ат-танвйр 'ала
Сакт аз-занд".6 Все произведение содержит 74 стиха и посвящено,
в основном, прославлению не известного нам ближе лица из земляков
Абу-л-гАла. Он называется в стихотворении только по своей племенной
принадлежности ал-Фусайсй (стих 22-й); собственное имя его было, по-
видимому, сАбдаллах (стих 41-й). Род Фусайс, вероятно, не пользовался
особой славой, так как он не нашел себе упоминания ни в известном
своде ас-Сам'анй, ни в генеалогических таблицах Вюстенфельда, однако
ат-Табарй около 291/904 г. приводит интересное для нас упоминание
о том, что и тогда представители его обитали около родины Абу-л-сАла,
городка Ма'аррат ан-Нусман.7
1 Цитату из письма X. А. Р. Гибба (Н. А. R. Gibb) привожу в русском переводе.
2 Yousof al-Badi'i. Biographie cTAbou-l-'Alâ al-Ma'arri éditée et annotée par
Ibrahim Keilani. Damas, 1944 (Institut Français de Damas. Collection de textes
orientaux, t. IV).
'à См. особенно: R. Blachère. Un poète arabe du IV-e siècle de l'Hégire
(X-e siècle de J.-C): Abou t-Tayyib al-Motanabbi. Paris, 1935, стр. XVII—XIX, 290.
4 Yousof aî-B a d ii, ук. соч., стр. 45, Ю-
5 Бейрут, 1884, стр. 8—10.
6 Каир, 1286/1869, т. I, стр. 30—41.
7 Ат-Табарй (ed. de Goeje), III, стр. 2239, 7-8:
. . '£JIa.j.JU ^nLa^ÀJI £^o . . . ^^ил^^чаАЛ Л..^аь-1-Оа £>L*.äXJ\ Öjä^-^ ^)^ ^v«"0 • • •

Об одном эпитете в надписи бронзового таза Аулу 417
Узко провинциальная известность названного лица не препятствует,
конечно, Абу'-л'-'Ала представлять его в чисто мутанаббиевских тонах
героем мирового масштаба и на этом строить панегирическую часть,
в которую включен интересующий нас стих. Вся пьеса выдержана
в строго канонических рамках композиции классической касиды.
Обычная вводно-описательная часть заканчивается очень эффектным, с
арабской точки зрения, переходом к панегирику — переходом,
построенным на живом для арабов и тогда противоположении между
южноарабскими и северноарабскими племенами. Так как верблюдица, на которой
Абу-л-'Ала совершает свое фиктивное поэтическое путешествие к
покровителю, принадлежит к лучшей породе из области Махра в южной
Аравии, то это дает ему право сказать (стих 22-й):
*.илио ^i js-at^Jl £>£ ^j^^X^À.}\ ^J * Цд-J CUlÄi \3\Jy>£ oCj^X^ C^a 15
сОна хвалится [южным племенем] Махра перед [северноарабским
племенем] сАднан, но я ей говорю: если бы не было [героя] ал-Фусайсй,
то слава была бы у Мудара [потомков племени сАднан]\
Комментарий разъясняет, что герой происходит из южноарабского
племени Танух, потомков племени Куда'а, а не будь этого, более
славным пришлось бы признать племя Му^ар, откуда происходят и пророк
и халифы.
За этим стихом естественно следует панегирическая часть,
посвященная ал-Фусайсй, которая занимает две трети всего стихотворения
(стихи 23—74-й). Для выяснения полного контекста, сравнительно с
надписью, интерес для нас представляют лишь три первые стиха здесь
(стихи 23—25-й):
f[23] Судьба моя выяснила, что знакомство'мое с тем, кого ты знаешь
[ал-Фусайсй], удовлетворит меня относительно судьбы.
[24] Он избивает засуху, когда небо предстанет перед нами точно
в покрывалах от крови неурожая.
[25] Он делит щедрость между возвышенным и низким, как делится
дождь между травой и деревом'.1
Понимание всех использованных Абу-л-'Ала образов не вызывает
никаких сомнений. Оно поддерживается и комментарием, который, в
частности, окончательно уточняет интересующий нас эпитет в стихе 24-м.
Комментатор говорит: сто есть он убивает засуху (yaktul al-gadb),
разбивает неурожай от нее и несчастие, щедро одаряя людей, так что
они оказываются в изобилии от его даров. Поскольку поэт сделал его
убийцей засухи (kätil al-mahl), он дает понять, что кровь от засухи
попала на небо, и то покраснело, так как небо краснеет по краям от
засухи, почему и говорится «красный год»'.
1 Эта цитата лишний раз может служить обоснованием значения слова an-nagm
'трава' в том месте Корана, о котором я писал в 1930 г. (ДАН, В, стр. 181—185 [=
= стр. 391—395 этого тома]).
27 И. Ю. Крачковский, т. I

418
Арабское языкознание
При такой, филологически обоснованной арабской традицией
параллели, хотя бы и литературной, а не эпиграфической, нет больше
оснований сомневаться в правильности чтения надписи на блюде. Конечно,
не следует предполагать, что составитель надписи заимствовал эпитет
непосредственно из стихотворения Абу-л-сАла: весьма возможно, что
он был с ним знаком, но Абу-л-гАла и в данном случае отражал только
общий репертуар образности, распространенный и в его эпоху и двумя
веками позже, который был, вероятно, хорошо известен литературно
образованному составителю надписи.
В поэзии параллели могут быть найдены и теперь. Один из
предков знаменитого алеппского эмира-хамданида Сайф ад-даули по имени
Хамдан ибн Хамдун был прозван mukäbid al-mahl 'твердо переносящий
засуху', 'борец с засухой'1 за то, что три года поддерживал своим
провиантом население Мосула и Дийар Рабй'и, страдавшее от неурожая. Его
потомок, известный поэт Абу Фирас (320—357/932—968), сохранил об этом
память в стихе:.. . L^JJ^T jol5o el£*i Vs)& 'три года он боролся с засухой
там .. Л2 Не будет ничего удивительного, если рано или поздно
вызывавший сомнения эпитет найдет себе параллель не только в
поэтическом памятнике, но и в эпиграфике.
Может быть, небезинтересно отметить, что в том же самом
произведении Абу-л-гАла есть еще один стих, представляющий некоторое
разъяснение одного образа в той же самой надписи, — стих, который
заставляет задуматься, правильно ли придаваемое обыкновенно этой
формуле толкование. В противоположность первому, образ принадлежит
к числу нередко встречающихся в надписях и имеет много параллелей.
В надписи, посвященной Лулу, он читается издательницей hâmï t-tiigür
bi-t-tafn fï t-tagr (стр. 10) и переводится 'защитник границ ударами
копья в лицо'. Последнее не совсем точно, так как tagr значит 'зубы',
переносно срот', а затем 'горное ущелье', 'цепь горных вершин на
границе' и, наконец, 'граница' вообще;3 в более новом языке — 'город на
берегу моря', 'порт'.4 Ближайшая к этому параллель имеется в одной
надписи, изданной Виетом, который переводит (стр. 22, № 27) 'le
protecteur des marches en frappant à la mâchoire',5 что во второй части
является довольно произвольным. Такая необходимость некоторой
натяжки в обоих переводах говорит о неясности образа при обычном
чтении. Тем более трудно предполагать, чтобы именно 'удар копьем
в зубы' являлся признаком военной доблести, если даже заменять
основное значение произвольным 'лицо' или 'челюсть'. Мне кажется, что стих
Абу-л-'Ала и здесь дает возможность найти правильный путь понимания.
Говоря о лошади своего героя, Абу-л-'Ала характеризует ее
свойства, между прочим, таким образом (стих 39-й):
jillb 0aL)1 SIX! ^Lli-Jl^ * \Zp Zjk J$\fL\\ MXäJI ^
'. . . из тех благородных коней, которых племя ал-Фусайс приучило
встречать удары копья грудью'.
1 Ср.: Е: W. Lane, ук. соч., VII, 1885, стр. 2584а.
2 См. Диван Абу Фираса в издании Сами ад-Даххана: Le Diwan d'Abu Firas
al-Hamdani, II. Beyrouth, 1944 (Institut Français de Damas), стр. ПО, стих 69-й и
комментарий к стиху 68-му, стр. 125, 8, 11.
3 Е. W. Lane, ук. соч., I, 1863, стр. 338—339.
4 X. К. Баранов. Арабско-русский словарь современного литературного языка.
Под ред. и с предисл. акад. И. Ю. Крачковского. М.—Л., 1946, стр. 59.
5 G. Wiet. Catalogue general du Musée Arabe du Caire. Objets en cuivre,
Le Caire, 1932, стр. 273.

Об одном эпитете в надписи бронзового таза Аулу 419
Чтение at-tugar вместо принятого издателями надписей at-tagr
закрепляется с незыблемостью размером стиха. Слово at-tugar является
множественным от единственного at-tugra, с анатомическим значением
точнее tugrat an-nahr, т. е. fovea jugularis (франц. fossette sus-ster-
nale ou jugulaire),1 иначе гоиоря, 'ямка между грудью и шеей'—то, что
в русском просторечии иногда называется сдушка\ Образ Абу-л-гАла
ясен уже сам по себе, а комментарий не оставляет сомнений в нем,
перифразируя смысл: сто есть, лошадь его из тех коней, которых они
приучили двигаться в боях вперед и подвергать себя ударам копий,
встречая удары и грудью, и шеей, не уклоняясь от них'. Слово tugra
(мн. tugar) в классическом языке одинаково может применяться к
человеку, равно как и к коню и верблюду, однако в конном бою
естественнее всего ожидать, что оно имеет в виду, как и в стихе Абу-л-гАла,
коней.
Эта параллель позволяет заключить, что в общеизвестной фразе
эпиграфических памятников надо читать не так, как до сих пор принято,—
bi-t-tafn fï t-tagr, но bi-t-tafn fî Mugar и понимать '[защитник границ]
ударами копья в грудь [вражеских коней или Ерагов]'. Образ
оказывается естественным для обеих сторон — нападающей и обороняющейся,
ведь и мы говорим: „встречать удары грудью". С другой стороны,
гудар копьем в зубы', как бы ни стремиться смягчить его отходом от
буквальности, в памятнике высокого стиля — поэтическом или
эпиграфическом— будет звучать грубо и фальшиво.
Виет в указанной работе привел одну цитату из старого издания
Дози,2 не обратив внимания на то, что она как раз противоречит
принятому им толкованию mâchoire 'челюсть'. Там определенно
говорится: „vulnus in öjäS' fovea juguli letale est: qui igitur *.äJU1 ^э ^IaL
hostes statim interficere solet"; ясно, что Дози имеет в виду tugra, мн.
tugar, а не tagr с тем значением, которое придает ему Виет.
Помимо окончательного, как мне кажется, обоснования правильного
чтения и толкования двух образов, встретившихся в надписи на
бронзовом тазе Лулу, из высказанных соображений можно сделать и более
общий вывод: они говорят о том, что при изучении эпиграфических
памятников бывают иногда полезны не только непосредственно
связанные с ними исторические повествовательные источники, но и
литературные произведения даже такой на первый взгляд далекой области,
как поэзия.
1 Р. de Konin g. Trois traitéb d'anatomie arabe. Leide, 1903, стр. 815.
2 R. Dozy. Scriptorum arabum loci de Abbadidis, III. Leide, 1863, стр. 93—94.

ПРИЛОЖЕНИЯ

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Работы, вошедшие в настоящее издание
Над арабскими рукописями. Листки воспоминаний
о книгах и людях
Текст дан по третьему, исправленному изданию 1948 г. (Академия Наук СССР
Научно-популярная серия). Первое издание вышло в 1945 г., второе — в 1946 г.
Книга „Над арабскими рукописями" удостоена Сталинской премии первой
степени за 1950 г. Подробные библиографические данные о книге приведены в
приложении к ней, см. стр. 142—146 настоящего издания.
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
О подготовке свода арабских источников для истории Восточной Европы, Кавказа
и Средней Азии.
Напечатано: ЗИВ, 1932, I, стр. 55—62.
Написано в ноябре 1930 г. Доложено на Сессии Академии Наук СССР,
в Отделении общественных наук, 27 ноября 1930 г.
Арабская цитата в письме Грибоедова.
Напечатано: Изв. ОРЯС, XXIII, кн. 1 (1918—1919), 1921, стр. 188—194.
Написано в декабре 1917 г. Дополнено по рукописи.
Рукопись Корана в Пскове.
Напечатано: ДАН, В, 1924, стр. 165—168.
Написано в сентябре 1924 г.
Неизвестное сочинение Шейха ат-Тантавй.
Напечатано: ДАН, В, 1927, стр. 181—186.
Написано в июле 1927 г. Доложено в заседании Президиума Академии
Наук СССР 31 августа 1927 г.
Новая рукопись описания России Шейха ат-Тантавй.
Напечатано: ДАН, В, 1928, стр. 302—305.
Написано в сентябре 1928 г. Доложено в Отделении гуманитарных наук
10 октября 1928 г.
Русский перевод Корана в рукописи XVIII в.
Напечатано: Сборник статей к сорокалетию ученой деятельности акад. А. С.
Орлова (Акад. Наук СССР, Инст. русск. лит.), М.—Л., 1934, стр. 219—226.
Написано в марте 1933 г.
Древнейший арабский документ из Средней Азии.
Напечатано: Согдийский сборник (Акад. Наук СССР, Инст. востоковед.
и Таджикистанск. база), Л., 1934, стр. 52—90.
Написано в марте 1934 г.
Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков.
Напечатано: Н. Г. Чернышевский (1889—1939). Труды научн. сессии к
пятидесятилетию со дня смерти. Изд. Лен. Гос. унив., Л., 1941, стр. 34—45.
Написано в ноябре 1939 г.

424
Приложения
Источник „Витязя буланого коня" и других восточных повестей Сенковского.
Напечатано: Труды Военн. инст. иностр. языков, 1946, № 2, стр. 5^-32.
Начато в 1911 . г. Закончено 6 июня 1941 г. Исправлено и дополнено по
рукописи.
Новое издание записки Ибрахйма ибн Иа'куба о славянах.
Печатается впервые.
Написано в ноябре 1948 г.
Описание путешествия Макария Антиохийского как памятник арабской
географической литературы и как источник для истории России в XVII в.
Напечатано: Сов. востоковед. (Инст. востоковед. Акад. Наук СССР), VI*
1949, стр. 185-198.
Написано в 1946 г.
К вопросу об анализе поэтических цитат в географическом словаре Йакута.
Напечатано: Докл. Акад. наук Азерб. ССР, V, № 7, 1949, стр. 281—287.
Написано в феврале 1949 г.
Вторая записка Абу Дулафа в географическом словаре Йакута (Азербайджан,
Армения, Иран).
Напечатано: Изв. Акад. наук Азерб. ССР, 1949, № 8, стр. 65—77.
Написано в мае 1949 г. Исправлено и дополнено по рукописи.
Шахразур в географическом словаре Йакута и в записке Абу Дулафа.
Напечатано: Изв. Акад. наук Азерб. ССР, 1950, № 5,
стр. 95—99.
Написано в феврале 1950 г.
Арабское языкознание
Предисловие [к кн.: Н. В. Юшманов. Грамматика литературного арабского языка.
Под ред. и с предисл. И. Ю. Крачковского. Изд. Лен. восточн. инст., 27, 1928,
стр. I—XXII].
Написано в апреле 1928 г.
Предисловие [к кн.: Д. В. Семенов. Хрестоматия разговорного арабского языка
(сирийское наречие). Под ред. и с предисл. И. Ю. Крачковского. Изд. Лен. восточн.
инст., 32, 1929, стр. V—XVIII].
Написано в марте 1929 г.
Предисловие [к кн.: X. К. Баранов. Арабско-русский словарь современного
литературного языка. Под ред. и с предисл. акад. И. Ю. Крачковского, 1946, вып. 4Г
стр. III—XXIII].
Написано в октябре 1945 г.
Рецензия: Georg Graf. Der Sprachgebrauch der ältesten christlich-arabischen
Literatur. Ein Beitrag zur Geschichte des Vulgär-Arabisch. Leipzig. 1905, in 8°, VIII, 124 стр.
' Напечатано: ЗВО, XVII (1906), 1907, стр. 0198-0207.
Написано в декабре 1906 г.
Рецензия: Paul Peeters. Une version arabe de la Passion de Sainte Catherine
d'Alexandrie (Analecta Bollandiana, t. XXVI, стр. 5—32).
' Напечатано: ЗВО, XVIII (1907—1908), 1908, стр. 0106-0113.
Написано в июле 1907 г.
Рецензия: Китаб ал-алфаз ал-фарисййа ал-му'арраба та'лйф ас-саййид Аддай
Шйр ра'йс асакифат Са'ард ал-килданй. Бейрут, 1908, 194 стр.
Напечатано: ЗВО, XIX (1909), 1910, стр. 0102—0123.
Написано в марте 1909 г.
о
*сЛ или 2l$v^ (Поправка к Concordantiae Corani arabicae ed. G. Flügel, pag. 28)»
" Напечатано: ЗВО, XXI (1911-1912), 1913, 0129-0131.
Написано в июне 1909 г.

Библиографическая справка
425
К истории словаря ал-Халиля.
Напечатано: ИАН/vi сер., XX, 1926, стр. 1159—1164.
Написано в августе 1926 г.
Йусуф ал-Магрибй и его словарь.
Напечатано: ИАН, VI сер., XX, 1926, стр. 277—300.
Написано в июле 1925 г. Доложено в заседании Отделения исторических
наук и филологии 7 октября 1925 г.
Рецензия: Марун Гусн. Ал-луга ал-'аммййа, Бейрут, 1925, in 8°, 56, 9 стр.;
Марун Гусн. Фй митлу хал-китаб? Бейрут, 1925, in 16°, 80 стр.
Напечатано: ЗКВ, III, 1928, стр. 186—191.
Написано в июле 1927 г.
Значение слова ан-наджм в Коране, сура 55.
По-русски печатается впервые.
На немецком языке (Zur Bedeutung von an-nagm im Koran. Sure 55)
напечатано: ДАН, В, 1930, стр. 181—185.
Написано в июле 1930 г.
Две южноарабские надписи в Ленинграде.
Напечатано: ИАН, VII сер., Отд. обществ, наук, 1931, стр. 427—453.
Написано в июне и июле 1930 г.
Об одном эпитете в надписи бронзового таза Аулу.
Напечатано: ЭВ, II, 1948, стр. 3—8.
Написано в декабре 1947 г.
Работы, не включенные в настоящее издание
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
Рецензия: А. Г. Туманский. Арабский язык и кавказоведение. Публичная лекция
на Тифлисских высших курсах по кавказоведению, читанная в ноябре 1910 г. Тифлис,
1911, 8°, 41 стр.
Напечатано: МИ, I, 1912, стр. 237—243.
Арабские рукописи в русских монастырях. (Библиографическая загадка).
Напечатано: ЗВО, XXIII (1915), 1916, стр. 123-131.
Рецензия: В. Минорский. „Цена крови" Грибоедова. Неизданный документ. 1923,
8°, 15 стр.
Напечатано: Восток, IV, 1924, стр. 187.
Заметка о работе акад. Е. Ф. Карского „Белорусская речь арабским письмом".
Напечатано: Восток, V, 1925, стр. 269.
Заметка о работе акад. А. Крымского „Нариси з icTopiï Украшсько! мови та
хрестоматЕя з пам'ятниюв письменсько! старо-украшщини XI—XVIII вв.".
Напечатано: Восток, V, 1925, стр. 269.
Неизданное письмо Шамиля.
Напечатано: НИВ, II, 1, 1933, стр. 1—7.
Арабская рукопись воспоминаний о Шамиле.
Напечатано: S ИВ, II, 1, 1933, стр. 9—20.
Арабские материалы о Шамиле в собраниях Академии Наук.
Напечатано: ВАН, 1933, № 7, стр. 5—8.
Новые материалы о Шамиле.
Напечатано: Изв. ЦИК СССР, 1935, 4 декабря» № 281 (5834).
Новые арабские материалы по истории Шамиля в Институте востоковедения
Академии Наук СССР.
Напечатано: Историч. сборн. (Инст. истории Акад. Наук СССР), V, 1936,
стр. 239—246.

426
Приложения
Дагестан и Йемен.
Напечатано: Сб. „Памяти академика Н. Я. Марра (1864—1934)", Инст. языка
и мышления им. Н. Я. Марра Акад. Наук СССР, М.—Л., 1938, стр. 358—368.
Новые рукописи истории Шамиля Мухаммеда Тахира ал-Карахй.
Напечатано: Историч. архив (Инст. истории Акад. Наук СССР), II, 1939,
стр. 5—31.
Предисловие [к кн.: Хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи о дагестанских
войнах в период Шамиля. Перевод с арабского А. М. Барабанова. Труды Инст.
востоковед. Акад. Наук СССР, XXXV, 1941, стр. 3—6].
Арабские письма Шамиля в Северо-Осетии.
Напечатано: Сов. востоковед. (Инст. востоковед. Акад. Наук СССР), 1945,
III, стр. 36—58.
Хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи о дагестанских войнах в период Шамиля.
Арабский текст, подготовленный А. М. Барабановым, под ред. акад. И. Ю. Крач-
ковского.
Напечатано: Труды Инст. востоковед. Акад. Наук СССР, XXXVII, 1946,
стр. 3—5.
Арабская литература на Северном Кавказе.
Напечатано: ИАН, Отд. лит. и языка, VII, вып. 1, 1948, стр. 13—24.
Один из первых исследователей восточных элементов в „Слове о полку Игореве".
Напечатано в кн.: Очерки по истории русск. востоковед. (Акад. Наук СССР,
Инст. востоковед.), М.—Л., 1953, стр. 23—30.
Арабское языкознание
Рецензия: М. О. Аттая. Словарь арабско-русский. М., 1913, 8°, II, 1022 стр.
Напечатано: 1 ВО, XXII (1913—1914), 1915, стр. 209—224.
Христиане и христианские термины у мусульманского поэта XII в. в Багдаде.
Напечатано: ХВ, VI (1917-1920), 1922, стр. 273-280.
Одна из арабских версий сказки про женскую хитрость.
Напечатано: ДАН, В, 1926, стр. 23—26.
Две арабские сказки из Назарета.
Напечатано: Сообщ. Росс, палестинск. общ., XXIX, 1926, стр. 28—41.
К истории арабских версий сказки про женскую хитрость.
Напечатано: Сб. „Сергею Федоровичу Ольденбургу к пятидесятилетию научно-
общественной деятельности, 1882—1932", Изд. Акад. Наук СССР, М.—Л., 1934,
стр. 279—287.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
БВ — Библиография Востока. Л.
ВАН — Вестник Академии Наук СССР. М.—Л.
ВВ — Византийский временник. СПб.
ДАН, В — Доклады Академии Наук СССР, серия В. Л.
ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения. СПб.
ЗВО — Записки Восточного отделения имп. Русского
Археологического общества. СПб.
ЗИВ — Записки Института востоковедения Академии Наук
СССР. л.
ЗКВ — Записки Коллегии востоковедов при Азиатском музее
Академии Наук СССР. Л.
ИАН — Известия Академии Наук СССР. М.~Л.
ИРАН — Известия Российской Академии Наук. СПб.—Пгр.
МИ—Мир ислама. СПб.
ОРЯС — Отделение русского языка и словесности Российской
Академии Наук. СПб.
Труды МУП — Труды Музея палеографии Академии Наук СССР. Л.
Хаджжи Халифа — Lexicon bibliographicum et encyclopaedicum a Mustafa
ben Abdallah Katib Jelebi dicto et nomine Haji Khalfa
celebrato compositum, I—VII. Ed. G. Flügel. Leipzig—
London, 1835—1858.
XB — Христианский Восток. Пгр.
ЭВ — Эпиграфика Востока. М.—Л.
АО — Archiv Orientälny. Praha.
BGA— Bibliotheca Geographorum Arabicorum ed. M. J. de Goeje.
Lugduni Batavorum. I, 1870; II, 1873; III, 1876 (2-е изд. —
1906); IV, 1879; V, 1885; VI, 1889; VII, 1892; VIII,
1894.
BIE — Bulletin de l'Institut Egyptien. Le Caire.
BIFAO — Bulletin de l'Institut Français d'Archéologie Orientale
au Caire.
BSOS — Bulletin of the School of Oriental Studies. London.
BZ — Byzantinische Zeitschrift. Leipzig.
С. Brockelmann. GAL — С. Brockelmann. Geschichte der arabischen Litte-
ratur, I—II. Weimar—Berlin, 1898—1900.
(SB—Supplementband, I—III. Leyden, 1936—1942).
CIA — Corpus inscriptionum arabicarum. Paris.
CIH — Corpus inscriptionum semiticarum ab Academia
Inscriptionum et Litterarum humaniorum conditum atque digestum.
Pars quarta inscriptiones himyariticas et sabaeas conti-
nens, I—III. Parisiis, 1889—1929.
CIS — Corpus inscriptionum semiticarum. Parisiis.

428
Приложения
DLZ — Deutsche Literaturzeitung. Berlin—Leipzig.
EI — Enzyklopaedie des Islam. Leyden.
GGA — Göttingensche Gelehrte Anzeigen. Göttingen.
GMS — Gibb Memorial Series. London.
GZ — Geographische Zeitschrift. Leipzig.
JA — Journal Asiatique. Paris.
Jacut GW — Jacut's Geographisches Wörterbuch, hrsg. von Ferdinand
Wüstenfeld, I—VI. Leipzig, 1866-1873.
JAOS — Journal of the American Oriental Society. New Haven.
JASB — Journal and Proceedings of the Asiatic Society of Bengal.
Calcutta.
JRAS — Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and
Ireland. London.
MDPV — Mitteilungen und Nachrichten des Deutschen Palästina
Vereins. Leipzig.
Mél. As.—Mélanges Asiatiques. St.-Pétersbourg.
MFOB — Mélanges de la Faculté Orientale de Beyrouth.
MIFAO — Mémoires publiés par les membres de l'Institut Français
d'Archéologie Orientale au Caire.
MO — Le Monde Oriental. Uppsala.
MSOS — Mitteilungen des Seminars für orientalischen Sprachen,
Westasiatische Studien. Berlin.
Notices et Extraits — Notices et Extraits des manuscrits de la Bibliothèque
du Roi (de la Bibliothèque Nationale). Paris.
Notices sommaires — Notices sommaires des manuscrits arabes du Musée
Asiatique par le Baron Victor Rosen, I. St.-Pétersbourg, 1881.
NGW, Gott.—Nachrichten der Gesellschaft der Wissenschaften.
Göttingen.
OLZ — Orientalistische Literaturzeitung. Leipzig.
OM — Oriente Moderno. Roma.
PO — Patrologia Orientalis. Paris.
RAAD — Revue de l'Académie Arabe de Damas.
REJ — Revue des Etudes Juives. Paris.
REI — Revue des études islamiques. Paris.
RMM — Revue du Monde Musulman. Paris.
RO — Rocznik Orientalisticzny. Krakow.
ROC — Revue de l'Orient Chrétien. Paris.
RStO — Rivista degli studi orientali. Roma.
SB — см. C. Brockelmann. GAL.
SBAW — Sitzungsberichte der Akademie der Wissenschaften in
Wien.
SBPAW — Sitzungsberichte der Preussischen Akademie der
Wissenschaften zu Berlin.
SBPMS Erlg. — Sitzungsberichte der Phisico-Medizinischen Sozietät in
Erlangen.
WI — Die Welt des Islams. Berlin.
WZKM — Wiener Zeitschrift für die Kunde des Morgenlandes.
Wien.
Yaqut, Irshäd — The Irshäd al-Arib ilä Ma'rifat al-Adib or Dictionary of
Learned Men of Yaqut, I—VII. Ed. by D. S. Margoliouth.
Leyden—London, 1907—1926 (= Gibb Memorial Series,
VI, 1—7).

Список сокращений
429
ZA — Zeitschrift für Assyriologie. Weimar—Berlin—Strass-
burg.
ZDMG — Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft.
Leipzig.
ZDPV — Zeitschrift der Deutschen Palästinavereins. Leipzig.
ZS — Zeitschrift für Semitistik und verwandte Gebiete.
Leipzig.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Аб'алй, женское имя из южноарабской
надписи. — 399.
ал-'Аббас ибн ал-фарадж, неизвестный
автор, может быть ар-Рийашй (см. ар-
Рийашй) — 241 пр. 4.
Абд ал-Ваххаб аш-Ша'ранй, египетский
филолог (1491/2—1565) —87, 90 — 93,
377, 378, 382, 383.
'Абдаллах ибн Джабир, арабский
полководец VII в. —199.
'Абдаллах ибн Мухаммед ибн Джа'фар
(IX в.)-363. ' _
'Абдаллах ал-фу?айси, герой
южноарабского племени Танух (X в.) — 416, 417.
'Абд ал-Кадир ал-Багдалй, арабский
филолог (1621—1682) -125.
Абд ал-Маджид, турецкий султан (1839—'
1861)-96, 166, 167.
'Абд ал-Малик, омейядский халиф (685—
705) — 242,250, 251.
'Абд ал-Му'ин ибн ал-Бакка, шейх
(XVII в.) — 382.
Абдо Мухаммед, идеолог египетского
модернизма (1849—1905) —332.
'Абд ар-Рахман ибн Муслим, арабский
деятель ('ум. 714/715 г.) —190.
Аболенский, русский историк (2-я пол.
XIX в.)—269.
Абу-л-'Ала* ал-Ма'арри, арабский поэт
(979-1058)—24, 25, 32—36, 48, 51,
58, 62, 93, 96, 102, 136, 139, 141, 361
пр. 5, 382, 416—419.
Абу Бекр,_ халиф (632—634)—233.
Аб/-л-Гази, хорезмский правитель и
тюркский историк (1603—1663) —221.
Абу-л-Гул ат-Тухавй, арабский поэт —
367 пр. 4.' '
Абу Дулаф Мис'ар ибн ал-Мухалхил ал-
Ианбу'й ал-Хазраджй, арабский поэт,
ученый и путешественник (X в.) —
280—298.
Абу ?арр ал-Гифари, сподвижник
Мухаммеда (ум. 653)—239.
Абу Курра („Федор Авукара"), арабско-
христианский богослов VIII в.—337.
Абу-л-Мавахиб ал-Бекрй, шейх ал-ислам
в Египте (нач. XVII в.)—378.
Абу Мухаммед 'Абд ал-'Азйз ал-Ахдар,
шейх'(XII в.) —296.
Абу Мухаммед Джа'фар ибн Ахмед ас-
Саррадж см. Ибн ас-Саррадж.
Абу Нувас, арабский поэт (VIII—IX в.) —
244.
Абу Ca ид ал-Асма и, арабский филолог
_(yM.f_828) — 245.
Абу Са'ид Мухаммед ибн Йусуф аг-Сагри,
правитель Сирии и Месопотамии,
затем Армении и Азербайджана (IX в.) —
277, 278.
Абу -с-Сари, арабский традиционалист
(VIII в.)-189.
Абу Таммам(Абу Теммам), арабский поэт
(ок. 805-846 г.)-101, 124, 273-278.
Абу 'Убайда Ма'мар ибн ал-Мусанна»
арабский филолог (728 — ок. 825) — 275.
Аб~-л-Фарадж, неизвестный автор,
источник ал-Мукрй ал-Анбарй. — 241 пр. 4.
Абу-л-Фида, арабский историк и географ
(1273—1331) —36, 127, 257.
Абу Фирас, арабский поэт (932—968) —
418.
бу Ханифа см. ад-Динавари.
Авиценна см. Ибн Сйна.
Авраам (библейский) — 177, 391.
Алеви см. Халеви.
Александр I, русский император (1801—
1825)-169.
Александр II, русский император (1855—
1881)-23.
Александр VI, римский папа (1422—
1503) — 75.
Александр Македонский (356—323 до
н. э.)—296.
Александр Невский, князь (1220—1263) —
168, 169.
Алексеев В. М., советский китаист (1881 —
1951)-61, 64.
Алексей Михайлович, русский царь (1645—
1676) - 39, 43, 260, 262, 267.
'Али ибн Абу Талиб, халиф (656—661) —
200, 383.
*Алч Кучук, ирбильский атабек (1168—
1233) —296. _
'Али ал-Ма^диси, учитель Йусуфа ал-Ма-
грибл (XVI в.)-378.
'Али паша, правитель Египта (1601 —
1621)—378.
'Алч ибн Салих ал-Балхи, информатор ат-
Танухй'(Х в.)—24h
Альфонс Ученый (Alfonso el-Sabio),
король Кастильский (1252—1282) — 101.
Амари M. (M. Amari), итальянский
историк и_ востоковед (1806—1889) — 153.
Амат Абйха, женское имя из
южно-арабской надписи — 400.
Амин Рейханй см. Рейханй А.

Указатель имен
431
'Амр ибн Ма'дикариб аз-?убайди,
арабский поэт и герой (ум. ок. 643) — 239,
247-250.
Анастас ал-Кармели (Anastase), месопо-
тамский ученый (XIX—XX в.)—350
пр. 6, 358 пр. 2, 363.
Анна Иоанновна, русская императрица
(1730-1740) - 169.
Антоний, палестинский писец (IX в.) — 22.
„Араб из Гуджерата" см. Ахмед ибн
Маджид.
'Араб! паша ('Урабй паша), лидер
национально-освободительного движения
в Египте в 1879-1882(1842-1910)—332.
Арендсен И. (J. Arendzen), немецкий
арабист (XIX в.)-337, 338.
'Арида А. (Арыда), христианский арабский
ученый (1736—1820) — 230—232, 234—
236, 238, 240, 268.
Аристов Н. Я., русский историк (1834—
1882) - 218.
Арслан Шекиб, арабский
публицист-панисламист (род. 1869) — 386 пр. 1.
Атнометев Ният Бака, бухарец, автор
татарского и арабского букваря (1802) —
301.
Аттая М. О., лектор Лазаревского
института (1852-1924) — 159 пр. 5,
SOSSOS, 311, 327.
Ахмед I, османский султан (1603—1617) —
' 375, 378.
Ахмед ал-Алками, учитель ал-Магриби
' (XVI_b.) -378.
Ахмед 'Иса (Ahmad Issa bey), арабский
ботаник (XX в.)—324.
Ахмед ибн Маджид, лоцман Васко да
' Гамы —74—78.
Ахмед Теймур см. Теймур А.
ал-Ахтал, христианско-арабский поэт
(ок. 640—710) —28, 127, 132—136, 339,
341.
Баб ('Алй Мухаммед), основатель секты
бабидов (1820—1850) — 119.
Бабек, вождь восстания в Азербайджане
(ум.^837) — 277, 278.
ал-Бади'и см. Йусуф.
Бадр-ад-дйн Аулу, мосульский атабек
(ум. 1259) —415—419.
ал-Байдавч, комментатор Корана (ум. 1282
или 1291 или 1316)—360, 362, 383,
393.
Байрактаревич Ф. (F. Bairaktarevic),
югославский востоковед (род. 1889)— 70.
ал-Бакувй, арабский географ (ум. ок.
1397) —257.
Баладзори см. ал-Балазури.
ал-Балазурй, арабский историк (ум. 892) —
151 пр. 3, 242, 291.
Бану Асрун, шахразурский род (IX в.) —
296.
Бану аш-Шахразури, шахразурский род
(IX в.) —296.
Баранов X. К., советский арабист
(род. 1892) — 319, 329, 330.
Барбье де Менар (Ch. А. С. Barbier de
Meynard), французский востоковед
(1826—1908) — 290, 294, 296 пр. 1,
297.
Баркук, первый мамлюкский султан в
Египте (1382-1399) — 375.
Бармакиды, персидская династия аббасид-
ских везиров (VIII в.) —233, 365.
Барон Брамбеус см. Сенковский.
Барсбай, египетский султан (1422—1438)—
375 пр. 8.
Бартольд В. В., русский востоковед
(1869—1930) — 34, 65, 151, 152, 153,
191, 198, 281, 282, 294.
Бассэ P. (R. Basset), французский
востоковед (1855—1924) — 240.
Баудиссин В. (W. W. G. Baudissîn),
немецкий теолог (1847—1926) —338, 341.
Баумштарк А. (А. Baumstark), немецкий
востоковед (1872—1948) — 393.
ал-Ба'уни Мухаммед, арабский историк
(1374—1465) —375.
Бауэр Л. (L. Bauer), немецкий арабист
(XX в.)—310 пр. 1, 331.
Бауэр X. (Н. Bauer), немецкий семитолог
(1878—1937) — 368 пр. 6.
Баша К., сирийский ученый (XX в.) —
269, 270.
Баязид, турецкий султан (1481—1502) —75.
Бегичев С. Н., друг Грибоедова (ум.
1859) - 160.
Беккер К. (К. Becker), немецкий
арабист и историк религии (1876—1933)—
204, 209—211.
ал-Бекрй, испанский географ-литератор
XV в. —253-258, 275, 276.
Белинский В. Г. (1811—1848) — 57.
Бельфур (F. С. Belfour), английский
востоковед (XIX в.) — 268—271.
Беляев В. И., советский арабист (род.
1902) —236, 273.
Бен Шенеб, Мух. (М. Ben Cheneb),
алжирский филолог (1869—1929) — 363
пр. 2.
Берггрен Я. (J. Berggren), шведский
востоковед и путешественник (1790—
1868) — 232.
Бергштрессер Г. (G. Bergstrasser),
немецкий семитолог (1886—1933) — 312 пр.
7, 313 пр. 1, 316, 389.
Березин И. Н., русский востоковед
(1818—1896) —311 пр. 4, 312 пр. 1.
Березин-Ширяев Я., русский библиограф
(1824—1898) — 178, 179 пр. 1.
Берков П. Н., советский литературовед
(род. 1896) — 178 пр. 6.
Бестужев-Марлинский А. А., русский
писатель (1797—1837) —225, 239.
Биберштейн-Казимирский А. (А. В.
Biberstein Kazimirski), арабист (1808 —
1887) —320, 394 пр. 5.
Билькыса, легендарная царица Савская —
106, 110.
Бин Ил, имя из южноарабской надписи —
410,414.
ал-Бируни, хорезмский ученый (972/3—
1048) —63, 285.
Биттнер M. (M. Bittner), австрийский
арабист (1869—1918) — 349.

432
Приложения
Благово Д. Д., русский историк (1827—
1897) — 269.
Благосветлов Г. Е., русский журналист
(1824—1870) — 213, 219.
Богословский M. М., русский историк
(1867—1929) — 176 пр. 10, 178.
Богоявленский И. Н., преподаватель
еврейского языка в Московской дух.
академии (ум. 1850) — 215.
Богуславский Д. Н., переводчик Корана
(1826—1893) —23, 119—123, 137,223,
394.
Бойслав, чешский князь (X в.)—253.
Боктор И. (Bocthor), арабский филолог
'(1784—1821) — 320.
Болдырев А. В., русский востоковед
(1780—1842) — 137, 159 пр. 5, 215 —
217, 221, 229, 230, 235—237, 301, 302,
306, 325.
Болуфер A. (A. Bolufer), испанский
арабист (XX в.) —153.
Бонелли Л. (L. Bonelli), итальянский
арабист (XX в.) —394 пр. 7.
Борисов А. Я., советский семитолог
(1903—1942) —171.
Боссье M. (M. Beaussier), французский
арабист (XIX в.) —320, 324.
Ботьянов И. В., русский арабист (XIX в.)—
245.
Бракман (Brackmann), немецкий
востоковед (XX в.) —257.
Брамбеус, барон см. Сенковский.
Брауне В. (W. Braune), немецкий арабист
(XX в.) —328.
Брейнлих Э. (Е. Bräunlich), немецкий
арабист (род. 1892, ум. 40-е годы XX в.) —
363, 364.
Брилль (Brill Е. J.), голландский издатель
(1810—1871. Фирма продолжает
существовать под этим именем) — 90, 130.
Брокельман К. (К. Brockelmann), немецкий
арабист (род. 1868) — 23, 24, 25,37,
74, 76, 91, 308, 337, 338 пр. 1,
375.
Бругш Мухаммед (Эрнст, Е. Bruçsch),
немецкий арабист (1860—1929) —324.
Брюннов P. (R. Е. Brûnnow), немецкий
арабист (1858—1917)—81.
Брядов Д. А., служитель Азиатского
Музея (1867—1937) — 64.
Будагов Л. 3., преподаватель татарского
яз. в Петербургском ун-те (1812—
1878) — 219.
Булгарин Ф. В., русский журналист
(1789—1859)—160, 227.
Булос ибн аз-За'лм см. Павел алеппский.
Буль Ф. (F. Buhl), датский семитолог,
историк религии (1850—1932)—390.
Буонациа Л. (L. Buonazia), итальянский
востоковед (1844—1914) — 315 пр. 1.
Бураков А., автор арабского букваря
(1802)—301.
ал-Бузйрй, арабский поэт (1212—1294 или
1297) — 382.
ал-Бустанй, арабский лексикограф (1819—
1883) -330, 322,334, 351.
ал-Бухтури, арабский поэт (ок. 819—897) —
124, 126, 277 пр. 8, 278, 279.
Бэло Ж. Б. (J. В. Belot), французский
арабист (1822—1904) —321, 322, 324,
334, 340 пр. 1.
Бычков А. Ф., русский филолог, историк
и библиограф (1818—1899) — 178.
Бычков И. А., русский библиограф и
палеограф (1858—1944) —21—25, 140.
ал-Ва'ва, арабский поэт (ум. в 70-х годах
X в.)—30, 62, 90.
ал-Валйд, халиф (705—715) — 188 пр. 2.
Балле Пьетро делла (P. délia Valle),
итальянский востоковед и
путешественник (1586—1652) — 120.
Вальери Л. В. (L. V. Vaglieri),
итальянская арабистка (XX в.) — 328.
ал-Вардй см. Ибн ал-Вардй.
Вармунд А. (А. Wahrmund), немецкий
арабист (1827—1913) —321, 324.
Варнер Л. (L. Warner), голландский
дипломат и ориенталист, владелец
собрания рукописей (1619—1655) — 125.
Василий, господарь молдавский (XVII в.)—
272.
Васко да Гама (Vasco da Gama),
португальский мореплаватель (1469—1524) —
74—78.
Вахб, арабский автор (ок. 638—728) —
383.
Вашингтон Серрюис (Washington-Ser-
ruys), арабист (XIX в.) —322, 323, 325,
328, 334.
Вебер Г. (G. Weber), немецкий историк
(1808—1888) —221.
Вебер О. (О. Weber), немецкий арабист
(род. 1877)-409.
Вейль Г. (G. Weil), немецкий арабист
(1808—1889) — 188 пр. 4.
Вейр Т. (Т. Weir), английский арабист
(1865—1928) — 323.
Вельхаузен Ю. (J. Wellhausen), немецкий
историк-востоковед (1844—1918)—
189 пр. 4, 191, 195, 198, 391.
Венрих И. Г. (I. Wenrich), австрийский
востоковед (1787—1847) — 231.
Веревкин М. И., русский драматург и
переводчик (1732-1795) — 176, 177, 180,
181, 394.
Веселовский Н. И., русский археолог
и востоковед (1848—1918) — 171 пр. 2.
Веселовский Ю. А., русский критик и поэт-
переводчик (1872—1919) — 157 пр. 3.
Весель И. (I. Vesely), чешский
востоковед (XX в.) —394.
Вестберг Ф., рижский арабист (род. 1864)—
153, 253, 257.
Ветцштейн И. Г. (I. G. Wetzstein), немецкий
востоковед (1815—1905) — 349.
Виггер Ф. (F. Wigger), немецкий
востоковед (XIX в.) —257.
Видаевич И. (I. Widajewicz), польский
историк (XX в.) —254, 255, 257, 258.
Виет Г. (G. Wiet), французский
востоковед (род. 1887) — 418, 419.

Указатель имен
433
Виленчик Я. С, советский арабист (1902—
1939) —316 пр. 1, 389 пр. 1.
Винер С. Е., русский гебраист (род. 1860)—
61, 64.
Владимирцов Б. Я., советский монголист
(1884—1931) — 64.
Вольней К. Ф. (С. F. Volney),
французский пчеатель и путешественник (1757—
1820) — 217.
Вольтер Ф. М. (F. M.Voltaire), французский
писатель и философ (1694—1778) —
227, 321 пр. 4.
Воронцов М. С, новороссийский
ген.-губернатор (1782—1856) — 167.
Вуллерс И. A. (I. A. Vullers), немецкий
ирянист (1803—1880) —351, 352 пр. 2,
354 пр. 1.
Вэр X. (Н. Wehr), немецкий арабист
(род. 1909) —328, 334.
Вюстенфельд Ф. (F. Wüstenfeld),
немецкий арабист (1808—1899) — 273, 281,
283—285, 287, 288, 290—293, 297,
416.
Гавриил ас-Са'иг, диакон (Сирия,
XVII в.)—266.
ал-Газали, арабский богослов (1058—
1112)-383.
Галлал М. О., египетский писатель
"(XX в.) —310 пр. 4, 389.
Гантус ар-Руси см. И. Ю. Крачковский. .
Гардйзй, персидский историк (XI в.) —
155.
Гаркави А. Я., русский востоковед (1839—
1919) —152, 153, 155.
Гастер M. (М. Gaster), румынский
арабист (1856-1939) — 270.
Гаянгос П. (Р. de Gayangos у Arce),
испанский востоковед (1809—1897)—
253, 255.
Гвиди И. (I. Guidi), итальянский
востоковед-семитолог (1844—1935) — 400.
Гезениус В. Ф. Г. (W. Gesenius),
немецкий семитолог (1786—1842) — 352.
Гейер Р. (R. Geyer), австрийский
семитолог (1861—1929)—360, 391.
Гейне Г. (Н. Heine), немецкий поэт (1797—
1856) -124.
Гелалдин см. ал-Джалалан.
Генко А. Н, советский кавказовед (1896—
1941) —64, 273.
Гете И. В. (I. W. Goethe), немецкий поэт
(1749-1832) — 68, 234.
Гибб X. А. P. (H. A. R. Gibb),
английский востоковед (род. 1895) — 190 пр.
5, 191, 195, 198, 416.
Гиганов И., преподаватель восточных
языков (Тобольск, нач. XIX) — 301.
Гильдемейстер И. Г. (I. G. Gildemeister),
немецкий востоковед (1812—1890) —
339.
ГинцбургД. Г., русский семитолог (1857—
1910) —69—70, 309.
Гиргас В. Ф., русский арабист (1835—
1887) —89, 91, 127—132, 137, 159 пр.
5, 236, 308, 311 пр. 4, 312 пр. 1, 314,
315, 326, 327, 334, 395.
28 И. Ю. Крачковский, т. I
Глязер 3. (Е. Glaser), австрийский
арабист (18Ь*5-1908) — 397, 398, 404, 412,
413.
Гоголь Н. В. (1809—1852) — 57, 94, 103.
Голиус Я. (J. Goliu^ голландский
востоковед (1596—1667) - 176 пр. 7, 319.
Голосов А., русский историк (XX в.) —
267, 270.
Гольдциэр И. (I. Goldziher), венгерский
востоковед (1850—1921) — &<?, 90, 105,
195, 338 пр. 1, 341, 342, 360.
Гольдшмит (Goldschmidt), немецдий
арабист (XIX—XX в.) —393.
Гордлевский В. А., советский тюрколог
(род. 1876) —312, 328, 334, 335 пр. 1.
Горький А. М. (1868—1936) — 47, 52, Я,
102.
Готвальд И. Ф., казанский арабист
(1813—1897) —224, 325, 394.
Готтхейл P. (R. I. Н. Gottheil),
американский семитолог (1862—1936) — 28.
Гранстрем К. А., технический редактор
Ленинградского отделения
Издательства Академии Наук (ум. 1942) — 336.
Граф Г. (G. Graf), немецкий востоковед
(род. 1875) — 337-343, 347 пр. 2.
Греков Б. Д., советский историк (1882—
1953) —151.
Грессман X. (H. Gressmann), немецкий
востоковед и теолог (1877—1927)—
407, 408.
Грибоедов А. С. (1795—1829) —95, 157—
161, 213.
Григорий ал-Хаддад, антиохийский
патриарх (ум. 1928) —40—45, 65, 75.
Григорьев В. В., русский
историк-востоковед (1816—1881) —157 пр. 6, 280—
282, 292.
Григуль Т. Ф. (Th. F. Grigull), немецкий
арабист (XX в.)—394.
Гримме X. (Н. Grimme), немецкий
востоковед (1864—1942) — 393.
Громан A. (A. Grohmann), немецкий
семитолог (род. 1887) — 200, 204, 206 пр,
4, 401, 404, 413 пр. 6.
Гроций Г. (H. de Groot, Grotius),
голландский ученый (1583—1645) — 34.
де Гуе М. Я. (М. I. de Goeje),
голландский востоковед (1836—1909) — 130,
_ 255, 256, 258.
Гурак, согдийский правитель (ок. 710—
737/8) —190, 191—193, 196, 197.
Гусн Марун, ливанский филолог (XX в.) —
315 пр. 2, 386—390.
Гэрднер У. X. T. (W. H. T. Gairdner),
английский арабист (1872—1928) — 309,
317 пр. 1.
Гюйяр С. (S. Guyard), французский
востоковед (1846—1884) — 69.
Давид, сирийский патриарх и лингвист
(XX в.) —351 пр. 2.
Давуд, библейский Давид — 296.
Даль В. И., русский'писатель,
диалектолог и лексикограф (1801—1872) — 213.
Данте (Dante Alighieri), итальянский поэт
(1265-1321) — 102, 220.

434
Приложения
Дара (Дарий), в легенде — 296-
Делич Ф. (F. Delitzsch), немецкий
семитолог (1813—1890) — Ж.
Дельвиг А. А., русский поэт (1798—1831)—
225.
Деманж Ж. Ф. (J. F. Démange),
профессор арабского яз. в
Петербургском университете (1789—1839) — 95,
157, 160.
Демезон П. И., директор Библиотеки
Учебного отделения восточных языков
при Министерстве иностранных дел
(1807—1873)— 87.
Демидов, владелец собрания книг
(XIX в.) —178.
Деранбур Ж. (J. Derenbourg),
французский востоковед-семитолог (1811—
1895) — 399.
Деранбур X. (H. Derenbourg),
французский арабист (1844—1908) —71, 399,
413.
ал-Джабарти, египетский историк (1754—
1822)—321.
ал-Джавалики, багдадский филолог (1073—
1144)—352.
Джаззар, наместник Сирии (1720—1804)—
231.
ал-Джайхани, бухарский географ (конец
IX—нач. X в.)—286.
ал-Джалалан: Джалал ад-дин ас-Суйути
(1445—1505) и Джалал ад-дйн ал-
Махаллй (ум. 1459), авторы
комментариев на Коран — 177, 393.
Джаллал М. О. см. Галлал.
Джалут (библейский Голиаф)—296.
Джамй, персидский поэт (1414—1492) —
378, 381.
Джарир, арабский поэт (ум. 728—733) —
134.
ал-Джариш ибн Ахмед, богатый человек
из Рея (X в.) —291.
ал-Джаррах ибн 'Абдаллах, правитель
Хорасана (718—719) — 183—185, 187,
188, 191,196, 204.
ал-Джаухари, лексикограф (ум. ок. 1003—
1010)—381.
ал-Джахиз, басрийский писатель и
богослов (ум. 869)—239, 331.
ал-Джахшийарй, арабский историк
(ум. 942) —194.
Джебран, лидер „сиро-американской"
литературной школы (ум. 1931) — 58.
Джем-султан, сын султана Мухаммеда II
(1459—1489) —75.
Джерир см. Джарир.
Дибс, маронитский митрополит, историк
(XIX в ) -351 пр. 2.
Дйвастй, согдийский правитель VIII в. —
112—114, 183—185, 189, 191—198,203,
204.
Дйвастич, Дйвашнй и Дйваштй см.
Дйвастй.
Дийаб ал-Итлйдй, * египетский прозаик
(XVII в.)—233—247.
Дильман А. (А. Dillmann), немецкий
семитолог (1823—1894) —404.
ад-Димашки, арабский космограф
(ум. 1327)—257.
ад-Динавари, Абу Ханифа, арабский
филолог, историк и естествоиспытатель
(IX в.) —128, 129, 131, 132, 133,
188 пр. 2.
Дитерици Ф. (F. Dieterici), немецкий
семитолог (1821—1903) — 394 пр. 2.
Диттель В. Ф., русский тюрколог
(1816—1848)—219.
Дози P. (R. Dozy), голландский арабист
(1820—1883)—69, 81, 99—101, 320,
321, 324, 334, 337, 350, 419.
Домашевский A. (A. v. Domaszewsky)^
австрийский историк и археолог
(1856—1927) — 81.
Дорн Б. А., русский иранист (1805—
1881) —24—25, 71, 152, 178 пр. 6.
Драйвер Г. P. (G. R. Driver),
английский арабист (род. 1892)—310 пр. 1.
Дьяконова-Алексеева H. М., советский
востоковед (род. 1890)—64.
Дю Рие A. (A. Du Ryer), французский
востоковед и дипломат (XVII в.) —
176, 177, 179—181, 394 пр. 5.
Евтихий, константинопольский
архимандрит, основатель монофизитства
(V в.) —351 пр. 2.
Евфимий, антиохийский патриарх (1635—
1648) —261.
Екатерина Александрийская, христианская
святая (относят к концу III—нач..
IV в.) —344.
Екатерина I, русская императрица (1725—
1727) —168, 169.
Екатерина II, русская императрица (1762—
1796) —162, 169.
Елизавета Петровна, русская
императрица (1741—1761) —169.
Ернштедт П. В., советский коптовед и
эллинист (род. 1890)—64.
Ефремов П. А., русский библиограф
(1830—1907) —178.
Жандр А. А., русский драматург и
переводчик (1789—1873) —157 пр. 5, 160.
Жоли A. (A. Joly), французский арабист
(XX в.)—355 пр. 3.
Жузе П. К., советский арабист (1871—
1942)—271, 273, 274, 277, 283,284,
287, 288, 292, 293, 326, 327, 334.
Жуковский В. А., русский иранист (1858—
1918) —27, 65, 130.
аз-Забйдй Мухаммед, арабский
лексикограф (ум. 1791) —320.
Заглул Са'д, египетский государственный
деятель (1859-1927)—332.
Зайд ибн 'Али, основатель шиитского
толка зейдитов (ум. 740) — 295.
Зайд ал-Хайл, таитский поэт (VII в.) —
347 пр.'З.
Заййат, Хабиб, арабский историк (XX в.) —
36, 267, 270.
Зайн ал-'абидин ал-Бекри, учитель ал-
Магрибй (XVI—XVII в.) —378.

Указатель имен
435
Залеман К. Г., русский иранист (1849—
1916) —61,63, 82, 84, 91, 372.
аз-Замахшарч, арабский филолог (1074—
1143Г— 382, 383.
Зат Ба'дан, южноарабское божество —
399.
Захау К. Е. (К. Е. Sachau), немецкий
востоковед (1845—1930) — 63, 352.
Зейдан Ж., арабский историк, романист
и журналист (1861—1914) —29, 32, 36,
323, 332, 333.
Зейбольд X. (Chr. Seybold), немецкий
арабист (1859—1921) —101.
Зейпель A. (A. Seippel), норвежский
арабист (1851—1938) — 153, 154.
Зеки Мугамиз, арабский писатель (XX в.) —
329.
Зефиров M. М., казанский и саратовский
профессор (1826—1889) — 218 пр. 4.
Зийад ибн Салих, арабский полководец
(VIII в.) —2lV.
Зийариды, персидская династия (928—
_ 1077) — 290.
Зу-р-Румма, арабский поэт (VIII в.) —
~~_ 63, 382.
Зу Самави, арабское божество — 397, 400,
"_ 402, 404, 406, 409, 410, 414.
Зур ибн ад-Даххак, легендарный
основатель Шахразура — 294.
аз-Зухрй, арабский традиционист
(ок. 670—741)—200.
Зюзин Е. Д., научно-технический
сотрудник Института Востоковедения
Академии Наук СССР (ум. 1942) —
64, 66.
Иаков Эдесский (Jacobus Edessinus),
сирийско-христианский ученый (ум. 708
или 710) —351 пр. 2.
Ибн 'Аббад см. Исма'йл ибн \А.
Ибн 'Абд ал-Мун'им см. ал-Химйарй.
Ибн 'Абд Раббих, испано-арабский
писатель (860—940) — 242.
Ибн ал-'Адим, историк, каллиграф и
дипломат (1192—1262) — 23, 129.
Ибн ал-Анбари, арабский филолог (IX—
X в.) —366 пр. 16 и 18.
Ибн 'Араби, арабский богослов (1165—
1240) —377 пр. 3, 382, 383.
Ибн ал-Бавваб (Бауваб), арабский
каллиграф (ум. 1022 или 1032) —37.
Ибн ал-Варди, арабский филолог и поэт
(1260-1343) —375, 382.
Ибн ал-Гйтй, шейх (XVI—XVII в.) —378.
Ибн Кайс ар-Рукаййат, омейядский поэт —
347 пр. 3, 382.
Ибн Кайим ал-Джаузийа — 383.
Ибн * ал-Калбй, арабский филолог
(ум. 819) —353 пр. 2.
Ибн Камал паша, османский историк и
правовед (ум. 1533) — 162.
Ибн Кузман, испано-арабский поэт
(ум. 1160) — 67—70, 103.
Ибн Кутайба, арабский филолог (828—
889) — 361 пр. 4, 382.
Ибн Маммати, египетский филолог
(1147—1209) — 104.
Ибн Матрух, арабский поэт (ум. 1251) —
382. '
Ибн Мискавайх, арабский философ и
историк (ум. 1030) — 63.
Ибн ал-Муеанна, может быть Абу
'Убайда Ма'мар — 275.
Ибн ал-Му'тазз, арабский поэт (861—908)—
49, 364.
Ибн Му'ти, арабский грамматик (1168/9 —
1231) —382.
Ибн Нубата, арабский писатель (946—
984) — 382.
Ибн Са'ид ал-Гарнати, испано-арабский
филолог и историк (1214—1286) — 257.
Ибн ас-Саррадж, арабский писатель-
(ум. ок. 1106) —243, 245, 296.
Ибн ас-Сиккит, арабский филолог
(ум. 858) — 347 пр. 3.
Ибн Сина, среднеазиатский ученый иг
философ (ок. 980—1037) — 75.
Ибн Тагрибердй, арабский историк
(1411—1469) — 266.
Ибн Туфайл, магрибинский философ
(Х1Гв.) — 102.
Ибн Фадлан, арабский путешественник
(X в.) —152 пр. 4, 218, 252, 253, 257,.
281—285, _287.
Ибн ал-Факих, арабский географ (IX—
X в.) —282, 285, 291.
Ибн ал-Фарид, арабский поэт (XIII в.) —
382.
Ибн ал-Хаджиб, арабский грамматик
(1175—1249) —382.
Ибн Хазм, испано-арабский писатель
(994—1012) —101.
Ибн Халдун, магрибинский
историк-социолог (1332—1406) —331.
Ибн Халликан, арабский филолог (1211—
1274) —297 пр. 2, 366 пр. 18.
Ибн Хордадбех, арабский географ
(ум. "ок. 912/13) —276, 278.
Ибн Худжжа, арабский поэт и филолог
(1366—1434) — 382.
Ибрахим -дядя Йусуфа ал-Магриби — 375.
Ибрахйм (ал-Алкамй), учитель ал-Ма-
грибй (XVI—XVII в.) —378. _
Ибрахим ибн Ахмед ат-Туртуши см.
Ибрахйм ибн Йа'куб.
Ибрахйм ибн Йа'куб ал-Исра'илй ат-
Туртушй, испано-еврейский ученый
(Х_в.) —252—258.
Ибрахим ибн Мухаммед ибн Талха,
деятель халифата" (VIII в.) —242, 250,
251.
Ибрахйм паша (Египет, 1789—1848) — 36.
Иван IV, русский царь (1547—1584) — 261.
Иванов В. А., иранист (род. ок.1880 г.) —
64, 65.
ал-Идрйсй, арабский географ (1100—
1166) —25, 93, 153, 156.
Иеремия, митрополит Аккара (Сирия»
XVII в.)-261.
'Икрима, деятель халифата (ум. ок. 725) —
240.
28*

436
Приложения
Илйас И. (Е. Elias), египетский лексикограф
(XX в.)—323, 329, 334.
Ильминский Н. И., русский тюрколог
(1822—1891)— 222.
Илья Мосульский, путешественник
(XVII в.)-259, 266.
Иоаким Доу\ антиохийский патриарх
(1582-1592)-261, 264.
Иоанн Дамаскин, византийский философ
и богослов (ум. ок. 754) — 22, 28, 39,
132.
Иоасаф П, московский патриарх (1667—
1672) - 263.
Иона, библейский пророк — 177.
Иосиф (библейский) —177.
ал-'Ираш, арабский ученый (ум. 1403) —
378.'
Иркулано A. (A. Herculano de Carvalho),
португальский писатель и историк
_ (1810—1877) —101.
Иса, митрополит (может быть 'Иса ал-
Хазар, сирийский поэт XVI в.) — 264,
265.
Исаак, синайский монах (IX в.) — 22.
ал-Искандар см. Александр Македонский.
Исма йл ибн 'Аббад ас-Сахибл буидский
везир, литератор (ум. 995) — 281.
Исма'йл ибн Касим ал-Калй, арабский
филолог (X в.) —275. *
Истрина Е. С, советский лексикограф
(род. 1883) —330 пр. 2, 336.
Исхак ибн Талик, секретарь (VIII в.) —
194 пр. 1.
Италийский А. А., русский дипломат и
археолог (1743—1827) — 129, 133.
ал-Итлиди см. Дийаб ал-И.
Йакут, арабский географ (1179—1229) —
63, 81, 193 пр. 3, 235 пр. 2, 273—298,
363, 364, 404.
Йахйа Антиохийский, арабский историк
(XI в.)-152_пр. 5.
Йахиа ал-А-шли, учитель ал-Магриби
(XVI—XVII в.)-378.
Иездигерд (Иездеджерд) III, сасанидский
царь (632—651) — 189.
Иунус, эмир ал-Бухейры (начало XVII в.) —
378.
Йусуф, ливанский эмир (ум. 1790) — 231.
Йусуф, дядя Йусуфа ал-Магриби — 375.
Йусуф Абу-л-Ис'ад, египетский сановник
(начало XVIIb.) —374, 378.
Йусуф ал-Бади'и, арабский филолог
_(ум. 1662) —416.
Йусуф ал-Курди, учитель ал-Магриби
(XVI в.)-378.
Йусуф ал-Магрибй, арабский филолог
(ум. 1611) —368-385.
Йусуф ибн 'Омар, наместник Ирака
(VIII в.)-194 пр. 7.
Каверин В. А., советский писатель
(род. 1902) —227 пр. 1.
ал-Кадй Ийад, испано-арабский ученый
и поэт (1083—1149) - 383.
ал-Казвйнй, арабский космограф XIII в. —
253, 254, 256, 257, 280, 281, 294 пр. 9.
Казембек А. К-, декан факультета
восточных ячыков в Петербурге (1802—
1870) —121, 160, 219.
Ка'итбей, султан Египта и Сирии (1468—
1495) — 75, 375 пр. 8.
Кайлзу'д, женское имя из южноарабской
надписи — 399.
Калантарян А. А., сотрудник Азиатского
Музея (род. 1884, выбыл 1917) — 64.
Камал ад-дйн см. Ибн ал-'Адчм.
Кампфмейер Г. (G. Kampfmeyer),
немецкий арабист (1864—1936) — 322 пр. 3,
325, 334, 345.
Канар M. (М. Canard), алжирский
византинист и арабист (XX в.)—274 пр. 1,
277, 278.
Кантемир Д., деятель петровской эпохи
(1673—1723) — 175.
Карабачек И. (J. Karabacek),
австрийский востоковед (1845—1918) — 204.
Карский Б. Ф., русский языковед и
этнограф (1861—1931) —163, 165.
Касим Амин, египетский общественный
деятель (1865—1908) — 327.
Каспари К. (С. P. Caspari), норвежский
арабист (1814—1892) — 303, 309.
Катари ибн ал-Фуджа'а, хариджитский
военачальник и поэт (VII в.) — 403.
Катенин П. А., русский поэт, драматург и
критик (1792—1853) —158.
Кауфман К. П., генерал-губернатор
Туркестанского края (1818—1882) —115.
Кашталева К. С, советская арабистка
(1897—1939) — 181 пр. 1.
Каэтани Л. (L. Caetani), итальянский
историк-исламовед (1869—1935) —191, 198.
Кезма Т. Г., советский арабист
(Род_. 1882) — 269, 305.
Кейлан ï И. (J. Keilani), сирийский
ученый (XX в.) —416.
Кельзи Ф., первый лектор арабского
языка в Петербургском университете
(1819-1912) - 312 пр. 1, 326.
Кер Г. Я. (Kehr), немецкий арабист
в России (1692-1740) — 127.
Кершнер В. М., сотрудница Издательства
АН СССР —335.
ал-Кинди, арабский философ и ученый
(IX в.) —288.
Кламрот M. (M. Klamroth), немецкий
арабист (1855—1890) — 393.
Кларк Г. (G. Clerk), английская
арабистка — 235, 237 пр. 2.
Коб'ейн см. Куб'айн.
Ковалевский А. П., советский арабист и
историк (род. 1895) —151, 252, 283,
287, 327, 334.
Ковальский Т. (Т. Kowalski), польский
востоковед (1889—1948) — 254—258.
Кодера Ф. (F. Codera у Zaidin),
испанский арабист (1836—1917) — 69, 100,
103.
Козегартен И. (I. G. L. Kosegarten),
немецкий историк-востоковед (1792—
1860) — 309.
Коковцов П. К., советский семитолог
(1861—1942) —153, 409.

Указатель имен
437
Колмаков А. В., русский переводчик
Корана (ум. 1804) —181, 394.
Колэн Ж. (G. S. Colin), французский
арабист (род. 1893) — 328, 333, 334.
Конде X. (J. A. Conde), испанский
арабист (1765—1820) — 69.
Коноплев Н. Г., русский востоковед и
переводчик (ок. 1800—1855) — 227,
232 пр. 3, 236 пр. 1.
Коркунов М. А., русский историк и
археолог (1806—1858) —213.
Короленко В. Г., русский писатель
(1853-1921) —221.
Кортлейтнер Ф. (F. Kortleitner),
немецкий арабист (XX в.) —399, 404,
408.
Косаговский, русский полковник (XIX в.) —
25.
Коссович К. А., русский востоковед
(1815—1883) —171 пр. 2.
Костомаров Н. И., русский историк
(1817—1885) —218.
Коэн M. (М. Cohen), французский
лингвист и востоковед (род. 1884) — 308,
368.
Крачковская В. А., советский востоковед
(род. 1884) —109, 111, 182 пр. 1,
400 пр. 5, 415.
Крачковский И. Ю. (1883—1951) — 49,
53, 55, 57—59, 80, 182 пр. 2.
Крейсберг А. Р., директор библиотеки
Петербургского университета (ум.
ок. 1906) —81—84.
Кремер А. (А. Kremer), австрийский
арабист (1828—1889) —321, 334.
Кренков Ф. (F. Krenkow), немецкий
востоковед в Англии (1872—1953) —285,
363 пр. 6.
Крылов И. А., русский баснописец
(1769—1844) —22, 23, 121, 133, 326.
Крымский А. Е., советский арабист и
иранист (1871—1941) —153, 159 пр. 5,
243 пр. 11, 269, 270, 303 пр. 5, 308,
312, 360 пр. 4.
Куб'айн С, египетский писатель и
переводчик (XX в.) —34.
Кудряшов М. И., директор библиотеки
Петербургского университета (род.
1860) — 83—86.
К,уник А. А., русский историк и
этнограф (1814-1899) —152, 253, 256-258.
Купала Янка, белорусский поэт (1882—
1942) - 86.
Курд 'Али Мухаммед, сирийский ученый,
президент Арабской Акад. Наук в
Дамаске (1876—1953)-29.
Курра ибн Шарик, правитель Египта
(VIII в.) —184, 199, 204.
Кутайба ибн Муслим, арабский
военачальник (нач. VIII в.) —182, 188, 189,
190, 192, 194—197.
Кутруб, арабский грамматик и
лексикограф (ум. 821/2) —380.
ал-Кутубй, арабский историк и биограф
(ум. 1363) —383.
ал-Кушайрй, арабский богослов (986—
1074)-383.
Кюнстлингер Д. (D. Künstlinger),
польский арабист (XX в.) — 394.
Кюхельбекер В. К., русский поэт (1797—
1846) — 159.
Кюш Ф. (Ph. Cuche), бейрутский арабист
(ум. 1895) — 321, 322.
ал-Лайс ибн Рафи* ибн Haçp ибн Саййар,
редактор словаря ал-Халйля (VIII—
IX в.) —363—366.
Лангер 3. (S. Langer), немецкий арабист
(ум. 1882) —407.
Ландберг К. (С. Landberg), шведский
востоковед (1848—1924) — 254—256,
313 пр. 1, 315—317, 345, 346 пр. 1.
Ландерсдорфер П. (P. S. Landersdorfer),
немецкий семитолог (XX в.) — 398,
404, 408.
Ларионов С. В., старший библиотекарь
библиотеки Ленинградского
университета (ум. в 30-х гг. XX в.) —82—85.
Ларрета Энрике (H. Larreta),
аргентинский писатель (род. 1875) — 102.
Лебедев А., русский журналист (XX в.) —
218.
Лебедева О. С, русская арабистка
(род. 1854) —271.
Леви M. А. (М. A. Levy), сабеист
(XX в.)—397.
Леви Провансаль (Е. Lévi Provençal),
французский востоковед (род. 1894)—
257.
Лемм О. Э., русский египтолог и копто-
вед (1856—1918) — 60—65.
Лермонтов М. Ю. (1814—1841) —57, 69.
Лерх П. И., русский востоковед (1827—
1884)—219.
Лерчунди Ф. X. (F. J. Lerchundi),
испанский арабист (род. 1836) — 101.
Лесков Н. С, русский писатель (1831—
1895) — 22.
Лессинг Г. (G. Е. Lessing), немецкий
писатель (1729—178Г) — 127.
Лёв И. (I. Low), немецкий семитолог
(XIX в.)-358 пр. 1.
Лидзбарский M. (M. Lidzbarski), польский
востоковед, эпиграфист (1868—1928) —
28.
Литтман Э. (Е. Littmann), немецкий
арабист (род. 1874) —311, 317, 345.
Лихачев Н. П., русский историк и
палеограф (1862-1935) — 106.
Ломоносов М. В. (1711-1765) —127,
388 пр. 2.
Лопарев X. М., русский палеограф и
литературовед (род. 1862) — 162.
Лот О. (О. Loth), немецкий арабист
(ум. 1881) — 194 пр. 4.
Лоуренс Э. (Т. Е. Lawrence), английский
эмиссар на Ближнем и Среднем
Востоке (1888—1935) —119.
Лукман, легендарный арабский мудрец —
217.
Лулу см. Бадр ад-дйн.
Лэн Э. (Е. W. Lane), английский арабист
(1801-1876) — 319, 320, 334, 337, 361.

438
Приложения
Ля Бом Жюль (J. La Beaume),
французский востоковед (XIX в.) — 223.
Лямменс A. (H. Lammens), бельгийский
востоковед-историк (род. 1862)—28,
403.
Магомет см. Мухаммед.
ал-Мада'инй, арабский историк (752—842) —
189, 191, 193, 198.
ал-Маджди, арабский филолог — 381.
ал-Мазинй, Ибрахйм, египетский писатель
(1890—1947) — 333.
ал-Майданй, арабский филолог (ум. 1124) —
382.
Майлз (Miles), английский капитан
(середина XIX в.) —397.
Майнц Э. (Е. Mainz), немецкий арабист
(род. 1905)—328.
Макарий (Макарийус ибн аз-За'им), антио-
хийский патриарх с 1636 (ум. 1672) —
39—45,259—272.
ал-Макризи, арабский историк (1364—
1442) — 416.
Малеин А. И., советский латинист (1869 —
1938) —85.
Малемо Канака см. Ахмед ибн Маджид.
Маленжу (Malin joud), французский
арабист (XX в.) —316, 389.
ал-Малиджи, хранитель мечети аш-Ша'-
ранй в Каире (ок. 1700) —91, 93.
Ма'луф Л., сирийский филолог (XX в.) —
322, 329, 334.
Мамайа, арабский поэт (ум. 1579) — 382.
ал-Ма'мун, аббасидский халиф (813—
833) —103, 277.
Мараччи Л. (L. Marracci), итальянский
востоковед (1612—1700) — 176, 178,
224, 394 пр. 6, 395 пр. 3.
Маргалат, женское имя из южноарабской
надписи — 400.
Мардава ибн Лашик — Мардавйдж ибн
Зийар, основатель династии зийаридов
(928—935) — 289, 290.
Мардрюс Ж. (J. С. Mardrus),
французский арабист (XX в.) — 394 пр. 5.
Мария, мать Иисуса — 177.
Маркварт И. (J. Mar quart, Markwart),
немецкий востоковед (1864—1930) —
153, 281.
Марр Н. Я., советский востоковед (1864—
1934) —28, 47, 65, 341, 344, 346, 347,
349.
Марраш, сирийский писатель — 321 пр. 5.
Марсель Ж. (J. Marcel), французский
арабист (1776-1854) —115, 226.
Мартене Ф. Ф., русский юрист и
дипломат (1845—1909) —79.
Мартынов, русский художник (XIX в.) —
94.
Массиньон Л. (L. Massignon),
французский востоковед-исламовед (род. 1883)—
389.
Маттсон Э. (Е. Mattson), шведский
востоковед (XX в.) — 315 пр. 5, 317.
ал-Махдй, аббасидский халиф (755—785) —
382.
ал-Махмасани, хранитель библиотеки ал-
Азхара (нач. XX в.) —33, 34.
Медем А. И., русский дипломат (1803—
1859) — 172.
Медников Н. А., русский семитолог (1855—
1918) —89, 129, 137, 153, 304.
Мейерхоф Ф. M. (F. М. Meyerhof),
немецкий востоковед, историк восточной
науки (1874—1945) — 75, 334.
Мелетий, русский иеродиакон (XVII—
XVIII в.)-263.
Менцель Т. (Th. Menzel), немецкий
востоковед (1878—1939) — 245 пр. 1.
Меншиков А. Д., русский
государственный деятель (1673—1729)—168.
Мешко (Mieszko), польский князь (ум.
992) —253.
Миллер К. (К. Miller), немецкий историк
картографии (1844—1933) — 155.
Минорский В. Ф., русский востоковед
(род. 1877) —281, 283, 294, 295 пр. 8.
Мирдад, Мирдас см. Мардавйдж ибн
Зийар.
Мис'ар ибн ал-Мухалхил см. Абу Дулаф.
Михаил Сириец, историк, патриарх (1162—
1199) —278.
Михаил Федорович, русский царь (1613—
1645) —261, 265.
Мицкевич A. (A. Mickiewicz), польский
поэт (1798—1855) —231, 244.
Моммсен T. (Th. Mommsen), немецкий
историк (ум. 1903) — 126.
Монтэ Э. (Е. Montet), французский
арабист (XX в.) —394 пр. 5.
Мопассан Г. (G. de Maupassant),
французский писатель (1850—1893) — 52.
Мордовцев Д. Л., русский писатель (1830—
1905) —21.
Мордтман И. (I. H. Mordtmann),
немецкий востоковед (1852—1932) — 412, 413.
Мориц Б. (В. Moritz), немецкий арабист
(1859—1939) — 30, 206, 209.
Мсерианц Л. 3., советский филолог и
востоковед (1867—1938) — 157—159,
161.
Му'авийа, омейядский халиф (661—680) —
243.
ал-Мубарак ал-Мустауфи, арабский
филолог (XIII в.) —364.
ал-Мубарак ибн ал-Хасан см. аш-Шах-
разурй.
Музаффар ад-дин Кукбури, ирбильский
атабек (1168—1233) — 296.
ал-Мукаддаси, арабский географ (X в.) —
193 пр. 3.
ал-Мукри ал-Анбари см. Мухаммед
ал-М. ал-А.
Мурзин И. П., работник библиотеки
Ленинградского университета (ум. 1939) — 85.
Муркос Г. А., русский арабист (1846—
1911) —40, 137, 269, 270, 271.
Муса ибн 'Абдаллах ибн Хазим, арабский
военачальник в Средней Азии (ум.
704) — 190.
Мусиль A. (A. Musil), чешский арабист
(1868—1944) - 313 пр. 1.

Указатель имен
439
Муслим ибн Са'ид ал-Килаби, правитель
Хорасана (VIII в.) — 195.
Мустафа 'Абд ар-Разик, египетский
ученый (XX в.)—334.
Мустафа ибн Балй, правитель Египта
(XVII в.)—378.
Музтафа Камил, египетский просветитель
Ц874—1908) — 332.
ал-Мутаваккил, аббасидский халиф (847—
861)—287.
ал-Мутанабби, арабский поэт (915—965) —
62, 159 пр. 4, 374, 378, 382, 416.
ал-Му'тасим, халиф (833—842) — 194, 233,
277.
Мухаммед, пророк — 72, 102, 118, 177,
179, 238, 280, &91, 403.
Мухаммед Завоеватель (Мух. И),
турецкий султан (1451—1481) — 75.
Мухаммед III, турецкий султан (1595—
1603) —265. _
Мухаммед 'Али, индийский ученый
(XX в.) — 392 пр. 4.
Мухаммед 'Али, правитель Египта (1805—
Ï849) — 36.
Мухаммед аз-Забиди см. аз-Забиди.
Мухаммед ибн Йусуф aç-Сагрй см. Абу
Са'йд.
Мухаммед ал-Мукрй ал-Анбарй, автор
'антологии (ХШв.) —241—243, 245.
Мухаммед ал-Мухди, арабский литератор
(ум. 1815) —226.
Мухаммед Ракрук, учитель метрики
(XVI в.)-378.
Мухаммед Рида эфенди, египетскийсанов-
ник (XVI—XVII в.)-378.
Мухаммед ибн Салама ал-Ханафи, шейх
(XVI—XVII _в.) —378. "
Мухаммед Халил Сахиб Заде, турецкий
посол в России (XIX в.) — 168.
Мухаммед ибн ал-Хусейн, арабский
традиционалист (X в.)—200.
ал-Мухибба, дамасский филолог (1621—
1699)—375, 397 пр. 4.
Мухлинский А., русский востоковед (ум.
1877) — 163, 219.
Мюллер А. (А. Müller), немецкий
востоковед (1848—1892) — 133.
Мюллер Д. (D. Н. Müller), австрийский
семитолог (1846—1912) —398, 406, 407,
409.
Навроцкий М. Т., русский арабист (1823—
1871) —157 пр. 6, 302, 303, 306, 309.
ан-Наккаш, арабский богослов (879—
962)'- 383.
Након, ободритский князь (X в.)—253.
Наллино К. (С. A. Nallino), итальянский
арабист (1872—1928) — 29, 310 пр. 4.
Наполеон I (ум. 1821) — 320.
Наср ибн Ахмед, саманидский правитель
(914—942/3) — 257, 280.
Наср ибн Саййар, наместник Хорасана,
поэт (ум. 748) —194 пр. 7, 363.
ан-Нахшабй, персидский автор (ум. 1350) —
240.
Негруцци (Negruzzi), румынский писатель
(XIX в.)-269.
Неофит, антиохийский архимандрит
(XVII в.)—263.
Нессельроде К. В., русский министр
иностр. дел (1780—1862) — 235 пр. 4.
Нибур К. (С. Niebuhr), датский
путешественник (1733—1815) — 126.
Нйзак тархан, среднеазиатский правитель
(нач'. VIII в.) —189.
Никитин В. П., русский историк (XX в.) —
413 пр. 3.
Никль A. (A. Nykl), чешский романист
и арабист (род. 1885) — 70.
Николаев, переводчик Корана (XIX в.) —
223, 394.
Николай I, русский император (1825—
1855)—169.
Никон, московский патриарх (1652—
1658) — 262, 263, 267.
Нильсен Д. (D. Nielsen), датский
востоковед (род. 1874)—391, 392, 398, 399, 400,
пр. 4, 412.
Ницш A. (A. Nitzsch), военный врач
(Россия, XVIII в.) —162.
Нордгейм В. В., директор типографии
Академии Наук СССР (1864—1932) -
3Û9, 318.
Нофаль И. Г. (Селим), преподаватель
Учебного отделения Восточных языков
при Министерстве иностранных дел
(1928—1902) — 97, 116—118, 171.
Ну'айме М., ливанский писатель (род.
1889) —56—59, 334.
ан-Нувайрй, автор энциклопедии(XIVв.) —
239, 243.
Ну'ман ибн Мунзир, лахмидский царь
(ок. 580—602) —237 пр. 6.
Нэрс Ф. (F. Е. Nurse), английский
арабист (XX в.) —315.
Оберлейтнер A. (A. Oberleitner),
австрийский арабист (1789—1832) — 229—232,
235—238, 239 пр. 1, 247.
Оде-Васильева К. В., советская арабистка
(род. 1892) —327, 329, 334.
Одоевский В. Ф., русский писатель
(1803—1869) —157 пр. 5.
Олесницкий А. А., русский тюрколог
(XX в.) —269.
Ольденбург С. Ф., советский востоковед-
индианист (1853—1934) —61, 63—66,
114.
'Омар см. Хаули ибн Абу Хаули.
'Омар ибн ал-Хаттаб, халиф (633—644) —
237, 238, 24t7.
'Омар II ибн'Абд ал-'Азиз, омейядский
халиф (717—720) — 183, 188, 193, 195,
295.
'Омар ибн Хубейра, правитель Ирака
(VIII в.)-192, 195.
Онищенко Б. И., служащий советского
торгпредства в Йемене (20-е годы) —
400.
Оросий П. (P. Orosius), испанский
историк (ум. ок. 420) — 25.
'Осман, халиф (644—656) — 115.
'Осман II, турецкий султан (1618—1622) —
265.

440
Приложения
Оттон I, германский император (962—
973) - 253, 254, 257.
Павел алеппский (Булос 'ибн аз-За 'им
ал-Халабй), христианско-арабский автор
(ок.* 1627—1669) — 40, 43, 261—272.
Павел, апостол — 337.
Павел ар-Рахиб, христианско-арабский
автор (Сидон, ок. XIII в.) — 345 пр. 3.
Павел I, русский император (1796—
1801) —169.
Павский Т. П., русский гебраист (1787—
1863) — 217.
Паисий, александрийский патриарх
(XVII в.)-263.
Палтаракевич С, белорусско-татарский
мулла (под Вильно, нач. XX в.) —
169.
Пальмер В. (W. Palmer), английский
историк (XIX в.) —268.
Пальмер Э. (Е. Н. Palmer), английский
арабист, путешественник (1840—1882) —
23, 309, 321, 394 пр. 6.
Парет P. (R. Paret), швейцарский арабист
(XX в.)—243 пр. 5.
Пахомий, епископ Сайднаи, ок. Дамаска
(XVII в.) —263.
Педро II (Дон Педро Бразильский),
бразильский король, ученый, переводчик
(1825—1891) —101.
Пекарский П. П., русский
писатель-историк (1828—1872) —177, 179.
Перрюшон Ж. (J. Perruchon), французский
абиссиновед (XIX—XX в.) — 60—-61.
Петере П. (P. Peeters), бельгийский
филолог, востоковед (род. 1870) — 28, 344—
349.
Петр I (1682-1725) —167, 168, 178.-
Петр II (1727-1730) — 169.
Петр III (1761—1762) - 162.
Петров Д. К., русский романист и
арабист (1872—1925) — 70, 101, 102.
Петров П. Я., русский востоковед (1814—
1875) — 229 пр. 4.
Петровский М. П., русский славист
(ум. 1912) — 229 пр. 3.
Петровский H. М., .русский славист
(XX в.) —229 пр. 3.
Пиксанов Н. К., советский
литературовед (род. 1878) — 157, 158, 160, 213.
Пирогов Н. И., русский хирург и педагог
(1810-1881) - 55.
Плюшар А- А., русский издатель (1806—
1865) — 232.
По Э. (Е. Рое), американский писатель
(1809—1849) — 321 пр. 5.
Попеску Чоканель (Popescu Ciucanel),
румынский арабист (XX в.) — 270.
Посников П., русский востоковед (кон.
XVII—нач. XVIII в.) —176, 181.
Постников — см. Посников.
Преториус Ф. (F. Praetorius), немецкий
семитолог (1847—1927) — 397, 399, 400,
403.
Пржецлавский П. Г., русский полковник
(XIX в.) —121.
Прокеш-Остен (Prokesch-Osten),
австрийский дипломат и востоковед (1795—
1876) —235 пр. 3.
Птолемей, александрийский астроном и
математик (II в.) — 25.
Пулоти Г., один из нашедших документы
на г. Муг (1933 г.) —132, 202.
Пушкин А. С. (1799—1837) — 57, 180,
225, 227.
Радищев А. Н., русский просветитель
(1749—1802) —127.
Раду Б. (В. Radu), румынский арабист
(XX в.) —269-271.
Раев А. Ф. (XIX в.)-г 219 пр. 4.
Райдинг Л. (L. Riding"), английский
востоковед (XX в.) — 258.
Райт В. (W. Wright), английский
семитолог (1830—1889) — 133, 309, 361
пр. 7.
Рам X. (H. Ram), немецкий арабист-
диалектолог (XX в.) —343, 345 пр. 6.
Расмуссен Я. (J. Rasmussen), датский
востоковед (1785—1826) — 152 пр. 4.
ар-Рафи 'Мустафа, египетский филолог
(ХХв.) —386 пр. 1, 388,- пр. 1.
Рахмани И., яковитский патриарх (XX в.) —
351 пр. 2.
Редигер Э. (Е. Rödiger), немецкий
востоковед (1801—1874) — 231 пр. 1, 238
пр. 2.
Рейске Я. (J. Reiske), немецкий эллинист
и- арабист (1716—1774) — 126, 127.
ар-Рейхани А., сиро-американский
писатель (1879—1940) — 29, 35, 46—49, 52,
54, 333.
Рекендорф (Н. Reckendorf), немецкий
арабист (1863—1924) — 309, 338 пр. 1,
341, 411.
Ремер (Römer), немецкий арабист(ХХ в.) —
342, 343.
Рено Ж. Т. (J. T. Reinaud), французский
арабист (1795—1867) — 353, пр. 3.
Решер О. (О. Rescher*), немецкий
востоковед (род. 1883) —166, 172.
Ржевусский В. (V. Rzewuski), польский
востоковед (ок. 1785—1831) — 231.
Рибера X. (J. Ribera), испанский арабист
(1858-1934) — 69, 103.
ар-Рийаши, арабский филолог (ум. 870) —
241 пр. 4.
Римский-Корсаков Н. А., русский
композитор (1844—1908) — 244.
Риттер X. (Н. Ritter), немецкий
востоковед (XX в.) — 255.
Ричард Львиное Сердце, английский король
(1189-1199) —71.
Родоканакис H.(N. Rhodokanakis),
австрийский семитолог (1876—1945) — 397 пр. 1,
398 пр. 1, 399, 400 пр. 3, 401, 403, 405,
407, 409-411, 412, 413 пр. 6.
Родуэл (J. W. Rodwell), английский
арабист (XIX в.) —394 пр. 6.
Рожер II, норманнский король в Сицилии
(1130-1154) —25.
Розен В. Р., русский востоковед (1849—
1908) —25, 27, 32, 33, 35, 62, 63, 65,

Указатель имен
447
68-70, 83, 84, 87, 89—91, 99—101,
103, 121, 127—134, 137, 152, 159 пр< 5,
222, 236, 246, 253, 256-258, 281, 314,
326, 368, 371, 372.
Розенберг Ф. А., русский иранист (1867—
1934) — 60-66, 114, 203.
Ромаскевич А. А., советский иранист
(1885-1942) —135.
Ронзеваль Л. (L. Ronzevalle),
французский арабист (1871—1918) — 28.
Рор-Зауэр А. (А. Rohr-Sauer), немецкий
арабист (XX в.) —282, 283.
Ротт , Г. (G. Rott), немецкий арабист-
филолог (XX в.) —334.
Ру'ба ибн ал-'Аджжадж, омейядский поэт
(ок. 685—762) — 382.
Рубинштейн А. Г., композитор (1829—
1894) —124.
Руднев А. Д., русский монголист (род.
1878) — 80.
Румянцев П. А., фельдмаршал (1725—
1796) -169.
Руновский, пристав при Шамиле (1823—
1874) —121, 122.
Руска Ю. (J. Ruska), немецкий
семитолог, историк восточной науки (род.
1867) - 280, 282, 285.
Руссо (Rousseau), предок Ж. Ж. Руссо
(XVII в.) —68.
Руссо Ж. Ж. (J. J. Rousseau),
французский писатель и философ (1712—
1778) — 68.
Руссо Ж. (J. L. Rousseau), французский
дипломат и востоковед (1780—1831) —
68, 72, 73, 228, 236.
Рущинский Л. П., русский историк
(XIX в.) —269.
Рюкерт Ф. (F. Rückert), немецкий поэт,
переводчик и востоковед (1788—1866) —
393.
Саббаг M. (М. Sabbägh), арабский поэт
и ученый (род. 1784)—368 пр. 4.
Сабит Кутна, арабский поэт — 191 пр. 3.
Саблуков Г. С, русский востоковед
(1804-1880) —121, 137, 213—224, 394.
Савари К. Э. (С. Е. Savary), французский
путешественник и востоковед (1750—
1788)-176, 394 пр. 5.
Савельев П., русский археолог и
нумизмат (1814-1859) — 94, 232 пр. 6, 269.
ас-Сагани, арабский филолог-лексико-
граф_(1181—1252) — 381.
ас-Сагри, см. Абу Са'йд Мухаммед ибн
Йусуф.
Садков И. К., сотрудник библиотеки
Петербургского университета (нач.
XX в.) —86, 87.
Са'йд ибн Батрйк см. Евтихий.
Са'йд ал-Харашй, арабский правитель
в Средней Азии (VIII в.)-189, 192,
195.
Сайтаферн, скифский царь — 109.
Сайф ад-даула, хам дани дский эмир
в Алеппо (330—356) — 159 пр. 4, 418.
Саладин (Салах ад-дин), эйюбидский
султан (1174—1193) —87, 71, 73.
Салама ибн Джандал, доисламский поэт —
37—39.
Саллам ат-Тарджуман, путешественник
(IX в.) —282.
Сальмон (G. Salmon), марокканский
ученый (ум. 1906) — 345 пр. 2.
Салхани A. (A. Salhani), ливанский
филолог (1847—1941) —28, 132, 133—136,
341,390.
ас-Сам'ани, арабский традиционалист и
историк (1113—1167) —416.
Саманиды, бухарская династия (819—
999) — 285.
Самманат, дочь Бин Иля,' имя из
южноарабской надписи — 410, 414.
Санджар, учитель (Египет, XVI в.) — 377.
Санну', египетский писатель — 321 пр. 5.
Сасаниды, персидская династия (III—
VII вв.)—200, 294.
де Саси С. (Silvestre de Sacy),
французский арабист (1758—1838) — 68, 89, 217,
220, 235, 243, 245, 302, 307, 309.
Саубан, имя из южноарабской надписи —
- 400.
aç-Сафади, арабский филолог и историк
' (1296/7—1362/3) — 382.
Север, христианский богослов (V в.)—
351 пр. 2.
Семенов Д. В., советский арабист (1890—
1943)-310, 329.
Сенковский О. И., русский писатель
и арабист (1800—1858) — 94, 95, 137,
219, 225-247, 268, 269.
Серчевский Е., русский историк и
филолог [XIX в.) —157—159 пр. 3.
Сиддики A. (A. Siddiqi), арабский
ученый (XX в.)—359 пр. 1.
Сильвестр де Саси см. де Саси.
Симонет Ф. (F. J. Simonet), испайский
арабист (1823—1897) —101.
Сипахи-заде, турецкий географ (ум.
1587) - 257.
Скалигер И. (J. J. Scaliger), голландский
филолог (1540—1609)—34.
Скибиневский М., русский арабист
(нач. XIX в.)—301.
Смирнов В. Д., русский тюрколог (1846—
1922) — 82.
Смирнов П., советский историк — 153.
Снук Хюргронье X. (Chr. Snouk Hurgronje),
голландский востоковед-исламовед
(ум. 1936) —99, 105.
Сопиков В. С, русский библиограф
(1765—1818) — 177.
Социн A. (A. Socin), немецкий семитолог
(1844—1899) —304, 308, 309.
Спиро С. (S. Spiro),
арабист-диалектолог (XIX—XX в.) —323, 331, 334.
Срезневский В. И., русский филолог
(род. 1867) —175, 176 пр. 1.
Срезневский И. И., русский славяновед
(1812—1880) — 220.
Сталин И. В. (1879 — 1953)—329, 333.

442
Приложения
Ступак А. И., сотрудник советского
торгпредства (20-е годы XX в.) — 413.
Су'айд, южноарабское божество — 400.
Суворов А. В., русский полководец
(1730—1800) —169.
ас-Суйути, арабский филолог (1445—
1505)'—348 пр. 1, 364 пр. 5, 380, 382.
ас-Суккарй, арабский филолог (827—
888) —347 пр. 3.
Сулейм, имя из южноарабской надписи —
402, 414.
Сулейман ал-Микати, астроном (Египет,
XVI в.)-378.
Сулейман, библейский Соломон —106,
296.
Сулейман ибн Абу-с-Сари, чиновник
(Самарканд, VIII в.) — 183—186, 188,
189, 192, 195.
Сулейман ибн Кабиса ибн Йазид ибн
ал-Мухаллаб, правитель Синда (IX в.) —
366.
Сулейман ибн Хабиб, правитель Фарса
и Ахваза (IX* в.)—366 пр. 17.
Сулейман, халиф (715—717)—240.
ас-Сулй, арабский филолог и историк
' (ум. 946) —32, 275.
Суханов, Арсений, келарь Троице-Серги-
евской лавры (ум. 1668) — 261—263.
Схультенс A. (A. Schultens), голландский
арабист (1666-1750) — 125.
Сэйл Дж. (G. Sale), английский арабист
(1680—1736) —181, 392 пр. 6, 394
пр. 6, 395 пр. 3.
ат-Табарй, арабский историк (838—923)—
* 112, 113, 189—191, 196, 198, 339,
393 пр. 2, 416.
ат- Табризч см. ат-Тибризи.
Такй ат-Туджйбй, арабский поэт — 382.
ат-Талла'фар^, арабский поэт (1197—
1277) — 382.
Талут, библейский Саул — 296.
Тальгрен А. (А. М. Tallgren), финский
арабист-историк (1885—1945) —153,
156.
Тальгрен-Тулио О. (О. J. Tallgren-Tuulio),
финский востоковед (1878—1941) —70,
153, 156.
Таннус ал-Хурр, ливанский писатель
(XIX в.) —315.
Тантави М. А., профессор
Петербургского университета (1810—1861) — 51,
53, 87, 91, 94—98, 104, 118, 131, 137,
166—174, 219, 312, 372.
ат-Танухч, арабский литератор (ум. ок.
994) —241, 242, 245.
Тархун, согдийский правитель (VIII в.)—
111, 112, 182—185, 189, 190, 195—
197.
Тауфик ал-Хаким см. Хаким Т.
Taxa Хусейн, египетский писатель
(ХХв.) —333.
Тахиали — имя из южноарабской над-
"писи — 400.
Тебрйзй см. ат-Тибрйзй.
Теймур Ахмед, египетский филолог
(ум. 1930) —32, 35, 45, 49—54, 96.
Теймур Махмуд, египетский писатель
(род. 1894) — 50—54, 57, 332-334, 386.
Теймур Мухаммед, египетский писатель
(1892-1921) — 50—52, 332.
ат-Тибризи, арабский, филолог (1030—
1109)-24, 136,347.
Тизенгаузен В. Г., русский востоковед,
археолог, нумизмат (1825—1902) — 155.
Тило M. (М. Thilo), немецкий арабист
(XX в.) —140.
Тимофей, сын Богдана Хмельницкого —
262.
Тишендорф К. (К. Tischendorf),
немецкий семитолог (1815—1874) —22, 34Ï.
Тодорский Симеон (Симон), профессор
еврейского языка в Киевской дух.
академии (1700—1754)— 162, 180 пр. 1.
Толстой А. К., русский писатель (1817—
1855) — 22, 39.
Толстой И. И., советский
филолог-классик (1880—1954)—85.
Толстой Л. Н. (1828—1910) — 34, 57,213.
Топчибашев, преподаватель персидской
словесности в Петербургском
университете (род. 1791, в Университете до
1849) — 219.
Торбеке Г. (H. Thorbecke), немецкий
востоковед (1837—1890) — 351 пр. 7,
368, 369 пр. 1.
Троицкая А. Л., советский востоковед-
историк (род. 1899)—280.
Троянский А/ А., русский тюрколо1
(1779—1824) — 215.
ат Тугра'и, арабский поэт (1061 — 1121) —
382.
Туманский А. Г., русский арабист и
иранист (ум. 1920) —31, 119, 155.
Тураев Б. А., русский абиссиновед и
историк Древнего Востока (1868—
1920) —60, 61, 64, 93, 344 пр. 1.
Тургенев И. С. (1818—1883) — 28, 55, 57.
Туулио О. см. Тальгрен-Тулио.
Туфаил Ганавй, доисламский поэт — 347
пр. 3.
Тыслер И. Е., директор Ленинградского
отделения Издательства Академии
Наук СССР (1893—1951) — 336.
Тютчев Ф. И., русский поэт (1803—
1873) — 137.
Уваров С. С, президент Росс. Академии
Наук и министр просвещения (1786—
1855) — 68.
Уилкокс У. (W. Willcocks), английский
инженер (1852—1932) — 386 пр. 2.
'Улаййа, дочь халифа ал-Махди — 382.
'Улван Челеби, чиновник (Египет,
XVI в.)—378, 379.
Ульман Л. (L. Ullman), немецкий
востоковед (XIX в.) —394.
'Урабй-паша см. 'Арабй-паша
Усама ибн Мункиз, сирийский эмир,
автор мемуаров (1095—1188) — 71—74.
Ухаййат, дочь Саубана, имя из
южноарабской надписи — 400.

Указатель имен
443
Ухтомский Э. Э., издатель
„С.-Петербургских ведомостей" (1861—1918) —
89.
Ушинский К. Д., русский педагог (1824—
1870) — 55.
ал-Фарабй, арабский философ (ум. 950) —
189.
Фармер Дж. (H. G. Farmer), английский
историк восточной музыки (род. 1882) —
75.
Фархат Г., сирийский литературный
деятель (1670-1732) — 30, 266.
Фатимиды, династия халифов в Египте
(910-1171) — 254.
Фаукаман, имя из южноарабской
надписи — 399.
Фегалй M. (M. Feghali), ливанский
арабист, диалектолог (1877—1945) — 310
пр. 1, 316.
Федор Авукара, см. Абу Курра.
Федор Иоаннович, царь (1584—1598) —
261.
Ферран Г. (G. Ferrand), французский
востоковед (1864—1935) — 76, 78, 154,
282,
Ферсман А. Е., советский геолог (1883—
1945) —140.
Фильби X. (H. Philby), английский эмиссар
в Саудовской Аравии (род. 1885) —
119.
Фирдоуси, персидский поэт (932—1020) —
66. _
ал-Фирузабади, арабский лексикограф
(1329—1414) —381.
Фишер А. (А. Fischer), немецкий арабист
(1865—1949) — 236, 319, 36Э пр. 3,
363.
Флейшер Л. (H. L. Fleischer), немецкий
арабист (1801—1888) —307, 321, 334,
337, 338, 349, 351, 360, 362.
Флюгель Г. (G. L. Flügel), немецкий
арабист (1802—1870) — 360—362.
Фоллерс К. (К. Völlers), немецкий
арабист (1857—1909) — 343, 345, 347, 348
пр. 1, 350, 356 пр. 1.
Фольц (Volz), электротехник (Египет,
XX в.)-334.
Форш О., советская писательница (род.
1873) — 127.
Фракасси A. (A. Fracassi), итальянский
арабист (XX в.) —394 пр. 7
Фрейман А. А., советский иранист (род.
1879) —61, 111—113, 182 пр. 1, 183,
203.
Фрейтаг Г. (G. Freytag), немецкий
востоковед (1788—1861) — 240, 241 пр. 4,
319, 320, 337.
Френ X. Д. (Ch. Frähn), русский арабист
(1782-1851) —65, 68, 71, 72,74, 137,
152, 253, 218, 236, 252, 281.
Френкель 3. (S. Fränkel), немецкий
арабист (1855—1909) — 350, 352, 356 пр. 1,
357, 358.
Фу'ад бей Абаза (Fouad bey Abaza),
директор общества агрикультуры (Египет,
XX в.)-334.
Фу ад эфенди (XIX в.) —168.
ал-Фусайзи см. 'Абдаллах.
Фюрст Ю. (J. Fürst}, немецкий
семитолог (1805—1873) —405, 406.
Хава Ж. (J. Hava), арабский лексикограф
(ум. 1916) —321, 322 пр. 3, 324, 334.
ал-Хаджжадж, наместник Ирака (660—
714)-187, 242, 250, 251.
Хаджжи Халифа, турецкий географ и
библиограф (1608—1657) — 24, 76, 237,
375, 379 пр. 4.
Хайкал, египетский писатель (род.
1888) — 333^
Хаким Тауфик, египетский писатель
(род. 1902) —331, 333.
Хаксли M. (H. М. Huxley), арабист
(нач. XX в.)-316.
Халеви Ж. (J. Halévy), французский
арабист и путешественник (1827—
1917) —397, 398, 412, 413._
Халид ибн 'Абдаллах ал-Касри, наместник
Ирака (724—738)—.245.
Халид ибн ал-Валид, арабский
полководец (ум. 641/2) —32.
ал-Халил ибн Ахмед, арабский филолог
(ум. ок. 791) —363—367.
ал-Халладж, арабский мистик (ок. 858—
922)—32, 75.
Хамдан ибн Хамдун, алеппский эмир
(IX—X в.) —418.
ал-Хамдани, арабский ученый (ум. 945/6) —
404.
Хаммер-Пургсталль И. (J. Hammer-
Purgstall), австрийский дипломат и
востоковед (1774—1856) — 129, 230,
234, 235, 238 пр. 2.
Ханк, южноарабский род — 400, 409, 414.
Хардер Э. (Е. Harder), немецкий арабист
(род. 1854) - 323, 324, 334.
Хар'-ш, сын Саубана, имя из
южноарабской надписи — 400.
ал-Харчрй, арабский филолог и прозаик
(1054/5—1122) — 230, 380, 382.
ал-Харис, герой „Витязя буланого коня" —
247—249.
ал-Хариш см. ал-Джарчш.
Хартман M. (M. Hartmann), немецкий
арабист (1851—1918) — 33, 310 пр. 2,
398, 403, 409_.
Харун ар-Рашид, аббасидский халиф
(786—809) — 217, 221, 233.
Харфуш (J. Harfouch), ливанский арабист-
диалектолог (ум. 1921) — 310 пр. 2,
311—313, 315, 323.
ал-Хасан ибн 'Али ал-Мухаллаби (IX в.) —
363.
Хассун Р., арабск. писатель (1825—
* 1880) —23, 121,133.
Хатун, персонаж легенды о взятии Бу-
" хары (VIII в.) —190, 196 пр. 3.
Хаулан, южноарабское племя — 401.
Хаулй ибн Абу Хаулй, сподвижник
Мухаммеда — 403.
Хаулийат, женское имя из южноарабской
надписи — 402, 414.

444
Приложения
Хауэль С. (M. S. Howell), английский
арабист_(Х1Х—XX в.).—309.
ал-Хафаджи, арабский филолог и
богослов (ок. 1571—1659) —351,375.
Хафиз, персидский поэт (ок. 1320—
" 1389) —381.
Хаффнер А. (А. Haff пег), немецкий
востоковед (XX в.) — 338 пр. 1.
ал-Хашимй М. И., арабский филолог
(XX в.)-285.
Хащаб А. Ф., преподаватель
Петербургского университета (род. 1874, в
Университете до 1919) — 304, 326.
Хвольсон Д. А.-, русский семитолог
(1819—1911) —152.
Хебшуш X., медник (Сан'а, XIX в.) —
* 412. *
Хейденстам В. (V. Heidenstam),
шведский писатель (1859—1940) — 93.^
Хеннинг M. (М. Henning), немецкий
арабист, переводчик Корана (род. 1861) —
393.
Хилинский К. В., историк древнего мира
(XX в.)-85. f
ал-Химйари, Ибн 'Абд ал-Мун'им,
испанско-арабский автор (XIII—XIV в.) —
256, 257.
ал-Хифни, египетский музыковед (XX в.) —
334.
Хмельницкий Богдан, гетман Украины
(ок. 1595—1657) —262, 267.
Хоммель Ф. (F. Hommel), немецкий
арабист (1854—1936) — 106, 337, 358 пр. 1,
397, 398, 400, 401 пр. 1, 104, 407—
409.
Хосрой II Парвёз, сасанидский царь
(590—628) — 200.
Хоттингер Г. (Hottinger), швейцарский
богослов и арабист.(1620—1667) — 224.
Хребтов Ф. П., сотрудник библиотеки
Петербургского университета (нач.
XX в.) —86.
Хулагу, монгольский завоеватель (1217—
1265) — 23, 24.
ал-Хури Шукри, бразильско-арабский
писатель (XX в.)—310 пр. 4, 315, 317,
389.
Хусейн ибн ар-Раййан Шараф ад-дин
(Хусейн ибн Сулейман ибн Раййан
ал-Хусейнй, вероятно Хусейн ибн
Сулейман ал Халабй ат-Та'й, ум. 1308),
арабский автор — 237.
Хусейн Кафйлй, судья Мекки — 381.
Хусейн, король Хиджаза (1916—1924) —
' 29.
Хусейн эфенди — сын египетского паши
* (XVI в.)-375 пр. 7.
Хыждеу Б. П. (В. P. Hasdeu), румынский
историк и писатель (1836—1907) — 270.
Хюар К. (С. Huart), французский
востоковед (1854—1927) — 38.
Церетели Г. В., советский семитолог
(род. 1904)-271.
Цеттерстен К. (К. Zetterstéen), шведский
арабист (род. 1866) — 394 пр. 8.
Чаадаев П. Я., русский философ (1794—
1856) —137, 216.
Чернышевская H. М. —214 пр. 1.
Чернышевский Н. Г. (1828—1889) —
121,137, 213—222, 224.
Чехов А. П. (1860-1904) — 52, 55.
Чоран (Cioran), румынский историк
(XIX-XX в.)-270.
Шаде A. (A. Schaade), немецкий арабист
(1883—1952) — 329, 334.
Шайба ибн Мухаммед ад-Димишки,
источник ат-Танухй — 241.
Шамиль, вождь мюридизма на Кавказе
(ок. 1798—1871) — 23,119—123,137, 221.
аш-Шанфара, доисламский поэт — 243,
244%
аш-Ша'рави см. аш-Ша'рани.
аш-Ша'ранй см. 'Абд ал-Ваххаб.
Шараф Мухаммед (M. Sharaf), арабский
биолог и лексикограф (XX в.) — 324,
Шармуа Ф. (F. Charmoy), преподаватель
персидского языка в Петербургском
университете (1793—1869) — 152, 160г
229 пр_. 5.
аш-Шартунй, арабский филолог — 351.
аш-Шатибй, арабский поэт и филолог
(1144—1194) -383, 384 пр. 5.
Шахматов А. А., русский славист (1864—
1920) —152, 153, 155.
аш-Шахразури, Абу Бекр ал-Мубарак ибн
ал-Хасан, арабский филолог (1068—
1156) —296.
Шахрух, тимуридский правитель (1405—
1427) — 282.
Шварц П. (Р. Schwarz), немеикий
арабист (1867—1938) — 38, 276 пр. 1, 285,
294, 295 пр. 8, 297.
Шварцлозе (Schwarzlose), немецкий
арабист (XIX в.)-355 пр. 3.
Шейхо Л., ливанский арабист (1859-—
1927) —28—30, 38, 124, 125, 234, 237,
264, 265, 338 пр. 1, 344, 345, 355, 390.
Шекспир В. (W. Shakespeare) (1564—
1610) — 220.
Шёр Аддай, ливанский филолог (ум,
1915) —350—359.
Шерингем T. (А. T. Sherinpham),
английский арабист (XX в.)—325, 334.
Шефер III. (Ch. Schefer), французский
востоковед (1820—1898) — 256, 269.
Шибли П. (Chébli), сирийский филолог
и богослов — 345 пр 4, 351 пр. 2.
Шишманов А. И., болгарский арабист
(XX в.) —93.
Шлецер К. (К. Schlözer), немецкий
арабист (1822—1894) —281.
Шляпкин И. А., русский литературовед
(1858—1918) — 157, 158, 160.
Шмидт А. Э., советский арабист (1871—
1939) — 27, 88—93.
Шовен В. (V. Chavin), французский
писатель (1829—1866) — 240 пр. 10.
Шокальский Ю. М., советский географ
(1856-1940) - 85.
Шпренгер А. (А. Sprenger), немецкий
арабист (1813—1893) — 393.

Указатель имен
445
Штумме X. (Н. Stumme), немецкий
востоковед (1864—1936) — 304, 305, 311,
345.
Шуайб, имам (XVI в.) —376.
Щапов А. П., русский историк (1830—
1876) — 218.
Щерба Л. В., советский лингвист (1880—
1944) —330 пр. 1, 335, 336.
Эвальд X. (Н. Ewald), немецкий арабист
(1803—1875) — 303, 307, 309.
Эпикур, греческий философ (342—
270 до н. э.) —127.
Эпимах-Шипилло Б. И., работник
библиотеки Петербургского университета
(XX в.)-85, 86.
Эрпений (Erpenius, van Erpe),
голландский арабист (1584—1624) — 176 пр. 7,
Эса де Кейрош Ж. M. (Eça de Queiroz),
португальский писатель (1843—1900) —
101.
Эструп И. (J. Oestrup), датский арабист
(1867—1938)—316, 317.
Юшманов Н. В., советский семитолог и
хамитолог (1896—1946) —301, 314,329.
Ягелло И. Д., русский иранист (XX в.) —
305.
Якоб Г. (G. Jacob), немецкий востоковед
(1862—1937)—38, 135, 153, 254—257.
Якут — см. Иакут.
Ян И. (I. Jahn), австрийский востоковед
(1750—1816) — 230—232, 234.
Янни К., учитель (Сирия, XX в.)—29.
Яхья см Иахйа.
Яцимирский А. И., русский историк и
филолог (1873—1925) — 270.

УКАЗАТЕЛЬ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ И ЭТНИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ
Абгар, замок (Средняя Азия) — 191—193.
Абиссиния — 60, 61, 106.
Або, г. (Финляндия) — 168.
Австралия — 313.
Австрия —106, 108.
Адана, г. (Турция)—262.
Аден, г. (южная Аравия) — 107, 397, 413.
Аднан, арабское племя — 417.
Адрианополь — 125.
Азербайджан —151, 188, 273—281, 283,
287, 292—294.
Азербайджан южный — 284, 293, 294
пр. 10.
Азия —25, 168.
Айнтура см. Антура.
Акаркас, р. (Малая Азия)—277 пр. 5.
Аккар, область (Сирия)—261.
Аландские о-ва — 168.
Александретта, г. (Турция) — 262.
Александрия, г. (Египет)—30, 36—38,
167.
Алеппо, г. (Сирия) —23—25, 32, 42, 68,
73, 259, 261—265, 268, 269, 313, 326.
Алис, р. (Малая Азия)—277 пр. 5.
Аллан, область (Кавказ)—274 пр. 3.
Амек см. Мекка.
Америка—28, 47, 49, 56—58, 70, 90,
115, 168, 172, 313, 387.
Америка Северная — 315, 333.
Америка Южная —101, 259, 315, 333.
Амиун, местечко (Ливан) — 129.
Амория, г. (Малая Азия)—275, 277.
Анатоликон см. Анатолия.
Анатолия, византийская фема — 277.
Англия —23, 47, 268, 415.
ал-Андалус см. Андалусия.
Андалусия — 67, 98—104, 256, 257,275.
Антиохия — 262.
Антура, местечко (Ливан) — 232, 268.
Арабы —22, 28у 29, 35, 87, 101, 114, 183,
188—190, 192, 193, 195—199, 323; см.
также египтяне, ливанцы.
Арабские страны — 319, 322, 325, 326,
332, 333.
Аравия —37, 76, 120, 122, 126, 222, 241,
243, 343, 345, 384, 391.
Аравия центральная — 280.
Аравия южная —105—110, 200, 274
пр. 3, 379, 398, 416.
Ардаку, селение (Хорезм) — 257.
Арзамас — 263.
Армения —151, 188, 275, 277,1278,280,
281, 287—289, 292, 293.
Армяне — 289.
Арран, область (Азербайджан) — 293.
Архангельская губ. —180.
Архангельский завод (близ Уфы)—215.
Аслидим, селение (Египет) — 235 пр. 2.
Астрахань — 160, 263, 301 пр. 5.
ал-Атика, „старый город" Багдада — 296
пр. 3.
Атлантический океан — 254.
Атлидам см. Аслидим.
Аукада, местность (Малая Азия) — 275.
Афлугуния (Пафлагония) — 289.
Афон, п-ов и гора (Греция) — 64.
Африка — 25.
Африка восточная — 78.
Африка северная — 103, 196, 240, 254.
Ашмунейн, г. и округ (Египе) —235
пр. 2.
Багдад —24, 68, 134, 291, 297 пр. 1, 333.
Баджунейс, г. (Армения)—288.
Бакар, местность (южная Аравия)—404.
Баку—288, 326, 327.
Балканы — 261.
Балканские государства — 260.
Бану Сулайм, арабское племя — 288.
Басийан, курдское племя, род — 295.
Басра — 364.
Батавия — 99.
ал-Батулук см. Анатолия.
Бейрут —23, 27—29, 36, 38, 42, 43, 47,
54, 124, 133—135, 264, 313, 314, 316,
322, 323, 351.
Бейт-Джале, местечко (Палестина) — 56.
Белев — 262.
Белоруссия — 86.
Белоруссы — 86, 163.
Бельгия — 106.
Берберы — 197.
Берлин —69, 91, 200.
Бин, г. (южная Аравия) — 397, 400, 402,
404, 414.
Бир, г. (Иран)—295.
Бискинта, городок (Ливан) — 55, 57, 59,
334.
Бистам, г. (Иран) — 286.
Битлис, г. (Турция) — 351 пр. 1.
Богемия — 253.
Богу слав — 262.
Болгария —93, 253.
Болгары волжские — 252, 281.
Волхов — 262.
Бордо — 254.

Указатель географических и этнических названий
447
Босния — 99.
Босфор — 252» 277.
Бразилия —101, 172, 315.
Бруса, г. (Турция) — 76, 262.
Букаллар см. Букелларион.
Букелларион, византийская фема — 273—
278.
Бутова гора, местность (Полтавской
губ.) -103.
Бухара —23, 190, 192, 197, 222, 281, 282.
Бхамдун, местечко (Ливан) — 316.
Валахия —259, 261, 262, 264, 267, 268,
271, 272.
Валдай — 262.
Ван, озеро (Турция) — 351 пр. 1.
Варна, г. (Болгария) — 262.
Васильевский о-в — 169.
Ватар, местность (южная Аравия) — 404.
Ватикан — 43, 45.
Велиград, гипотетическое название
города — 258.
Вена —108, 229, 231, 235 пр. 4.
Венгры — 258.
Византия — 277.
Вильно —27, 86, 163.
Вису, страна, народ (восточная Европа)—
257.
Витебск — 167.
Витр см. Ватар.
Вифлеем, г. (Палестина) — 56.
Владимир — 169, 263.
Волга, р. — 163.
Вологодская губ. — 180.
Выборг — 168.
Газза, г. (Палестина) — 313.
Галац — 262.
Галилея — 29.
Гангут — 168.
Гейдельберг — 315.
Гельсингфорс — 168.
Герат — 23.
Германия —96, 101, 110, 126, 253,254,
256, 257, 302.
Германия южная — 253, 254, 256.
Герцеговина — 99.
Голландия —35, 45, 90, 126, 253.
Голутвин — 262.
Гота, г. (Германия) — 62, 237, 348, 375.
Гранада —67, 69, 102.
Грац, г. (Австрия) — 109.
Грузия —45, 261, 263, 271, 272.
Гунгербург — 103.
Дайала, р. (Иран)—296.
Дальний Восток —89, 107, 154.
Дамаск-32, 35, 39—42, 45, 50, 51, 73,
93, 96, 102, 132, 260, 261, 263—265,
269, 270, 312, 313, 316, 327, 416.
Дамган, г. (Иран)—286.
Дания — 106, 108.
Дейлемистан — 295.
Демавенд, гора (Иран) — 280, 282.
ал-Джазира (Месопотамия) — 241.
Джалалийя, курдский род—295.
ал-Джибал, область (Иран—Ирак) — 294.
Джйлабад, местность (Иран)—289, 290.
Диарбекир см. Диярбекр.
Дийар-Раби'а, область (Месопотамия) —
418.
Динавер, г. (Иран)—284.
Динамюнде — 168.
Диярбекр, г. (Месопотамия) — 73, 351
пр. 4.
Днестр, р. — 262.
Дуздан, городок (Иран) — 295.
Дунай, р. — 262.
Европа —25, 28, 31, 33, 47, 52, 69, 70,
75, 90, 96, 100, 102, 133, 199, 228,
229, 231, 232, 234, 268, 308, 310, 319,
321, 325, 351 пр. 2, 363, 397, 412.
Европа восточная — 151, 153—156, 253.
Европа центральная — 253, 254.
Евфрат, р.—293.
Египет —24, 32, 34, 47, 50, 51, 54, 56,
73, 75, 93, 94, 104, 115, 120, 122, 128,
155, 167, 172, 176, 184, 194, 199, 200,
222, 228, 233—235, 241, 254, 313,
320, 323—325, 329, 332, 334, 354, 369,
375, 378, 379, 384, 386, 388.
Екатерингоф — 168.
Женева — 68.
Заб, р.—293.
Закавказье — 273, 278, 279.
Залам, гора (Иран) — 295.
Замалек, квартал в Каире — 53.
Западнославянские страны — 257.
Зенджан, г. (Иран) — 284.
Зеравшан, р.— 111, 182, 192, 193, 198,
200, 203, 212.
Золотая Орда — 155, 217.
Зубейд, южноарабское племя — 239.
ал-Ибсик см. Опсикион.
Иверия —263.
Иерусалим — 74, 260, 339.
Иматра — 168.
Индийский океан — 78.
Индия —103, 107, 193, 240, 257, 280-
282 353
Ирак —52,' 192, 194 пр. 7, 195, 200,
242, 251, 325, 329, 333.
Иран — 25, 280, 281, 286, 287, 289, 290, 294.
Ирбиль, г. и область (Ирак) — 294, 296.
Испания —67, 69, 87, 98—104, 153, 253,
256, 275.
Италия —106, 107, 120, 254.
Ианбу4, порт на Красном море — 280.
ал-Йемама — 247.
Йемен —106-110, 122, 134, 396, 400,
403, 413 пр. 6.
ал-Кабадук — см. Кагшадокия.
Кавказ-23, 33, 122, 123, 151, 154, 216,
263, 266.
Кавказ Северный — 119, 122.
Казань —63, 68, 121, 151, 160, 215-217,
220-222, 224, 301 пр. 4, 326.

• 448
Приложение
Каир —23, 25, 29, 30, 32, 33-36, 42,
49—51, 54, 75, 90, 91, 93—96,
98, 125, 166, 167, 171, 200, 333, 334,
351, 378, 384.
ал-Кайзук см. Каппадокия.
Кал'ат альджу см. Гунгербург.
Каликут, г. (Индия) — 76.
Калуга —23, 119, 121, 262.
Камна, местность (южная Аравия) —
397 пр. 1.
Камчатка — 168.
Каппадокия, византийская фема — 274,
276, 277.
Кармисин, г. (Иран) — 286.
Карх Джуддан, местечко (Иран) — 296.
Каспийское море — 168.
Кашира — 262, 265.
Кексгольм — 168.
Кеш, г. (Средняя Азия) — 189, 192, 197.
Киев —152, 162, 163, 168, 173, 261, 262,
265, 305.
Китай—197, 280-282, 354.
Китайцы — 212.
Коломна — 43, 262, 265, 2721
Константинополь — 23, 27, 121, 167, 255,
260, 262, 263, 272, 358 пр. 2.
Констанца — 262.
Конья, г. (Турция) — 262.
Кордова — 67, 116.
Котлин, о-в — 168.
Краков — 253, 257.
Красное море — 76, 280.
Кронштадт —168.
Крым —155.
Ктесифон, древняя столица Ирана — 294
пр. 10.
Кубаллаз, Кубаллар — см. Букалларион.
Куда'а, южноарабское племя — 417.
Кум, кишлак (Средняя Азия) — 193, 198.
Кум, р. (Средняя Азия) —182, 193, 198.
Курдистан — 293, 351 пр. 1, 358.
Курды —293—295.
Курра, местность (Малая Азия) — 275.
Кух и Бут см. Бутова Гора.
Кыпчаки — 217.
Лейден —24, 25, 34, 44, 91, ПО, 125,
126, 130, 255, 256.
Лейпциг —91, 126, 127.
Ленинград —35, 47, 49, 58, 64, 86, 93,
97, 98, 103, 104, ПО, 111, 116, 122,
132, 140,171, 182, 199, 200, 269, 305,
309, 315 пр. 2, 318, 329, 332, 336, 396;
см. также Петербург, Петроград.
Ливан — 28, 29, 32, 47, 54, 55, 58, 99,
129, 231, 232, 263, 268, 313—316, 334.
Лигово — 82.
Литовские татары см. татары
литовские.
Лондон —23, 49, 108, 235.
Лорка, г. (Испания)—256, 257.
Львов —101, 261.
Ляхи — 265.
Маара см. Ма'аррат ан-Ну'ман.
Ма'аррат ан-Ну'ман, г. (Сирия) — 24, 416.
Магдебург — 253, 257.
Магриб — 104, 370.
Маймург, резиденция согдийских царей
(Средняя Азия) — 193.
Майнц, г. (Германия) — 254.
Малая Азия —ПО, 261, 262, 267, 270,
271, 274, 275, 277, 278.
Малинди, г. (восточная Африка) — 76.
Ма'лула, округ (Ливан) — 263.
Мар'аш, г. (Малая Азия) — 263.
Мардж Ардабйл, городок (Азербайджан) —
188.
Мардин, г. (Верхняя Месопотамия) — 28.
Марокко — 256, 333.
Масйс, гора (Армения) 289.
Матбах Кисра, местность (Иран) — 286.
Махра, область (южная Аравия) — 416.
Махра, южноарабское племя — 416.
Медин см. Медина.
Медина, г. (Хиджаз) —177, 250.
Мекка, г. (Хиджаз) —99, 176, 177, 179,
250, 383, 384.
Мерага, г. (иранский Азербайджан) —
284.
Мерв —63, 189, 277.
Мерзебург, г. (Германия) — 254.
Мертвое море — 22.
Месопотамия — 28, 120, 187, 241, 278,
363, 386 пр. 2.
Месопотамия Верхняя — 293.
Метн, округ (Ливан)—314.
ал-Мина, предместье г. Триполи
(Ливан) — 129.
Минск — 86.
Могилев — 167.
Мойка, р. — 169.
Молдавия — 259, 261, 262, 267, 271.
Москва — 82, 168, 199, 220, 226, 261-
264, 266, 268, 305.
Московия — 259, 261, 262, 264, 266,
268.
Мосул, г. (Ирак) 351 пр. 4, 418.
ал-Му'алла, квартал в Багдаде — 297.
Муг, гора (долина Зеравшана) —111,
ИЗ, 114.
Муг Кал'а, крепость (на г. Муг) —182,
202.
Мудар, северноарабская группа
племен — 782.
ал-Мунйа ал-Хусайбийа, провинция
(Египет) — 235 пр. 2.
Муром — 263.
Мюнхен — 62, 63.
Набулус, г. и округ (Палестина^ — 265.
Назарет, г. (Палестина) — 54, 56, 57,
305, 312, 327.
ан-Натулук, ан-Натулус см. Анатолия.
Нева,'р. —168, 169,
Неджран, г. (южная Аравия) — 404.
Немцы — 258.
Несеф, г. (Средняя Азия) — 189.
Ниеншанц — 168.
Никея, г. (Малая Азия) — 276.
Нил, р. — 94, 167.
Ним аз рай, г. (Иран)—294, 295.
Ним-päx см. Ним аз рай.
Нисйбйн, г. (Месопотамия) — 295.

Указатель географических и этнических названий
449
Новгород —168, 262.
ан-Нуба, ворота в Багдаде — 297.
Нубия — 200.
Нью-Йорк - 56, 317.
Обне, местность (южная Аравия) — 407,
409.
Одесса-27, 125, 166, 167, 225.
Олонецкая губ. — 180.
Оман — 240.
Опсикион (ал-Ибсик), византийская
фема —274, 276, 277.
Падерборн, г. (Германия) — 254.
Падуя — 178.
Палестина — 22, 49, 55, 56, 67, 153, 240,
259, 265, 313, 325, 326.
Пальмира, древний город в Сирийской
пустыне — 28.
Париж —43, 76, 82, 94, 176, 270, 398.
Пафлагония — 289.
Пенджикент, г. (Средняя Азия) —192,
193.
Пермская губ. — 180.
Персия —25, 63, 68, 103, 160, 161, 168,
169, 172, 199, 200, 265, 289.
Персы — 200.
Петербург —21, 23, 25, 27, 30, 32, 42,
68, 86, 90, 91, 94—98, 119, 120, 121,
130, 133, 166-171, 219, 220, 228, 281,
369. См. также Ленинград, Петроград.
Петергоф — 168.
Петроград — 45, 65, 71. См. также
Ленинград, Петербург.
Печенеги — 258.
Пиренеи — 100.
Познань — 255.
Полтава —168.
Полтавская губ". —103.
Прага — 253.
Польша — 253, 265, 267.
Прибалтика — 97.
Псел, р. (Полтавская губ.) — 103.
Псков — 162.
Пулково — 56.
Путивль — 261, 262.
Пярну — 168.
Рабат, г. (Марокко) — 328.
Рабинджан, г. (Средняя Азия) — 192.
ар-Рамла, г. (Палестина) — 240.
Рашков, г. (на Днестре) — 262.
Ревель — 168.
Рей, г. (Иран) —289—291.
Рига — 168.
Рим —75, 129, 231, 259, 260, 272.
Римская империя — 256.
Родос — 75.
Россия —23, 33, 40—42, 47, 50, 53—57,
59, 68, 83, 94, 95, 97, 98, 101, 118,
120-122, 125, 127, 130, 137,160, 166—
172, 174, 175, 176, 217, 218, 222, 227,
235, 259—261, 264, 265, 268—271, 301,
303, 325, 326.
Росток — 68.
Руан — 254.
Румели Хисар, г. (Турция) — 96, 166.
Румыния — 270.
Русские —168, 170.
Русь —167, 252, 267, 271.
Русы —252, 258.
Сабейское государство (южная Аравия) —
746_.
Сагари (Сангариос), р. (Малая Азия) —
' 275.
Сайда (Сидон), г. (Ливан) — 313, 316.
Сайдная, г. (Сирия) — 40, 263.
Саклабы см..Славяне.
Самарканд —'23, 183, 189—191, 193
пр. 1, 1<м, 195, 197, 212, 257.
Сан'а, г. (Йемен) —106, 107, 122, 397
пр. 1, 400, 412, 413.
Саннин, гора (Ливан) — 55.
Сан Паоло (Бразилия) — 315.
Сарагосса — 100.
Саратов —71, 121, 214, 216—218, 220,
221, 224, 263.
Саратовская губ. — 216.
Сафад, г. (Палестина) — 67.
Свеаборг — 168.
Северное море—254.
Севилья — 67.
Се'ерд, городок (Курдистан) — 351.
Селевкия — 274 пр. 3.
Серпухов — 265.
Сивас, г. (Турция) — 263.
Сиджистан —281, 282.
Симбирск — 263.
Синай —22, 23, 259.
Синоп — 262.
Сирийцы — 228, 313.
Сирия —22—24, 27, 30, 32, 35, 37, 40,
47, 50, 54—56, 58, 59, 68, 73, 75, 98,
122, 128, 129, 134, 137, 228, 231, 232,
236, 250, 260, 261, 264, 265, 269, 270,
274 nD. 3, 278, 296, 311 пр. 7,
313—317, 321, 323, 326, 329, 333, 350
пр. 1, 386, 387, 389, 390, 416.
Сицилия — 25, 153.
Скандинавские стпаньт — 153.
Славяне —252, 256, 258.
Славяне западные — 253.
Смирна, г. (Турция) — 27, 95.
Советский Союз —305, 325, 327, 329,
332, 333, 396, 400, 414.
Согд-110-115, 183, 189-192Л95, 197.
Согдиана см. Согд.
Средиземное море — 73.
Средняя Азия —63, 64, 110—115, 119,
151, 154, 182—212, 252, 280—282, 287.
Стамбул —95, 96, 119, 125, 129, 134,
166, 168, 235, 265, 379.
Страссбург — 240.. 369.
Суда, городок (Йемен) — 413.
Судан — 375.
Сулийя, курдское племя, род—295.
ас-Сунайа, село на месте Багдада — 296
пр. 3.
Сует, г. (Германия) — 254.
Счастливая Аравия см. Йемен.
Сыр-Дарья — 188.
Тавриз, г. (иранский Азербайджан) — 24.
158.
29 И. Ю. Крачковский, т. I

450
Приложения
Таджикистан — 110, 111, 182.
Тамарра, см. Дайала.
Танта, г. (Египет) — 53, 94, 98.
Танух, южноарабское племя — 417.
Татары—218, 265.
Татары литовские — 163.
Татары сибирские — 265.
Ташкент — 93.
Тбилиси (Тифлис) — 263, 272.
Тегеран — 25, 135.
Тибет —281.
Тигр, р. —73, 293, 297 пр. 1, 351 пр. 1.
Тифлис — см. Тбилиси.
Токат, г. (Турция) — 263.
Толедо — 103, 235 пр. 2.
Тортоса, г. (Испания) — 253, 256.
Триполи (Африка) — 68.
Триполи, г. (Сирия) —27, 54, 97, 118,
129, 171 пр. 2, 304, 326.
Тудышки (немцы) — 258.
Туркестан восточный — 110, 114, 281.
Турки — 385.
Турция —23, 55, 68, 121, 122, 125, 129,
176, 222, 261, 265.
Тюбинген — 101.
4Увафа, арабское племя — 189.
Украина —47, 162, 259, 261, 262, 267,
268, 271.
Ункли (венгры) — 258.
Утрехт, г. (Голландия) — 254.
Уфа —215.
ал-Файзук, Файзукййа, см. Каппадокия.
Фес, г. (Марокко)'— 104, 333.
Фергана — 192.
Финляндия —97, 153, 156, 388.
Франция —68, 75, 78, 168, 253, 256, 302.
Фрейка, долина (Ливан) — 46—49, 54.
Фульда, г. (Германия) — 254.
Фусайс, арабское племя, род — 416—418.
Хадиса, г. (Ирак) — 200.
Хазары — 258.
Хазрадж, арабское племя — 280.
Хайфа, г. (Палестина) — 29.
Хакамййя, курдское племя, род — 295.
Халле, г. (Германия) — 44, 126.
Хама, г. и округ (Сирия) — 36, 265.
Хамадан, г. (Иран) — 294.
Хамазан см. Хамадан.
Хамдан, округ (южная Аравия) — 397
пр. 1.
Ханак, южноарабское племя — 409.
*
Ханикин, г. (Иран) — 296.
Харам, г. (южная Аравия) — 397, 400.
$арид, вадй (южная Аравия)—397 пр. 1..
Харим см. Харам.
Харьков — 327.
Хаулан, южноарабское племя — 401.
Хиджаз — 29, 250, 313, 370, 384.
Химс см. Хымс.
Хира, арабское княжество — 237 пр. 6.
Ходженд, г. (Средняя Азия) — 192.
Хорасан —183, 187 — 189, 194, 195v
200, 286.
Хорезм — 192.
Хорезмская степь — 292 пр. 1.
Хымс, г. (Сирия)—27, 344.
Хысн Кайфа, крепость (Верхняя
Месопотамия) — 73.
Царицын — 263.
Царское Село — 167.
Чебоксары — 151.
Черное море — 262, 263.
Черноморское побережье Кавказа — 25v
35.
Черный Яр, г. (Россия) — 263.
Чехия — 253.
Чешме Аб, местность на Зеравшане —
193 пр. 3.
Чигирин, г. (Украина) — 262.
Ша'ран, гора (Иран) — 295.
Шахразур, округ (Иран) — 284, 286*.
293—298.
Швеция —102, 168, 169.
Шейзар, г. (Сирия) — 73.
Шемаха, г. (Азербайджан)—263.
Шехрезур см. Шахразур.
Шехрзур см. Шахразур.
Шехризур см. Шахразур.
Шйз, г. (иранский Азербайджан) — 284—
286, 289, 293, 294 пр. 10.
Шлезвиг — 254.
Шлиссельбург — 168, 169.
Шувейр, местечко (Ливан) — 55, 314.
Шумла, j. (Болгария) — 93.
Эдфу, г. (Египет)—258.
Югославия — 70.
Ява — 99.
Яффа, г. (Палестина) — 37.
*-

УКАЗАТЕЛЬ НАЗВАНИЙ СОЧИНЕНИЙ
„Ал-Аба ва-л-банун" M. Ну'айме — 56.
„Адаб ал-катиб" Ибн Кутайбы — 382.
„Акраб ал-маварид" аш-Шартунй— 351.
„Алфавит и силлабарь" А. Буракова —
301.
„Алфийа" ал-'Ираки — 378, 382.
„Алхан ас-саваджи'" aç-Сафадй— 382.
„Ал-Алфаз ал-фарисййа ..." Шёра см.
Китаб ал-алфаз".
„Аноним Туманского" см. Худуд ал-
'алам.
„Антар" Н. А. Римского-Корсакова — 244.
„Антар" О. И. Сенковского —225, 226,
242, 244—246.
„Антология" Ибн 'Абд Раббиха см.
„Ал-'Икд."
„Антология" Ибн ас-Сарраджа см.
„Китаб маеари'. . .".
„Арабская грамматика" А/Арйды см.
„Institutiones grammaticae arabicae".
„Арабская грамматика" А. Оберлейт-
нера см. „Fundamenta linguae
arabicae".
„Арабская грамматика" А. Социна см.
„А. Socin's arabische Grammatik".
„Арабская грамматика" И. Яна см.
„Arabische Sprachlehre . . .".
„Арабская культура в Испании" И. Ю.
Крачковского — 104.
„Арабская хрестоматия" X. К.
Баранова — 329.
„Арабская хрестоматия" Брюннова —
Фишера см. „R. Brünnow's Arabische
Chrestomathie".
„Арабская хрестоматия" (для I курса)
В. Ф. Гиргаса и В. Р. Розена — 128.
„Арабская хрестоматия" (для II курса)
В. Ф. Гиргаса и В. Р. Розена —102,
128, 132, 236, 326.
„Арабская хрестоматия" А. Оберлейтне-
ра см. „Chrestomathia arabica...".
„Арабская хрестоматия" А. Фишера см.
„R. Brünnow's Arabische
Chrestomathie . . .".
„Арабская хрестоматия" Э. Хардера
см. „Arabische Chrestomathie".
„Арабская хрестоматия" И. Яна см.
„Arabische Chrestomathie . . .".
„Арабские карты" см. „Маррае arabicae".
„Арабские повести", анонимный сборник,
неверно приписывавшийся О. И. Сен-
ковскому — 226—227.
„Арабские пословицы, записанные в
Дамаске" В. А. Гордлевского — 312,
пр. 4.
„Арабский диалект Сирии" И. Харфуша
см. „Arabe dialectal . . .".
„Арабский язык" Г. Штумме — 304, 305,
311 пр. 5.
„Арабско-русский словарь современного
литературного языка" X. К.
Баранова — 319, 330—336.
„Арабская грамматика" М. Скибинев-
ского — 301.
„ Ал-Açap ал-бакийа 'ан ал-курун ал-халийа"
ал-Бируни — 63.
„Ал-Acäc" аз-Замахшарй — 382.
„Ал-Ас ила ал-фикхййа" ал-Харйрй —
382.
„Асрар ат-танзил ва асрар ат-та'вйл" ал-
Байдавй — 360, 383.
„Ахбар ар-русул ва-л-мулук" см.
„Китаб ахбар . . .".
„Ал-Ахбар ат-тивал" см. „Китаб ал-ах-
бар ат-тивал".
„Басня в прозе" О. И. Сенковского —
226.
„Бедуин" О. И. Сенковского —225, 228—
230, 232, 237, 238, 245, 246.
„Бедуинка" О. И. Сенковского —225,
242—246.
„Белорусская речь арабским письмом"
Е. Ф. Карского — 163 пр. 2.
„Белоруссы" Е. Ф. Карского — 163 пр.
„Библия" — на арабском языке — 45.
— на древнееврейском языке —
215.
— перевод на татарский язык —
222.
„Божественная комедия" Данте — 102.
„Борис Годунов" А. С. Пушкина — 311.
„Букварь татарского и арабского письма"
Н. В. Атнометева и И. Гиганова —
301 пр. 1.
„Бугйат ал-ариб ва гунйат ал-адиб" ал-
Магрибй — 375.
„Ал-Бурда" ал-Бусйрй — 382.
29*

452
Приложения
„Витязь буланого коня" О. И.
Сенковского — 225, 227—229, 232,238,239,
246.
„Воз Деланный сад" ал-Магриби см.
„Ар-Рауд ал-маслуф".
„Волзький шлях i стародавш Руси" П.
Смирнова" — 153 пр. 5.
„Вор" О. И. Сенковского —225, 243—
246.
„Воспоминания о камне" А. Е.
Ферсмана — 140.
„Воспоминания о Сирии" О. И.
Сенковского — 232.
„Восточные повести" О. И. Сенковского —
225-251.
„Всемирная хроника" Альфонса Ученого
см. „Cronica general".
„Всеобщая история" Г. Вебера — 221.
„Вторая записка" Абу Дулафа см. „Ар-
Рисала ал-ухра".
„Генеалогические таблицы" Вюстенфель-
да см. „Genealogische Tabellen".
„Географический словарь" ал-Бекря см.
„My 'джам ма' ста'джам".
„Географический словарь" Йакута см.
„Му'джам ал-булдан".
„Ал-Гирбал", сборник статей М. Ну'ай-
ме — 56.
„Глупцы, претендующие на то, чего они
не знают . . .". Таннуса ал-Хурра см.
„'Умум ал-джахала . . .".
„Горе от ума" А. С. Грибоедова — 158.
„Грамматика арабского языка" А. Ф. Ха-
щаба — 304.
„Грамматика vлитературного арабского
языка" Н. В. Юшманова — 301, 305—
309, 314.
„Грамматика турецкого и арабского языка
со словарем" И. Гиганова — 301 пр.
„Гулистан" Са'дй — 372, 375, 381.
„Даф* ал-изр *ан лугат ахл миср" ал-Магри-
бй —369, 371—385.
„Два века русской литературы" Н. К. Пи-
ксанова — 213.
„Две арабские сказки из Назарета"
И. Ю. Крачковского — 312 пр. 6.
„Деревянная красавица" О. И.
Сенковского—225, 233, 240, 246. _
„Джам* ал-джавами'" ас-Суйути — 383.
„Джами' ал-фатава" Ибн Камал Паши —
162.
„Ал-Джами* ас-сагир" — 383.
„Ал-Джарумййа см. „Ал-Мукаддама ал-
А джуррумййа".
„Долголетие в разговорах Абу Йусуфа и
Нимра" ал-Хурй см. „Тулит ал-'умр ...".
„Древне-арабские контекстные формы в
народном языке сирийского диалекта"
Я. С. Виленчика — 389 пр. 1.
„Ад-Дурр ал-мансур" ас-Суйутй— 382.
пАд-Дурра ал-алфййа" Ибн Му'тй" 382.
„Дуррат ал-гаувас" ал Харйрй — 382.
„Евангелие" — 22,23.
„Еврейский словарь" Гезениуса см.
„Hebräisches und aramäisches
Handwörterbuch".
„Женитьба" H. В. Гоголя —311.
„Зайн ал-ахбар" Гардйзй см. „Китаб
зайн ал-ахбар".
„Аз-Захаб ал-йусуфй ва-л-вард ал-азб
aç-сафй" ал-Магрибй — 375.
„Знамения времени" Д. Л. Мордовцева —
„Известия ал-Бекри и других авторов о
Руси и славянах" А. А. Куника и
В. Р. Розена —152 пр. 5, 253.
„Известия о хозарах, буртасах, болгарах,
мадьярах, славянах и русских АбуАли
Ахмеда бен Омар Ибн Даста" Д. А.
Хвольсона — 152, пр. 7.
„Ал-'Икд" Ибн *Абд Раббиха см.
„Китаб ал-'Икд".
„И'лам ан-нас бима вака'а ли-л-Барамика
ма'а бани 'Аббас" Мухаммеда Дийаба
ал-Итлйдй — 233—247,' 250.
„Император Василий Болгаробойца.
Извлечения из летописи Яхьи сына
Сайда Антиохийского" В. Р. Розена—
152 пр. 5.
„Императорский С.-Петербургский
университет в течение первых пятидесяти
лет его существования" В. В.
Григорьева — 157 пр. 6.
„Иоанн Дамаскин" А. К. Толстого —
22У 39.
„Иршад ал-ариб ила ма'рифат ал-адйб"
Йакута — 364.
„Искры от огнива" Абу-л-'Ала см.
„Сакт аз-занд".
„Исследование о происхождении и
состоянии литовских татар" А. Мухлинско-
го - 163.
„Истинное великодушие" О. И.
Сенковского — 225,_240, 246.
„История" Абу Ханифы ад-Ди навари
см. „Китаб ал-ахбар ат-тивал".
„История" Ибн Мискавейха см. „Та-
джариб ал-умам".
„История" Ибн Тагрйбердй см. „Ан-
Нуджум аз-захира . . .".
„История" ат-Табарй см. „Китаб ахбар
ар-русул . . .".
„История арабской литературы" К. Бро-
кельмана см. „Geschichte der
arabischen Litteratur".
„История Ислама" А. Мюллера — 133.
„История Мекки" ал-Кутубй — 383.
„1стор1я Перси та ïï письменства" А. Е.
Крымского — 153.
„История христианско-арабской
литературы" Г. Графа см. „Die christlich-
arabische Literatur
„К анализу восточных источников о
Восточной Европе" Ф. Вестберга — 153
пр. 1.

Указатель названий сочинений
453
„К вопросу о влиянии турецкого языка
на арабский" В. А. Гордлевского —
328 пр. 1, 334.
„К вопросу об интересе Грибоедова к
изучению Востока" Л. 3. Мсерианца—
157.
„К вопросу о научной терминологии у
современных арабов" П. К. Ж узе —
327 пр. 7, 334.
„К грамматике современного письменного
арабского языка" Э. Майнца см.
„Zur Grammatik des modernen . . .".
„К истории новоарабской письменности"
В. Брауне см. „Beiträge zur
Geschichte . . .".
„Камус" ал-Фйрузабадй — 369—371, 381.
„Каспий" Б. А. Дорна —152 пр. 8.
„Ал-Кафийа" Ибн Хаджиба — 383.
„Кашф аз-зунун 'ан асами ал-кутуб ва-л-
фунун „Хаджжи Халифы — 24, 76, 237.
„Ал-Кашшаф" аз-Замахшарй — 383.
„Кимйа-и са'адат" ал-Газалй — 383.
„Киса; ал-анбийа" Вахба — 383.
„Китаб ал-аганй" Абу-л-Фараджа ал-Исфа-
ханй — 130, 133, 239,241 пр. 5, 244.
„Китаб ал-'айн" ал-Халйля — 363—367.
„Китаб ал-алма'ййа фй-л-алгаз ал-адабййа"
ал-Магрибй —381.
„Китаб ал-алфаз ал-фарисййа ал-му'арра-
ба" А. Шёра — 350—359.
„Китаб ал-ансаб" ас-Сам'анй — 416.
„Китаб ахбар ар-русул ва-л-мулук" ат-
Табарй — 112, 113, 190, 191, 198.
„Китаб ал-ахбар ат-тивал" Абу Ханифы
ад-Дйнаварй —128—133.
„Китаб ал-бадй'" Ибн ал-Му'тазза — 49.
„Китаб зайн ал-ахбар" Гардйзй — 155.
„Китаб ал-'икд" Ибн 'Абд Раб-
биха — 242. '
„Китаб ал-и'тибар" Усамы ибн Мункиза —
71.
„Китаб ал-мазбала фй-л-аш'ар ал-мухма-
ла" 'Абд ал-Му'йна ибн ал-Бакка—
382.
„Китаб ал-маназил ва-д-дийар" Усамы
ибн Мункиза — 71—74.
„Китаб ма;ари' ал-'ушшак" Ибн
ас-Сарра джа — 242.
„Китаб ал-махасин ва-л-масавй"
(приписывается ал-Джахизу) — 239.
„Китаб таук ал-хамама фй-л-улфа ва-л- ул-
лаф" ' Ибн Хазма — 101.
„Ал-Китаб ал-Фахрй фй-л-адаб ас-султа-
нййа ва-д-дувал ал-исламййа" Ибн ат-
Тиктака — 217.
„Китаб ал-Фихрист" ан-Надйма — 200,
283.
„Классы новых поэтов" Ибн ал-Му'тазза
см. „Табакат аш-шу'ара . . .".
„Ключ А. Крымского к переводам
руководства М. О. Аттая" — 303 пр. 4.
„Книга Иова" — 339.
„Книга искусства о литературных
загадках" ал-Магрибй см. „Китаб
ал-алма'ййа".
„Книга назидания" Усамы ибн Мункиза
см. „Китаб ал-и'тибар".
„Книга о дивном" Ибн ал-Му'тазза см.
„Китаб ал-бадй'". "
„Книга песен" Абу-л-Фараджа ал-Исфаха-
нй см. „Китаб ал-аганй".
„Книга стоянок и жилищ" Усамы ибн
Мункиза см. „Китаб ал-маназил . . .".
„Комментарий на записку Ибрахима ибн
Якуба о славянах" Ф. Вестберга —
153 пр. 1.
„Комментарий на Коран" ал-Байдави см.
„Асрар ат-танзйл . . .".
„Комментарий на стихи Абу-л-'Ала" ал-
Мутанаббй 62, 63.
„Конституция СССР" —329, 331.
„Коран"-34, 89, 115—119, 162-165,
175—181, 213, 217, 222—224, 324, 345,
360, 362, 374, 391, 395.
„Корона невесты" Мухаммеда аз-Забиди
см. „Тадж ал-'арус".
„Краткая арабская грамматика" А. В.
Болдырева—215, 302.
„Краткая арабская грамматика в
таблицах" А. В. Болдырева 301—302.
„Краткая еврейская грамматика для
обучающихся священному языку в
духовных училищах" Г. Павского — 217.
„Краткая татарская грамматика в пользу
учащегося юношества" А. Троянского —
311.
„Крещение армян, грузин, абхазов и алан
св. Григорием" Н. Я. Марра — 343,
344, 346, 349.
„Культ Венеры у семитов" Д. Нильсена
см. „Der Semitische Venuskult".
„Ламййа" ал-Вардй — 375.
„Лисан ал-'араб" Мухаммеда ибн Мукар-
рама ал-Ифрйкй — 32, 84, 351, 352,
361. '_
„Ал-Луга ал-'аммийа" Маруна Гусна —
386—390.
„Лузум ма лам йалзам" Абу-л-'Ала — 46,
139.
„Ал-Мабасит" ал-Магрибй — 381.
„Маджанй ал-адаб" Л. Шейхо — 234, 237.
„Ал-мазбала фй-л-аш'ар ..." 'Абд ал-
Му'йна ал-Бакка см. „Китаб
ал-мазбала.. .".
„Макамы" ал-Харйрй — 230.
„Макамы" Ибн Раййана — 237.
„Малый Лярус" см. „Petit Larousse".
„Масари' ал-'ушшак" Ибн ас-Сарраджа
см. „Китаб ма?ари* ал-'ушшак".
„Материалы для народного сирийского
календаря" В. Гордлевского — 312.
„Муаллака Лебида" О. И. Сенковского —
225, 245, 246.
„Ал-Му'арраб" ал-Джавалики — 352.
„Му'джам ал-булдан" Йакута — 81, 273 —
280, 283-294, 297.

454
Приложения
„Му'джам ма'ста'джама" ал-Бекри —
275.
„Музхибат ал-хузн" ал-Магрибй — 381.
„Ал-Мукаддама ал-Аджуррумййа" Ибн
Аджуррума — 382.
„Ал-Мунджид" Л. Ма'луфа— 322 пр. 4,
329, 334.
„Мунис ал-вахда" Ибн ал-Асира — 382.
„Ал-Мусалласат" ал-Магрибй — 380.
„Ал-Мустаджад мин фа'алат ал-аджвад"
ат-Танухй — 241.
„Ал-Мустатраф фй кулл фанн мустазраф"
ал-Абшйхй — 382.
„Мухйт ал-мухчт" Б. ал-Бустани — 320
пр.'З, 322, 334, 351.
„Ал-Мухтар мин навадир ал-ахбар" ал-
Мукрй'ал-Анбарй — 241—243, 245.
„Ал-Мухтасар", сокращение словаря ал-
Джаухарй — 381.
„Назм Дуррат ал-гаувас" ал-Магрибй —
380.
„Народный подарок ..." Шукри ал-Хури
см. „Ат-тухфат ал-'аммййа . . .".
„Нариси з iCTopïï украшсько*1 мови та
xpecTOMaTin" А. Е. Крымского —153
пр. 3.
„Натан Мудрый" Лессинга — 127.
„Нафахат ал-унс" Джамй — 378, 381.
„Начальная хрестоматия" К. В.
Оде-Васильевой—327 пр. 3.
„Невский проспект" Н. В. Гоголя — 94.
„Некоторые примечания М. О. Аттая по
поводу „Таблицы поправок", изданной
Крымским" — 303 пр. 5.
„Нихайат ал-'араб" ан-Нувайрй — 239,
243.
„Новая арабская хрестоматия" А. В.
Болдырева — 217, 221, 229, 235, 237.
„Новый еврейский документ о хазарах и
хазаро-русско-византийских
отношениях" П. К. Коковцова —153 пр. 2.
„Ночь в лесу" (анонимная повесть) — 226.
„Ан-Нуджум аз-захира фй мулук Мизр
ва-л-Кахира" Ибн Тагрйбердй — 266.
„Нузхат ал-мушта< фл-хтирак ал-афак" ал-
Идрйсй —25, 93.
„О больших островах на море" Макария
Антиохийского — 272.
„О византийской противомусульманской
литературе" Г. С. Саблукова — 221.
„О природе Сирина и птиц, упоминаемых
в Псалмах" Макария Антиохийского —
272.
„О проекте Конституции СССР", доклад
И. В. Сталина —229.
„О русском стихосложении. Опыт
исследования ритмического строя
стихотворений Лермонтова" Д. Г. Гинцбурга —
309.
„Об арабском путешественнике X века
Абу-Долефе и странствовании его по
Средней Азии" В. В. Григорьева —
281.
„Областные культурные гнезда" Н. К. Пи-
ксанова — 213.
„Образцы новоарабской литературы"
К. В. Оде-Васильевой — 327 — 329,
334.
„Образцы современной арабской
письменности" А. Я. Хащаба —326.
„Обязательность необязательного" Абу-л-
*Ала см. „Лузум ма лам йалзам".
„Ожерелье голубки" Ибн Хазма см.
„Китаб таук ал-хамама . . .".
„Описание Рима" Макария
Антиохийского — 272.
„Описание России" М. Тантави см.
„Тухфат ал-азкийа . . .".
„Опыт арабско-русского словаря на
Коран, семь моаллакат и стихотворения
Имрулькейса" И. Ф. Готвальда — 326
пр. 1, 394.
„Опыт грамматики арабского языка"
М. Т. Навроцкого — 302—303.
„Основные элементы этимологии арабского
языка, необходимые для лучшего
освоения других языков мусульманского
Востока, и списки наиболее
употребительных в таких языках арабских фраз и
выражений" И. Д. Ягелло — 305.
„Отборное из деяний щедрых" ат-Танухй
см. „Ал-Мустаджад . . .".
„Отцы и дети" М. Ну'айме см. „Ал-
Аба ва-л-банун".
„Очерк грамматической системы арабов"
В. Ф. Гиргаса — 308.
„Палестина от завоевания ее арабами до
крестовых походов по арабским
источникам" Н. А. Медникова — 153.
„Памятка людям ума о доблестях шейха
аш-Ша'ранй 'Абд ал-Ваххаба" ал-
Малйджй см. „Тазкират улй-л-ал-
баб ...".
„Парадигмы глагольных форм арабского
классического языка" Н. А.
Медникова — 304.
„Первая записка" Абу Дулафа см.
„Ар-Рисалат-ал-ула.
„Песнь о Нибелунгах" — 84.
„Повести" О. И. Сенковского — 226, 245.
„Повести в повести" Н. Г.
Чернышевского — 220.
„Подарок смышленным с сообщениями
про страну Россию" М. Тантави см.
„Тухфат ал-азкийа. . .".
„Подражания Корану" А. С. Пушкина —
181.
„Полный русско-арабский словарь"
П. К. Жузе —326 пр. 6._
„Послание об ангелах" Абу-л-*Ала см.
„Рисалат ал-мала'ика".
„Послание о прощении" Абу-л-'Ала см.
„Рисалат ал-гуфран".
„Пособие по арабскому языку. . .".
М. Аттаи —303 пр. 4.
„Практическое руководство к изучению
арабского языка" М. Аттаи — 303—305.
„Приложения к переводу Корана"
Г. С. Саблукова — 223.

Указатель названий сочинений
455
^Прогоняющее печаль" ал-Магрибй см.
„Музхибат ал-хузн".
„Пролегомена к новому изданию Ибн-
Фадлана" В. Р. Розена —152 пр. I.
^Путешествие Макария Антиохийского"
Павла Алеппского см. „Рихлат
Макарийус".
„Разнаме" Хусайна Кафйлй — 381.
„Райханат ал-алибба" ал-Хафаджй — 375
пр. 4.
„Рассказы мухаммедан о Кыбле"
Г. С. Саблукова — 224.
„Ар-Рауд ал-маслуф" ал-Магрибй — 381.
„Рисала фй-т-тасрйф" Абу-л-'Ала — 33, 34.
„Рисалат ал-гуфран" Абу-л-'Ала— 34, 35,
48, 102.
„Рисалат ал-мала'ика" Абу-л-'Ала — 34,
35, 48, 51, 58._
„Ар-Рисала ал-ула" Абу Дулафа —
282, 283, 292.
,„Ар-Рисала ал-yxpä" Абу Дулафа — 280,
282—298.
„Рихлат Макарийус" Павла Алеппского —
259-272.
.„Робинзон Крузо" Д. Дефо — 102.
.„Родословное древо тюрков" Абу-л-Газй
см. „Шеджере-и ат-тюрк"
,„ Розовое масло" Хаммера-Пургсталля
см. „Rosenöl".
^Руководство арабского языка (народно-
разговорного) "М. О. Аттаи — 311.
.„Руководство по древнеарабской
археологии" см. „Handbuch der altarabischen
Altertumskunde".
.„Русский (в Аравии), Палестине и Египте"
под ред. М. М. Михайловского — 311
пр. 3.
^»Русско-арабские общественные разговоры"
Ф. Кельзи —326.
^,Садж' ал-мутаувак" Ибн Нубаты — 382.
„Сакт аз-занд" Абу-л-'Ала — 416.
.„Сасанидская касйда" Абу Дулафа —
280, 281.
„Самарат ал-аурак" Ибн Худжжа — 382.
„Сафрат Макарийус" Павла Алеппского
см. „Рихлат Макррийус".
„Сборник в честь Кодеры см. „Ноте-
naje. . .".
„Сборник материалов, относящихся
к истории Золотой Орды" В. Г. Тизен-
гаузена—155 пр. 1.
^Сведения о Коране, законоположительной
книге Мохаммеданского вероучения"
Г. С. Саблукова — 223.
„Севильский цырюльник" Бомарше — 311.
„Семитские языки и народы" А. Е.
Крымского — 308, 312 пр. 2.
.„Семь моаллакат" А. В. Болдырева — 220.
„Синтаксис современного арабского языка"
Д. В. Семенова — 329.
„Сйрат ал-Хаким" — 383.
„Сито" М. Ну'айме см. „Ал-Гирбал".
wAç-Çhxlx" ал-Джаухарй 381.
„Сказания мусульманских писателей
о славянах и русских (с половины
VII века до конца X века по р. х)"
(перевод) А. Я. -Гаркави — 152 пр. 3.
„Славнейшая книга по истории" см.
„Китаб ал-Фахрй".
„Сличение мохаммеданского учения
о именах божиих с христианским о них
учением" Г. С. Саблукова — 224.
„Словарь арабско-русский" М. О. Аттаи —
327 пр. 1.
„Словарь к арабской хрестоматии и
Корану" В. Ф. Гиргаса —89, 128, 325
пр. 2, 326, 334, 395.
„Словарь к новой арабской хрестоматии
и краткая арабская грамматика"
А. В. Болдырева — 217, 325 пр. 5.
„Словарь ученых" Йакута см. „Ир-
шад. . .".
„Смерть Шанфария" О. И. Сенков-
ского —225—226, 233, 243—246.
„Сокровищница образованности" ал-Баг-
дадй см. „Хизанат ал-адаб".
„Сообщение людям о том, что случилось
у Бармекидов с сынами 'Аббаса"
Мухаммеда Дийаба ал-Итлйдй см.
„И'лам ан-нас. . .".
„Строй арабского языка" Н. В. Юшма-
нова — 329.
„Ас-Сулук ли ма'рифат дувал ал-мулук"
ал-Макрйзй — 416.
„Счастливец" О. И. Сенковского — 226,
245.
„Табакат аш-шу*ара ал-мухдасйн" Ибн
ал-Му'тазза — 364.
„Таблица поправок к «Практическому
руководству для изучения арабского
языка», составленному М. О. Аттаей" —
303 пр. 5. _
„Тадж ал-'арус" аз-Забйдй — 84, 320,
351, 352, 392.
„Таджариб ал-умам" Ибн Мискавейха — 63.
„Тазкират улй-л-албаб фй манакиб аш-
Шаранй" ал-Малйджй — 87, 91—93.
„Тарджамат ал-мурабба*ат ат-туркййа"
ал-Магрибй — 381.
„Тарджуман ал-ашвак" Ибн 'Арабй — 383.
„Татарская грамматика" А. Трояновского
см. „Краткая татарская
грамматика. . .".
„Ат-Таудйх" "— 383.
„Тафсир" ан-Наккаша см. „Шифа
ас-судур. .."._" „
„Тахмис" на „Ламийю" (ал-Варди) Иусуфа
ал-Магрибй — 375.
„Тахт ра'йат ал-Кур'ан" Ш. Арслана и
М. ар-Рафи'й — 386 пр. 1.
„Теоретическо-практическая грамматика
арабского языка" Л. В. Вальери
см. „Grammatica teorico-pratica. . .".
„Толковый словарь живого великорусского
языка" В. И. Даля—213.
„Трактат о флексии" Абу-л*Ала см.
„Рисала фй-т-тасрйф".
„Триединое божество в историко-религиоз-
ном освещении" Д. Нильсена — 392.
„Тулит ал-'умр фй хадйс Абй Йусуф
ва Нимр" Шукрй ал-Хурй — 317.

456
Приложения.
„Тутй намэ" Нахшабй —240, 246.
„Тухфат ал-азкийа би-ахбар билад ар-Ру-
сийа" М. \А. ат-Тантавй — 96—98, 118,
166—170.
„Ат-Тухфа ал-'аммийа" Шукри ал-Хури —
315.'
„Тысяча и одна ночь"—28, 101, 133,
220, 237—238, 239, 240—241, 243—245.
„Ал-'Убаб" ас-Саганй —381.
,/Умум ал-джахала ал-мутада" ин би-ма ла
йа'ламун ва изхар галатихим ли-л-'ийан"
Таннуса ал-Хурра — 314.
Урок неблагодарным" О. И. Сенков-
ского —225, 233, 241, 246, 250.
„Учебник арабского языка" А. В.
Болдырева см. „Словарь к новой
арабской хрестоматии. . .".
„Учебник арабского языка" К. В. Оде-
Васильевой — 329.
„Ал-Фадл ал-'амм ва камус ал-'авамм"
ал-Магрибй см. „Даф* ал-иср. . .".
„Фарис" А. Мицкевича — 231.
„Фй митлу хал-китаб" Маруна Гусна —
386—390.
„Философское письмо" П. Я. Чаадаева —
137, 216.
„Ал-Фихрист" ан-Надима см. „Китаб
ал-Фихрист".
„Хамаса" Абу Таммама— 101, 124.
„Хамаса" ал-Бухтурй — 124—126.
„Хизанат ал-адаб" 'Абд ал-Кадира ал-Баг-
дадй — 125.
„Хрестоматия" Лерчунди и Симонет
см. „Crestomatia Arabigo-espariola".
„Хрестоматия" Сильвестра де Саси см.
„Chrestomathie arabe. . .".
„Хрестоматия разговорного арабского
языка" Д. В. Семенова — 310, 312—318.
„Хроника" Абу-л-Фиды см. „Abulfedae
Annales. . .". __
„Хронология" ал-Бйрунй см. „Ал-Açâp
ал-бакийа. . .".
„Худуд ал-'алам", анонимное сочинение —
* 119, 155.
„Аш-Шабб ал-джахил ас-сиккйр" Таннуса
ал-Хурра — 315.
„Шарх ал-бадй'ййа" ас-Суйутй — 382.
„Шарх ал-ламййа" aç-Сафадй — 382.
„Шарх ат-танвйр 'ала Сакт аз-занд" —
416.
„Шахнамэ" Фирдоуси — 66.
„Шеджере-и ат-тюрк" Абу-л-Газй— 221.
„Аш-Шифа" Кади Ийада — 383.
„Шифа' aç-судур ал-мухаззаб фи тафейр
ал-Кур'ан" ан-Наккаша — 382.
„Шифа ал-'алйл" ал-Хафаджй— 351, 352.
„Элементарные основы грамматики
арабского языка в популярном изложении"
Т. Г. Кезмы — 305.
„Эндимион" Вернера фон Хейденста-
ма —93.
„Энциклопедический лексикон" А. Плю-
шара — 232.
„Этюды по исторической фонетике
вульгарно-арабских диалектов" Я. С. Ви-
ленчика — 389 пр. 1.
„Южно-арабский амулет" И. Ю. Крач-
ковского — 396.
„Юноша невежда и пьяница.". .
Таннуса ал-Хурра см. „Аш-Шабб'
ал-джахил ас-сиккйр".
„Якобинский заквас" О. Форш — 127.
„А. Socin's Arabische Grammatik" в
обработке К. Брокельмана — 308, 309.
„Abulfedae Annales muslemici arabice et
latine" изд. Я. Рейске — 127.
„Die altarabische Mondreligion und die-
mosaische Überlieferung" Д.
Нильсена — 398.
„Die ältesten arabischen Nachrichten über
die Wolga-Bulgaren aus Ibn-Foszlan's-
Reiseberichte" X. Френа — 152. пр. 4.
„Anthologie grammaticale arabe"
Сильвестра де Саси — 307 пр. 1.
„The Arab Conquests in Central Asia'*
X. Гибба—198.
„Arabe dialectal de Syrie" И. Харфуша —
311—313, 323.
„L'arabe moderne" Вашингтона-Серрю-
иса —322 пр. 7, 334.
„Arabic-English Dictionary" Ж. Хава —
321 пр. 11, 324 пр. 5, 334.
„Arabic-English Dictionary of the Modern
Arabic of Egypt" С. Спиро —323
пр. 5, 324, 334.
„The Arabic Manual comprising a
condensed grammar of both the classical and
modern Arabic. . ." E. Пальмера — 321
пр. 5.
„Arabic Prose Composition" Г. Вейра —
323 пр. 3.
„Arabisch-Deutsches Handwörterbuch. . .".
M. Бругша — 324 пр. 3.
„Arabische Berichte von Gesandten an
germanische Fürstenhofe aus dem 9'
und 10. Jahrhundert" Г. Якоба — 153
пр. 7.
„Arabische Chrestomathie" X. Хардера —
323 пр. 2, 324.
„Arabische Chrestomathie" И. Яна —
230—231.
„Arabische Sprachlehre" И. Яна — 230.
„Arabische Syntax" Рекендорфа — 309.
„Arabischer Sprachführer" M. Харт-
мана — 310 пр. 2.
„L'arabo parlato in Egytto" — К. Нал-
лино — 310 пр. 4.
„Die aramäischen Fremdwörter im
Arabischen" С. Френкеля — 350 пр. 1.
„Aramäische Pflanzennamen" — И. Лёва —
358 пр. 1.
„Beiträge zur arabischen Lexicographie"
А. Кремера —321 пр. 2, 334.
„Beiträge zur Geschichte des
neuarabischen Schrifttums" Б. Брауне — 32&
пр. 4, 334.

Указатель названий сочинений
457
„Beiträge zur Lexicographie des
Hoch-Arabischen der Gegenwart" X. Вэра —
328 пр. 5.
„Die Besonderheiten des heutigen
Hocharabischen mit Berücksichtigung der
Einwirkung der europäischen Sprachen."
X. Вэра —328 пр. 6.
„Biblioteca arabo-sicula ossia raccolta di
testi arabici che toccano la geographia,
la storia, le biografie e la bibliogra-
fia della Sicilia" M. Амари —153
пр. 9.
„Chrestomathia arabica. . ." А. Оберлейт-
нера — 229—232, 235—238.
„Chrestomathie arabe. . ." Сильвестра
де Саси — 217, 235, 243.
„Die christlich-arabische Literatur bis zur
fränkischen Zeit" Г. Графа —337,
338.
„Concordantiae Corani arabicae" Г. Флю-
геля — 360—362.
„Contes de Damas" И. Эструпа — 316.
„Corpus Inscriptionum Semiticarum" — 399.
„Crestomatia Arabigo-espanola" Лерчунди
и Симонет — 101.
„Cronica general" Альфонса Ученого —
101.
„Deutsch-arabisches Handwörterbuch"
Э. Хардера —324 пр. 4, 334.
„Deutsch-arabisches und arabisch-deutsches
Taschenwörterbuch" Э. Хардера — 324
пр. 5.
„Dictionnaire arabe-français. . ." А. Би-
берштейна-Казимирского — 329 пр. 2.
„Dictionnaire arabe-français" Ф. Кюш —
321, 322.
„Dictionnaire français-arabe" И. Боктора —
320 пр. 6.
„Dictionnaire des noms des plantes. . ."
Ахмеда Исы — 324 пр. 2.
„Dictionnaire pratique arabe-français"
M. Босье — 320 пр. 7, 324.
„Der dreieinige Gott in
religionshistorischer Beleuchtung" Д. Нильсена —
392.
„Le drogman arabe ou guide pratique de
l'arabe parlé pour la Syrie" И. Xap-
фуша — 310 пр. 2.
„Einführung in die semitischen Sprachen"
Г. Бергштрессера — 312 пр. 7.
„An English-Arabic Dictionary of
Medicine. . ." Мух. Шарафа —324 пр. 1.
„Etude phonologique sur le dialecte arabe
vulgaire de Beyrouth" Э. Маттсона —
317.
„Fundamenta linguae arabicae" A. Обер-
лейтнера — 230.
„Genealogische Tabellen der Arabischen
Stämme und Familien" Вюстенфельда —
416.
„La geografia de la Peninsula Ibérica en
los escritores arabes" A. Болуфера —
153 пр. 10.
„Geschichte der arabischen Litteratur"
К. Брокельмана — 23, 24, 37, 74, 76, 91.
„Grammaire arabe. . ." Сильвестра де
Саси—302, 307, 309.
„Grammar of the Arabic Language" В. Паль-
мера — 309.
„A Grammar of the Arabic Language"
В. Райта —309.
„A Grammar of the Classical Arabic
Language" M. Хауэля —309.
„A Grammar of the Colloquial Arabic of
Syria and Palestine" Г. Драйвера —
310 пр. 1.
„Grammatica critica linguae arabicae*
X. Эвальда 303, 307, 309.
„Grammatica linguae arabicae" И. Козе-
гартена — 309.
„Grammatica teorico-pratica dell lingua
araba" Л. В. Вальери — 328 пр. 7.
„Grammatik der arabischen Sprache"
К. Каспари — 303, 308.
„Grundriss der vergleichenden Gramma--
tik der semitischen Sprachen" К.
Брокельмана — 308.
„Guide de l'interprète en Syrie" Маленжу —
316 пр. 2.
„Al-Halîl und das Kitäb'al-ain" Э. Брейн-
лиха — 363 пр. 7.
„Handbuch der altarabischen
Altertumskunde", издали Д. Нильсен, Ф. Хом-
мель и Н. Родоканакис — 391.
„Handwörterbuch der neu-Arabischen und
Deutschen Sprache" А. Вармунда —
321 пр. 6.
„Hebräisches und aramäisches
Handwörterbuch" В. Гезениуса — 352.
„Homenaje ä D. Francisco Codera en su jubi-
lacion del profesorado" — 100.
„Idrisi. La Finlande et les autres pays
baltiques orientaux" братьев Таль-
грен — 153 пр. 8, 156.
„In Sachen meines «Sprachatlas»" Г.
Бергштрессера— 313 пр. 1.
„Institutiones grammaticae arabicae"
А. *Арйды — 231.
„Iran im Mittelalter nach den arabischen,
Geographen" П. Шварца — 294.
„Der islamische Orient" M. Хартмана —
398.
„Jäger und Princessin" Э. Литтмана — 311
пр. 1, 317.
„Le Koran analysé d'après la traduction
de M. Kasimirski" Жюля ля Бом — 223.
„Kurzgefasste vergleichende Grammatik der
semitischen Sprachen" К. Брокельмана —
308.
„Les langues du monde" под ред. А. Мейе
и М. Коэна — 368 пр. 1.
„Das Leben Muhammeds" Ф. Буля —391.
„Lexicon arabico-latinum contextum ex pro-
batioribus orientis lexicographis" Я. Го-
лиуса — 319 пр. 1.

458
Приложения
„Lexicon arabico-latinum ex opère suo
majore in usum tironum excerptum"
Г. Фрейтага — 320 пр. 1.
„Lexicon arabico-latinum praesertim ex
Djeuharii Firusabadiique et aliorum
libris confectum" Г. Фрейтага — 319
пр. 2.
„Lexicon persico-latinum. . ." И. Вул-
лерса — 352 пр. 2.
„Madd ul-Kamoos. An Arabic-Ensrlish
Lexicon. . ." Э. Лэна —319 пр. 3, 334.
„Маррае arabicae" К. Миллера — 155.
„Modern Arabic Sentences on Practical
Subjects being Selections from the
Newspapers of Iraq, Palestine and Egypt"
Т. Шерингхема — 325 пр. 3.
„Modern Dictionary Arabic-English."
И. Илйаса —323 пр. 4, 229, 334.
„Die Namen der Säugethiere bei den
Südsemitischen Völkern" Ф. Хоммеля —
358 пр. 1.
„Osteuropäische und Ostasiatische
Streifzüge" И. Маркварта—153 пр. 6.
„Das palästinische Arabisch" Л. Бауэра —
310 пр. 1.
„Le parler de Kfar 'abïda. . ."M. Фегалй—
310 пр. 1.
„Petit Larousse" П. Лярусса — 322, 323,
329.
„The Phonetics of Arabie. A Phonetic
Inquiry and Practical Manual for the
Pronounciation of Classical Arabic and
of Colloquial (the Egyptian)" В. Гэрд-
нера —309, 317 пр. 1.
„Die Provincia Arabia" P. Брюннова и
А. Домашевского — 81, 82.
. „Pour lire la presse arabe" Ж. С. Колэна —
328 пр. 6, 334.
„Praktisches Handbuch der neuarabischen
Sprache" — А. Вармунда — 321 пр. 4.
„Proverbes et dictions du peuple arabe"
К. Ландберга — 316, 317.
.„Qissat Mâr Elîjâ als Beitrag zur Kenntniss
der arabischen Vulgärdialekte
Mesopotamiens. . ." X. Рама — 345 пр. 6.
„Quelques mots sur les dérivations du tri-
litère et les origines du quadrilitère en
arabe" A. Жоли — 354 пр. 5.
„R. Brünnow's Arabische Chrestomathie. . ."
А. Фишера — 236 пр. 3.
„Relacja Ibrâhïma Ibn Ja'küba z podrôzy
do Krajôw Sfowianskich w przekazie
al-Bekriego" T. Ковальского—252—
258.
„Relations de Mas'oudy et d'autres auteurs
musulmans sur les anciens slaves"
Ф. Шармуа —152 пр. 7.
„Relations de voyages et textes
géographiques arabes, persans et turcs relatifs
à l'Extrême Orient" — Г. Феррана —
154 пр. 1.
„Rerum Normannicarum fontes Arabici"
A. Зейпеля — 153.
„Rosenöl" И. Хаммера - Пургсталля —
234—235.
„Das Samech in den minäo - sabäischen
Inschriften" Ф. Хоммеля — 407.
„Semitische Sprachwissenschaft" К. Бро-
кельмана — 308.
„Der semitische Venuskult" Д. Нильсена —
391.
„Sprachatlas von Syrien und Palästina"
Г. Бергштрессера — 313 пр. 1.
„Der Sprachgebrauch der ältesten
christlich-arabischen Literatur" Г. Графа —
337—343.
„Studien in arabischen Geographen"
Г. Якоба —153 пр. 7.
„Studien über Dozy's Supplément" X. Флей-
шера — 321 пр. 1, 334.
„Süd-arabische Alterthümer in
Kunsthistorischen Hofmuseum" Д. Мюллера — 398.
„Supplément aux dictionnaires arabes"
P. Дози —81, 320, 321, 334, 350 пр. 4.
„Die syntaktischen Verhältnisse des
Arabischen" Рекендорфа — 309.
„Syntaxe des pari ers arabes actuels du
Liban" M. Фегалй —310 пр. 1.
„Syrian Songs, Proverbs and Stories"
Хаксли — 316.
„Textes arabes de Wâdi — Chahrour"
M. Фегалй —316 пр. 3.
„Textes en dialecte de Damas" Маленжу —
316 пр. 2, 389.
„Une Version arabe de la Passion de Sainte
Catherine d'Alexandrie" П. Петерса —
344-349.
„Vocabulaire arabe-français" Ж. Бэло —
321, 322, 324.
„De vocabulis in antiquis arabum carmini-
bus et in corano peregrinis" В.
Френкеля — 350 пр. 3.
„Der vom Himmel gefallene Brief Christi"
Биттнера — 349.
„Was die Araber sagen" M. Тило —140.
„Wörterbuch des palästinischen
Arabisch" Л. Бауэра — 331 пр. 1.
„Zum arabischen Dialect von Damascus"
Г. Бергштрессера — 316, 389.
„Zur Grammatik des modernen
Schriftarabisch" Э. Майнца —328 пр. 3.
-*°§§°*-

y^^fjSŒ=^j^=fjSr^^r^fjsr^yjsiE=f^^mi
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
Агиография — см. Арабско-христианская
агиография.
Азиатский Музей — см. Академия Наук
СССР — Институт Востоковедения.
— Коллегия востоковедов при Аз. М. —
64.
Академии духовные
— Казанская—121, 218, 220—222,224.
— Кафедра греч. языка—221, 222.
— Киевская — 129, 162, 163 пр. 1.
— Московская — 215.
— Римско-католическая (Петербург) —
86.
Академии Наук
— Азербайджанской ССР
— Институт Истории — 273, 283.
— Арабская (в Сирии) —29, 102,387.
— Белорусской ССР — 151.
— Венская — 79.
— Парижская — 398, 399.
— Польская — 255.
— Российская — см. Академия Наук
СССР.
— СССР —45, 60, 68, 85, 86, 113,
120, 121, 127, 151, 169, 180, 228,
252, 336, 368 пр. 6, 396.
— Археографическая Комиссия —
156.
— Библиотека —61, 66, 82, 111,
175, 178; — рукописное
отделение — 111.
— Издательство (Ленинградское
отделение) —336.
— Институт Востоковедения
(бывший Азиатский музей)—45, 60—
68, 70, 71, 73—75, 82, 112, ИЗ,
115, 121, 122, 127, 151, 228, 236,
269, 396; — Арабский кабинет —
112, 127; архив — 218; —
библиотека — 113, 467; —
рукописный отдел — 70.
— Институт истории материальной
культуры (Ленинградское
отделение) — 273.
— Институт книги, документа,
письма — 120.
— Отделение исторических наук и
филологии — 66.
— Таджикистанская база АН
СССР - 202.
— Типография (в Ленинграде) —
309, 318, 336.
— Академия Наук Украинской ССР —
151, 153, 269.
Академия Медицинская (Петербург) —
169.
Академия Морская (Петербург) — 168.
Академия Надписей Парижская —106,
109.
Академия Художеств (Петербург) — 169.
Александро-Невская Лавра — 168.
Алхимия — см. Арабская алхимия.
Амулет южноарабский — 106, 120.
Арабистика
— русская и советская *
— деятельность Кера — 127.
— деятельность Сенковского — 157
пр. 6, 225—251, 347.
— деятельность Болдырева — 214,
301, 302.
— деятельность Френа — 65, 66, 68,
71, 72, 74, 252, 281.
— деятельность Навроцкого — 302,
303.
— деятельность Григорьева — 281.
— деятельность ат-Тантавй — 94 — 98,
165.
— деятельность Гиргаса —127—132,
326.
— деятельность Розена — 65, 68,
69, 129, 134, 253, 257, 258, 281,
368—372.
— деятельность Медникова — 304.
— деятельность Шмидта — 88—93.
— деятельность Крачковского — в
Отделе Рукописей Ленинградской
Публичной библиотеки — 21—25;
поездка на Восток — 27—45, 129,
130, 134; — в Институте
Востоковедения АН СССР (Азиатском
музее) 60—76, 78, 110-115; —
в Ленинградском (Петербургском)
университете — 79—104; — связи с
писателями и учеными арабских
стран —35, 46—60, 135.
— Арабистика в Москве — 229, 303.
— зарубежная
— Бейрутская — 344.
— Венская —230, 231, 234, 235
пр. 4.
— Голландская — 69, 125—127.
— Датская — 100.
— Испанская — 69, 100, 102—104.
— Немецкая — 126.
Имена деятелей расположены в хронологической последовательности.

460
Приложения
— Польская — 100, 101, 254—258.
— Румынская — 269, 270.
— Сербская — 100.
— Финская — 70.
— Чешская — 100.
— Шведская — 100.
Арабистические учебные пособия
— Русские —47, 52, 56, 128, 217, 221,
229, 235—237, 301—309, 312—319.
— Западно - европейские — 229—232,
234—238, 240, 243, 245, 247, 302—
304, 307—313, 316, 317, 321—325,
328 329.
— Восточные — 234, 301, 302, 310—
313, 396.
— см. также Словари.
Арабофильская партия в согдийской
аристократии VIII в. — 197.
Арабско-христианская агиография — 344.
Арабская алхимия — 284, 285, 288.
Арабская ботаника — 381.
Арабская география
— морская ар. г. — 76—78.
— см. также Арабская картография;
— Арабская литература —
географическая л.
Арабская геология — 280, 283—285, 289.
Арабская диалектология — см. Арабское
языкознание.
Арабская историография — см. Арабская
литература — историческая л.
Арабская каллиграфия
— в средние века — 261.
— Гератская школа к. —23.
— каллиграфические памятники —
23, 24, 37, 42, 212.
— в новое время — 31.
Арабская картография — 25, 78, 155, 156.
Арабская литература классическая
— антирелигиозные памфлеты в ар. л.—
34.
— апокрифическая л. — 22.
— биографическая л. — 364.
— богословская и каноническая л. —
383.
— географическая л. — 23, 119, 154,
155, 252-298.
— „Ибрахим — Туртуши" (гипотеза
Якоба) — 254,'256, 257.
— христианско-арабская г. л. —259.
— грамматическая л. — 22, 32, 382.
— историческая л. — 154, 155.
— лексикография — 320, 392.
— см. также Словари
— мемуары — 72, 73.
— филологическая л.—381, 382.
— см. также Арабская литература-
грамматическая
л.;—лексикография.
— христианско-арабская л. — 41, 43,
62, 266, 337—349.
— художественная л.
— „Аййам ал - 'араб"
(литературный жанр) — 239, 244.
— антологии —155, 230, 238, 245,
246; — а. исторических
рассказов — 233, 234, 237—246; — а. о
военной доблести—124, 125; —
а. о любви —124, 243, 245.
— макамы (литературный жанр) —
23Ô 237.
— поэзия —37, 132—135, 239, 273,
380, 382, 416—418; — заджал
(форма народной поэзии) — 380,
382; — касйда (форма
поэтических произведений) — 239, 243,
245, 264, 382, 416-417; мавал.
(форма народной поэзии) — 380;
— му'аллаки (сборники
памятников доисламской поэзии— 388).
— переводная ар. л. — см.
Переводы.
— прециозная проза — 237, 267.
— сказки —220, 221, 234.
— ар. л. в Испании — 67, 69.
— л. на ар. языке на Кавказе —
65, 119, 122, 123.
—■ ар. л. на диалекте Сирии —
36-37.
— экзегетическая л. — 392, 393.
— юридическая л. — 162.
Арабская литература новая
— географическая — 96, 97, 166—174..
— грамматическая — 32.
— художественная — 33, 46, 47, 49,
51, 52, 54, 56, 321-323, 327г
333.
— новая ар. драма — 331.
— новая ар. поэзия — 330, 331.
— сатира в новой ар. л. — 23.
— стихотворения в прозе в новойг
ар. л. —47.
— новая ар. л. на разговорном
яз.—310, 315, 317, 380.
— влияние русской литературы на
арабскую — 52, 56, 57.
— новая ар. л. в Египте — 51, 52,
53; — египетская драма — 32, 51,
76; — египетская новелла — 32,
51, 52, 76, 332; — „египетские
модернисты" (литературная
школа) — 332; — литература на
диалекте — 51, 380.
— новая ар. л. в Сирии (на
диалекте) — 315, 380.
— сиро-американская школа hoboît
ар. л.— 28, 29, 47, 58, 60, 332.
— арабская л. в Америке — 101,
315.
Арабская метрика — 363.
Арабская минералогия—см. Арабская*
геология.
Арабская палеография—111—114, 199—
212.
Арабская поэтика —42.
— см. также Арабская метрика.
Арабская пресса —29, 30, 315, 317, 321,
323, 325, 326, 328, 332.
— в Египте — 333.
— см. также Газеты.
Арабская реторика — 237.
Арабская экзегетика (кораническая) —360.
— см. также Арабская
литература—экзегетическая л.

Предметный указатель
461
Арабская эпиграфика —103, 111, 415—
419.
— см. также Надписи.
Арабские завоевания — см. Войны.
.Арабские источники
— для истории Восточной Европы —
40, 133, 151—156.
— для истории Дальнего Востока —
154.
— для истории Западных славян —
253-258.
— для истории Испании — 101, 153.
— для истории Кавказа — 45, 151,
154, 271, 277—279, 281, 284—289,
291-298.
— для истории Палестины — 153.
— для истории России (XVII в.)—168,
169; - (XVIII в.) - 169;-(XIX в.)-
97, 167, 169, 170, 261-268.
— для истории Руси — 167, 218, 252,
253.
— дли истории Сицилии — 153.
— для истории Средней Азии — 151,
154, 198, 252, — см*, также
Документ арабский с горы Муг.
— для истории Финляндии —153,
156.
Арабские колонии
— в Австралии — 313.
— в Америке —101, 313, 387.
Арабские папирусы — см. Папирусы.
Арабские племена — см. Племена.
Арабские посольства
— в Восточную Европу и Россию —
260—268.
— в Западную Европу — 253—254.
— на Кавказ — 266.
— в Китай —281.
Арабские рукописи — см. Рукописи,
Арабские энциклопедии — 155, 239, 243.
Арабский театр — 51.
Арабский фольклор — 228, 234, 240, 312—
313.
Арабский язык (северноарабский)—403.
— Литературный классический
— грамматика—338—341, 354, 355,
361, 362.
— лексика 392, 393, 415, 417—419.
— фонетика — 348.
— заимствования в кл. ар. яз. из
арамейского яз. — 350, — из
греческого яз.—351, пр. 1, — из
персидского яз.—351, 358.
— диалектальные явления в кл. ар.
яз.—348, 349.
— Литературный современный — 306,
320, 321, 322, 328, 329, 331, 333.
— лексика —322, 331, 332, 335.
— норма совр. лит. ар. яз.—333.
— заимствования в совр. лит. ар.
яз. из европейских языков —
335.
— диалектные явления в совр. лит.
ар. яз. — 333.
— соотношение между лит. ар. яз.
и разговорными диалектами —28,
231, 324, 331, 333, 386, 390.
— Арабский язык разговорный
(диалекты) — 306, 310—314, 331, 343,
345, 346, 352, 368, 380.
— фонетика — 317.
— аравийские диалекты — 106, 312
пр. 2 и 7, 317, 362, 407.
— египетский диалект — 51, 98,
128, 309, 310 пр. 4, 312, 324,
331, 350, 369, 371, 384, 386.
— испанский диалект — 67.
— магрибинские диалекты — 312
пр. 2, 324, 384.
— мальтийский диалект — 312, пр.
7.
— месопотамский (иракский)
диалект — 312 пр. 2, 358.
— сирийский (сиро-ливано-палестин-
ский) —37, 128, 310—318, 323,
331, 350 пр. 1, 355 пр. 3, 359,
387—389, 462.
— влияние арамейского языка на
сир. д. — 350 пр. 1.
— Арабский язык за пределами
арабских стран
— на Кавказе — 119, 122.
— в России (XVII в.) —265.
— в Средней Азии — 194.
— у турок — 385.
— Арабский язык христиано-арабских
сочинений — 337—343.
— см. особо Южноарабский язык.
Арабское языкознание.
— Грамматика
— арабская грамматическая
система 304, 305, 307—309.
— литература по грамматике
классического литературного ар. яз.—
301—309; — по гр. разговорного
ар. яз. 310—317.
— восточная грамматическая
традиция в России —301, 302, 304.
— лексикология — 326, 328, 341—
343, 356—359.
— синтаксис
— литература по синтаксису
классического литературного
ар. яз. — 309.
— фонетика
— арабские фонетические
теории — 307.
— литература по фонетике
классического литературного ар.
яз.—305, 309;—по ф.
разговорного ар. яз. — 309, 317.
— диалектология *— 120, 306, 310—
313, 343, 345, 346, 355 пр. 3,
368, 384.
— см. также Арабский язык.
Арамейский язык — 350 пр. 1.
Арго Сасанов — 280.
Архивы
— Виленский — 86.
— мосарабов в Толедо — 103.
Бабиды — см. Ислам.
Белорусская литература — 86.
Белорусский театр — 86.

462
Приложения
Библиотеки
— Алеппская, маронитской
митрополии — 32, 42.
— Александрийская (Египет)
городская — 32, 36.
— Виленская Публичная — 86.
— Григория, антиохийского
патриарха — 40, 42.
— Египетская — см. Каирская Хедив-
ская.
— Иерусалимская ал-Халидй — 32.
— Каирская Хедивская — 30—33.
— Лейденская — 22, 129.
— Ленинградская Публичная — 21—26,
32, 61, 115, 140, 157, 178.
— Парижская Национальная — 76, 78,
269.
— Петербургская Публичная — см.
Ленинградская Публичная.
— Собственная Императорская
(Петербург) — 43, 45.
— Софийская Публичная — 93.
— Теймура Паши — 69. См. также —
Собрания рукописей, Теймура А.
коллекция арабских р.
Ботаника — см. Арабская ботаника.
Бумага — производство б. в Средней
Азии — 240.
Войны
— арабско-византийские — 277, 278.
— арабско-согдийские — 110, 190—193,
196—198.
— арабское завоевание Северной
Африки — 197.
— арабское завоевание Средней Азии—
182, 188, 190—194, 196—198.
— в. Бабека — 84.
— крестовые походы (ранние) — 71—
73.
— персидское завоевание Южной
Аравии — 200.
— русско-шведские (петровской эпо-
* хи) —168.
Гаагский трибунал — 79.
Гадательные книги на персидском и
турецком яз.—381.
Газеты
— „Саратовские губернские
ведомости" — 218.
— „Ал-Худа" (арабская газета в
Америке) — 317.
Гебраистика — 215.
Географическое общество — см. Общество
Русское Географическое.
География — см. Арабская география.
Геология — см. Арабская геология.
Гимназии — рязанская — 215.
— саратовская — 220.
Делопроизводство
— в арабском халифате — 194, 200.
— в Египте (древнем) — 199.
— в Иране (Сасанидском) — 200.
— в Средней Азии — 212.
Документ арабский с горы Муг — 111—
115, 182—212.
Документ китайский с горы Муг — 203».
212.
Древнееврейский язык — 405, 406, 408.
Древнесемитская религия — 406, 412.
Египетский костюм — 36.
Журналы
— „Абу-л-Хаул" (арабский журнал в
Бразилии) — 315.
— „Analecta Bollandiana" — 344.
— „AI-Andalus" — 103,
— „Восток" —49.
— „Лугат-ал-'араб"
пр. 4.
— „Ал-Машрик" — 30,
— „Mines d'Orient" —
— „Полярная Звезда*
— „Русское слово"—
. 104.
(Багдад) —
38.
232.
' — 225, 242.
213, 218.
363
Издательство „Всемирная литература" —
71, 102.
— его „Восточная коллегия" — 71,102.
— его „Западная коллегия" — 102.
Инженерное училище (Петербург) — 169.
Институты
— Восточных языков Министерства
иностранных дел — 94.
— Ленинградский восточных языков —
56, 123, 305.
— Московский востоковедения — 330.
— Московский Лазаревский восточных
языков —80, 301 пр. 5, 303.
— „Советской Энциклопедии" — 335.
— Татарский
Научно-исследовательский Экономический — 151.
— Французский в Дамаске — 416.
— Харьковский востоковедения — 151.
Ислам
— бабиды —31, 119.
— бехаиды — 31.
— суфизм —91, 383.
— шииты — 299.
— Зейдиты, толк. ш.—295.
— Салихиты, подразделение толка
Зейдитов —295.
— хариджиты — 192.
— и. в Прибалтике — 162—165.
— распространение и. в Средней
Азии —193, 194.
Исламоведение — 393, 394.
— русское — 89—91.
— Казанская школа — 214, 222, 223.
— зарубежное — 99, 106.
Источники — см. Арабские источники,
Персидские источники.
Итальянская литература — 220.
Календарь—см. Сирийский календарь.
Каллиграфия — см. Арабская
каллиграфия.
Картография — см. Арабская картография.
Каршуни, сирийский шрифт — 268.
„Кират нисар" — см. „Киншар".
„Киншар", монетная единица — 258.
"Книгопечатание в арабских странах — 20».
28, 115, 228.

Предметный указатель
463
Коллегия востоковедов — см. Азиатский
музей—коллегия востоковедов.
Конгресс ориенталистов, международный
(Лейден, 1931) —ПО.
Коптоведение — 61, 62.
Кофе в арабских странах — 379.
Кунсткамера Петра I — 168.
Курдский язык — 359.
Куфические кораны — 115—118, 199.
Лицей Александровский (Петербург) —
89.
Лувр —399.
Медресе
— „ал-Азхар" (Каир) 30, 33, 36, 42,
50, 95, 377 — библиотека ал-Азха-
ра —30, 33, 35.
— „ан-Низамийа" (Багдад) — 24.
Метрика — см. Арабская метрика.
Мечети
— „ал-Му 'аллак" (Багдад) — 297.
— „Риза-Паша" (Румели Хисар) — 96,
166.
— „аш-Ша'рани" (Каир) — 97.
Младотурецкий переворот — 28.
Минералогия — см. Арабская
минералогия.
Минералы — 284, 285, 289.
Монастыри
— Иверский на Валдае — 262.
— Саввы (Палестина) — 22.
— Троице-Сергиевская лавра — 261,
262.
Монгольская литература — 404.
Монеты
— Хосроя II Парвиза — 200.
— см. „Киншар".
Музеи
— Арабский (Каир) — 30.
— Британский — 268.
— Венский —398.
— Книги, документа, письма — см.
Академия Наук СССР — Музей
книги. . .
— Луцкевича, (Вильно) — 163.
— Псковский историко-археологиче-
ский — 163.
— Ростовский — 122.
Мусульманская эсхатология — 102.
Надписи
— североарабская, на бронзовом тазе
Лулу - 416—419.
— южноарабские — 396—414.
— Ленинградские — 400—414.
— Glaser 7054—397, 398, 400, 401,
405, 411.
— Glaser 1652—337—401, 403,
405, 406.
— Halevy tf#7—397—401, 403, 406,
407.
— Halevy 682—391, 398, 401, 404,
405.
Louvre 8—399.
— „Покаянные ю.-ар. н." — 107—
ПО.
— подделка ю.-ар. н.—412—414.
Нумизматика — 218.
— см. также Монеты.
Общество
— Библейское — 338, 339.
— Королевское Азиатское
Великобритании и Ирландии — 397.
— Немецкое Восточное — 43, 44, 363,
368.
— библиотека Н. В. О. — 363, 368.
— О-во обследования и изучения
Азербайджана — 151.
— Русское Археологическое,
Восточное Отделение — 64.
— Русское Географическое — 78, 85.
— библиотека Р.Г.О. — 85.
— Русское Палестинское — 53—55,
60.
— учительские семинарии Р.П.О.—
55.
— школы Р.П.О. — 53—55, 60.
— педагогические установки
русских школ в Палестине и
Сирии — 54.
Одежда—см. Египетский костюм.
Орнамент в южно-арабских надписях —
408.
Палеография — см. Арабская палеография,
Южноарабская палеография.
Папирусы арабские — 120, 182, 194, 199,
204—206, 208, 209, 211.
Переводы
— с арабского на английский
— Корана — 181.
— с арабского на русский — 40, 47,
58, 71, 225—251, 269-271.
— Корана — Богуславского — 119,
121, 223, 394, — Веревкина —
176, 177, 180, 181, 394;—Кол-
макова — 181, 394; —
Николаева — 223, 394; — Посникова —
176—181; — Саблукова — 89, 121,
222, 223, 394; — анонимный —
175—181.
— с арабского на французский
— Корана —176—181.
— с персидского на арабский — 381.
— русской литературы на арабский —
23, 34.
Переписка рукописей в арабских странах
(начало XX в.) — 30, 31, 34.
Племена арабские
— взаимоотношение северных и южных
а.п. —195, 417.
Персидская литература — 240—381.
Персидские источники для истории
народов СССР -155.
Персидский язык — 353—359.
Почта в омейядском халифате — 189, 195.
Религия — см. Ислам, Христианство,
Южноарабская р.,
— доисламские религиозные
представления арабов — 391, 392. »
— религиозные обряды армян (X в.) —
289.

464
Приложения
— религиозные распри в Иране (X в.) —
295.
Рукописи арабские
— Абу-л-'Ала. Комментарий на стихи
ал-Мутанаббй, (Мюнхен) — 62, 63.
— Абу-л-'Ала. Рисалат-ал-мала'ика,
(колл. Ахмеда Теймура, Каир) — 35.
— то же, (Лейден)—34.
— то же, (Ленинград, Публичная
библиотека) — 24.
— Абу-л-'Ала. Рисала фи-т-тасрйф,
(Ал-Азхар, Каир) —33, 34.
— Абу Дулаф — см. Мешхедская р.
— Абу Ханйфа ад-Дйнаварй. Китаб ал-
ахбар ат-тивал, (Лейден) — 129, 130.
— то же, (Ленинград, ИВАН) —
129, 130.
— ал-Анбари. Ал-Мухтар мин навадир
ал-ахбар, (Копенгаген) — 240.
— апокриф, (Ленинград, Публичная
библиотека) — 22.
— Ахмед ибн Маджид. Китаб ал-фа-
ва'ид фй 'илм ал-бахр ва-л-кава'ид,
(Ленинград, ИВАН) — 76', 78.
— то же, (Париж) — 76, 78.
— ал-Ахтал. Диван, (Багдад) — 134,
135.
— то же, (Йемен) — 134, 135.
— то же, (Ленинград, ИВАН) —
132—136.
— то же, (Копия, снятая Р. Хас-
суном с Ленинградской
рукописи) — 133.
— то же, (Тегеран) — 135, 136.
— ал-Ахтал иДжарйр. Нака'ид,
(Стамбул) —134.
— ал-Бекри, Китаб ал-масалик ва-л-ма-
малик, список 771/1337 г.
(Константинополь)— 255, 256.
— то-же, список 851/1447 г. —
(Константинополь) — 253, 255, 256.
— то же, (колл. Ландберга) — 254—
256.
— то же, (Мадрид) — 253, 255.
— то же, (Марокко) — 255—257.
— Библия, (Ленинград, ИВАН) —45.
— ал-Бйрунй. ал-Acäp ал-бакийа 'ан
ал-куруи ал-халийа, (Ленинград,
ИВАН)-63.
— ал-Бухтури. Хамаса, (Лейден) —
125, 126.
— Джарир и ал-Ахтал — см. ал-Ахтал
и Джарйр.
— Евангелие (список, выполненный
Р. Хассуном, Ленинград,
Публичная библиотека) — 23.
— Зу-р-Румма. Диван, (Ленинград,
ИВАН) — 63.
— Ибн Кузман. Диван, (Ленинград,
ИВАН) —67—70, 103;
— Ибн Маммати. Лата'иф аз-захйра
ватара'иф ал-джазйра, (Каир) — 104.
— то же, (Ленинград,
университет) — 104.
— Ибн Мискавайх. Таджариб ал-'умам,
(Ленинград, ИВАН) — 63.
— то же (Казань) — 63.
— то же (Ташкент) — 63.
— Ибн ал-Му'тазз. Табак ат аш-шу'ара,
(Эскуриал) — 364.
— Ибн Раййан. Макамы, (Гота) — 237.
— Ибн Фадлан — см. Мешхедская р.
— Ибн ал-Факйх — см. Мешхедская р.
— Ибн Хазм. Китаб таук ал-хамама
фи-л-улфа ва-л-уллаф, (Лейден) —
101.
— ал-Идриси. Нузхат ал-муштак фй-
хтирач ал-афак, (Ленинград,
Публичная библиотека) — 25.
— то же, (Шумла) — 93.
— 'иса ал-Хазар. „Историческая касй-
да", (Бейрут) - 264.
— см. также — Сборник с
„Исторической касйдой".
— ал-Итлйдй. И'лам ан-нас бима вака'а
ли-л-Барамика ма'а бани *Аббзс,
(Вена) —235.
— то же, (Ленинград, ИВАН)—
236.
— Каллиграфические образцы Герат-
ской школы (Ленинград, Публичная
библиотека) — 23, 24.
— Коптские песнопения (Гота) — 62
— Коран, (Псков) — 162—165.
— то же (Самаркандский,
куфический) — 115.
— то же (Куфический, Ленинград,
HBAri)- 115-118.
— ал-Магриби. Бугйат ал-ариб ва гун-
йат ал-адйб, (Гота) — 375.
— ал-Магрибй. Даф 'ал-и »р 'ан лугат
ахл Ми?р, (Ленинград,
университет) — 87, 368—385L
— ал-Магриби, „Тахмйс" на „Ламййу*4
ал-Вардй, (Париж) — 375.
— Макарий Антиохийский. Путевые
заметки и статьи исторического
содержания, (Ватикан)— 45, 271.
— Макарий Антиохийский, (сборник
статей исторического содержания,
автограф (Ленинград, ИВАН) —271.
— ал-Малйджй. Тазкират улй-л-албаб
фй манакиб аш-Ша ранй, (Каир) —
93. *
— то же (Ленинград,
университет) — 87, 91—93.
— то же (София) — 93.
— Мешхедская, сборник
географических сочинений (фотокопия,
Ленинград, ИВАН) — 282—298.
— 'Омар ал-Maxxäp. Диван,
(Александрия) — 37.
— Павел Алеппский. Рихлат Макарийус,
(Алеппо) — 269.
— то же, (Британский музей) —
268—270.
— то же, автограф, (Ленинград,
ИВАН) —269-271.
— то же, список 1847 г.
(Ленинград, ИВАН)—269.
— то же, список 1849 г.
(Ленинград, Публичная библиотека) —
269.

Предметный указатель
465
— то же, список 1859 г.
(Ленинград, ИВАН) 269.
— то же, (Париж) — 269—271.
— то же, сокращение (колл.
Крымского) — 269.
— Салама ибн Джандал. Диван,
(Александрия) — 37—39.
— Сборник с „Исторической касйдой"
'йсы ал-Хазара (Париж) — 264.
— Сборник трактатов арабских врачей
по окулистике (колл. Ахмеда Тей-
мура, Каир) — 45.
— то же, (Ленинград, ИВАН) —
45, 75.
— то же, (Стамбул) — 38.
— „Страдания св. Екатерины
Александрийской" (Химс) — 344.
— аз-Сулй. Аурак ахбар ал 'Аббас ва
аш'арихим, (ал-Азхар, Каир) — 38.
— то же, (Ленинград, Публичная
библиотека) — 32.
— Тантави. Тухфат ал-азкийа би-ахбар
билад ар-Русййа, (Ленинград, колл.
И. Ю. Крачковского) — 97, 118,
171-174.
— тоже, (Стамбул) — 96, 97, 166—
173.
— Тысяча и одна ночь, (Страссбург) —
240.
— Усама ибн Мункиз. Китаб ал-мана-
зил ва-д-дийар, (Ленинград,
ИВАН) - 71—74.
— ал-Халил. Китаб ал-'айн, (Месопо-
тамские рукописи) — 363.
— „Чудо св. Михаила" (Гота) — 348.
— Рукописи на дереве — 199.
— Рукописи на коже — 199—200.
— см. также Документ арабский.
— Рукописи на кости — 199.
— Рукописи на пергаменте — 199.
— Рукописи на тканях — 199.
— Рукописи на черепках — 199.
Рукописи персидские
— Худуд ал-*алам (Ленинград,
ИВАН) -119.
Рукописи русского перевода Корана — 119,
175-181.
Рукописи согдийские — 110—114, 182,
183, 191, 196, 203.
Рукописи турецкие
— Ибн Камал Паша. Джами *ал-фатава,
(Псков) —162.
Рукописи Чернышевского — 216, 217.
Русская литература
— влияние р. л. на арабскую—55, 56.
— восточные повести в р. л. и их
источники — 225—251.
— восточный стиль в р. л.—227.
— переводная р. л. (XVIII в.) —175.
Русский язык в арабских странах —
55-59.
Русское (древнерусское) искусство —
267-268.
Сабеистика ■— 105, 106.
— в Австрии — 106, 108, 109.
— в Англии — 110.
30 И. Ю. Крачковский, т. I
— в Бельгии — 106, 109.
— в Германии — 110.
— в Дании — 106, 108, ПО.
— в Италии — 106.
— в СССР —106—ПО.
„Сасаниды" (бану Сасан) — 280—281.
Сасаны — см. „Сасаниды".
Семинарии духовные
— Казанская — 220, 222.
— Оренбургская — 215.
— Псковская, библиотека — 162.
— Саратовская — 214—218.
— Тверская — 215.
Семинарий восточных языков имени
В. Р. Розена —63, 82.
Семинария учительская (Назарет) — 60.
Семитское языкознание — 302, 306, 308,
355 пр. 3.
— см. также Арабское языкознание.
Сирийский календарь — 312.
Сирийский язык — 406.
Словари
— англо-арабские — 325.
— арабские национальные— 32, 84,319,
320, 322, 329, 334, 361—367, 392.
— арабско-английские —319, 320, 323,
324. 334, 337.
— арабско-латинские — 230, 319, 337.
— арабско-немецкие — 321, 324, 334.
— арабско-русские — 319, 325—327,
330—336, 395 пр. 1.
— арабско-французские — 77, 317,
320—323, 334, 337.
— немецко-арабские — 324, 331.
— русско-арабские — 326.
— французско-арабские — 320.
Собрания рукописей
— Bibliotheca Friedlandiana — 61.
— „Библиотека та на Пазвантоглу" —
93.
— Бухарская коллекция арабских р.
(ИВАН СССР)—-64, 65.
— Варнеровский фонд (Лейден,
университет) — 34, 44, 425, 426.
— Григория, патриарха, коллекция
арабских р. (ИВАН СССР) — 42,
45, 65, 75.
— Епископальной библиотеки (Ди-
йарбекр) — 351 пр. 4.
— Италийского коллекция арабских р.
(ИВАН СССР) -133.
— Кавказская коллекция арабских р.
(ИВАН СССР) —65.
— Legati Warneriani — см.
Варнеровский фонд.
— монастыря Богоматери
(Халдейского) близ Мосула — 351 пр. 4.
— Розена рукописное наследие — 64.
— Руссо вторая коллекция арабских р.
(ИВАН СССР) — 68, 73, 228, 236.
— Северная коллекция (Библиотека
АН СССР) — 175, 180.
— ат-Тантави коллекция арабских р.
(Ленинград, университет) — 91, 95,
104, 171 пр. 3.
— Теймура А. коллекция арабских р.
(Каир) —32, 35.

466
Приложения
— Тишендорфа коллекция арабских р.
(Ленинград, Публичная
библиотека) — 22.
— „Турската архива" — 93.
— Учебного отделения МИД
коллекция арабских р. (ИВАН СССР) —
129, 133.
— Шефера коллекция арабских р.
(Париж) — 269.
Согдийская культура — ПО, 114.
Согдийские рукописи (документы) — см.
Рукописи согдийские.
Согдийский язык — 110, 183.
Суфизм — см. Ислам.
Съезды
— Археологический в Киеве (1899) —
152.
— Ориенталистов, третий
международный (1876)-281.
Табак в арабских странах — 379.
Таблички
— магрибинская, медная — 120.
— южноарабские бронзовые —107—110.
Текстология
— принципы издания текстов — 344—
•349.
Теология — 126.
Торговля Средней Азии с Китаем — 197.
Транскрипция
— белорусского языка арабским
письмом — 165.
— северноарабского языка — 313, 314.
— южноарабского языка — 400, 401.
Туркофильская партия среди арабов
(XIX в.) —23.
Университеты
— Алжирский — 70.
— Бейрутский, св. Иосифа — 28, 29,
38, 42, 134, 135, 311.
— Библиотека — 29, 30, 38, 42, 125.
— Венский — 70
— Египетский (Каир) — 29.
— Медицинский факультет — 75.
— Казанский — 213, 224.
— Лейденский — 125.
— Библиотека — 34.
— Лейпцигский
— Библиотека — 43.
— Ленинградский — 22^ 51, 52, 53, 56,
61, 63, 83, 85, 90, 94, 95, 101, 115,
121, 128, 131, 132, 219, 220, 225,
229, 232, 235 пр. 4, 243, 326, 371,372.
— Библиотека — 27, 61, 71, 79—87,
91, 94, 95,97, 98, 104, 131, 132,
163, 172, 224.
— Восточный факультет — 64, 78,
88—93, ПО, 121, 122, 131, 219.
— Историко-филологический
факультет — 95.
— Факультет восточных языков —
см. Восточный факультет.
— Лондонский — 129.
— Московский —213, 216, 229, 302.
— Падуанский —178.
— Пермский — 84.
— Библиотека — 84.
— Петербургский—см. Ленинградский.
— Средне-Азиатский (Ташкент) — 151,
155.
— Упсальский — 47.
Учебное отделение восточных языков.
Министерства Иностранных дел — 97,
116, 129, 131, 133, 171.
— Библиотека — 86, 87.
Училище духовное (Саратов) — 214.
Феодальные отношения в Иране (X в.) —
290, 291.
Фольклор — см. Арабский фольклор.
Храмы
— огня в Шйзе (Иранский
Азербайджан) — 286.
— южноарабский — 400, 406, 411.
Христианство в арабских странах — 260,
261.
Церкви
— Архангельский собор (Москва) —
265.
— Исаакиевский собор (Петербург) —
168, 169.
— Лютеранская (Петербург) — 169.
— Никольский собор (Петербург) —
169.
— Успенский собор (Москва) — 264.
Шариат — 524.
Шииты — см. Ислам.
Школа живых восточных языков (Париж) —
82.
Экзегетика — см. Арабская экзегетика.
Энциклопедии — см. Арабские
энциклопедии.
Эрмитаж (Ленинград) — 199, 396.
Эскуриал — 364.
Эсхатология — см. Мусульманская
эсхатология.
Эфиопский язык — 107, 405—406.
Южноарабская палеография—109, 401.
Южноарабская религия — 399, 400, 404.
Южноарабские надписи — см. Надписи.
Южноарабский амулет — см. Амулет.
Южноарабский язык — 107.
— грамматика —401, 403—409, 411.
— лексика — 403—409, 411.
— синтаксис—408.
— фонетика — 407.
Языкознание
— сравнительно-исторический метод
в я. — 306, 357.
— см. также Арабское я., Семитское я.

СПЦСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
Игнатий Юлианович Крачковский. Фронтиспис,
И. А. Бычков (1858—1944). Стр. 20—27.
Ал-Идриси. „Развлечение истомленного в странствии по областям". Государственная
Публичная библиотека им. M. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Ар. н. с.
176, лл. 136 6-137 а. XII в. Стр. 24-25.
Академик В. Р. Розен (1849—1908). Стр. 32—33.
Библиотека отца И. Ю. Крачковского. Стр. 41.
Павел Алеппский. „Путешествие Макария Антиохийского". Рукопись Института
востоковедения Академии Наук СССР, В 1230, л. 159 а. Стр. 44.
Амин ар-Рейхани (1876—1940). Стр. 48—49.
Махмуд Теймур (род. в 1894 г.). Стр. 56—57.
Михаил Нуайме (род. в 1889 г.). Стр. 56—57.
Академик X. Д. Френ (1782—1851). Стр. 64—65.
Д. А. Брядов (ум. в 1937 г.). Стр. 64—65.
Лоция лоцмана Васко да Гамы Ахмеда Ибн Маджида. Рукопись Института
востоковедения Академии Наук СССР, В 992, л. 83 а. Стр. 77.
A. Э. Шмидт (1871-1939). Стр. 80-81.
Шейх Тантави (1810-1861). Стр. 96-97.
Куфический Коран. Рукопись Института востоковедения Академии Наук СССР, Е 20,
л. 22 б. Стр. 117.
Г. С. Саблуков (1804-1880). Стр. 120—121.
И. Я. Рейске (1716—1774). Стр. 128—129.
B. Ф. Гиргас (1835—1887). Стр. 128—129.
Антун Сальхани (1847—1941). Стр. 136—137.
Арабское письмо с горы Муг. Институт востоковедения Академии Наук СССР. Стр.
184-185.
Схематическое изображение арабского письма с горы Муг в развернутом виде. Стр. 201.
Схематическое изображение арабского письма с горы Муг в сложенном виде. Стр. 202.
Южноарабская надпись на бронзовой табличке I (прорисовка). Стр. 402.
Южноарабская надпись на бронзовой табличке I. Институт востоковедения
Академии Наук СССР. Стр. 402—403.
Южноарабская надпись на бронзовой табличке II (прорисовка). Стр. 410.
Южноарабская надпись на бронзовой табличке II. Институт востоковедения
Академии Наук СССР. Стр. 410—411.
30*

СОДЕРЖАНИЕ
Стр..
От Редакционной коллегии по изданию трудов академика И. Ю. Крачков-
ского 3~
Предисловие , Ю-
Над арабскими рукописями.
Листки воспоминаний о книгах и людях (1)45)
Прелюдия 11
I. В Рукописном отделе 21
II. Из скитаний по Востоку 27
III. Арабские писатели и русский арабист 41
IV. В Азиатском музее 60
V. В Университетской библиотеке 79
VI. „На ловца и зверь бежит" 105
VII. Тени предков 127
Финал 137
Приложение 139
Арабистика и вопросы истории культуры народов СССР
О подготовке свода арабских источников для истории Восточной Европы,
Кавказа и Средней Азии (1932) 149'
Арабская цитата в письме Грибоедова (1921) 157
Рукопись Корана в Пскове (1924) 162
Неизвестное сочинение Шейха ат-Тантавй (1927) 165
Новая рукопись описания России Шейха ат-Тантавй (1928) 171
Русский перевод Корана в рукописи XVIII в. (1934) 175
Древнейший арабский документ из Средней Азии (1934) 182
Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков (1941) 213
Источник „Витязя буланого коня" и других восточных повестей Сенковского
(1946) • 225
Новое издание записки Ибрахйма ибн Иа'куба о славянах (1948) 262
Описание путешествия Макария Антиохийского как памятник арабской
географической литературы и как источник для истории России в XVII в. (1949) . 269
К вопросу об анализе поэтических цитат в географическом словаре Иакута
(1949) * . . 273
Вторая записка Абу Дулафа в географическом словаре Иакута (Азербайджан,
Армения, Иран) (1949) ' '. 280
Шахразур в географическом словаре Иакута и в записке Абу Дулафа (1950) . 292

Содержание
469
Стр.
Арабское языкознание
Предисловие [к кн.: Н. В. Юшманов. Грамматика литературного арабского
языка] (1928) 301
Предисловие [к кн.: Д. В. Семенов. Хрестоматия разговорного арабского
языка (сирийское наречие)] (1929) 310
Предисловие [к кн.: X. К. Баранов. Арабско-русский словарь современного
литературного языка] (1946) 319
О книге Г. Графа „Der Sprachgebrauch der ältesten christlich-arabischen
Literatur" (1907) 335
О работе П. Петерса „Une version arabe de la Passion de Sainte Catherine
d'Alexandrie" (1908) 344
О книге Аддая Шёра „Китаб ал-алфаз ал-фарисййа ал-му*арраба" (1910) . . . 350
*
^ßji или Z^ßjZ (Поправка к Concordantiae Corani arabicae ed. G. Flügel, pag. 28)
\l913) . "/ 360
К истории словаря ал-Халйля (1926) 363
Йусуф ал-Магрибй и его словарь (1926) 368
О работах Мару на Гусна: „Ал-луга ал-'аммййа" и „Фй митлу хал-китаб?"
(1928) .' 386
Значение слова ан-наджм в Коране, сура 55 (1930) 391
Две южноарабские надписи в Ленинграде (1931) 396
Об одном эпитете в надписи бронзового таза Лулу (1948) 415
Приложения
Библиографическая справка 423
Список сокращений 427
Указатели 430
Список иллюстраций 467

Утверждено к печати
Институтом востоковедения АН СССР
*
Редактор издательства Г. М. Ибрагимова
Технич. редактор А* А. Кирнарская
Корректоры Л. А. Ратнер и Е. Б. Томсинскал
*
РИСО АН СССР № 15—7В. M 60443. Подписано к печати
14/ХН 1955 г. Бумага 70X108Vie. Бум. л. 14,75 л. Печ. л.
40,41+15 вкл. Уч.-изд. л. 41,5 + 15 вкл. (1,03 уч.-изд« л.).
Тираж 4000. Заказ № 229. Цена 27 р. 65 к.
Типография Академии Наук СССР* Ленинград, В. О.»
9 линия, 12

ИСПРАВЛЕНИЕ И ОПЕЧАТКИ

Страница
6
168
207
212
406
432
433
435
437
446
448
449
453
456 1
457
1
Строка
20 сверху
1
22 снизу
5 снизу
5 сверху
Левый столбец,
26 снизу
Правый столбец,
19 снизу
Левый столбец,
9 сверху
Левый столбец,
23 снизу
Правый столбец,
17 сверху
Левый столбец,
29 снизу
Левый столбец,
5 сверху
Левый столбец,
13 снизу
Левый столбец,
23 снизу
Правый столбец,
27 сверху
Напечатано
пятого
iiÖÄ-
Hä иф:
G. Jakob.
Ч
(К. Brockelmann)
(M. I. de Goeje),
Зейдан Ж.,
Куб'айн С,
(Египе)
Кубаллаз, Кубаллар —
см. Букалларион. i
Обне,
ал-Джахизу)
„Ал-Açâp
Kitäb *al-ain"
Должно быть
шестого
£jo vÄ*.
Насиф:
G. Jacob.
Ц
(С. Brockelmann)
(M. J. de Goeje),
Зейдан Дж.,
Куб'айн С,
(Египет)
Кубаллаз, Кубаллар -
см. Букелларион.
Обна,
ал-Джахизу)
„Ал-Ас ар
Kitäb al-ain"
И. Ю. Крачковский, т. 1.