МИНИСТЕРСТВО ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР
МОСКОВСКИЙ ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ
имени В. И. ЛЕНИНА
№ 307
Профессор А. Ф. ЛОСЕВ
ВВЕДЕНИЕ
В ОБЩУЮ ТЕОРИЮ
ЯЗЫКОВЫХ МОДЕЛЕЙ
УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ
ДЛЯ СТУДЕНТОВ И ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ
ФАКУЛЬТЕТОВ РУССКОГО ЯЗЫКА
И ЛИТЕРАТУРЫ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ ИНСТИТУТОВ
Под редакцией зав. кафедрой общего языкознания
профессора И. А. ВАСИЛЕНКО
Москва — 1968

Печатается по постановлению редакционно-из¬
дательского совета Московского ордена Трудового
Красного Знамени государственного педагогиче¬
ского института им. В. И. Ленина в качестве учеб¬
ного пособия для студентов и преподавателей фа¬
культетов русского языка и литературы педагоги¬
ческих институтов.
2

ПРЕДИСЛОВИЕ
Предлагаемая вниманию читателя в качестве учебного
пособия небольшая работа о языковых моделях имеет своей
единственной целью изложить некоторые труднейшие и со¬
вершенно недоступные студентам и даже многим преподава¬
телям проблемы современного передового языкознания. Эта
работа не является ни специальным исследованием, кроме
некоторых отдельных случаев, ни учебником (потому что
здесь взяты отнюдь не все проблемы современного языкозна¬
ния в их кратком очерке, а только некоторые), а является
некоторого рода пособием для студентов и для всех тех, кто
приступает к этим проблемам впервые. Сам термин «модель»,
перед тем как появиться в языкознании, уже десятки лет
фигурировал во многих других науках, в частности и в осо¬
бенности, в науках физико-математических и технических.
Это сыграло огромную роль как в положительном, так и в
отрицательном смысле. Положительное значение точной тер¬
минологии не может подлежать никакому сомнению, так как
чем языкознание будет точнее, тем оно будет научнее. Но
тут же сказалась и большая отрицательная роль физико-ма¬
тематической и научно-технической терминологии в языко¬
знании. Почти всегда сторонники этих точных физико-мате¬
матических и технических методов и связанной с ними тер¬
минологии переносили эти неязыковедческие методы и свя¬
занные с ними термины в такую своеобразную науку, как
языкознание, без внимательного и глубокого учета всей
специфики этой науки, что и вызывало недоумение у языко¬
ведов. Правы были и те и другие, и математики и языковеды,
поскольку каждый имел полное право соблюдать специфику
своей науки. Но договориться тем и другим сразу и окон¬
чательно, конечно, было невозможно, и требовать такой
безусловной и быстрой договоренности было бы совершенно
антиисторично. Однако в настоящее время применение
3

математических методов в языкознании становится гораздо
более зрелым, гораздо менее полемичным, а главное, гораз¬
до более понятным. Для этого нужно только соблюдать более
уравновешенный подход к обеим дисциплинам и не считать
для себя унизительным переводить все эти параллели между
двумя областями научного знания на язык простой, элемен¬
тарный и максимально популярный. Правда, делается это
с большим трудом. И наша работа имеет в виду попытаться
говорить по этим темам как раз максимально просто, элемен¬
тарно и популярно, насколько это позволяет сам сложный
предмет.
Автор предлагаемой работы постоянно наблюдает, что
рассказ об истинах математических и языковедческих в том
виде, как это мы находим у представителей математического
языкознания, очень плохо усваивается и студентами и аспи¬
рантами, а с большинством преподавателей даже и вообще
невозможно говорить на эти темы. Я считаю, например, ра¬
боты С. К. Шаумяна очень глубокими и очень тонкими, со¬
держащими в себе множество живых и проницательных как
языковедческих, так и чисто логических мыслей и построений.
Однако ни студентам, ни аспирантам говорить об этих мыс¬
лях и построениях С. К. Шаумяна его собственным языком
совершенно нет никакой возможности. Предварительно их
приходится переводить на какой-то другой, более общедо¬
ступный язык, и даже коренным образом перерабатывать,
чтобы они дошли до широких кругов. Несмотря на свое
весьма положительное отношение к этим работам, я ровно
ничего не могу сделать для того, чтобы студенты и аспиран¬
ты усваивали их в том виде, как они даны у самого иссле¬
дователя. В работе И. И. Ревзина о языковых моделях очень
много важного, интересного и нового; и, вероятно, специали¬
сты по языковому моделированию понимают его сразу и
достаточно глубоко. Лично я тоже многое понимаю у этого
исследователя быстро и достаточно обстоятельно. Однако
явно, когда И. И. Ревзин писал свою работу о языковых мо¬
делях, он ровно ни с кем и ни с чем не считался, т. е. не
считался с насущными потребностями массового языковеда.
Он избегает давать точные определения, употребляет слож¬
ные термины в самых разных смыслах и без специального
их толкования, не следит за систематикой своего изложения
и рассчитывает на то, что многотысячная толпа языковедов
нескольких сотен вузов, где преподаются языки, уже прекрас¬
но знает и что такое «модель» в языке и что такое «струк¬
тура» в языке и какая польза от математического изложения
всех этих известных ему истин в языкознании. А в результа¬
те получается то, что книга И. И. Ревзина, по крайней мере
для начального изучения теории языковых моделей, оказы¬
вается совершенно непригодной, и новички в этом деле за¬
4

дают мне такие вопросы, отвечать на которые — это значит
писать новую книгу о моделях в языке и книгу гораздо боль¬
ших размеров, чем книга И. И. Ревзина. Ясно, что уже давно
наступило время давать студентам и аспирантам широких
вузовских кругов гораздо более простой и ясный материал
в этой области, чтобы не унизить ни интересов математики,
ни интересов языковедческих и чтобы проникновение мате¬
матических методов в языкознание стало на более надежные и
более серьезные рельсы. Само собой разумеется, о неболь¬
шой кучке узких специалистов и пламенных энтузиастов это¬
го дела мы не говорим. Они не нуждаются в популярщине,
и самые трудные истины они усваивают налету, понимают их
с полуслова и тут же добавляют их новыми истинами. Речь
идет о массовом языковеде, который хочет быть и передовым
и понимающим в деле математического языкознания, но ко¬
торый по разным обстоятельствам не может овладеть всеми
этими многотрудными истинами самостоятельно. На них и
рассчитано наше изложение.
Возьмем самый термин «модель». Литература, которую
мы рекомендуем нашим студентам и аспирантам, является в
большинстве случаев малопонятной потому, что она очень
редко обращает внимание на огромный разнобой употребле¬
ния этого термина. Каждому, — и это вполне естественно для
изучающего науку, — всегда кажется, что термин этот вполне
точный и что для его понимания достаточно только вникнуть
в даваемое ему определение. Но все горе заключается в том,
что этих определений существует по крайней мере несколько
десятков; и как их объединить, — это никому неизвестно и
это требует специального исследования. Не лучше ли будет,
если мы с самого же начала внушим нашим слушателям
мысль, что термин этот, собственно говоря, вполне неопре¬
деленный, что существует целая история разных пониманий
этого термина и что то определение, которое мы предпола¬
гаем давать, мы лично считаем лучшим, но, что можно давать
еще второе и третье и десятое определение и что каждое из
них всегда выдвигает на первый план пусть одностороннее,
но все же какое-нибудь реально обоснованное понимание
предмета. Это и заставило нас, например, обратить внимание
на историю проблемы, на терминологический разнобой, хотя,
к сожалению, делаем мы это здесь по необходимости черес¬
чур кратко и схематично, но и без того получается несколько
десятков значений этого термина. Насколько нам удалось
наблюдать, такое откровенное повествование о терминологи¬
ческом разнобое сразу же ободряет студента и аспиранта,
сразу же расширяет его горизонт в этом отношении и он
перестает приписывать непонимание всей этой премудрости
только одной своей глупости и только одному отсутствию у
него математического образования.
5

То же самое мы сказали бы о теоретико-множественном
понимании модели. Обычно представители структуральной
лингвистики, допускающие в свою науку математическую
теорию множеств или отвергающие ее, думают, что студент
и аспирант уже знаком с этой теорией множеств и знаком
в совершенстве. Ясно, что после прочтения трех-четырех
страниц из таких лингвистических книг и статей люди, изу¬
чающие лингвистику, откладывают в сторону читаемую ими
работу и начинают гипнотизировать себя в том отношении,
что это-де не их специальность и что нечего-де и тратить
время на это. На самом же деле, вовсе не считая теорию
множеств чем-то единственным и необходимым для матема¬
тической лингвистики, мы все же хотим извлечь из нее все
то полезное, что она может здесь дать. Оказывается, если
захотеть изложить эту теорию для нематематиков, то полу¬
чится, что под страшным термином «множество» кроется
предмет весьма понятный для всякого лингвиста и всякого
нелингвиста, а именно, что понятие множества есть в конце
концов понятие единораздельной цельности; и что1 эту обще¬
научную, но пока только еще интуитивную истину математи¬
ки излагают в точных и специальных терминах с применени¬
ем таких же точных и никому, кроме них, неизвестных ме¬
тодов. Когда учащийся с моих слов начинает понимать этот
простейший и очевиднейший термин, он уже гораздо более
уверенно берется за специальные математические курсы по
теории множеств и уже сам начинает применять к языкозна¬
нию те методы, для которых он еще несколько дней тому
назад считал себя слишком глупым.
Возьмем термин «фонема». Несмотря на все усилия на¬
ших языковедов и несмотря на обширную литературу по во¬
просам фонологии, добиться ясного, краткого и простого от¬
вета на вопрос, что такое фонема, очень трудно от нашего
массового студента и аспиранта. У нас существуют очень
хорошие изложения этого предмета, из которых я укажу хо¬
тя бы следующие. О. С. Ахманова — Фонология. М., 1954.
Она же. Фонология, морфонология, морфология. М., 1966.
Р. А. Будагов. Введение в науку о языке. М., 1958, стр. 150—
157. Ю. С. Степанов. Основы языкознания. М., 1966, стр. 9—
33. Прекрасную сводку разных значений термина «фонема»
мы находим у О. С. Ахмановой, Словарь лингвистических
терминов, М., 1966, стр. 494—496. Существуют и другие не¬
плохие изложения этого предмета. Однако все эти объяс¬
нения подходят к фонеме с весьма разнообразных сторон,
дают фонеме весьма различные определения, избегают фи¬
лософской и, в частности, логической проблематики, кото¬
рая тут необходима и, во многом приближая фонологию к
студенческому и аспирантскому уровню, в большинстве
случаев не дают анализа предмета начиная с его исходных
6

элементов. В этом отношении много важных рассуждений
находим в работах С. К. Шаумяна, Проблемы теоретической
фонологии, М., 1962 и И. И. Ревзина, Модели языка, М.,
1962. Но эти работы никому, кроме самого узкого круга
специалистов и энтузиастов, недоступны. А на практике
оказывается, что прежде чем давать определение фонемы,
необходимо очень и очень долго долбить о такой, например,
простой вещи, как глобальная текучесть речи, или о такой,
например, казалось бы для всех нас общеизвестной и общепо¬
нятной проблеме, как проблема отражения, или о таких, на¬
пример, тоже казалось бы хорошо понятных для всех, кто
прослушал курс диамата, категориях, как сущность и явле¬
ние и т. д. Я уже давно пришел к твердому выводу, что без
предварительного разъяснения всех этих, отнюдь не таких
уж простых, концепций и категорий нечего и думать препо¬
дать какую-нибудь краткую, простую и ясную формулу поня¬
тия фонемы. То, что мы предлагаем в нашей работе, только
едва-едва намечает эту предварительную проблематику и
отнюдь не претендует на какую-нибудь полноту. Но мы на¬
стаиваем, что без этой предварительной проблематики само
понятие фонемы по необходимости оказывается и грубым, и
непонятным, и трудным как для преподавания, так и для
усвоения слушателями.
Наконец, я иной раз слышу от математических лингви¬
стов такого рода возражение: «Хорошо. Пусть мы, по-ваше¬
му, плохо применяем математику к языкознанию, и пусть это
непонятно для вашей аудитории. Но ведь вы же сами все
время ратуете за математику и говорите нам, что вы вовсе
не против математики в языкознании, и что вы только против
искаженного ее применения в вашей науке. Ну, а как же,
собственно говоря, вы сами-то хотели бы применить мате¬
матику к языкознанию. Ну-ка, покажите-ка!» Я должен ска¬
зать, что такие возражения вполне законны. Конечно, крити¬
ковать легко, а попробуйте-ка построить этот предмет так,
как вы сами считаете правильным. Без конкретного проведе¬
ния такого правильного использования математики, которое
мы считаем необходимым, все наши рассуждения о непра¬
вильности фактически существующих математических мето¬
дов в языкознании, конечно, окажутся только общей фразой.
Это и заставило нас дать в нашем учебном пособии хотя бы
одно такое исследование, которое в доступной форме показа¬
ло бы, что значит математика для языкознания. Мы взяли
для этого два таких элементарных математических понятия
как окрестность и семейство. Мы использовали те методы,
которые употребляются математиками для построения этих
концепций. Но мы изложили грамматику так, что не употре¬
били в ней совершенно ни одного математического понятия.
Мы попробовали построить учение о падежах так, что огра-
7

кичились только одними, чисто грамматическими категория¬
ми, так что ни один самый заядлый противник математики
в языкознании уже не может сказать, что он неспециалист
в математике и что поэтому он должен строить учение о
падежах совершенно без всяких математических методов. А
ведь мы провели здесь только ту одну простейшую мысль,
что каждый падеж имеет не одно, и не два, и не три, и не
десять или двадцать значений, как это мы трактуем в наших
исследованиях и руководствах по синтаксису, но что каждый
падеж имеет бесконечное число значений в зависимости от
тех бесконечных контекстов речи, в которых он употреб¬
ляется. Как бы два значения данного падежа ни были близ¬
ки одно к другому, всегда можно найти такой контекст речи,
в котором наш падеж будет иметь среднее значение между
двумя указанными и очень близкими одно к другому значения¬
ми. Это — факт чисто грамматический, а не математический, и
тем не менее всякому, кто хоть краем уха слышал о мате¬
матике, при этом не могут не прийти в голову такие мате¬
матические категории, как «бесконечно малое», «предел»,
«переменная» и «постоянная» «величина» и, в конце концов,
«окрестность». Поэтому математика с полной необходимостью
должна быть здесь привлечена. Но она для нас только об¬
разец построения, только метод конструкции, только фор¬
мальное установление точных категорий и только способ
осознания отнюдь не математического материала. Ясно вся¬
кому, что в подобной теории падежей можно обойтись и без
всякой математики, но еще яснее то, что наше интуитивное
чувство бесконечного числа каждого падежа научно только
и может быть обосновано при помощи математики, где эти
сближения и расхождения между собой элементов, правда,
вне всякого их качественного наполнения, изучены макси¬
мально точно и безупречно.
Теперь спросим себя: можно ли критиковать математи¬
ческое языкознание без нашего собственного построения
того, что мы сами-то считаем математическим языкознанием?
Ввиду небольших размеров данной работы, мы обработали
языковедчески только два математических понятия — окре¬
стности и семейства. Применение других математических
теорий дало бы необозримую массу и всяких других языко¬
ведческих концепций, от каковой роскоши здесь нам по не¬
обходимости пришлось отказаться.
И вообще предлагаемая работа — это только предвари¬
тельный набросок, критикующий различные перегибы мате-
матизма в языкознании, которые не отражают живого языка
и которые очень трудны, а для массового языковеда и сов¬
сем недоступны. Вместе с тем это есть и попытка некоторого
предварительного обзора элементарной проблематики новей¬
шего языкознания, попытка, за которой, как мы надеемся,
8

последуют и другие, более совершенные обзоры, уже не пов¬
торяющие наших недочетов, но преодолевающие эти недоче¬
ты в целях более совершенного изложения. Так или иначе,
но давать в руки нашему студенту и аспиранту более доступ¬
ную для него новейшую языковедческую науку, чуждую как
традиционного консерватизма, так и перегибов слишком
напористых новых методов, уже давно наступила пора.
9

I
ТЕОРИЯ ЯЗЫКОВЫХ МОДЕЛЕЙ
В ЕЕ ТЕОРЕТИЧЕСКОМ И ПРАКТИЧЕСКОМ
ЗНАЧЕНИИ ДЛЯ лингвистики
1. ВСТУП Л ЕН И Е
Традиционное языкознание, загруженное накопленными
в течение десятилетий огромными материалами, несомненно,
требует уточнения своих основных категорий и частичного
пересмотра своих методов. Так, в фонетике всегда господст¬
вовало чистое описательство, невыясненность и запутанность
терминологии. В грамматике тоже всегда была, напр., не¬
ясность разделения морфологических и синтаксических функ¬
ций и тоже большая неясность в терминологии («части ре¬
чи», «залог», «наклонение» и пр.).
Необходимо признать целесообразным привлечение ма¬
тематики, как точнейшей дисциплины, для упорядочения и
категорий, и терминов, и методов в языкознании. Особенно
важно то, что для перестройки языкознания в настоящее
время привлекается именно структурная математика, полу¬
чившая особенно большое развитие в последние десятиле¬
тия. Язык не может считаться каким-то бесструктурным кон¬
гломератом звуков и их значений. Языковую закономерность
чувствует даже всякий нелингвист, когда слушает, например,
ломаную и исковерканную речь иностранца.
Однако на каждом шагу необходимо помнить и то, что
лингвистика не есть математика, а математика не есть линг¬
вистика. Смешение этих областей может вести к новым бед¬
ствиям науки и даже доводить до полного разрыва тради¬
ционную лингвистику с математической, до полной невозмож¬
ности для лингвиста воспользоваться большими достижения¬
ми математических методов. Особенно тягостное впечатле¬
ние производит увлечение арифметической и алгебраической
символикой, для которой никакие существующие алфавиты
оказываются недостаточными и еще требуется введение раз¬
ных сложных символов наподобие восточных алфавитов.
11

Все эти внешние увлечения необходимо преодолеть
и рассматривать их в настоящее время только как
болезнь роста научной лингвистики. Будем помнить, что ма¬
тематика приложима к любой научной дисциплине, но это
не значит, что каждая научная дисциплина есть отрасль
математики. Само собою разумеется, мы имеем в виду здесь
не специальные интересы математиков, инженеров и техни¬
ков, имеющих право на свою собственную терминологию и
на свои собственные методы исследования. Мы сейчас имеем
в виду интересы только лингвистики, а это значит, что для
нас в первую очередь необходимо переводить все достиже¬
ния математической лингвистики на язык именно лингвисти¬
ки, на язык филолога. Ни безраздельное погружение в мате¬
матическую символику, ни отгораживание от новых идей,
возникающих благодаря применению математики в лингви¬
стической области, не может считаться в настоящее время
целесообразным и допустимым.
Это использование математических методов для лингви¬
стики должно быть доведено до максимальной ясности. А эта
последняя может возникнуть только тогда, когда она будет
доведена до практически-языковедческой и даже до педаго¬
гической целесообразности и понятности для учащегося (а не
только для десятка специалистов по данной области). Ведь
учащимся в данном случае является не только школьник
или студент, но даже и всякий зрелый лингвист, работающий
традиционными методами. Если взять хотя бы наши вузы,
в которых преподаются языки, то таких лингвистов окажется
несколько тысяч, если не десятки тысяч. Можно ли их остав-
влять без простого, ясного и отчетливого изложения основ
математической лингвистики и ограничиваться только неболь¬
шой кучкой узких специалистов?
Нам казалось бы, что уже давно наступил тот момент,
когда трудные методы математической лингвистики должны
быть даны в яснейшей и простейшей форме, чтобы их могли
усвоить и все передовые работники в области науки о языке.
То, что товарищи лингвисты, работающие математическими
методами, всегда писали и часто еще и теперь пишут трудно,
непопулярно и заумно, не считаясь с потребностями языко¬
ведческих масс, это было вполне естественно для научного
направления, пролагающего новые и еще не испробованные
пути языковедческого исследования. Но сейчас эти пути уже
достаточно выяснились, чтобы о них можно было говорить
более широко и более популярно, не увлекаясь разрывом
новых методов со старыми и не забивая головы представи¬
телей традиционного языкознания непонятной терминологи¬
ей и еще менее понятными методами исследования.
В этих целях мы хотели бы сосредоточиться на какой-ни¬
будь одной конкретной теории из тех, которые созданы и
12

теперь разрабатываются методами математической лингви¬
стики. Это необходимо сделать для наибольшего сосредото¬
чения читателя на новейших методах, которые уже успели
разрастись в трудно обозреваемую область науки. И это не¬
обходимо сделать для того, чтобы все практическое, все на¬
глядное и конкретное значение новых методов выступило в
наиболее простой и доступной форме. Для этих целей мы и
воспользуемся современной теорией языковых моделей, ста¬
раясь излагать ее наиболее простым, а иной раз даже обы¬
вательским языком, максимально сторонясь всякого заум¬
ного изложения !).
2 ИЗ ИСТОРИИ ТЕРМИНА
Насколько огромен современный разнобой в употреблении
термина «модель», показывает доклад Чжао Юань-жень
(Juen Ren Chao) под названием «Модели в лингвистике и
модели вообще», сделанный на Международном конгрессе
логики, методологии и философии наук в Стэндфорде (Кали¬
форния) и напечатанный в издании: Logic, Methodology and
Philosophy of Science. Proceedings of the 1960 International
Congress. Standford (California). 1962, стр. 558—566 2). К со¬
жалению, этот автор имеет в виду не только лингвистику, но
и употребление данного термина в некоторых других обла¬
стях. Что же касается чисто лингвистических значений, то
они указываются у него часто без всяких пояснений, хотя,
правда, со ссылками на соответствующую литературу. Другим
недостатком доклада является ограничение только англо-
американской литературой, куда нужно присоединить также
и отказ от определения термина по существу. Но даже при
таком хаотическом состоянии материала, которое мы находим
у данного автора, выясняется, что термин этот ввиду своей
бытовой и научной разноголосицы почти теряет право на су¬
ществование в точной науке.
Как было установлено на указанном Международном кон¬
грессе, термин этот в научном смысле был впервые употреб¬
лен математиками Евгением Бельтрами и Феликсом Клай¬
ном в геометрии, а впоследствии Фреге и Расселом в их тео¬
риях математической логики. Это математическое значение
модели было совершенно противоположным тому значению,
’) Необходимую библиографию мы приводим в конце книги.
2) Труды этого конгресса имеются в русском переводе под названием
«Математическая логика и ее применение». М., 1965. Доклад Чжао
Юань-жень находится здесь на стр. 281—293. Т. к. наш настоящий
очерк был написан еще до появления этого русского перевода, то перевод
некоторых терминов и отдельных мест книги может не совпадать с вы¬
шедшим в настоящее время русским переводом.
13

которое она получила в дальнейшем, и особенно в лингвисти¬
ке. Модель в геометрии — максимально конкретна, потому
что она дает возможность объединить ряд аксиом в одно
геометрическое целое, чем данное пространство и отличается
от другого геометрического пространства. Что же касается
лингвистики, то значение этого термина выступало, наоборот,
наиболее абстрактно в сравнении с конкретными фактами
языка. Например, то, что Эйнштейн называл «практически
твердым телом», есть модель Эвклидовой геометрии и, сле¬
довательно, нечто более конкретное, чем те аксиомы, которые
лежат в основе Эвклидовой геометрии. Когда же моделью
живого человека называют его глиняный слепок, то послед¬
ний, конечно, более абстрактен, т. к. не содержит в себе жи¬
вых сил, действующих в самом человеке. Модель живого че¬
ловека понимают и как известного рода норму или образец,
когда говорят, что изображение данного человека в искус¬
стве имело как раз данного человека в качестве модели.
В лингвистической литературе термин «модель» употре¬
бил впервые в 1944 году американец Хэррис1), характеризуя
разницу методологических приемов двух лингвистов Хью-
мена и Сэпира. В 1951 году он еще раз употребил этот тер¬
мин для обозначения результатов описательной методологии
Сэпира. Однако в более специфическом смысле термин «мо¬
дель» и именно в применении к грамматике был употреблен
в 1954 г. Хокеттом2), а также в 1956 г. Н. Хомским3). Оба
лингвиста понимают под моделью обобщенную и формали¬
зованную структуру или процесс тех или иных фактов языка.
В 1957 г. Эттинджер 4) уже говорит о моделях не только как
о воспроизведении действительности, но и как о воздействии
обратно на эту действительность. Взгляды Эттинджера смы¬
каются со взглядами тех, которые в это время уже пытались
сопоставлять язык машин и язык человека. В. Ингве 5) рас¬
пространял понятие модели с конкретных языков на меха¬
низм языка вообще. Если иметь в виду еще другие работы
по языковым моделям до 1960 г., то можно сказать, что к
1960 г. уже были предложены или частично разработаны все
главнейшие проблемы моделирования как в области фоно¬
логии, так и в области синтаксиса, включая рассуждение и
о тех опасностях сужения науки об языке, которые несла с
’) Z. S. Harris. Jokuts Structure and Newman’s Grammar Internal.
Journ. of Americ. Linguistics, v. 10, 1944, стр. 196—211.
2) Hockett C. F. Two models of grammatical description. Word, v. 10,
N 2—3. 1954, стр. 210—234.
3) Имеется русский перевод H. Хомский. Три модели описания язы¬
ка. (В «Кибернетич. сборы.» № 2. М., 1961, стр. 237—266).
4) Oettinger A. G. Linguistics and mathematics. Studies presented to
Joshua Whatmough on his Sixtieth Birthday, 1957, стр. 179—186.
5) V. H. Ingve. A Model and an Hypothesis for Language Structure
Proceedings of the Amer. Philos. Soc., v. 104, N 5, 1960.
14

собой теория моделей. Перечислим эти работы до 1960 г.
Harris Z. S. The transformational model of language structure.
Anthropological Linguistics. Vol. 1, N 1. 1959, стр. 27—29.
Halle, Morris and K. N. Stevens. Analysis by synthesis.
Proceedings of the Seminar of Speech Transmission and
Processing. Dec. 1959. AFCRC — TR 59—198. Vol. II. Paper
D — 7. Pask, Gordon. Artificial organisms. General Systems.
Yearbook of the Society for General Systems Research. Vol. iv.
1959, стр. 151 —170. Voegelin C. F. Model — directed struc-
turalizytion. Anthropological Linguistics. Vol. 1, N 1, 1959,
стр. 9—25. В указанном томе протоколов Международного
конгресса в Калифорнии (стр. 583) содержится также важ¬
ный доклад Уитфилда «Критерий для языковой модели».
Этот лингвист указывает на опасности слишком большой
переоценки методологии языкознания в сравнении с конкрет¬
ным содержанием самих языков. Модель является только
формой выражения, которая может получить свою полную
научную значимость лишь с учетом того, о форме чего идет
речь. Иначе получится, что языки латинский, итальянский,
испанский и французский, обладающие одной моделью, сов¬
сем не будут подлежать никакому изучению, если будет изу¬
чена только их общая модель. На самом же деле модель не
должна быть оторвана от языкового содержания, а, наобо¬
рот, должна указать путь для изучения этого последнего.
«Взявши «модель» в самом простом смысле схематического
представления, предназначенного для рельефного показа
важнейших структурных соотношений в пределах представ¬
ленного объекта, я заключаю, что адекватная модель языка
будет явно выражаться в точках взаимодействия между раз¬
нообразием и единством и что выражение, которое мы ищем,
должно быть универсально приложимым, т. к. только это
дает рациональный базис для сравнения между языками и
тем самым покажет нам разнообразие в пределах единства,
собственно, и составляющее человеческий язык».
Если вернуться к статье Чжао Юань-жень, то необходимо
использовать ее для формулировки указанного выше разно¬
боя в употреблении термина «модель». Этот автор, к сожа¬
лению, отнесся к своей задаче чересчур описательно и до¬
вольно механически. Установленные им значения термина
действительно имеют место в литературе. Но нам казалось
бы, что в целях ясности нужно было бы отбросить употреб¬
ление этого термина в других областях, кроме лингвистики,
тем более, что все эти способы употребления далеко уходят
за пределы общественной практики и весьма интенсивно про¬
водятся в точных науках, так что, если бы данный автор за¬
хотел действительно перечислить все существующие способы
употребления термина, то этих способов оказалось бы, ве¬
роятно, несколько десятков. Все же и на основании наблю-
15

дений Чжао Юань-жень можно установить, по крайней мере,
28 разных значений термина. Чжао Юань-жень указывает
эти способы совершенно механически, без всякой смысловой
последовательности, вполне враздробь, что, может быть, и ри¬
сует более ярко существующий семантический разнобой, но
что, однако, требует систематизации для возможного исполь¬
зования всей этой противоречивой терминологии для целей
языкознания.
Если распределить указанное у этого автора значение
термина «модель» в систематическом виде, исключая некото¬
рые из них как более или менее случайные или не относя¬
щиеся к языкознанию, а также вводя и некоторые другие
значения, наличные в литературе, то мы получим следующий
список 27 значений изучаемого термина.
I. Общее изучение языка. В этой области модель пони¬
мается у разных авторов как: 1) всякое изучение языка во¬
обще; 2) реальность языка или того, чему он соответствует;
3) описание языка; 4) точка зрения или основа рассмотре¬
ния; 5) метод исследования.
II. Установление законов языка. Модель понимается здесь
как: 6) аналог, 7) воспроизведение, 8) миниатюрное вос¬
произведение, 9) оформление воспроизведения, 10) абстрак¬
ция, 11) недетализированный план, 12) теория оформления
или полуоформления, 13) возможное применение теории во
всех ее деталях, 14) подведение фактов языка под опреде¬
ленные правила, 15) правила как архитипы.
III. Структуры и системы. Здесь — такие значения;
16) структура; 17) концепция структуры; 18) структура, со¬
ответствующая разным моделям, и модель, соответствующая
разным структурам; 19) стиль, 20) система, 21) конкретная
система, 22) картина действия системы, 23) абстракция си¬
стемы; 24) система, соответствующая разным структурам.
IV. Грамматика. 25) Грамматика данного языка или
языка вообще.
V. Психология языка. 26) Психологическая корреляция,
27) программа поведения.
Эти 27 значений термина «модель» в современной лите¬
ратуре, составленные на основе наблюдений Чжао Юань-
жень, далеко, однако, не исчерпывают всего терминоло¬
гического разногласия, царящего в этой области. Дело в том,
что понятие модели проникло почти во все науки и везде
приобрело тот или иной специфический оттенок. Метод мо¬
делирования проводится в физике, в химии, в биологии, в
технике. К последней относятся, например, модели в гидравли¬
ке и гидротехнике, в аэродинамике, в энергетических систе¬
мах, в теплотехнике, в кораблестроении. За описанием всех
таких моделей нужно обращаться к соответствующим обла¬
стям науки и техники. Нас может касаться здесь только то
16

или иное типовое понимание модели, независимо от отдель¬
ных наук.
Прежде всего, очень часто и в науках и в быту под мо¬
делью понимается просто физическое воспроизведение того
или иного оригинала и сначала 28) воспроизведение пас¬
сивное. Так, моделью иной раз называют пассивное и непо¬
движное воспроизведение животного организма на разных
материалах (гипс, глина, металл, папье-маше). Портные
называют моделью ту или другую одежду, служащую в виде
образца или нормы, и которую можно демонстрировать пу¬
тем соответствующего одевания живых людей. Этому пас¬
сивно-физическому пониманию моделей можно противопо¬
ставить 29) активно-физическое, когда модель способна це¬
ликом или отчасти функционировать так, как функционирует
соответствующий оригинал. Так, например, грамзапись чело¬
веческого голоса или игры на инструментах является уже не
столь мертвым воспроизведением оригинала, но воспроизво¬
дит хотя бы некоторые стороны также и живого движения
этих звуков. В области технических наук, однако, строятся
активные модели не только ради воспроизведения тех или
других сторон изучаемого явления, но и ради 30) практиче-
ски-экспериментальных целей. Воспроизведение в лаборатор¬
ной обстановке, но в миниатюрных размерах, таких, напри¬
мер, трудно обозримых явлений как формы протекания реки
в зависимости от уровня этого протекания, температуры, вяз¬
кости жидкостей и прочих условий. Такое лабораторное вос¬
произведение часто дает большие практические результаты,
применимые в гидротехнических сооружениях с большой эко¬
номией средств для изучения данного явления в его натуре.
Высокой практической ценностью обладают, например, элек¬
трические модели.
Здесь, однако, мы сталкиваемся с одним термином, кото¬
рый несколько путает положение дела, а именно с термином
«математическое моделирование». Собственно говоря, всякое
активно-физическое воспроизведение оригинала в условиях
соблюдения всех или некоторых его функций уже является
математическим, потому что точность воспроизведения этих
реальных функций оригинала на создаваемых его моделях
всегда требует тех или иных математических расчетов. Если
чем-нибудь отличать термин «математическое моделирова¬
ние» от термина «активно-физическое моделирование», то
можно только 31) установлением математического соответ¬
ствия между такими областями материальной действитель¬
ности, как свет, тепло, электричество, воздушные звуковые
волны, поскольку эти области, несмотря на всю их физиче¬
скую разнокачественность, поддаются точному определению
при помощи одних и тех же уравнений. Тут перед нами воз¬
никают модели, так сказать, сопоставительно-теоретического
2 Зак. 1395
17

характера. Путаница в употреблении нашего термина возра¬
стает еще и потому, что математики, конструирующие, на¬
пример, разные типы геометрического пространства, называют
эти типы тоже моделями. Это уже 32) теоретически-матема-
тическое моделирование. Не способствует ясности разграни¬
чения разных смыслов термина также и то обстоятельство,
что вещественно-физические модели противопоставляют ка¬
ким-то идеальным. Так, например, к идеальным моделям
относят модель электромагнитного поля Максвелла, состоя¬
щую из силовых линий в виде трубок с переменными сече¬
ниями и с протекающей по ним жидкостью без инерции и
несжимаемой. Целесообразнее называть идеальной моделью
ту, которая рисует нам материальную действительность, но
без материального ее конструирования. Такова 33) знаковая
модель, когда знаки сами по себе не имеют ничего общего
с обозначаемым оригиналом, но когда они даны в таком
структурном расположении, что операции над ними дают
возможность проникать в материальную действительность и
теоретически и практически. В этом смысле говорят о хими¬
ческих формулах и операциях над ними, как о моделирова¬
нии особого типа. Наконец, если под кибернетикой понимать
науку о построении самодвижных механизмов, то каждый
такой механизм будет 34) кибернетической моделью того
или другого явления живой жизни, причем в перспективе
мыслится здесь вообще моделировка всего человеческого моз¬
га и человеческой психики, открывающая возможность
механического создания не только живых и одушевленных,
но и разумных существ. Входить в оценку всех такого рода
теорий мы не будем, согласно плану нашего изложения.
Можно сказать только то, что единственной известной до сих
пор самодвижной машиной языка и единственным киберне¬
тическим автоматом в полном смысле этого слова является
только человеческий организм, в котором главная роль при¬
надлежит мозгу. Кибернетическими машинами являлись в
прошлом еще только, может быть, персонажи древней мифо¬
логии. Но это было пока только мечтой человечества об овла¬
дении природой, но не самим этим овладением.
Мы привели достаточное количество разных пониманий
термина «модель», существующих в научной или в ненаучной
литературе. Это количество легко можно было бы увеличить
в несколько раз. Мы, однако, не будем заниматься этим не¬
трудным делом, а только подведем итог всему этому неимо¬
верному семантическому разнобою.
Этот итог хорошо формулирует С. К. Шаумян: «...у этого
термина нет никаких прочных связей с тем или иным зна¬
чением в современной лингвистической литературе. Поэтому
мы не можем порицать того или иного автора за то, почему
он выбрал для этого термина то, а не другое значение. В
18

конце концов каждый автор вправе связывать с тем или
иным термином то значение, которое представляется ему наи¬
более удобным для его целей» !).
К этому правильному заключению С. К. Шаумяна мы при¬
соединили бы только одно соображение, основанное на том,
что в термине «модель» все же имеется какое-то весьма
оригинальное семантическое зерно, заставляющее бесчис¬
ленных авторов все же пользоваться этим термином и вы¬
ставлять на первый план, несмотря на его путанность и про¬
тиворечивость. В каждом из приведенных у нас выше пони¬
маний этого термина, несомненно, содержится какой-нибудь
оттенок или какой-нибудь элемент соответствующего уни¬
версального и совершенно необходимого для науки понятия.
То обстоятельство, что современное научное мышление еще
не пришло к единообразию в этом вопросе и что каждый раз
возникают все новые и новые оттенки этого понятия и этого
термина, подобного рода обстоятельство ни в каком случае
не может приводить нас в уныние и уже тем более не долж¬
но приводить нас к попытке обойтись без этого термина и
без этого понятия. Нужно только потребовать, чтобы авто¬
ры, конструирующие категорию модели и допускающие этот
термин, не поддавались описанному у нас выше семантиче¬
скому разнобою, но давали это понятие и этот термин в мак¬
симально ясном, максимально последовательном и непро¬
тиворечивом виде. К сожалению, этого никак нельзя сказать
о многих авторах, использующих это понятие и этот термин
в своих исследованиях.
В дальнейшем мы тоже попробуем конструировать поня¬
тие модели, считая его очень важным для лингвистики. Но
в своих заключениях по этой проблеме, в отличие от множе¬
ства других авторов, мы будем претендовать на полную яс¬
ность и последовательность, пусть хотя бы ценою некоторого
упрощения проблемы и пусть хотя бы с использованием тех
или иных обывательских представлений. Лучше начать с
обывательских представлений, но вызвать у читателя интерес
к этой огромной лингвистической проблеме и возбудить ин¬
терес к теоретическому и практическому использованию тео¬
рии моделей, чем начать с абсолютно строгих, но чересчур
отвлеченных представлений, и тут же сразу отбить интерес
у лингвистов к этой проблеме и поддержать их некритиче¬
ский сепаратизм на том-де основании, что это математика,
а не лингвистика и что-де к нам это не имеет никакого от¬
ношения.
Поэтому начнем в этой проблеме с того, что должно
быть понятно и всякому лингвисту и всякому нелингвисту
и не будем спешить с установлением абсолютной строгости
’) С. К. Шаумян. Структурная лингвистика. М., 1965, стр. 81.
2*
19

наших категорий и не будем раньше времени пускать в ход
логически-изощренный аппарат математических аксиом и
теорем. Пожалуй, введение строгих категорий, аксиом и тео¬
рем лучше даже осуществить в другой, более специальной
работе.
3. ЧТО ТАКОЕ ЯЗЫКОВАЯ МОДЕЛЬ?
СХЕМА КОНСТРУИРОВАНИЯ
Языковую модель в самой общей форме можно было бы
определить как ту или иную схему конструирования языко¬
вых элементов. Необходимо сейчас же заметить, что все эти
определяющие для модели моменты, взятые сами по себе,
не представляют собою ровно никакой новости для тради¬
ционного языкознания. Можно ли представить себе хотя бы
какой-нибудь отдел языкознания без приемов схематизации?
В любой грамматике имеются схемы склонения или спря¬
жения, в любом синтаксисе устанавливаются общие правила
для того, чтобы объять огромные материалы и подвести их
по возможности под один или под несколько языковых прин¬
ципов. Во всяком более или менее подробном словаре ука¬
зываются различные значения каждого слова в таком виде,
что иной раз бывает нетрудно установить семантическую
схему развития в описательном или в историческом плане.
Понятие конструирования тоже далеко не чуждо традицион¬
ному языкознанию, хотя бы, например, в виде установления
тех или иных оборотов речи, которые часто так и называются
конструкциями. Но, конечно, конструирование, как оно ис¬
пользуется в традиционном языкознании, гораздо шире этого.
Так, например, всякий языковед конструирует т. н. фонети¬
ческие законы, морфологические соответствия между разными
языками, принципы того или другого синтаксиса сложного
предложения и т. д. и т. д. Таким образом, те логические
процессы, на которых базируется математическая лингвисти¬
ка, сами по себе вовсе не чужды традиционному языкозна¬
нию, а, наоборот, являются в такой же мере для него необхо¬
димыми и непререкаемыми.
В чем же тогда дело и что нового дает нам здесь мате¬
матическая лингвистика в сравнении с традиционной?
ТЕОРИЯ МНОЖЕСТВ
Наиболее оригинальным достоянием современной линг¬
вистики является перенесение в область языкознания того,
что математики называют теорией множеств. Нужно иметь в
виду, что термин «множество» для самих математиков яв-
20

ляется вполне условным и не выражает того, о чем здесь
идет речь. Под множеством обыватель всегда понимает до¬
статочно большую совокупность тех или других вещей, при¬
знаков вещей, процессов и т. д. и т. д. Однако то, что в ма¬
тематике понимается под множеством, не есть просто собра¬
ние или совокупность чего бы то ни было, но всегда есть
нечто целое, в свете которого представляются и отдельные
его части. И уже тем более тут не идет речь о каком-нибудь
чрезвычайно большом количестве. Не только двойка, тройка
и т. д. могут рассматриваться в математике как множества,
но в виде такого множества может выступать даже единица
и даже нуль. В математике существует понятие нуль-множе-
ства. Элемент множества тоже не есть просто какая бы то
ни было его часть, но такая его часть, которая рассматри¬
вается в свете этого множества как некая цельность. Не¬
искушенный в математике обыватель склонен думать, что
арифметика оперирует отвлеченными числами, а конкретные
фигуры или наглядные построения возможны только гео¬
метрические. На самом же деле отвлеченная числовая область
тоже может и должна представляться с точки зрения ицей
порядка, с точки зрения той или иной последовательности,
фигурности и т. д. Так, например, уже ученик средней школы
знает о таких числовых последовательностях, как, например,
арифметическая или геометрическая прогрессия или как на¬
копление бесконечного числа десятичных знаков при извлече¬
нии корней. Везде в этих случаях мы имеем дело не с хао¬
тическим нагромождением каких попало чисел, но везде тут
имеется в виду тот или иной закон получения этих чисел,
т. е. принцип того или иного их упорядочения. Вот это ум¬
ственное представление цельности вместе с точной фиксацией
и всех ее частей, но, конечно, не изолированных, не взятых
в отрыве от цельного, а именно в свете этого целого, такое
представление о числе и лежит в основе математической тео¬
рии множеств. Чтобы выразиться максимально понятным
для нематематиков языком, будет вполне достаточно сказать,
что множество есть едино-раздельная целость, в которой точ¬
но фиксируется как она сама, в своей самостоятельности и
неделимости, так и все ее элементы, наглядно демонстри¬
рующие эту целость в ее конкретном явлении. Отсюда не¬
обходимо сделать и вывод относительно языковой модели,
если ее понимать как схему того или иного конструирова¬
ния языковых элементов.
Во избежание всяких недоразумений, заметим, что тео¬
ретико-множественный подход к языковым моделям отнюдь
не является единственным возможным подходом. Мы только
настаиваем на принципе единораздельной целости (или це¬
льности), без которого вообще невозможно никакое уче¬
ние о структуре, ни языковое, ни вообще научное, ни, в ча¬
21

стности, математическое1). Здесь можно выдвигать на
первый план и другие методы моделирования. Так, напр.,
С. К. Шаумян2) разрабатывает весьма глубокое и интерес¬
ное понятие порождающей модели, которое, однако, в нашем
настоящем очерке не рассматривается, но должно быть рас¬
смотрено отдельно.
ЯЗЫКОВАЯ МОДЕЛЬ
КАК ТЕОРЕТИКО-МНОЖЕСТВЕННОЕ ПОНЯТИЕ
Если модель есть множество в том смысле, как мы его
сейчас наметили, то это значит, что она представляет собою,
прежде всего, упорядоченную последовательность тех или
иных языковых элементов. Такую последовательность назы¬
вают кортежем. Уже тут становится вполне ощутимой та
польза, которую приносит математика традиционному язы¬
кознанию.
Современному преподавателю языка, будь то в средней
или в высшей школе, не нужно пугаться этих страшных тер¬
минов: «множество», «упорядоченность», «кортеж» или «эле¬
мент». Без этих понятий все рав’но не обходится никакой пе¬
дагог, хотя большинство преподавателей обычно не анали¬
зируют подобного рода категории или операции и тем самым
не дают себе возможности отойти от смутной и противоре¬
чивой терминологии, заменив ее простыми и ясными тер¬
минами. Ибо что может быть проще и яснее цельной вещи,
в которой мы ясно улавливаем и принцип упорядочения и
принцип проявления всех ее отдельных частей как в своей
самостоятельности, так и своей зависимости от цельной вещи?
Теперь продвинемся немного дальше. Достаточна ли для
понятия модели только одна эта упорядоченная последова¬
тельность элементов? Всякий, приступающий к этому делу
работник в области языкознания, конечно, захочет узнать,
каким образом происходит это упорядочение последователь¬
ности языковых элементов. Если мы входим в какое-нибудь
помещение, в котором расставлены, разложены и развешены
разного рода предметы, то в каком случае мы будем в со¬
стоянии сказать, что это помещение есть упорядоченная по¬
следовательность элементов? Вот мы входим в некоторую
’) Это нетрудно заметить на таких, напр., работах, как: V. Glivenko,
Theorie generale des structures. Par., 1938. Г. Биркгоф, Теория структур,
пер. М. И. Граева, М., 1952. Ср. также А. Г. Курош, Теория групп,
М. — Л., 1944. В более доступном виде с теорией множеств можно озна¬
комиться по руководствам: П. С. Александров и А. Н. Колмогоров. Вве¬
дение в теорию функций действительного переменного М. — Л., 1933.
П. С. Александров, Введение в общ. теорию множеств и функций,
М. — Л., 1948.
2) С. К. Шаумян. Структурная лингвистика, М., 1965. Теории порож¬
дающих моделей здесь посвящена большая часть книги.
22

комнату и находим в ней ученические парты, стол или кафед¬
ру для преподавателя, доску на стене и куски мела для пи¬
сания на этой доске. Нам сейчас же приходит в голову
мысль: это — школьный класс или студенческая аудитория.
Можем ли мы догадаться о принципе выбора предметов для
данного помещения, о принципе расстановки для распреде¬
ления этих предметов, если мы не будем знать, что это за
помещение? Если мы рассматриваем или изучаем какое-ни¬
будь здание, то везде перед нами либо помещение для обще¬
ственного использования, либо помещение для личного ис¬
пользования, либо жилые, либо нежилые помещения, либо
кабинеты, либо столовые, либо спальни, либо проходные ко¬
ридоры и т. д. и т. д. Везде тут перед нами тот или иной
принцип упорядочения последовательности элементов. Если
нет этого принципа, то, очевидно, нет и самого упорядочения
и, очевидно, тогда нельзя будет сказать, в какое же именно
помещение мы вошли. И для чего, для кого оно, собственно
говоря, существует. Поэтому, кроме указанной выше упоря¬
доченной последовательности элементов, языковая модель
должна фиксировать собою еще и какой-то особого рода
элемент, который можно было бы назвать исходным, первич¬
ным и который мы бы назвали принципом конструирования
упорядоченной последовательности языковых элементов.
Однако необходимо совершить еще один шаг, чтобы по¬
нятие языковой модели приобрело для нас надлежащую яс¬
ность. Когда мы ввели организующий принцип для того мно¬
жества элементов, которое составляет нашу модель, мы обес¬
печили цельность этого множества, так сказать, сверху.
Благодаря этому модельный кортеж уже не мог распадаться
на отдельные изолированные элементы, и все составляющие
его элементы сдерживались от распадения этим единым ор¬
ганизующим принципом. Но ведь кортеж должен быть не
только единым. Он должен быть также и целостью, в кото¬
рой зафиксированы все составляющие элементы, так, чтобы
выдвинутая у нас выше единораздельность кортежа была
гарантирована и в своем единстве и в своей раздельности.
Для этого вводится понятие подмножества; а об основном
кортеже элементов говорится, что он обязательно должен до¬
пускать разбиения на подмножества. Если имеется два таких
множества, из которых первое содержит элементы, входящие
во второе множество, то первое множество называется под¬
множеством второго множества, или, выражаясь попросту,
является его частью.
В самом деле, если вернуться к нашему обывательскому
примеру, то, войдя в какую-нибудь комнату и определив
ее назначение, мы можем обратить внимание и на какую-
нибудь часть этой комнаты, напр., на какую-нибудь ее стену.
На этой стене могут быть развешаны какие-нибудь картины
23

или портреты, она может быть покрашена в тот или другой
цвет, около нее могут стоять столы разного назначения и
разной величины, стулья, кресла, скамейки. Она может иметь
дверь или не иметь ее, и т. д. и т. д. Можно ли гарантировать
полную единораздельную последовательность вещей, из ко¬
торых состоит данная комната, если мы не будем в состоянии
фиксировать, кроме комнаты в целом, также и отдельные ее
части? Но ведь это и значит, что наш исходный кортеж дол¬
жен допускать всевозможные разбиения на подмножества.
Это важно еще и потому, что каждое такое подмножество,
взятое самостоятельно, тоже имеет свой собственный прин¬
цип организации, который прямым образом не зафиксиро¬
ван при построении общего исходного множества в целом.
Например, у данной стены может стоять рояль, который не
является характерным для данной комнаты, взятой в целом.
Поэтому возможность и необходимость разбиения кортежа
на разные подмножества впервые гарантирует вполне раз¬
дельную и расчлененную фиксацию исходного множества по¬
добно тому, как принцип его организации впервые гаранти¬
рует его цельность и неделимость.
ДЕЛО НЕ В ТЕОРИИ МНОЖЕСТВ, НО В ЯЗЫКЕ,
КАК ЦЕЛЬНОЙ СИСТЕМЕ
В этом пункте нашего рассуждения о теоретико-множест¬
венной трактовке языка мы должны сделать одно существен¬
но-важное замечание.
Оно заключается в том, что многие исследователи как в
области математики, так и в области лингвистики, могут
оказаться недовольными нашей опорой на теорию множеств
ввиду слишком большого несходства и взаимного различия
математики и лингвистики. Математики могут оказаться не¬
довольными слишком уж понятным изложением математиче¬
ских истин, к тому же не снабженным никакими буквенными
обозначениями и формулами. Кроме того математики воз¬
можно и вообще будут отрицать, что теория множеств являет¬
ся учением о цельности и о соотношении цельности с ее эле¬
ментами и частями, что теория множеств есть учение о
целостных системах и структурах. Лингвисты же могут ут¬
верждать, что даже, если пользоваться понятием едино¬
раздельной цельности, то для этого вовсе не нужно привле¬
кать математические дисциплины.
Мы должны сказать, что и те и другие в некотором отно¬
шении могут оказаться вполне правыми в своих возражениях.
Конечно, дело для нас прежде всего в лингвистике, а не в
математике, а та область знания и технической практики,
для которой на первом плане не лингвистика, а математика
или техника, совершенно не входит в нашу тематику, долж-
24

на разрабатываться другими авторами и в других работах.
Поэтому, если угодно, можно и не применять в лингвистике
таких категорий как множества, элемент, упорядоченность и
пр. Самым важным является для нас учение о языке как о
системе, как о цельности, как об единораздельной системе
и цельности. Однако, если в угоду математиков, преследую¬
щих цели строгого формализма, мы и готовы отказаться от
математической терминологии, то этого никак нельзя сделать
в угоду слишком консервативной лингвистике. Ведь совре¬
менная лингвистика, если она хочет быть передовой наукой,
ни в каком случае не может отказаться от таких категорий,
как, напр., система языка или, точнее, язык как система и,
она не может не применять в своих рассуждениях категорий
целого и элемента цельности, целого и частей этого целого.
То обстоятельство, что введение в лингвистику теоретико¬
множественных категорий оказалось неудачным у некоторых
структуралистов, нисколько не должно нас смущать. Эти
структуралисты погрешили именно тем, что они воспользова¬
лись математическим аппаратом чересчур формально, почему
им и пришлось конструировать такие понятия как правильный
язык, вполне априорные, вполне абстрактные и несоответст¬
вующие никакому естественному языку. Эти исследователи
грешат чересчур односторонним пониманием строгости дока¬
зательств, сводя ее на формально-количественную строгость
в математике. Но в лингвистике имеется своя собственная
строгость, отнюдь не количественная и отнюдь не математи¬
ческая. Эта строгость заключается в понимании языковых
фактов в их ясной и раздельной цельности и в подведении
всех отдельных частей и элементов этой цельности под ясную,
точно усматриваемую цельность, пусть иной раз даже недо¬
ступную строгой формулировке. Эта, иной раз недоступная
строгой формулировке, цельность и фиксация на ее фоне
всех подчиненных ей элементов является необходимым прин¬
ципом построения лингвистики, если она хочет быть передо¬
вой наукой. Пусть иной раз применение этого системно-це¬
лостного принципа и не приводит нас к результатам, кото¬
рые можно было бы считать конститутивно-оформленными
в полном соответствии как с допущенными аксиомами, так
и с полученными эмпирическими обобщениями. Но даже и
в этих случаях системно-целостный принцип все равно дол¬
жен возглавить нашу лингвистическую науку и быть, если
не конститутивным, то уж во всяком случае регулятивным
принципом наших исследований. Ведь этот системно-целост¬
ный принцип в конце концов лежит в основе и всех тради¬
ционных грамматик; но только выражен он здесь часто
весьма неуклюже, в виде бесконечного числа правил и бес¬
конечного числа исключений из этих правил. Это бесконечное
число исключений, будучи логически беспомощным, факти¬
25

чески все же является результатом стремления охватить
язык как целое. Поэтому наше предложение рассматривать
язык системно-целостно в основе своей ничего нового в себе
не содержит, а представляет собою только постулат, необхо¬
димых для современной науки поисков последовательной и
строгой систематизации.
При таком регулятивном понимании системно-целостного
принципа лингвистических исследований теория множеств
все же остается идеальным образцом, которому нужно вся¬
чески подражать, переводя ее категории на язык лингвистики
и никуда не выходя за пределы этой последней. Таким об¬
разом, привлечение теории множеств тоже является в конце
концов не столько конститутивным, сколько регулятивным
использованием этой математической дисциплины. Ей нужно
подражать, и к ее строгости нужно стремиться. Но' лингви¬
стика — есть наука вполне самостоятельная и совершенно
оригинальная. И если мы не умеем применять теоретико-мно¬
жественные методы в лингвистике, без нарушения принципов
той и другой дисциплины, то лучше уже совсем отказаться
от теоретико-множественного построения лингвистики. Но
отказаться от системно-целостного принципа не только для
лингвистики, но и для всякой вообще современной научной
дисциплины, значило бы отказаться вообще от всякой науч¬
ности и свести эту последнюю на ползуче-эмпирическое и бес¬
принципное описательство.
СУБСТРАТ И СТРУКТУРА
Сформулированная выше теоретико-множественная сторо¬
на модели еще не может считаться окончательным определени¬
ем модели. Если мы вникнем в обыденный смысл слова «мо¬
дель», то всякому представится при этом, что понятие модели
находится в определенном соотношении с понятием оригина¬
ла. Модель является, так сказать, копией того или иного
оригинала. Если идет речь о модели, напр., самолета, паро¬
воза, парохода, троллейбуса, то моделью называют умень¬
шенную копию этих сооружений, сделанную при помощи
совсем других материалов, но обязательно с соблюдением
всех частей этих последних и с точным воспроизведением всех
соотношений этих частей. Ясно, что для получения такой мо¬
дели нужны совсем другие материалы и совсем другие раз¬
меры и величины этих материалов для того, чтобы модель
была по своему размеру миниатюрной по сравнению с ори¬
гиналом и удобной для каких-нибудь специальных целей,
напр., для демонстрации учащимся или для более удобного и
компактного изучения функций того большого сооружения,
которое в данном случае послужило оригиналом или подлин¬
ником для модели. Назовем все эти разнообразные материа¬
26

лы, при помощи которых строится модель, субстратом мо¬
дели.
Очевидно, сам субстрат еще ничего не говорит о самой
модели. Его нужно еще определенным образом организовать,
а именно организовать так, чтобы он воспроизводил тот или
иной оригинал, тот или иной подлинник. Допустим, что наш
субстрат с полной точностью в сильно сокращенных разме¬
рах воспроизводит данный оригинал и является моделью.
Это возможно будет только в том единственном случае, ког¬
да организация нашего субстрата будет точно воспроизво¬
дить организацию оригинала. В геометрии говорят в таких
случаях о подобии фигур или тел. Мы можем взять один
огромный треугольник и другой очень маленький и миниа¬
тюрный, и тем не менее оба треугольника будут иметь углы,
которые соответственно вполне равны один другому. Спра¬
шивается, что же является общим в таких двух треугольни¬
ках и в таких двух сооружениях, в которых их части и соот¬
ношения частей вполне подобны? Общая и, можно сказать,
тождественная организация оригинала и модели есть струк¬
тура того и другого.
Из этого видно, что всякая модель есть воплощение
определенной структуры на том или ином материале, в том
или ином субстрате и что поэтому всякая модель есть струк¬
тура, но не всякая структура есть модель. Когда мы говорили
выше о схеме конструирования, то в результате этого конст¬
руирования мыслилась только структура, но еще не модель.
Результат конструирования по определенной схеме, или по
определенному принципу есть пока еще определенная струк¬
тура. Модель же получится тогда, когда структуру данного
субстрата мы перенесем на другой субстрат. Результатом
этого перенесения и явится модель.
В качестве примера совершенно необязательной услож¬
ненности определения модели приведем следующее1). «Пусть
X есть некоторое множество суждений, описывающих (фик¬
сирующих) соотношения элементов некоторых сложных объ¬
ектов А и В. Под элементами сложных объектов имеются в
виду различные структурные компоненты или свойства, их
отношения и связи, последовательные этапы процесса и т. п.
Суждения X могут быть суждениями о тождестве математи¬
ческих уравнений, описывающих объекты А и В, о соответст¬
вии их элементов, о коэффициентах их подобия и т. п. Пусть,
далее, У есть некоторое множество суждений, получаемых
путем изучения А и отличных от суждений X. Эти суждения
могут быть результатом наблюдения А, фиксированием ре¬
зультатов экспериментирования с ним или продуктом умо-
!) А. А. Зиновьев и И. И. Ревзин. Логическая модель как средство
научного исследования. «Вопросы философии», 1960, № 1, стр. 82.
27

заключений. Пусть, наконец, Z есть некоторое множество
суждений, относящихся к В и также отличных от X. Если Z
выводится из конъюнкции X и У по правилам логики, то А
есть модель для объекта В, а В есть оригинал модели А».
Все это рассуждение можно выразить гораздо проще. Оно
сводится к тому, что если имеется какое-нибудь В и изве¬
стен метод конструирования этого В на других материалах,
то это конструирование можно произвести и тем самым полу¬
чить А, которое и будет моделью оригинала В.
Еще более рельефно выступает сущность модели тогда,
когда она конструирует свой оригинал с предельной полно¬
той и отражает его во всей его жизненной организованности.
Если, напр., оригиналом является у нас самолет, то его мо¬
делью отнюдь не является ни его чертеж, ни его расчеты, ни
его — пусть самые точные — воспроизведения на бумаге, на
каком-нибудь материале или в человеческом сознании. Мо¬
дель самолета в собственном смысле возникает только тогда,
когда она сама будет маленьким, но вполне реальным са¬
молетом, т. е. когда из соответствующих материалов будут
воспроизведены не только отвлеченные формы оригинала, но
и сам оригинал — с тем единственным различием, что это
будут другие материалы и другой субстрат. Но ясно, что
такое технически точное воспроизведение машины само
должно быть машиной. Однако технически точное и реально
жизненное воспроизведение оригинала все равно будет ма¬
шиной, даже если бы и сам оригинал не являлся этой ма¬
шиной. Например, чтение вслух, или пение, или вообще му¬
зыка вовсе не являются машинами, тем не менее воспроиз¬
водящий их граммофон обязательно является машиной.
Поэтому мы не ошибемся, если скажем, что всякое реально¬
жизненное и технически-точное воспроизведение чего бы то
ни было есть машина; а потому и модель чего бы то ни бы¬
ло, реально-жизненно и технически-точно воспроизводящая
свой оригинал, тоже есть машина.
итог
Теперь мы можем ответить на тот вопрос, который поста¬
вили выше: что такое языковая модель? Языковая модель
есть упорядоченное множество языковых элементов (или кор¬
теж), которое является едино-раздельным целым, содержа¬
щим в себе как принцип своего упорядочения (или органи¬
зации), так и расчлененность всех входящих в него элемен¬
тов и их комбинаций, и которое на одних звуковых материа¬
лах воспроизводит структуру каких-нибудь других звуковых
материалов. Короче говоря, модель есть структура, перене¬
сенная с одного субстрата на другой и воплощенная в нем
реально-жизненно и технически-точно.
28

Заметим, что понятие структуры еще далеко не нашло в
науке своего окончательного определения. Предложенное у
нас определение структуры как едино-раздельной цельности
является далеко не единственным. С. К- Шаумян, напр.,
пользуется с виду несколько другим определением структу¬
ры, но по существу оно мало отличается от только что пред¬
ложенного у нас. «Структурная точка зрения требует, чтобы
мы рассматривали любой элемент только как точку пересе¬
чения известных отношений, все же остальные характеристики
элемента несущественны со структурной точки зрения»1).
И С. К. Шаумян и цитируемый им французский автор,
дающий, как он говорит, математическое определение струк¬
туры, утверждают, что структура есть множество элементов
«неопределенной природы». Это выражение «неопределенная
природа» может сбить с толку неискушенного читателя. Но
здесь выдвигается только тот простейший факт, что структу¬
ра может быть осуществлена на самых разнообразных ма¬
териальных субстратах и потому, взятая сама по себе, со¬
вершенно от них не зависит. Что же касается «точки пересе¬
чения известных отношений» (можно было бы говорить
«узел отношений», «связка отношений», «пучок отношений»
и т.п.), то здесь, может быть, менее подчеркивается момент
наглядности или интуитивности в сравнении с выражением
«едино-раздельная цельность». По существу же это одно и
то же определение.
В заключение нашего итога конструирования модели не¬
обходимо выдвинуть еще два таких обстоятельства.
Во-первых, модель в себе содержит несколько моментов
неравноценного значения. Нельзя думать, что каждая модель
содержит в себе три необходимых момента и этим ограничи¬
ваться в определении модели2). В то время как основная
последовательность элементов, из которых состоит модель
(или кортеж), и необходимость разбиения этой последова¬
тельности на подмножества являются такими моментами,
которые рисуют модель как бы в одной плоскости, то, что
можно назвать исходным элементом модели, переносит нас
совсем в другую плоскость. Основной кортеж — это есть
только структура в смысле единораздельной цельности моде¬
ли. Внутри этой структуры возможны разные комбинации ее
элементов, что выше мы и назвали разбиением на подмно¬
жества. Следовательно, сама структура модели и разные
комбинации составляющих ее элементов это есть просто одна
i) С. К. Шаумян. Проблемы теоретической фонологии. М., 1962,
стр. 85.
2) Как поступает, напр., И. И. Ревзин в своей книге «Языковые мо¬
дели», М., 1962, стр. 10—11.
29

и та же структура, даваемая то в более общем, то в более
частном виде. Совсем другое дело то, что называется «исход¬
ным элементом» модели. Он выше модельной структуры и
глубже ее. Он есть ее организующий принцип, ее, так ска¬
зать, идея. Конечно, дом есть определенная последователь¬
ность и структура тех или иных элементов, но кирпичи, из
которых построен дом, сами по себе еще не есть дом. Стек¬
ла и рамы, из которых состоят окна дома, сами по себе тоже
не есть дом. Железо, а также и сделанная из него крыша
дома тоже еще не есть дом. Иначе говоря, никакой элемент
того целого, каким является дом, не есть дом. Дом — это
совершенно особого рода принцип упорядочения кирпичей,
деревянных материалов, стекла, железа, извести, песка, кра¬
сок, гвоздей и т. д. и т. д. И этот принцип есть то, что приво¬
дит все эти хаотические материалы в ту цельность, которую
мы называем домом. Непонимание того, что этот принцип не
сводим ни на какие отдельные материалы, которые он орга¬
низует, есть вообще непонимание того, что такое модель.
Во-вторых, существенных моментов в определении модели
вовсе не три, а четыре. Исходный элемент, кортеж элементов
и разбиения на подмножества все это рисует модель только
как структуру вместе с ее организующим принципом. Но, как
мы видели выше, модель вовсе не есть только структура, как
и граммофон вовсе не есть только структура речи или пения.
Граммофон есть технически точное осуществление этой струк¬
туры речи, ее реально-жизненная репродукция. Остановиться
на трех указанных у нас выше моментах модели — это зна¬
чит свести модель только на смысловое построение, без вся¬
кого внедрения этого смысла в материальной действитель¬
ности, без всякой организации этой последней, согласно
данной смысловой структуре. И покамест мы вращаемся в
пределах смысла и никак не реализуемых структур, здесь
еще можно было бы говорить только об ошибочной позиции
такого рода описательства. Но если упорствовать на такого
рода смысловом описательстве и не обращаться к переделы¬
ванию действительности с точки зрения такого описательст¬
ва, то это последнее превращается в позицию абстрактного
идеализма. И тогда указанные у нас три момента модели
как структуры оказываются повисшими в воздухе. Нет, здесь
не три момента, а четыре.
Первый момент — это принцип структуры вещи. Второй
момент — это сама структура данной вещи. Третий момент —
это структура, данная в своих деталях. Но если не будет
еще четвертого момента, а именно перенесения данной струк¬
туры на новый субстрат и соответствующей организации
этого субстрата, то никакой модели у нас не получится, а
будет просто отвлеченно мыслимая структура без всякого при-
30

менения, т. е. необходима структурная организация самой
вещи, о структуре которой шел разговор. Итак, в определе¬
нии модели не три, а, по крайней мере, четыре основных
момента.
БЕСПРЕДМЕТНЫЙ И ПРЕДМЕТНЫЙ МОМЕНТ В МОДЕЛИ
Данное определение модели свидетельствует о своей боль¬
шой абстрактности и обобщенности. Так понимаемая модель
имеется, конечно, не только в языке, но и во всех других об¬
ластях человеческого сознания, деятельности и вообще жиз¬
ни. Взятая в таком чистом виде модель относится решительно
ко всем видам мысли и бытия и ни о каком таком конкрет¬
ном виде мысли и бытия ровно ничего не говорит. В этом
смысле правы те представители философии математики, по
мнению которых математика не знает ни того, что она гово¬
рит, ни того, о чем она говорит. Мы не ошибемся также,
если скажем, что взятая в такой абстрактности и общности
математика не может создавать или находить какие-нибудь
новые факты, а может только представлять уже найденные
факты в отчетливом единораздельном виде. Само собой ра¬
зумеется, что и этого вполне достаточно для того, чтобы
математика была наукой. Тем не менее ясно, что математика
предполагает эмпирически находимый предмет, который она
и подвергает своей обработке. Эта обработка превращает
хаотическое и бесформенное множество в нечто упорядочен¬
ное, в нечто структурно-оформленное. Только в этом и за¬
ключается предметность тех абстрактных и обобщенных
определений, пример которого мы видели в определении са¬
мого понятия модели.
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ
Однако предметность математического знания возрастает
еще больше, если наши абстрактные определения мы начнем
применять к тем или другим конкретным областям мысли и
бытия. Так, переходя к области специально языка, мы долж¬
ны прислушаться к тому, что говорит на эту тему эмпири¬
ческое исследование языков. Вместе с тем возрастает и кон¬
кретность общих определений. В языке есть звуки и есть та
или иная смысловая значимость этих звуков. Можно поэтому
говорить о моделировании в области фонологии, где наши
структурные методы необходимо применять к звукам речи.
Можно иметь в виду грамматические оформления зву¬
ков языка. Тогда, очевидно, мы перейдем к модели¬
рованию в области грамматики. Точно также можно и нужно
31

говорить о моделировании в области лексикологии, стили¬
стики, риторики, поэтики и пр. языковых, а также литератур¬
но-языковых дисциплин. В настоящем очерке мы коснемся
только фонологии и грамматики, но поскольку у нас сейчас
зашла речь об интерпретации моделей, совершенно необхо¬
димо с полнейшей ясностью и отчетливостью констатировать
своеобразие и общую специфику именно языковых моделей,
о чем придется высказать еще несколько замечаний.
Дело в том, что формализация языка и, в частности, его
математическая формализация, а, следовательно, и его тео¬
ретико-множественная разработка у очень многих структу¬
ралистов оказывается в корне искаженной, благодаря посто¬
янному злоупотреблению неязыковыми аналогиями. Вся
структурная лингвистика возникла в результате перенесения
в лингвистику модных в первой половине XX в. учений (осо¬
бенно в психологии) о т. н. Gestalten, т. е. о формах мышле¬
ния, независимо от его содержания, и о конкретно мыслимых,
интуитивных эйдосах в феноменологии Гуссерля и его школы.
Для нас было бы неуместно в настоящий момент давать
характеристику этих направлений в науке, вообще говоря,
достаточно ценных, несмотря на их явную односторонность.
Но это учение о структурных формах в течение второй поло¬
вины XX в. проникло почти повсюду во все естественно-науч¬
ные дисциплины, а в математике сомкнулось со старым
учением Георга Кантора о множествах. Часто подобного рода
структурные теории смыкались с устаревшими разновидно¬
стями субъективного идеализма, которые, впрочем, легко
поддаются критике, и сейчас не в них дело. Самое важное
то, что все эти физикалистско-математические и психологи¬
ческие структуры многие лингвисты стали переносить в свою
науку без всякой критики и без всякого учета своеобразия
языковой области. А в результате этого возникло то нетер¬
пимое положение дела, которое уже давно успело стать тра¬
диционным и которое изживается только с огромным трудом.
Основное зло заключается здесь, конечно, вовсе не в са¬
мом понятии структуры, которое в области физико-математи¬
ческих наук получило свою вполне научную и неопровержи¬
мую разработку. Основное зло заключается в том, что все
эти физико-математические структуры суть явления одно¬
плановые, незнаковые, некоммуникативные. Когда математи¬
ки говорят о своих множествах, они дают строгую обработ¬
ку понятия множества без учета того обстоятельства, что в
языке эти отвлеченные множества и структуры получают сов¬
сем другое значение, несоизмеримое ни с какой математикой,
ни с какой физикой или химией, ни с какой кристаллогра¬
фией или биологией. Языковая структура и языковая модель
всегда двухплановы. Они здесь имеют значение не сами по
себе, но лишь как знаки человеческого мышления и вообще
32

человеческого сознания в процессах общения одного индиви¬
дуума с другим. Это сразу же налагает ту неизгладимую
печать на языковые структуры и модели, что они являются
бесконечно разнообразными носителями бесконечно разнооб¬
разных коммуникативных актов человеческого мышления и
сознания.
Одна и та же структура или одна и та же модель может
приобретать совершенно неузнаваемый вид, если учитывать,
что они являются структурами и моделями именно человече¬
ского общения. Человеческое сознание, когда оно отражает
действительность физико-математически или вообще научно,
считается только с объективной действительностью как с та¬
ковой, что и делает отражаемую в них картину мира неисто¬
рической и претендующей на абсолютную истину, насколько
она в настоящий момент доступна человеку. Что же касается
языка, то, во-первых, иногда он действительно стремится от¬
разить бытие в его максимально научной полноте и как бы
в его постоянной, вечной, неподверженной никакой текучести
истине. Однако в других случаях— а этих случаев подавляю¬
щее большинство, — язык интерпретирует действительность,
согласно потребностям человеческого общения, выбирая из
действительности одно и игнорируя другое, одно отражая
правильно, а другое искажая и часто искажая даже созна¬
тельно. А формальные структуры и модели все равно оста¬
ются теми же самыми в языке, и в тех случаях, когда он
отражает действительность, и в тех случаях, когда он ее
искажает.
И вообще специфика языковых структур и моделей как
раз и заключается минимум в двухплановости, а иной раз
даже и в трехплановости, или, вернее в многоплановости.
Только тогда эти языковые структуры и модели и могут по¬
лучить реальное значение в языковой области. Поэтому,
если мы говорим о теоретико-множественной модели языка,
то эта модель всегда будет для нас моделью человеческого
общения, моделью коммуникативной. Свести язык на теоре¬
тико-множественные, математически-логические и вообще
математически-функциональные значения — это значит уни¬
чтожить язык как специфический предмет лингвистики. Ме¬
сто подобного языка только в области физико-математиче¬
ской и научно-технической, но никак не лингвистической.
И вообще можно было бы очень много говорить о край¬
ностях одностороннего структурализма, который нуждается в
самой серьезной критике. Такие концепции, как рассечение
языка на означающие и означаемые, на т. н. уровни (фо¬
нологический, морфологический, синтаксический и т. д.) или
на синхронию и диахронию, подобного рода концепции, с
легкой руки Ф. де Соссюра, уже давно стали традиционны¬
ми, несмотря на весь их механицизм; и с этими предрассуд-
3 Зак. 1395
33

ками очень трудно бороться, чтобы получить вполне безупреч¬
ную теорию моделей и структур. Реально, если иметь в виду
язык как орудие общения, мы имеем дело вовсе не с фоно¬
логией и вовсе не с морфологией и вовсе не с синтаксисом
и даже не с отдельными словами или предложениями. Ком¬
муникативное членение языковых элементов только в порядке
мертвых абстракций может характеризоваться фонологиче¬
ски, морфологически или синтаксически. Коммуникативное
членение пользуется всеми этими «уровнями» только в каче¬
стве сырых материалов, само же оно вовсе на них не сво¬
дится; и человек, состоящий в разумном общении с другим
человеком, даже, если он и знает что-нибудь об этих «уров¬
нях» теоретически, совершенно о них забывает; а неграмот¬
ные, которые ведь тоже находятся между собою в разумно¬
человеческом и языковом общении, даже и совсем не имеют
и никогда не имели никакого понятия об этих уровнях.
Однако, настоящий очерк вовсе не посвящен специально
теории коммуникативной значимости языка. Он посвящен как
раз математической и, в частности, теоретико-множественной
трактовке языка. Поэтому, не входя в анализ того, что та¬
кое языковая коммуникация вообще, мы только твердо за¬
помним одно и притом запомним раз и навсегда: всякая фор¬
мальная, и в том числе теоретико-множественная структура
и модель языка, по своей природе всегда коммуникативна.
И что бы мы ни говорили о фонологии или грамматике и
какие бы структуры и модели мы в них ни констатировали,
для нас везде и всюду будет на первом плане язык как ору¬
дие общения; и все формальные структуры и модели будут
для нас структурами и моделями только одного, а именно
разумно-человеческого общения. А теперь, заручившись раз
и навсегда ни на что другое не сводимой спецификой языко¬
вых структур и моделей, мы можем уже без всякой боязни
говорить отдельно о моделях как фонемах, о моделях как
грамматемах и моделях как лексемах и семемах и прочее.
Начнем с фонологии.
4. ФОНЕМА КАК МОДЕЛЬ
ЧЕТЫРЕ МОМЕНТА В ОПРЕДЕЛЕНИИ ФОНЕМЫ
Согласно вышесказанному, мы еще до всякого исследо¬
вания звуков речи должны яснейшим образом себе их пред¬
ставлять. Кто не знает, что такое звук «А», для того невоз¬
можно также и описание этого звука. Только уже зная, что
это за звук, можно приступить к его обследованию и, в част¬
ности, к его математическому обследованию. В этом случае
каждый конкретный звук речи явится тем необходимым ор¬
ганизующим принципом всех ее признаков, которые, будучи
34

взяты сами по себе, не имеют никакого более или менее
осмысленного отношения к исследуемому звуку. Те четыре
момента, которые мы нашли в определении языковой моде¬
ли, — исходный, или организующий элемент, кортеж элемен¬
тов, возможность разбиения исходного множества элементов
на подмножества и перенесение данной структуры с одного
субстрата на другой вместе с необходимой для этого орга¬
низацией нового субстрата, — очевидно, должны найти для
себя место и при определении фонемы.
То, что здесь перед нами известный звук речи, это ясно,
потому что иначе будет неизвестно, о чем же, собственно го¬
воря, тут идет речь. Ясно также, что каждый звук речи ха¬
рактеризуется целым рядом свойств или признаков, что все
эти свойства или признаки взяты не случайно, не как попало,
но образуют собою некое едино-раздельное множество, или,
как говорят, кортеж. Для ясности представления всех этих
признаков определяемых нами звуков речи, необходимо на¬
глядно убедиться также и в том, что каждый такой признак
может образовать с другими признаками то или иное под¬
множество признаков, по которому можно судить, как эти
отдельные признаки вступают между собою в связь и обра¬
зуют между собою единораздельную структуру моделирова¬
ния звука речи. Наконец, для модели необходим и тот
новый субстрат, на который переносится структура модели
с другого субстрата и который соответствующим образом
организуется.
К анализу конкретных фонем с точки зрения их модели¬
рования мы сейчас приступим. Но еще до конкретного ана¬
лиза необходимо подчеркнуть то практическое значение,
которое получает в руках лингвиста теоретико-множественная
трактовка языковых моделей. Тут нужно быть очень бди¬
тельным и не соблазняться мнимой простотой традиционного
языкознания. В самом деле, могут сказать: разве неизвестно,
что такое звук и при чем тут структура да еще математиче¬
ская теория структур? Кто задает такой вопрос, тому нужно
много и усиленно поработать над собственным восприятием
и представлением звука. Конечно, звук есть то, что сущест¬
вует само по себе и для своего существования не требует
никакой теории. В этом совершенно права традиционная
лингвистика и неправы те из структуралистов, которые слиш¬
ком усиленно выдвигают принцип структуры звука в проти¬
воположность его естественному существованию. Да, звук
речи есть естественное явление, понятное без всякой науки
и существующее до всякой теории звука и независимо от нее.
Но стоит только сказать, что звук «А» именно есть звук «А»,
а не какой-нибудь другой звук и вообще не что-нибудь иное,
как мы уже вышли за пределы естественного восприятия
3*
35

естественного звучания. Мы тем самым уже отдаем себе от¬
чет в том, что звук «А» есть некоторого рода смысл, осмыс¬
ленность, утверждающее само себя и разумно понимаемое
нами объективное «бытие». Не зная этого принципа, звука
«А» или, лучше сказать, его первопринципа, той его сущно¬
сти, без которой нельзя себе представить никаких оттенков
данного звука, никакой его истории, никакого его конкрет¬
ного существования, невозможно никакое описание данного
звука и невозможно никакое его моделирование. Этот принцип
звука «А» уже не есть просто сам естественный звук «А».
Этот принцип—осмысленное отражение естественного звука
«А», в то время как этот последний создается и восприни¬
мается без всякого отчетливого осознания, без всякой его
осмысленной ориентировки среди прочих звуков, среди дру¬
гих вещей вообще. Поэтому звук «А» как смысловой принцип
всех бесконечных оттенков звука «А», реально существую¬
щих в естественных языках, получает для языковеда вполне
практическое и наглядно-конкретное значение так же, как
и для твердой фиксации каких бы то ни было изменений
какого-либо предмета необходимо знать, что такое данный
предмет; а иначе, не зная, что именно меняется, невозможно
будет говорить и о самих изменениях.
Точно так же имеет вполне практическое значение не
только то, что мы называем «исходным элементом» или
«принципом» каждого данного звука, но и конкретный учет
всех состояний данного звука в зависимости от обстановки,
в которую он попадает. Тут тоже нельзя отмежеваться от
структурного рассмотрения. Мало перечислить эти основные
признаки или эти конкретные состояния. Еще надо уметь
перечислить это в известном смысловом порядке, перечислить
эти признаки или состояния в их смысловом движении, в их
подвижной структуре. И, поскольку структура эта может вы¬
ступать с разных своих сторон, в разных своих моментах и в
разных комбинациях этих моментов, мы должны зафиксиро¬
вать еще и такой принцип, который верно отразил бы и тем
самым для нас гарантировал бы наглядность картины вся¬
кой такой комбинации, интуитивную данность всех этих ком¬
бинированных частичных проявлений данного звука. Что
же это за принцип, если его формулировать точно, научно
и математически? Это и есть принцип разбиения исходного
множества признаков данного звука на всевозможные и в
нем таящиеся подмножества.
Математическая точность в синтезе с элементарной на¬
глядностью и простотой — вот в чем заключается практиче¬
ское значение теоретико-множественной трактовки теории
моделей.
36

Однако, чтобы дать искомое нами точное определение
фонемы, введем несколько более специальных терминов. Они
должны конкретизировать нашу общую теорию моделей
именно для целей языкознания.
НЕОДНОРОДНОСТЬ ПРИЗНАКОВ ФОНЕМЫ
Определим, прежде всего, что такое несовместимые при¬
знаки. Если в языке имеется хотя бы один звук, в котором
совмещается два данных признака, эти последние считаются
совместимыми. Или, как говорят математическим языком,
совместимы те два признака, которые образуют собою под¬
множество признаков, соотнесенное с каким-нибудь звуком
речи. В противоположном случае признаки считаются не¬
совместимыми.
Возьмем русский звук «с», который является губным, глу¬
хим, фрикативным и твердым. Эти четыре признака, очевид¬
но, совместимы, так как любое составленное из них подмно¬
жество признаков соотнесено в данном случае с вполне опре¬
деленным звуком С. Если, однако, мы захотели бы ввести
сюда еще и признак мягкости, то он оказался бы несовме¬
стимым с твердостью звука С; и вообще не существует ни
одного звука, в котором признаки твердости и мягкости были
бы совместимы. Из этого определения совместимости или
несовместимости с полной ясностью вытекает намерение
математической лингвистики с возможно большей четкостью
охарактеризовать структурный смысл изучаемых в ней фак¬
тов языка.
Несовместимые признаки могут быть однородными или
неоднородными. Однородные — те два признака, которые
при замене одного другим продолжают оставаться характер¬
ными для какого-нибудь звука данного языка. Например,
несовместимые признаки твердости и мягкости — однородны,
потому что, заменивши С твердое на С мягкое, мы получаем
вполне реальный для русского языка звук мягкого С. Твер¬
дость и мягкость, а, мы бы сказали, также и разная степень
твердости или мягкости образуют собой некий единый род
признаков. Некую единую их категорию или область.
Соответственно этому неоднородными признаками фонемы
окажутся те, которые нельзя заменить один другим, если не
выходить за пределы данного рода или данной категории
признаков. Необходимо иметь в виду, что, если несовмести¬
мые признаки могут быть как однородными, так и неодно¬
родными, то это не значит, что правилен также и обратный
тезис, т. е., что все однородные и неоднородные признаки обя¬
зательно несовместимы. Однородные признаки действительно
несовместимы (фрикативность и взрывность, глухость и звон¬
кость), но неоднородные признаки могут быть и совместимы-
37

ми и несовместимыми. Примером неоднородных и совмести¬
мых признаков могут быть указанные у нас выше признаки
звука С. Примером же неоднородных и несовместимых при¬
знаков могут быть, напр., признаки губные и сонорные.
Так как в дальнейшем мы увидим, что неоднородность
признаков фонемы входит в ее определение, то нужно отда¬
вать себе строжайший отчет в том, почему понадобилось
здесь учение о неоднородности. Ведь неоднородность призна¬
ков есть условие для их непротиворечивости. Всякая фонема
только и может содержать такие признаки, которые друг
другу не противоречат, т. е. относятся к разным категориям.
Тот, кто требует неоднородности от признаков фонемы, тот
хочет, чтобы каждый признак был только им самим, а не
чем-нибудь другим, чтобы он ясно и отчетливо отделялся от
других признаков и не входил бы в такое смешение с ними,
которое противоречило бы его изначальному фонологическо¬
му принципу. Итак, единораздельное строение всякой модели,
отражаясь на подборе ее соответствующих признаков, тре¬
бует и здесь, в области фонологии своего твердого и опре¬
деленного места.
Однако признаки фонемы не только должны быть отчет¬
ливыми сами по себе. Для того, чтобы они образовали нечто
целое, необходимо, чтобы они находились в определенном
отношении друг к другу, а это требует введения еще одного
принципа.
РЕЛЕВАНТНОСТЬ ПРИЗНАКОВ ФОНЕМЫ
Находясь в определенном фонетическом контексте, каж¬
дый звук вступает с этим контекстом в то или иное взаимо¬
действие. Это взаимодействие может быть самым разнооб¬
разным. Заметим, прежде всего, то взаимодействие, которое
ограничивается каким-нибудь определенным сочетанием зву¬
ков и не выходит за пределы этого сочетания.
В слове «снять» первый звук С произносится мягко под
влиянием последующей мягкости. Нельзя произнести это
слово так, чтобы С было твердым. Звук С здесь очень глу¬
боко связан с последующим мягким звуком. Но, очевидно,
эта связь не ограничивается данным окружением, поскольку
мы ничего не знаем, как произносился бы этот звук С в дру¬
гом фонетическом окружении.
Возьмем слово «снабжение». Здесь звук С в сочетании
СН произносится уже твердо, поскольку для мягкого его
произношения нет никаких оснований в его фонетическом
контексте. Отсюда мы сразу делаем вывод, что звук С в од¬
них случаях сохраняет свою твердость, а в других случаях
под влиянием фонетического контекста делается мягким. При
этом говорят, что признак твердости или мягкости звука С
38

является признаком релевантным, а в тех случаях, когда тот
или иной признак звука речи рассматривается нами только
в ограниченном звуковом комплексе, этот признак называют
нерелевантным. Французское слово relevant значит просто
«зависящий от чего-нибудь». Здесь, однако, имеется в виду
не просто зависимость одного звука от другого, но — зави¬
симость свободная, разносторонняя, такая, которая и может
быть и может не быть или быть в какой-нибудь степени.
Признаки, определяющие собою фонему, говорят, должны
быть релевантными.
Спрашивается: зачем понадобилось вводить сюда тот об¬
щеизвестный факт, что каждый звук в беглом потоке речи
получает ту или иную окраску в зависимости от фонетиче¬
ского окружения, да еще закреплять это специальным ино¬
странным термином? Действительно, то, что звук речи под
влиянием последующего мягкого звука сам становится мяг¬
ким, это само по себе является банальностью. Но, конечно,
не эта банальность имеется в виду, когда говорят о реле¬
вантности признаков фонемы. Чтобы понять подлинное значе¬
ние релевантности, надо опять-таки вспомнить то, что мы гово¬
рили выше о модели как об единораздельной структуре. Мате¬
матическая лингвистика хочет понять звуки речи как отчет¬
ливым образом данные элементы целого, которые и сами по
себе, без отношения к целому, тоже являются такими же
отчетливыми структурами. Когда мы потребовали, чтобы
признаки фонемы были разнородными, мы тем самым га¬
рантировали для них полную раздельность и отчетливым
образом данную их оригинальность, не затронутую никаки¬
ми другими признаками той же фонемы. Но ясно, что эта
раздельность должна быть также и единством, т. к. иначе не
получится фонемы как единораздельной цельности. Вот это-то
единство и обеспечивается релевантным характером каждого
признака фонемы. Здесь отчетливо выступает единство при¬
знаков фонемы в результате их взаимодействия и притом
свободного взаимодействия. Другими словами, релевант¬
ность признаков фонемы не есть какая-нибудь школьная
банальность; но это — один из необходимых принципов фо¬
немы как единораздельной структуры, как того, что в
математике называется упорядоченным множеством.
ЧЛЕНОРАЗДЕЛЬНОСТЬ ЗВУКОВ РЕЧИ И ДИАЛЕКТИКА
ЭТОЙ ЧЛЕНОРАЗДЕЛЬНОСТИ
Нетрудно заметить, что указанные выше признаки фоне¬
мы с их совместимостью, неоднородностью и релевантностью,
являются не чем иным как только характеристикой того, что
обычно именуется членораздельностью звуков речи. И, соб¬
ственно говоря, мы тут опять-таки ничего нового не говорим,
а только стремимся довести это слишком интуитивное пред¬
39

ставление о членораздельности до степени единораздельного
представления о звуке, до степени его структуры и модель¬
ного построения.
При этом, однако, необходимо учитывать то, что обычно
не учитывается в тех случаях, когда заходит речь о совме¬
стимости, неоднородности и релевантности1). Когда мы гово¬
рим о совместимости и несовместимости, а также об одно¬
родности и неоднородности и, наконец, о релевантности и
нерелевантности, мы оперируем здесь не с такими категория¬
ми, которые были бы метафизически-разрозненными и друг
в отношении друга дискретными, но с такими, которые в
реальной речи постепенно и незаметно переходят друг в
друга и в пределе сливаются в один континуум. Указанные
три пары понятий являются теми тремя парами полярностей,
внутри которых возможны какие угодно мелкие и едва за¬
метные переходы. Мягкость, напр., несовместима с твердо¬
стью. Но мягкость и твердость являются здесь только поляр¬
ными признаками, только предельными обобщениями. На
самом же деле существует самая разнообразная степень
мягкости, т. е. самая разнообразная степень перехода от
мягкости к твердости и бесконечное число промежуточных
звеньев между мягкостью и твердостью.
Это обстоятельство нисколько не должно мешать понятию
членораздельности, о котором мы сказали выше. Звуки чело¬
веческой речи действительно членораздельны, но раздель¬
ность эта — не метафизическая, а диалектическая. Если
брать языки всего земного шара, то в них всегда найдется
такое промежуточное звено, которое нам приходится поме¬
щать между двумя признаками, объявленными как несовме¬
стимые. То, что мы считаем раздельными и несовместимыми
признаками есть только узловые пункты на общей линии не¬
прерывного становления и самих звуков и их отдельных
признаков. От наличия такого рода становления структурная
членораздельность речи не только не проигрывает, но, наобо¬
рот, становится еще более яркой. Здесь, как и везде, осуще¬
ствляется та диалектика прерывности и непрерывности,
которая достаточно хорошо продумана в нашей общей фило¬
софии равно как и в нашей общей математике.
ИТОГ
Теперь мы можем подвести итог всему сказанному о фо¬
неме или, другими словами, дать ее определение как модели.
Фонема есть любая совокупность (или множество) релевант¬
ных неоднородных признаков, соотнесенных с тем или дру-
') Это не учитывается, напр., у И. И. Ревзина в его «Моделях язы¬
ка», М., 1962, стр. 23—24.
40

гим звуком речи и образующих собою его смысловую карти¬
ну, заново организованную на другом субстрате.
Представитель традиционного школьного языкознания в
этом случае просто говорит о том, что каждый звук речи
обладает известными признаками; тут же дается и перечис¬
ление этих признаков. Представитель математической линг¬
вистики тоже исходит из существующей и единственно воз¬
можной основной совокупности звуков данного естественно¬
го языка в известный его период и тоже перечисляет признаки
этих звуков. Но в то время как традиционное языкознание
остается только на этой простой элементарной позиции по
отношению к звукам речи, математическая лингвистика хо¬
чет понять эти звуки речи структурно. И в этом ее единствен¬
ное, но зато огромное преимущество в сравнении с тради¬
ционным школьным языкознанием. Это становится еще вид¬
нее, когда от простого определения фонемы как звуковой
модели мы перейдем к вопросам о взаимодействии этих фо¬
нем и к их классификации. Однако, прежде чем перейти к
этому, рассмотрим еще один существенный момент фонемы
как модели.
ФОНЕМА, ФОНЕМОИД
И ФИЗИКО-ФИЗИОЛОГО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ СУБСТРАТ
Традиционное языкознание обычно не употребляет на¬
званных здесь терминов, но, несомненно, по крайней мере,
в том или ином виде пользуется соответствующими понятия¬
ми. В самом деле, уже с первых уроков по языку мы начи¬
наем понимать, что очень многие слова пишутся вовсе не
так, как они произносятся, и что для орфографии, как бы она
ни была условна, всегда имеются те или иные исторические
или теоретические основания. Мы, например, приветствуем
друг друга, говоря «доброго дня». Однако с точки зрения
непосредственного слышания нужно было бы писать не «до¬
брого», но «добрава», причем тут нужно было бы писать да¬
же не «добрава», но употреблять какие-нибудь другие знаки
вместо «а», поскольку тут мы вовсе не произносим обыкновен¬
ного и настоящего «а». Спрашивается: является ли это «а»,
или, вернее, это редуцированное «о» в двух последних сло¬
гах данного слова действительно фонемой или чем-нибудь
другим? Если это «а» в данном случае есть фонема, то что
же такое то «о», которое мы здесь пишем? Возникает весьма
существенная путаница, которую можно устранить только
путем введения нового термина.
Назовем тот звук речи, который реально произносится и
слышится в живом потоке речи, т. е. в самых разнообразных
позициях, не фонемой, но фонемоидом. Тогда тот звук «о»,
который мы в данной флексии родительного падежа мыслим,
41

но не слышим, будет называться у нас фонемой. И, очевид¬
но, для такой фонемы очень мало только одного слышания,
т. е. очень мало того физико-физиолого-психологического суб¬
страта, который в данном случае приведен в действие. На¬
оборот, от этого субстрата совершенно необходимо отвле¬
каться и конструировать какой-то другой звук, который иног¬
да не имеет ничего общего с реально произносимым и
реально слышимым звуком. Как же происходит такого рода
абстракция, необходимая для фонемы?
Очевидно, изучаемый нами звук необходимо наблюдать
в живом потоке речи, т. е. в самых разнообразных позициях,
и ставить вопрос о том, какое влияние производит на дан¬
ный звук та или иная позиция и какое звучание необходимо
считать здесь основным, относя его деформацию к воздей¬
ствию на него всего фонетического контекста. Только после
определения этого основного звучания мы можем от фоне-
моида перейти к фонеме.
Кроме того, этот вопрос осложняется еще и тем, что для
определения фонемы в ее отличии от фонемоида часто при¬
ходится обращаться также и к истории языка. Другими сло¬
вами, лексико-грамматический критерий играет далеко не
последнюю роль при установлении фонемы. Некоторые ис¬
следователи ставят установление фонемы в самую прямую и
непосредственную зависимость от ее лексико-грамматической
стороны. Так, С. И. Бернштейн *) пишет: «Единство и обоб¬
щенность фонемы опираются на функциональную семантиче¬
скую и морфологическую эквивалентность альтернантов, т. е.
на их взаимную исключаемость и взаимную заменяемость в
определенных позиционных или фонетико-морфологических
условиях». Мы бы, пожалуй, не стали связывать так близко
установление фонемы с ее лексико-грамматическими функ¬
циями. Тут ясно только то, что лексико-грамматическая функ¬
ция действительно весьма помогает нахождению фонемы и
что она имеет несомненно большое рабочее и практическое
вспомогательно-методическое значение. И, в частности, чисто
семантические критерии фонемы, по-видимому, уже совсем
не имеют никакого ближайшего отношения к ее установле¬
нию. Если мы слово «вода» произносим с редукцией первого
слога (так что реальным произношением является нечто вро¬
де «вада»), то ведь в данном случае совершенно не важно,
что значит слово «вода», важно определить, какой звук в
данном звуковом комплексе является основным. А это нахож¬
дение возникает в результате наблюдения того, как этот зву¬
ковой комплекс ведет себя в живом потоке речи и какой его
вид является типичным. Это наблюдение, конечно, не имеет
ничего общего с семантикой данного слова.
’) С. И. Бернштейн. Основные понятия фонологии. («Вопросы языко¬
знания». 1962, № 5, стр. 65).
42

В результате всего сказанного, какими бы путями мы ни
переходили от фонемоида к фонеме, фонемоид есть реально
произносимый и реально слышимый звук, а фонема есть
абстракция, то, что мысленно сконструировано, конструкт.
Наконец, не нужно забывать и того, что вообще всякая
модель есть перенесение структуры с одного субстрата на
другой. Фонема, если мы ее действительно рассматриваем
как модель, тоже должна быть результатом перенесения
структуры с одного звукового субстрата на другой звуковой
субстрат. Тот звуковой субстрат, с которого происходит
здесь перенос, очевидно, есть субстрат физико-физиолого¬
психологический. Но, как мы видели, этого мало. Первая и
непосредственная модель такого субстрата есть не фонема, но
фонемоид. А уже только фонемоид является прямым и непо¬
средственным субстратом для фонемы. Поэтому данное у нас
выше определение фонемы как модели несколько услож¬
няется.
Когда мы говорили о фонеме, как о множестве неоднород¬
ных и релевантных признаков, то, очевидно, мы этим опре¬
деляли только чисто структурную сторону фонемы и остав¬
ляли в стороне ее модельность. Правда, мы говорили, что
данное множество признаков соотнесено с тем или другим
звуком речи. Этим уже затрагивалась модельная сущность
фонемы. Но сейчас, после приведенных разъяснений, мы мо¬
жем ее выразить гораздо более точно. Фонема есть упоря¬
доченное множество неоднородных и релевантных признаков
того или иного звука речи, или, говоря проще, звук речи как
структура, но — такая структура, которая с физико-физиоло¬
го-психологического субстрата перенесена в область конст¬
руктивно-логических (и потому обобщенно-абстрактных) оп¬
ределений и отношений.
Усложненность заключается здесь в том, что необходимо
с последней четкостью формулировать тот новый субстрат,
организация которого ведет к получению модели. Покамест
мы шли от артикуляционного аппарата к фонемоиду, то ясно,
что мы находились все же в пределах реального звучания.
Мы переносили физиологию звуков речи на новую ступень,
снимали с этой физиологии ее структуру и переносили на
реально слышимые звуки речи. Эти реально слышимые звуки
речи, или фонемоиды, были тем новым субстратом, который
заново организовывался путем перенесения на него струк¬
туры естественных звучаний. Но вот теперь оказывается, что
эта естественно возникающая, но теперь уже и реально слы¬
шимая модель звука сама, в свою очередь, оказывается
оригиналом для новой модели. Именно, изучая все реально
слышимые оттенки данного звука в разнообразных фонети¬
ческих контекстах, мы приходим к необходимости обобщить
все эти оттенки, привести их в известную систему и после¬
43

довательность и найти принцип этой системы и последова¬
тельности, который переводил бы реально слышимые фоне-
моиды к абстрактно конструируемой модели. Эта модель,
очевидно, строится уже не на физико-физиолого-психологиче¬
ских данных и тем самым уже не на фонемоидах. Она имеет
свой собственный субстрат и свою собственную базу. И тут
необходимо с полной определенностью и с полным бесстра¬
шием сказать, что этот субстрат есть уже только логически-
смысловой, и эта база существует в пределах лишь абстракт¬
но получаемых конструкций. Если бы возникла необходи¬
мость и возможность также и материальной реализации та¬
кой обобщенной, абстрактно мыслимой и до конца логически
продуманной конструкции, то у нас возникла бы машина,
воспроизводящая эту фонему как конструкт, а за ней и мно¬
жество соответствующих ей фонемоидов.
Тут впервые мы сталкиваемся с учением о подлинной
языковой модели, которая, будучи абстрактной конструкцией,
базируется на реально слышимых звучаниях, подобно тому,
как эти последние базируются на естественном артикулиро¬
вании звуков речи в реально существующих языках, т. е. су¬
ществующих уже не абстрактно, не конструктивно, не теоре¬
тически, но вполне естественно, до всяких теорий и конструк¬
ций и независимо от них, в живой стихии исторически налич¬
ных и материально развивающихся человеческих языков.
ПАРАДИГМАТИЧЕСКАЯ ЗВУКОВАЯ МОДЕЛЬ
Не очень понятно, почему вопросы объединения фонем в
определенные классы и в определенную систему рассматри¬
ваются у И. И. Ревзина и у других в главе о парадигматиче¬
ской модели. Но как ни называть в данном случае всю эту
фонологическую проблематику, она, несомненно, возникает
тотчас же после элементарного определения фонемы.
Попросту говоря, парадигматическая звуковая модель
есть только результат классификации звуков данного языка
и в данный его период, приводящая к тому, что каждый от¬
дельный звук не только характеризуется сам по себе, но и
получает свое определенное место в данной языковой си¬
стеме. Говорят также о зависимости каждого звука от его
позиции, т. е. от окружающего фонетического контекста.
Парадигматическое отношение между звуками — это то от¬
ношение, которое создается позициональными условиями.
Одна и та же позиция, напр., положение между двумя твер¬
дыми звуками, накладывает определенную окраску в отличие,
напр., от положения между твердым и мягким или между
мягким и твердым, или между двумя мягкими и т. д. отно¬
шение между разными звуками в одной и той же позиции
есть отношение парадигматическое.
44

Поэтому, когда мы обычно говорим о том, что шумные
делятся по месту своего образования, по способу своего об¬
разования, по степени участия голоса и по твердости или
мягкости, то, в сущности говоря, мы производим как раз то,
что называется парадигматическим моделированием. Так, по¬
ложение того или другого гласного звука между двумя твер¬
дыми согласными есть тот оригинал, моделью которого бу¬
дут являться конкретные комплексы, вроде «пал», «пол»,
«пыл» и т. д. Позицию можно понимать и более широко —
как вообще единый принцип образования звука, по которому
моделируется тот или иной конкретный звук. Тут важно
только то, чтобы признаки отдельных звуков, участвующих
в данных комплексах, выступали в максимально отчетливой
форме.
В книге И. И. Ревзина после приведения традиционной
классификации русских шумных в очень выпуклой форме
дается разбиение всех основных признаков для шумных рус¬
ского языка на разного рода классы, из которых
видно, в какие разнообразные комбинации могут вступать
эти признаки и какое огромное количество классов шумных
может появиться в зависимости от принципа классификации.
Так, можно объединить шумные по месту их образования при
условии их глухости. Получится целый и вполне определен¬
ный класс: р, t, к. Те же самые звуки, взятые с точки зре¬
ния места их образования + звонкость, дадут новый класс:
b, d, g. Тот же принцип при условии глухости и мягкости
дает еще два класса: р’, t’, k’; b’, d’, g’. Аффрикаты тоже
представляют собой отдельный класс и т. д. Эта разнообраз¬
ная система комбинирования звуков речи в отдельные спе¬
циальные классы наглядно свидетельствует о той четкости
звукообразования, которая преследуется методами модели¬
рования.
В связи с тем, что это не есть просто формально-логиче¬
ская классификация, но именно классификация структурная,
представители математической лингвистики поступают пра¬
вильно, употребляя такие выражения, как «разбиение на
классы» или «мощность» (которая отличается от обыкновен¬
ного понятия количества только своим структурным строе¬
нием). Например, то, что в первом классе имеется три звука
(р, t, k; b, d, g; и т. д.) обозначается так: разбиение мощно¬
сти три. Если мы возьмем класс р, b — т. е. класс губных с
участием или без участия голоса, то такой класс будет иметь
мощность два. Имеются также и классы мощностью один,
как, напр., класс р и р’, где берется один и тот же глухой
губной как твердый и как мягкий.
В заключение этого раздела необходимо отвести одно не¬
доразумение, которое легко может возникнуть у читателя.
Дело в том, что фонема, как мы знаем, не есть реально слы-
45

шимыи звук, но наша структурная конструкция; а тем не
менее наши парадигматические фонемы и модели мы описы¬
вали по преимуществу при помощи чисто акустического ап¬
парата звучания. Могут спросить: если вы изгоняете из линг¬
вистики всякий физико-физиолого-психологический субстрат,
то как же вы при описании парадигматических фонем вдруг
начинаете пользоваться акустикой и используете артикуля¬
ционный аппарат произношения? На это нужно сказать, что
копенгагенская школа структурной лингвистики так и рас¬
суждает: звуки речи характеризуются своими взаимными от¬
личиями, но обследование их дифференциальных признаков
совершенно не относится к лингвистике. Это едва ли можно
считать правильным. Гораздо правильнее рассуждает праж¬
ская школа, которая не только занимается изучением диффе¬
ренциальных признаков звуков, но даже заимствует эти при¬
знаки из акустической области. Это совершенно не значит,
что лингвистика занимается акустикой. Ведь когда мы слу¬
шаем музыку, то музыкальные звуки тоже определяются
чисто физическими волнами воздушной среды, эти волны то¬
же ударяют в нашу барабанную перепонку, и вся слышимая
масса звуков тоже отражается определенным образом в
нашем мозгу и в нашей психике. И тем не менее в музыке
мы слышим вовсе не эти воздушные волны, вовсе не эти
барабанные перепонки и вовсе не эти нервные и психические
процессы. Мы слышим именно музыку, а не что-нибудь дру¬
гое. Точно так же и в области языка, когда мы что-нибудь
произносим, воспринимаем то, что произносят другие, и по¬
нимаем произносимое, то мы вовсе не думаем ни о каких
губах или зубах, ни о каких щелях или смыканиях, ни о ка¬
кой звонкости или глухости звуков, а воспринимаем и пони¬
маем только самые звуки и речь, взятые сами по себе. Звук
«с», например, зубной и фрикативный. Но кто же во время
произнесения этого звука в потоке речи думает о зубах или
о щелевом характере этого звука? Значит, дифференциальные
признаки звука «с» вполне налицо, и мы их знаем, но в жи¬
вой речи, где этот звук является фонемоидом или фонемой,
мы имеем дело только со смысловой стороной этого звука
и вполне отвлекаемся от всякого артикуляционного аппарата
произношения. Это и дало нам возможность при установле¬
нии парадигматических моделей использовать их акустиче¬
ский аппарат, но тут же и отвлечься от него и сосредото¬
читься только на общих качествах самого звучания и следить
только за смысловой структурой самого звучания. «Ясно, что
дифференциальные звуки — это вовсе не акустические свой¬
ства, а такие же семиологические элементы, как и сами
фонемы. Для обозначения дифференциальных признаков фо¬
нология пользуется теми же самыми терминами, какими обо¬
значаются акустические свойства звуков в фонетике. Но тер¬
46

минологическое множество не должно вводить нас в заблуж¬
дение: дифференциальные признаки — это семиологические,
а стало быть, реляционные элементы фонем, тогда как аку¬
стические свойства, есть физические элементы звуков» *).
Самое главное во всех наших рассуждениях о парадиг¬
матической модели — это не забывать о структурном харак¬
тере модели, т. е. всегда понимать ее как центр пересечения
звуковых отношений. Ведь основной характер структурной
фонологии в том и заключается, что звуки речи берутся и
описываются здесь не в своем изолированном состоянии, не
как неподвижные глыбы, не глобально, не в виде дискрет¬
ного множества глухих и немых свойств речевого субстрата,
но как осмысленные, раздельные и объединенные в одну си¬
стему звуки, составляющие целую сеть смысловых отноше¬
ний. Взять и описать такой звук — это значит прикоснуться
к тому или иному узлу целой сети звуковых отношений, за
которым тут же потянутся и все другие узлы этих отношений
и все другие клетки этих последних. Это и значит заниматься
парадигматическими моделями фонем.
СИНТАГМАТИЧЕСКАЯ ЗВУКОВАЯ МОДЕЛЬ
Переходя к дальнейшему усложнению функций звуковой
модели, мы переходим к тому, что называется синтагматиче¬
ской звуковой моделью. Она представляет собою взаимоот¬
ношение элементов фонем-слов в некотором фиксированном
кортеже, т. е. в живом потоке речи. Если парадигматическая
модель есть тот или иной звук или класс звуков в одной по¬
зиции, то синтагматическая модель является, наоборот, од¬
ним и тем же звуком или их сочетанием в разных позициях.
А эти разные позиции, естественно, возникают лишь в потоке
живой речи.
Можно сказать еще и так: синтагматическая модель есть
модель возможных фонематических сочетаний. Если в пара¬
дигмах ставился вопрос об отдельных фонемах как струк¬
турах, то синтагма решает вопрос о сочетании разных фонем
в единое целое.
В связи с этим делается понятным, что одной из первых
проблем фонологической синтагматики является степень пол¬
ноты фонематических сочетаний. Если мы поставим вопрос
о том, какие, например, сочетания из двух согласных возмож¬
ны для данного языка, то, определив отношение количества
этих реальных для данного языка пар согласных к числу всех
теоретически возможных сочетаний согласных данного языка
’) С. К- Шаумян, указ, работа в «Вопр. языкозн.», 1956, № 5, стр. 52.
47

в пары, мы получаем степень полноты данной синтагмы. Точ¬
но так же можно решать вопрос о рефлексивности данной
синтагмы, причем под рефлексивностью понимается сочета¬
ние двух одинаковых согласных. При помощи самой простой
арифметики можно решить вопрос, насколько такая синтагма,
т. е. та или иная удвоенная согласная, характерна для данной
фонологической системы. Получается, что степень полноты
синтагмы как пары каких-нибудь двух согласных в начале
слова в русском языке равняется 0,18, в сербском — 0,17, в
польском — 0,16, в чешском — 0,30. Что касается рефлексив¬
ности, то выясняется, напр., что пары двух согласных в на¬
чале слова в славянских языках очень редки. Более частыми
можно считать для русского языка только (S, S), для поль¬
ского (V, V) (S, S), для чешского (S, S) (Z, Z). В сербском
же вообще такие пары согласных невозможны. Для получе¬
ния соответствующей модели выпишем все согласные данно¬
го языка по горизонтальной линии и те же самые согласные
по вертикальной линии. Тогда при пересечении горизонталь¬
ных и вертикальных линий получатся все теоретически воз¬
можные сочетания 2-х согласных в начале слова. Отметив
крестиком те из этих сочетаний, которые для данного языка
реальны, этим самым мы и получим соответствующую син¬
тагматическую модель.
Можно поставить вопрос и о другой синтагматической
модели, например, о модели четырех согласных фонем в на¬
чале слова в данном языке, когда синтагма начинается с
согласного звука v или f. Модель, приводимая на эту тему
у И. И. Ревзина (стр. 48), ясно показывает, какие сочетания
согласных возможны здесь в русском языке. Имея такую
модель, можно сразу решить вопрос о том, какие согласные
и в каком их сочетании возможны между первым и четвер¬
тым согласным в начале слова ’).
Можно прямо сказать, что количество возможных соче¬
таний разных звуков в любом языке практически равняется
полной бесконечности. Везде, однако, при синтагматическом
моделировании имеется только одна единственная цель —
это изучение реальных для данного языка фонемных сочета¬
ний, т. е. изучение как реально слышимой звуковой картины,
так и ее конструктивно получаемой структуры.
1 Эти факты, как и некоторые др., приводимые нами в данной ра¬
боте, взяты из указанной выше книги И. И. Ревзина. Поскольку эта
книга критикуется нами в др. нашей работе (Вопр. языкозн. 1965, № 5,
стр. 13—31), нам хотелось бы сейчас подчеркнуть, что эта книга отнюдь
не насквозь противоречит научной методологии, но что в ней содержится
также и много положительных данных, которые необходимо использовать
при разработке проблемы моделей.
48

5. ГРАММАТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ
ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГРАММАТИКИ
Естественно было бы ожидать, что представители мате¬
матической лингвистики дадут точное определение граммати¬
ки, откуда последовало бы и точное определение грамма¬
тической модели. Что касается И. И. Ревзина в книге об
языковых моделях, то на стр. 75 он прямо пишет: «...грамма¬
тическая категория есть исходное понятие, задаваемое извне».
«Иначе говоря, оно не зависит от других исходных понятий».
«Заданная извне» грамматическая категория является «не¬
определяемой в терминах модели» (стр. 72). Для И. И. Рев¬
зина грамматическая категория есть некоторого рода «аб¬
страктное понятие», в соответствии с которым (их может
быть несколько) ставится всякое данное слово. Это, конечно,
является отказом от определения грамматики подобно тому,
как и А. М. Пешковский !) дает тавтологическое определе¬
ние грамматики, понимая под ней учение о грамматических
признаках, формально выраженных в языке. Чтобы не ухо¬
дить далеко в сторону, мы тоже здесь не будем заниматься
определением грамматики и будем считать, что существо
грамматики всем известно, а посмотрим, что можно сказать
о грамматическом моделировании.
ОСНОВНЫЕ ГРАММАТИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ
Для этого грамматического моделирования необходимо
исходить из некоторого рода элементарных категорий, кото¬
рые мы сейчас и формулируем.
Прежде всего, грамматика уже не обходится только од¬
ними обозначающими элементами. Она оперирует уже с
обозначаемым. Морфологическая категория — это и есть ми¬
нимальная значимая единица речи. Приставка, основа слова,
суффикс и флексия — это, очевидно, есть то, что нужно на¬
зывать морфемами. Тут, казалось бы, и нужно дать опреде¬
ление слова как минимальной совокупности морфем, функ¬
ционирующей как единое целое. Но такого определения в
книге И. И. Ревзина не дается, как и вообще не дается
определения слова и того, что он называет «словоформой».
Что такое предложение или фраза, тоже остается в данном
месте книги неизвестным, а развивается в дальнейшем. Вме¬
сто этого у автора дается определение «основной речевой
единицы» (ОРЕ).
Поток речи тем или другим способом делится на те или
другие сегменты. Деление это может быть фонологическим
’) А. М. Пешковский. Русский синтаксис в научном освещении. М.,
1958, стр. 53—61.
4 Зак. 1395
49

(например, когда оно определяется ударениями, твердым
приступом, паузами) и конструктивным (которое происходит
в том случае, когда исключение разделяющего сегмента из
фразы не делает эту фразу грамматически неправильной).
Совпадение фонологического и конструктивного критерия
сегментации делает сегмент фонологически правильным. От¬
сюда вытекает и определение основной речевой единицы. Она
есть «всякий фонологически правильный минимальный сег¬
мент». Это определение можно дать и иначе, выдвигая на
первый план неразлагаемость сегмента на другие речевые
единицы и эквивалентность его окружения. Если мы имеем
несколько основных речевых единиц, то всякую последова¬
тельность фонем, заключенную между двумя такими едини¬
цами, тоже необходимо считать основной речевой единицей.
Практически основную речевую единицу считают совпадаю¬
щей с тем, что обычно называется «слово». Совокупность
морфологических признаков одного слова есть грамматема.
При этом грамматема вполне аналогична фонеме в области
фонологии, потому что морфологические признаки так же
релевантны друг в отношении друга, как и признаки фонемы.
Это обстоятельство, конечно, понятно само по себе.
Однако ради математической точности изложения и ради
аналогии с фонологическими проблемами, можно сказать,
что грамматема состоит из известного числа морфологиче¬
ских категорий, поставленных в соответствие с известным сло¬
вом, и потому грамматема так относится к морфологической
категории, как фонема относится к релевантному признаку.
Совершенно уместно при этом говорить об изоморфизме
грамматических и морфологических категорий. Термин «изо¬
морфизм» как раз подчеркивает не просто аналогию или
совпадение, но именно структурное совпадение в обеих об¬
ластях языкознания (это не мешает тому, чтобы в отдельных
случаях такое совпадение отсутствовало).
Последовательность слов, или фраза, может иметь то же
самое разбиение слов, или ту же самую структуру, что и
множество других фраз. Тут ясно противопоставляется струк¬
тура фразы всем бесконечно разнообразным лексическим
значениям фразы. Следовательно, и в том случае, когда
дается единственная фраза, ее структура вполне отлична
от всей лексики и семантики, которые характерны для дан¬
ной фразы.
В сущности говоря, если отвлечься от методов структур¬
ной лингвистики, то в этом определении структуры говорит¬
ся не больше того, что наши учебники говорят о предложе¬
нии и членах предложения. Как нас учит школьная грам¬
матика, предложение состоит из подлежащего, сказуемого,
дополнения, определения и обстоятельств. Эти члены пред¬
ложения понимаются вполне отвлеченно; и всякий знает, что
50

конкретно они выражаются самыми разнообразными слова¬
ми. Но для структурной лингвистики важно не просто нали¬
чие этих членов предложения в предложении; а важна,
прежде всего, сама их структура, т. е. то, как они между со¬
бою относятся и какое целое они составляют, будучи взятыми
в своей отвлеченности. Конечно, в таком термине, как «пред¬
ложение» (его мы пока здесь не рассматриваем), не может
не содержаться структурный момент, поскольку всякому
ясно, как относятся между собою члены предложения и как
они составляют единое целое, т. е. предложение. Но в струк¬
турной лингвистике еще до определения того, что такое пред¬
ложение и его члены, уже надо владеть понятием структуры,
и уже надо знать об отвлеченности этой структуры, т. е. го¬
ворить не об отдельных словах, но о классах слов и о соот¬
ношении именно классов слов. Поэтому мы и не говорили
пока о предложении, а просто о фразе как о совокупности
слов, и не о членах предложения, но о целых классах слов,
находящихся в определенном отношении с другими словами,
составляющими уже другой класс. Структуралисты в этом
случае говорят пока не о предложении, но в гораздо более
общем смысле — о цепочке классов слов. И если дана какая-
нибудь фраза А и имеется цепочка классов, содержащая
классы В (xi), В (х2) ... В (хп), состоящая из такого же
разбиения на классы, что и фраза А, то В будет структурой
фразы А. Мы видим, что здесь имеется в виду обычное раз¬
деление предложения на его члены, но только разделение
это выражено здесь структурно и модельно, поскольку струк¬
тура В (А) и будет моделью множества фраз с такой же
структурой.
Коснемся еще некоторых основных грамматических кате¬
горий, которые тоже являются принципами соответствующих
грамматических моделей. Таковы категории окрестности и
семейства.
Определим категорию окрестности. Окрестность есть один
из видов разбиения множества слов. Именно окрестность —
это система форм словоизменения одного и того же слова.
Так, напр., все падежи данного существительного образуют
собою известного рода окрестность. Все падежи обоих чисел
данного существительного или данного прилагательного или
вообще какого-нибудь имени тоже есть окрестность. Спря¬
жение глагола во всех временах также необходимо считать
определенной окрестностью. Но если мы ограничимся такого
рода примерами, то термин «окрестность» не получит у нас
ни модельного, ни вообще структурного значения. Тут пона¬
добится совсем другая терминология. Поэтому термин
«окрестность» надо понимать не в обывательском смысле, но
в точном, структурном. Имея в виду, что «внутрь одной
окрестности попадают те и только те формы, объединенные
4*
51

общей лексической морфемой, которые входят в одну пара¬
дигму склонения или в одну парадигму спряжения», мы мо¬
жем иметь не только окрестность единственного, множест¬
венного или обоих чисел, но также окрестность единственно¬
го числа того или другого рода (муж., сред., жен.), или то
же самое во множественном числе, в обоих числах и при раз¬
ной комбинации грамматических родов. Такие же многочис¬
ленные окрестности можно установить и в спряжении глаго¬
лов, исходя из того или иного принципа окрестности. Понятие
окрестности можно расширить, вводя в качестве ее принци¬
па общую основу слова в соединении с наиболее продуктив¬
ными суффиксами и флексиями или даже без этого соеди¬
нения. Так, напр., в окрестность глагольных форм могут
попасть причастия, деепричастия, nomina agentis и nomina
actionis. Смотря по точке зрения, «делатель» или «делание»
может попасть в одну окрестность с формами глагола «де¬
лать». Н. С. Трубецкой и И. И. Ревзин говорят, что в неко¬
торых славянских языках, напр., в чешском и словацком, от
каждого имени, обозначающего одушевленное существо,
можно образовать притяжательное прилагательное, которое
при расширенном понимании окрестности будет относиться
к той же окрестности, что и данное одушевленное имя. Не¬
трудно заметить, что здесь возможна самая разнообразная
структура окрестности, как она возможна и в фонологии при
установлении разных классов фонем.
Определим понятие семейства. Семейство тоже есть один
из видов разбиения множества слов. Именно, семейство
есть множество слов, которые между собой эквивалентны.
А эквивалентны те слова, которые являются взаимозамени-
мыми в любой произвольно взятой фразе, куда входит одно
из них. Например, взяв две фразы «Я пишу книгу» и «я пи¬
шу хорошо», мы с первого взгляда как будто бы можем за¬
менить «книгу» «на хорошо», потому что грамматическая
правильность фразы от такой замены не нарушается. Однако
это только случайность, потому что фраза «Я прыгаю книгу»
уже невозможна. Следовательно, для эквивалентности необ¬
ходимо подчеркивать взаимозаменимость элементов не в ка¬
ких-нибудь двух или трех случайно взятых фразах, но
именно в любой фразе. Поэтому, если бы мы захотели гово¬
рить, например, о семействе слов, связанных с дательным
падежом, то отнюдь не все слова в дательном падеже обра¬
зовали бы собою одно единственное семейство. Например,
«столу», «окну», «слону» есть одно семейство с точки зрения
дательного падежа, если мы при этом не будем обращать
внимания на категорию рода и на категорию одушевленно¬
сти. Но взаимная замена этих слов во всех возможных фра¬
зах отнюдь невозможна или возможна только грамматически
формально. Напротив того, если взять слова «окно» и «сло¬
52

на», то, хотя оба эти слова стоят в вин. падеже, они относят¬
ся к разным семействам, т. к. здесь играет роль категория
одушевленности: можно сказать «я вижу окно», но нельзя
сказать «я вижу слон». Также можно сказать «большое ок¬
но», но нельзя сказать «большое слон». Следовательно,
эквивалентность, а значит, и семейство возможны только
в условиях безусловной и универсальной взаимозаменимости
соответствующих слов.
Можно дать и другое определение семейства, которое в
своей основе ничем не отличается от приведенного только
что здесь определения. Именно, если всякий физический
предмет можно очертить, скользя по его периферии, то тот
же самый предмет можно определить и скользя соответст¬
вующим образом по тому фону, который его окружает. Две
фразы можно считать эквивалентными относительно какого-
нибудь слова, если обе они имеют место в данном языке,
т. е., как говорят, являются отмеченными. Так, например,
эквивалентны фразы «...кипит» и «кошка пьет» .. . относи¬
тельно слова «молоко», поскольку в русском языке имеются
фразы «кипит молоко» и «кошка пьет молоко». Но те же две
фразы не будут эквивалентными относительно слова «вода»,
поскольку можно сказать «кипит вода», но нельзя сказать
«кошка пьет вода». Таким образом, с этой точки зрения,
семейством надо называть множество таких слов, относитель¬
но которых эквивалентна каждая фраза из определенного
множества отмеченных фраз.
6. ВОПРОС О ПРАКТИЧЕСКОМ ЗНАЧЕНИИ ТЕОРИИ
ЯЗЫКОВЫХ МОДЕЛЕЙ
ПЛАСТИКА РЕЧИ И ЯЗЫКА
Основное значение теории языковых моделей заключается
прежде всего, не столько в использовании каких-нибудь но¬
вых методов для разыскания фактов речи и языка, сколько
в повышенной культуре самого понимания (а в дальнейшем
и соответствующего изучения) этих фактов. Всем известно,
что в течение последних ста лет языкознание ставило своей
задачей по преимуществу накопление все новых и новых
фактов, причем никакая классификация и никакая языко¬
ведческая методология не могла угнаться за неимоверным
количеством этих фактов и их достаточно глубоким освое¬
нием. После первой мировой войны в языкознании зарожда¬
ются и укрепляются скорее именно способы понимания фак¬
тов, чем способы их изыскания и накопления. Структурная
лингвистика ставит как раз именно задачи понимания, а уже
потом задачи накопления фактов.
53

При обыкновенном общении людей между собою, а также
и в традиционной научной лингвистике больше всего обра¬
щается внимание на непосредственную звуковую или грамма¬
тическую картину речи и языка, хотя фактически никогда
нельзя было обойтись без усвоения самой картины речевого
звучания и грамматического строя. В настоящее время, под
влиянием структурной лингвистики ощущается глубокая по¬
требность дать именно картину речевого потока в ее отно¬
сительной самостоятельности, а также соответственно и грам¬
матики. Структурная лингвистика сразу же началась с неза¬
кономерного увлечения, что было, конечно, болезнью роста,
не преодоленной еще и до настоящего времени. Думали и
думают, что язык можно изучать вне всяких проблем смысла
или значения. К языкознанию применяют методы математи¬
ческой логики, тоже стремящейся максимально оторваться от
мыслимого содержания и сосредоточиться только на фор¬
мальных взаимоотношениях. Но и помимо логики математи¬
ческой самая форма изложения новой лингвистики стала
отличаться злоупотреблением всякого рода математических
обозначений, рассчитанных на отвлечение от всякого содер¬
жания и на замену конкретной мысли только составляющими
ее внешними отношениями. Получилась полная противопо¬
ложность того, к чему первоначально стремилась структур¬
ная лингвистика и ради чего она, собственно говоря, и воз¬
никла. Так, звуковая сторона языка у многих структурали¬
стов получила не только самостоятельное, но и абсолютное
значение, за пределы которого уже запрещалось выходить.
Казалось бы, четко выраженная звуковая модель как раз
и должна была бы помогать изучению языка в целом. Но
язык в целом предполагал изучение слова со всеми его
смысловыми функциями, а изучение лексики и грамматики,
как стали думать многие, мешает структурной фонетике и да¬
же делает ее невозможной. Для новой науки о речевом зву¬
чании придумали даже новое название «фонология», резко
отличая ее от традиционной фонетики. Однако воздержимся
от этих слишком далеко идущих увлечений и попробуем фор¬
мулировать то, чем действительно богата фонология в срав¬
нении с фонетикой, и чем богата структурная грамматика
в отличие от традиционной.
Наблюдая речевой поток в его непосредственной данно¬
сти, мы действительно почти всегда стремимся усвоить его
внутренний смысл и очень редко изучаем его как таковой.
Только в исключительных случаях, например, слушая акте¬
ра или декламатора или какие-нибудь аналогичные звуковые
явления в бытовой речи, мы следим за самим произноше¬
нием; но и тут конечной целью является для нас понима¬
ние смысла произносимых слов или, так сказать, поведение
того, кого мы слушаем. Однако займем такую, отнюдь не
54

единственную, а только предварительную позицию: мы слу¬
шаем речь говорящего, но не поддаемся ни ее безраличной
и нерасчлененной текучести, ни тому внутреннему смыслу,
который она имеет своею целью выразить. Другими словами,
будем слышать произносимую речь в ее расчлененном по¬
строении, в ее не сумбурной, но конструктивной форме, от¬
нюдь не отказываясь от ее смыслового понимания, если оно
для чего-нибудь пригодится. Заняв такую позицию, при своем
слушании произносимой речи мы сразу же начинаем убеж¬
даться, что эта фонологическая речь полна самых разно¬
образных и притом весьма оригинальных структур, что она,
не будучи ни сумбурным звуковым континуумом, ни чистой
языковой семантикой, является вполне самостоятельным
предметом исследования и поражает нас наличием всякого
рода неожиданных и в то же время весьма точных законо¬
мерностей.
Не существует никакой бесформенности и никакой не¬
определенности в абсолютном смысле нигде и ни в чем.
Когда мы стоим на берегу во время морской бури, то, не
гоняясь за точностью выражений, мы можем сказать, что
море имеет бесформенный вид. На самом же деле морские
волны во время бури имеют только другую форму в срав¬
нении с морем в тихую погоду. И если художник захотел
бы изобразить на своей картине весь этот хаос морской бу¬
ри, он должен был бы избрать не какие попало краски и
формы, но — очень определенные, а именно те, которые дали
бы ему возможность изобразить бурю на море. Мы часто
употребляем выражения вроде «бесформенная куча песка»
или «хаотическое нагромождение туч во время грозы». Од¬
нако наша бесформенная куча песка имеет вполне опреде¬
ленные размеры, вполне определенный вид и ничего хаоти¬
ческого в себе не содержит. Если композитор изображает в
своей музыке какой-нибудь дикий и первобытный оргиазм,
то и здесь художник дает только иное направление музы¬
кальным формам и краскам, чем для спокойной музыки, а
вовсе не отбрасывает всякую их форму или направление.
Поэтому, как бы сумбурно и случайно ни звучала человече¬
ская речь, в ней всегда можно найти те или иные закономер¬
ности, которые делают ее именно такой, а не иной. Вот
эти же закономерности, точно сформулированные и построен¬
ные, как раз и являются моделью данного звучания. Не уло¬
вив эту модель в том или ином речевом потоке, мы не смо¬
жем понять этот поток ни как правильный, ни как неправиль¬
ный, ни как ясный и простой, ни как сумбурный и нагро¬
можденный.
Другими словами, теория звуковых моделей впервые дает
возможность различать в речевом потоке его реальную или
слышимую сторону и его сторону идеальную или закономер¬
55

ную. Теория звуковых моделей учит нас понимать речевой
поток не однопланово, не как пустую неопределенность
беспорядочных звуков и шумов, но как нечто конструктивно
определенное, как нечто расчлененное и объединенное, как
нечто построенное и упорядоченное. Звуки и шумы речевого
потока могут выступать с разной степенью и с разными
качествами своего оформления. Но как бы они ни выступали,
для фонолога они всегда предстают как бы пластически, как
бы скульптурно. Но, конечно, нужно уметь дать соответст¬
вующее описание беспорядочному течению речи. Надо уметь
подмечать все малейшие паузы, разделяющие разные комп¬
лексы звуков, все их мелодическое строение, всякую малей¬
шую их интонацию. Теория звуковых моделей имеет то прак¬
тическое значение, что она дает нам культуру слушания ре¬
чевого потока и приучает находить в речевом потоке прояв¬
ление тех или иных закономерностей (покамест еще не
чисто смысловых, но только звуковых). Правда, такого рода
теория звуковых моделей находится еще в состоянии заро¬
дыша; и языковеду нужно очень много работать над четким
различением звуков и над умением научно и раздельно
воспроизводить то, что в речевом потоке часто звучит бес¬
порядочно и нерасчлененно.
ПЛАСТИКА РЕЧИ И ЕЕ ВНУТРЕННИЙ СМЫСЛ
Было бы, однако, пустым формализмом заниматься изуче¬
нием речевого потока без учета того решающего обстоятель¬
ства, что этот речевой поток еще не есть весь язык человека,
а только его максимально внешняя сторона. Забывать, что
язык есть орудие человеческого общения, это значит игно¬
рировать и аннулировать все научное значение фонологии.
Звуки речи существуют у человека для того, чтобы выражать
ими свое внутреннее состояние, свое сознание или бессозна¬
тельное, свои мысли или чувства со всеми их оттенками и
тенденциями. В своем речевом потоке индивидуально чело¬
век выражает как лично себя, так и свою общественную
принадлежность, свое сословие, свой класс, свое историческое
положение.
Кто помнит старую русскую аристократию, тот прекрасно
представляет себе ее небрежно фонетическое произношение,
французскую назализацию и закрытые гласные в конце сло¬
ва, ее английские интонации и произношение почти с закры¬
тыми губами. Кто встречался с купеческим миром, тот пре¬
красно представляет себе ее громкое произношение слов с
широко раскрытым ртом; духовенство же часто не делало
никакой редукции в послеударных слогах. Фонология должна
уметь раскрыть и описать речевй поток спокойного холод¬
ного дельца, нервной и истеричной женщины, восторженного
56

поклонника искусства и трезвого прозаика обыденной жизни.
У Тургенева в «Отцах и детях» одно действующее лицо, а
именно Павел Петрович Кирсанов, произносит слово «прин¬
цип» почти по-французски — «принсип» (можно было бы
сказать даже «прэнсип»); другое же лицо, Базаров, произ¬
носит это слово как «прынцип», ставя к тому же ударение
на первом слоге. Разве нельзя судить по такому произно¬
шению о сословной принадлежности соответствующих лиц?
В романе Диккенса «Крошка Доррит» гувернантка разбога¬
тевшего семейства учит всех произносить слова с вытяну¬
тыми губами на французский манер (prune).
Эти азбучные истины необходимо помнить каждому фо¬
нологу, если он хочет, чтобы его наука была частью языко¬
знания. Ведь если фонология будет ограничиваться только
учением о звуках, она не будет частью языкознания, так как
язык не есть только звучание. Если фонолог занимается,
например, учением о сочетаемости звуков, то, какие бы пра¬
вильные статистические методы он ни употреблял и какие
бы точные и идеальные результаты он ни получал, такая
фонология все равно не будет иметь никакого отношения к
языкознанию, так как язык, повторяем, не есть только зву¬
чание. Точно так же грамматические модели не имеют
никакого отношения к языкознанию, так как язык не есть
грамматика. Во всех этих случаях необходим учет внутрен¬
него значения звуков и грамматических форм, и необходимо
соединение как фонологии, так и грамматических структур
с языком как орудием человеческого общения, без чего са¬
мые изысканные структурные формы языка теряют свою
связь с языком и становятся предметом специальной, но уже
не языковой дисциплины.
ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Огромное значение имеет теория моделей и для теорети¬
ческого языкознания. Как мы уже говорили, традиционное
языкознание слишком интенсивно всегда гонялось за разы¬
сканием новых языковых фактов и слишком мало обращало
внимания на теоретическую сторону дела, на определение
своих категорий и на изыскание более тонких методов.
В этом отношении структурная лингвистика и, в частности,
теория языковых моделей слишком злоупотребляли теорети¬
ческими построениями, удаляясь иной раз в безвоздушное
пространство ненужных формул, вреднейшего формализма
математических изысканий и наукообразных, путающих де¬
ло, обозначений. Это, несомненно, является временным увле¬
чением и в ближайшее время отпадет, по крайней мере, для
лингвистики, как ненужная мишура. Тем не менее теорети¬
ческий напор, характерный для теории языковых моделей
57

и для всей структурной лингвистики, ни в каком случае не
пропадет даром и уже заставил коренным образом пере¬
сматривать свои теоретические позиции всех передовых линг¬
вистов нашего века.
Оказалось, например, что традиционная лингвистика не
очень хорошо разбирается даже в таких, казалось бы, оче¬
видных вопросах, как части речи или члены предложения.
Тут царит очень большая путаница. Части речи определяют¬
ся в связи с логическими категориями, что и неправильно и
недостаточно. Члены предложения определяются как ответы
на тот или иной вопрос, что вовсе не есть определение, но
только интуитивное понимание. Употребляются такие выра¬
жения, как «части речи», «частица», «служебные слова» или
«знаменательные слова», как будто бы в языке имеется что-
нибудь незнаменательное. Падеж тоже определяется как
ответ на тот или иной вопрос, а в самой общей форме па¬
деж понимается как отношение одного имени к другому.
Однако все это вращается только в чисто интуитивной об¬
ласти и имеет весьма слабую связь с точным логическим
определением. Такие категории, как вид, залог или наклоне¬
ние, в традиционной грамматике тоже почти не выходят за
пределы интуитивных установок, чуждых не только логиче¬
ской точности, но даже самой обыкновенной интуитивной яс¬
ности, обстоятельности и непротиворечивости. Другими сло¬
вами, основные теоретические категории традиционного язы¬
кознания требуют коренной чистки, и математически-струк-
турный подход сулит здесь самые широкие логические воз¬
можности.
В качестве примера можно привести хотя бы понятие фо¬
немы. Прошел длинный ряд веков, когда звуки речи и фо¬
немы никак не противопоставлялись и понятие звука речи
было окончательным обобщением всего произносимого. По¬
том стали замечать то простое обстоятельство, которое из¬
вестно теперь и всякому школьнику, а именно, что одно дело
произносить слова, а другое дело их писать. Откуда получи¬
лось такое расхождение? Пришлось различать звуки факти¬
ческого речевого потока и звуки языка, и, в конце концов,
называть фонемой не просто фактически произносимый звук,
а именно звук языка с подчеркиванием того, что язык не
есть просто звучание. Потом пришлось анализировать и
фонему как звук языка. Является ли она родовым понятием
в отношении фактически произносимого звука речи или от¬
ношение здесь более сложное? Всякий ли фактически про¬
износимый звук речи есть фонема или тот, который несет на
себе функцию различения смысла, того, что обозначают
фактически произносимые звуки речи? В конце концов мысль
дошла до конструирования фонемы как некоторого рода
58

модели, для фактически произносимых звуков речи. Изучая
фонологическую литературу последних десятилетий, нельзя
не убедиться в том, как плодотворно воздействовали мате¬
матические методы на развитие учения о звуках речи, став¬
шего теперь специальной и чрезвычайно тонкой дисциплиной.
Возьмем такую категорию, как часть речи. Исследование
О. С. Кулагиной показало, что к этому понятию можно и
нужно подойти математически, а именно теоретико-множест¬
венно. Оказалось, что часть речи есть не что иное, как изве¬
стная интерпретация понятия окрестности.
Если взять множество слов и распределить их по окрест¬
ностям, то между такими множествами слов, являющихся
окрестностями, можно установить подобие или даже тожде¬
ство, когда одна окрестность накладывается на другую, и
показателем этого тождества явится то, что можно назвать
типом разных окрестностей. Вот этот тип и есть нечто весьма
близкое нашему понятию части речи. Если установить, что
имеются слова мужского, женского и среднего рода с окон¬
чаниями на -ый, -ая, -ое и окрестности, которые можно назвать
единственным или множественным числом, то совпадение та¬
кого рода множеств будет рисовать нам определенного рода
тип словесного множества; этот тип, очевидно, будет именем
прилагательным, другими словами, частью речи, установлен¬
ной здесь при помощи структурного взаимоотношения слов
между собою. Подобного рода рассуждения, конечно, не ри¬
суют нам имени прилагательного в целом, т. к. обычно по¬
нимаемое прилагательное гораздо шире, а даваемое струк¬
турными средствами, определение имеет гораздо более узкий
объем. Тем не менее невозможно спорить о том, что струк¬
турное моделирование далеко двинуло вперед разработку
учения о частях речи, хотя оно, возможно, еще и далеко от
окончательного решения данной проблемы.
О падежах тоже спорили очень много, но окончательного
определения падежа мы не имеем до настоящего времени.
Это объясняется тем, что падежи определялись не столь¬
ко логически и по существу, сколько описательно, эмпириче¬
ски, почти только интуитивно. Нельзя не признать огромного
значения той попытки структурного определения падежа, ко¬
торое принадлежит А. Н. Колмогорову и В. А. Успенскому.
Идея этого определения очень проста. Берется ряд одина¬
ково построенных фраз, устанавливается соотношение между
отдельными классами слов, составляющими эти фразы, и па¬
деж отыскивается при помощи соотношения этих классов,
т. е. при помощи установления эквивалентности его окруже¬
ния в одинаково построенных фразах. Определение падежа
в этом случае тоже является слишком широким и чересчур
абстрактным; оно очень далеко от конкретной смысловой на¬
сыщенности понятия падежа в градационном языкознании.
59

Тем не менее и здесь структурный метод и моделирование
дают весьма ощутительные результаты, отвергать которые
немыслимо для языковеда, если он ищет свою истину без
всякого предубеждения, как бы далеко ни расходились меж¬
ду собою возможные в настоящее время структурные методы
моделирования и фактическое богатство огромных эмпири¬
ческих данных традиционного языкознания.
Таким образом, роль структуры математического модели¬
рования на путях установления точного теоретического язы¬
кознания никак не может отрицаться или уменьшаться.
УСЛОВИЯ возможности ПОСТРОЕНИЯ
ЯЗЫКОВЫХ МОДЕЛЕЙ
В заключение необходимо сказать несколько слов об
условиях, без соблюдения которых эта огромная роль моде¬
лирования может значительно снизиться и даже совсем поте¬
рять свое значение.
Во-первых, лингвист всегда должен иметь в виду только
свои собственные интересы, т. е. интересы фактического изу¬
чения фактически существующих естественных языков. То,
какие цели может преследовать математик или техник при
изучении математической лингвистики, касается только са¬
мих математиков и техников, а не лингвистов. Поэтому рас¬
статься лингвисту с традиционным языкознанием совершен¬
но невозможно, поскольку именно оно накапливает факти¬
ческие языковые материалы и является той единственной
дисциплиной, которая призвана изучить и обобщить эти по¬
следние.
Во-вторых, конструирование математических структур и
систем, само по себе не имеющее никакого отношения к линг¬
вистике, хотя и пользующееся теми или иными ее материа¬
лами, может иметь свой настоящий научный смысл только
в том единственном случае, когда мы уже хорошо знакомы
с теми или иными категориями, наличными в языке и в раз¬
ной степени осознанными в традиционной науке об языке.
Если мы, напр., не знаем, что такое падеж, то структурно¬
математическое изыскание, как бы оно точно ни было, ровно
ничего не даст для понимания падежа.
Необходимо начинать изучение языка снизу, т. е. с эмпи¬
рического обследования его фактов или хотя бы с простого
их установления.
Установив тот или иной звуковой факт и чувствуя недо¬
статочность традиционных методов для его осознания, мы
можем обратиться к структурной лингвистике и попробовать
применить ее методы. Но если мы не знаем самих фактов
языка и не умеем фиксировать их хотя бы примитивно и
приблизительно, никакие математические формулы ничего
60

нам не дадут. Только, представляя себе падеж хотя бы в опи¬
сательной и интуитивной форме, мы можем ставить себе
цели структурно-математического и модельного его оформле¬
ния. Иначе получается логическая ошибка, весьма характер¬
ная и частая для структуралистов, а именно petitio principii.
Еще не известно, что такое падеж, а уже дается его матема¬
тическая формула. Такого рода моделирование для линг¬
вистики бесполезно.
В-третьих, необходимо помнить, что метод структурного
моделирования есть метод абстрактный, априорный, дедук¬
тивный. Все время необходимо сравнивать результаты это¬
го метода с результатами фактического и эмпирического
изучения естественных языков. Тут очень редко можно
встретить полное отождествление. Так, напр., моделирование
части речи, по О. С. Кулагиной, отнюдь не совпадает с тем,
что мы называем существительным, прилагательным, место¬
имением и т. д. Те структурные типы, которые здесь удается
установить, не охватывают всего смыслового богатства той
или иной части речи. Следовательно, необходимо отдавать
себе строгий отчет, какую группу изучаемых звуковых явле¬
ний захватила наша модель и какие явления еще остаются
непродуманными. Иначе говоря, цели эмпирического иссле¬
дования языков и здесь остаются для лингвиста единствен¬
ными. Мы часто осуждаем наличие в наших грамматиках
огромного количества правил и такого же огромного коли¬
чества исключений из этих правил. А ведь тем не менее по¬
добного рода метод изучения языка, пусть в данном случае
и беспомощный, только и давал до сих пор возможность
конкретно соприкоснуться с бесчиленными смысловыми воз¬
можностями языков. Иной словарь составлен очень сумбурно.
Но раз он дает пусть и сумбурное перечисление всех значений
данного слова, он все же бесконечно ближе к фактическим
смысловым богатствам языков, чем отвлеченная математи¬
ческая формула. Насколько трудна, неопределенна, скользка
и полна всяких исключений установка языковой модели,
можно видеть по статье Г. С. Цейтина «К вопросу о построе¬
нии математических моделей языка». (Доклады на конфе¬
ренции по обработке информации, машинному переводу и
автоматическому чтению текста, вып. 3, М., 1961). Сам
Г. С. Цейтин постоянно употребляет такие выражения, как
«близость» и притом «в определенном отношении» соответ¬
ствующей математической конструкции к «свойствам реаль¬
ного языка». Анализирующие модели, которые возникаю^
из операций над определенным кругом языковых явлений,
«наталкиваются на трудности, вызванные сложностью струк¬
туры исходного объекта — языка». Синтезирующие модели,
в которых «первоначально создается независимо от языка
некоторая математическая конструкция, а затем проверяется
61

ее соответствие действительному языку», тоже могут обла¬
дать разной точностью. Построение алгоритмического про¬
цесса, порождающего множество грамматически правильных
фраз языка, тоже никогда не может быть надежным, и соот¬
ветствующая модель тоже «не должна воспроизводить в
точности все детали языка». Наконец, во всей этой статье
Г. С. Цейтина нет ровно ни одного конкретного примера по¬
строения языковых моделей. Ясно, что теория языковых мо¬
делей в настоящее время находится только в эмбриональном
состоянии.
Т. М. Николаева в статье «Структура алгоритма грамма¬
тического анализа (при МП с русского языка). Сб. Машин¬
ный перевод и прикладная лингвистика», М., 1961, № 5
устанавливает восемь типов синтаксических отношений, под¬
лежащих учету при переводе на другой язык: подлежащего
к сказуемому, данного слова ко всему предложению или к
несогласованному с ним существительному, данного слова
к управляемому им глаголу без посредства предлога, или к
управляющему глаголу при помощи предлога, определение
глагола данным словом или прилагательного или согласован¬
ного с ним существительного. Конечно, грамматический пере¬
вод еще не есть полный перевод; а такой перевод, который
был бы переводим и по содержанию, все еще очень труден.
Стоит обратить внимание также и на статью Г. В. Колшан-
ского в том же сборнике под названием «О формализации
контекста», где также указываются большие трудности в
формализации текста, иной раз совершенно непреодолимые.
Ср. Г. Ингве, Синтаксис и проблема многозначности, и
Э. Рейфлер, Определение значения при машинном переводе.
(Сб. Машинный перевод, М., 1957).
И все же надо стремиться искоренить сумбур в наших
грамматиках и словарях и подводить сумбурные факты под
общие языковые закономерности. А структурное моделиро¬
вание оказывает здесь незаменимую услугу.
В-четвертых, огромная роль структурного моделирования
может легко снизиться и даже аннулироваться, если мы не
будем помнить того, что основной задачей структурного
анализа является установление тех или иных структур, но
никак не разыскание и установление новых языковых фак¬
тов. Структурное моделирование не устанавливает никаких
новых языковых фактов, оно дает только структуру уже най¬
денных фактов и приводит в систему то, что получено эмпи¬
рическим путем и потому страдает отсутствием окончатель¬
ного осмысления и оформления.
Структурное моделирование делает употребляемые нами
категории более ясными и определенными, стараясь дать им
максимально четкую формулировку и систематизацию. Но-
62

вые языковые факты может найти только эмпирическое ис¬
следование языка, и никакими другими методами получить
эти факты невозможно. Только встреча с фактом, как тако¬
вым, играет решающую роль. Все же остальное есть только
осмысление и оформление фактов.
Наконец, в-пятых, можно выставить и еще один тезис,
который, насколько можно судить, является только обобще
нием всех предыдущих, установленных нами, условий зна¬
чимости структурных методов.
Именно всякая структура предполагает тот предмет,
структурой которого она является. Всякая модель есть мо¬
дель чего-нибудь; и она совершенно теряет свое значение,
если мы ее будем рассматривать в абсолютной изоляции.
Короче говоря, теория языковых моделей, как и моделей во¬
обще, получает свой научный смысл только в связи с теорией
отражения.
Если имеется какая-нибудь действительность и если она
отражается в сознании или мышлении человека, тогда уста¬
навливаемая нами структура и модель получают свой реаль¬
ный смысл и обогащают нашу науку об этой действитель¬
ности. Между прочим, такая простая вещь понятна отнюдь
не всем структуралистам. Многие в своем стремлении уста¬
навливать те или иные структуры и модели слишком увле¬
каются своим предметом, отрывают его от действительного
состояния вещей, превращают его в мертвую абстракцию или
прямо в фикцию и даже подыскивают для подобного субъ¬
ективизма разного рода философские обоснования. Однако
форма вещей неотделима от самих вещей, как бы совершенно
мы ее ни изучали в отдельности. Вещь, лишенная своей
формы, рассыпается и перестает быть вещью; и наше учение
о действительности, в данном случае о языке, отрывающее
форму от содержания, превращается в пустую фикцию и де¬
лается предметом бесполезного жонглирования пустыми
абстракциями. Теория языковых моделей развивается и раз¬
рушается в зависимости от того, пользуется ли она теорией
отражения или изучаемая ею действительность «превращает¬
ся» в беспредметные формулы и в нагромождение ничего не
отражающих собою фикций. Таково это первое и последнее
слово теории языковых моделей. Или она есть результат
методически применяемой и развиваемой теории отраже¬
ния, — тогда обеспечивается для нее большая роль в научном
языкознании. Или она принципиально трактуется как нечто
самостоятельное, беспредметное и не отражающее никакой
действительности, — тогда роль ее снижается и на каждом
шагу готова дойти до полного падения и нуля. Это — первое
и основное условие возможности научного построения тео¬
рии языковых моделей.
63

7. ПЕРЕХОД ОТ ОПИСАНИЯ К ОБЪЯСНЕНИЮ
ОБЩАЯ МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА
ПРЕДЛОЖЕННОГО ВЫШЕ ИЗЛОЖЕНИЯ
Если бы мы захотели дать самую общую характеристику
методологии нашего изложения, то мы не ошибемся, если
скажем, что примененный нами метод есть метод описания.
Когда мы определяли модель языка, мы исходили, напр., из
того, что всякая языковая модель есть обязательно струк¬
тура, т. к. иначе она ничем не будет отличаться просто от
абстрактного понятия звука. Это было просто констатацией
определенного факта и дальше мы никуда не шли. Всматри¬
ваясь в эту структуру, мы нашли в ней целое и части, нечто
нераздельное и нечто раздельное. Здесь мы ограничились
опять-таки простой констатацией, что всякая структура есть
единораздельность; и, опять-таки, в объяснении этой едино-
раздельности мы тоже никуда не пошли дальше. То же самое
получалось у нас и тогда, когда мы говорили о принципе
построения структуры и о перенесении структуры с одного
субстрата на другой, необходимое для того, чтобы структу¬
ра перестала быть просто одной структурой, но стала еще
и моделью. При описании отдельных элементов структуры
и модели мы тоже ограничились простым указанием на то,
что эти элементы должны быть строго отличны один от дру¬
гого, не совпадать один с другим, и в то же самое время быть
способными образовывать из себя цельную систему. Для
этого мы ввели такие понятия, как неоднородность и реле¬
вантность, и т. д. и т. д. В конце концов даже и такое фун¬
даментальное понятие как отражение мы вводили почти
исключительно в описательном плане, т. е. в плане конста¬
тации необходимых фактов; кое-где мы заговаривали и о
диалектике, когда, например, характеризовали живой языко¬
вый поток как совмещение различных между собою звуков,
образующих вместе единое и цельное становление челове¬
ческой речи. Это уже было не просто писанием, но и попыт¬
кой дать некоторого рода объяснение фактов. Однако эти
диалектические указания не были нашей прямой задачей и
давались только случайно.
ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ И ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ СТОРОНА
ЧИСТОГО ОПИСАНИЯ
То, что описание фактов играет первую (по крайней мере,
во времени) роль в науке, спорить об этом не приходится.
Прежде чем что-нибудь объяснять, надо знать те факты,
которые мы хотим объяснять, а знание фактов возникает
только в связи с их элементарным описанием. Нельзя от-
64

рицать, что абстрактная сущность реального звука не есть
просто его отвлеченное понятие, но еще и его структура,
поскольку понятие всякого факта, как оно понимается у
обывателей и в школьных учебниках, совершенно отвлекается
от всякой конкретности фактов, игнорирует все их различия
и пользуется только тем одним, в чем они тождественны. Так
понимаемое формально-логическое понятие факта чересчур
бедно и бессодержательно, являясь чересчур убогой абстрак¬
цией, превращающей факты в бессильное и бесплотное по¬
строение. Констатация того, что абстракция может быть и бо¬
лее содержательной, что она может, напр., воплощать в себе
известную идею порядка и быть упорядоченным целым, ко¬
нечно, гораздо богаче формально-логического понятия фак¬
тов, основанного только на фиксации их тождественного
признака. Однако эта совершенно правильно описываемая
структура содержит в себе вполне определенную диалектику
целого и частей; но диалектика эта уже не является простым
описанием элементов, входящих в структуру, и, тем более,
не является описанием взаимоотношения элементов структу¬
ры и самой структуры, как взаимоотношения частей целого
и самого целого. Здесь необходимо уже не просто писание,
но объяснение; и объяснение это есть диалектика. То же
самое необходимо сказать и о соотношении структуры с
принципом ее построения: этот принцип структуры не есть
сама структура, и в то же самое время не находится где-
нибудь вне ее. То же самое необходимо сказать и об отно¬
шении структуры с тем субстратом, в котором эта структура
воплощается: воплощенная структура не есть просто сам
субстрат, в котором структура воплощена, но она и не вне
этого субстрата.
Таким образом, объяснение есть необходимый момент в
науке; но это есть только начало науки. Сама наука не мо¬
жет ограничиться только одним описанием фактов. Она еще
всегда стремится и объяснять эти факты, находить их общие
закономерности, которые давали бы возможность делать
прогнозы об их будущем состоянии, не говоря уже о том, что
они мыслятся отнесенными также и в прошлое.
НОВАЯ ЗАДАЧА
Исходя из того, что одним из решающих фактов как в
истории, так и в теории языка является наличие в нем мо¬
делей, очевидно, необходимо кроме описания языковой мо¬
дели давать также еще и ее объяснение. А, исходя из того,
что подлинное объяснение есть диалектика, необходимо при¬
знать, что подлинное изучение фонемы, а также и других
элементов языка должно быть диалектическим. Это озна¬
чает, что работа, предпринятая нами в предыдущем, является
5 Зак. 1395
65

только предварительной. Она была проведена для элемен¬
тарного описания некоторых фактов языка, вернее же ска¬
зать, для известной их констатации.
Необходимо предварительно приучиться наблюдать струк¬
турные модели в языке, и необходимо сначала отойти от
слепого эмпиризма и грубого натурализма в этой области.
Задачей предыдущего изложения и была попытка привлечь
внимание читателя к некоторым не просто слепо-эмпириче¬
ским и не просто натуралистическим наблюдениям в области
естественных языков. Языковед, имеющий дело с естествен¬
ными языками, никогда не может быть слепым эмпириком
или грубым натуралистом. Ведь его задачей все равно яв¬
ляется установление каких-нибудь закономерностей изучае¬
мых им естественных языков. А эти закономерности уже
сами по себе далеко выходят за пределы слепого эмпиризма
и ни в какой мере не сводятся на простые натуралистические
наблюдения и объяснения. В предыдущем мы предлагали
только расширить эту область изучения закономерностей
и еще дальше уйти от слепого эмпиризма. Делали мы это
путем таких описаний, которые нам представлялись наиболее
простыми и очевидными. Но, повторяем, простое описание
даже и в абстрактных областях еще не есть подлинная наука.
Подлинная наука всегда есть некоторого рода объясняющая
система, конечно, не застойная, не неподвижная, не мертвая.
Система должна быть подвижной, вечно меняющейся и
творческой. Нечего и говорить, что построить такую систему
языка — вещь очень трудная и едва ли выполнимая при
современном состоянии науки. Тем не менее, принципы такой
системы уже и теперь ощущаются весьма интенсивно и во
что бы то ни стало требуют своей формулировки. Но основ¬
ное условие для системы чего бы то ни было есть и ее внут¬
ренняя диалектическая самоподвижность и ее внешнее стрем¬
ление к другим возможным системам.
Итак, изучение языка в качестве диалектической системы
есть необходимое условие для построения лингвистики в
виде научной дисциплины. Наши предыдущие описательные
подходы к языковой модели должны рассматриваться про¬
педевтически и, даже можно сказать, по преимуществу педа¬
гогически. Предстоит полная перестройка всех предложенных
у нас выше наблюдений в целях достижения диалектической
системы языка, хотя бы только в принципе. Нечего и говорить
о том, что наибольшими материалами в этом отношении из
всех уровней языка обладает уровень фонематический. По¬
этому необходимо испробовать предлагаемую нами объясни¬
тельную теорию диалектической системы прежде всего в
области фонологии.
66

II
ФОНОЛОГИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ
И ЯЗЫКОВАЯ СИСТЕМА
А. ЗВУКИ РЕЧИ В ИХ НЕПОСРЕДСТВЕННОЙ
ДАННОСТИ И В ИХ ОПОСРЕДСТВОВАННОМ
ОТРАЖЕНИИ
Предлагаемые здесь замечания основаны на том, что зву¬
ковая модель есть предельно развитое понятие звука речи
вообще. Поэтому необходимо начать с обозрения того, что
в современной науке называется звуком речи, как понятие
этого звука речи доходит до учения о фонеме и как развитие
фонологической теории неизбежно приходит к теории звуко¬
вых моделей. Этот ряд идей, можно сказать, только резю¬
мирует современную фонологию. Однако в настоящее время
уже осознаны или начинают осознаваться разнообразные
увлечения и односторонности, которые характерны для по¬
следних десятилетий в этой области, и поэтому мы имеем в
виду предложить не просто итог современного состояния
фонологической науки. Но этот итог должен быть освещен
критически и диалектически.
1. ИСХОДНЫЙ РЕЧЕВОЙ КОНТИНУУМ
В настоящее время исходят и необходимо исходить из
тех звуков человеческой речи, которые существуют сами по
себе в их самой непосредственной и наглядной данности.
Здесь мы находим следующее.
СПЛОШНОЙ РЕЧЕВОЙ ПОТОК
Первое, что бросается нам в глаза, это почти никак не
расчленяемое слухом множество звуков, почти незаметно
переходящих один в другой и образующих общую сплош¬
ность, которую называют континуумом. Тут нет не только
тех языковых значений, носителями которых являются звуки
речи, но и сами звуки речи расчленяются пока еще очень
5*
67

слабо и в них не угадывается пока еще ровно никакая зако¬
номерность. Чтобы получить представление о таком нерас-
членяемом речевом потоке, достаточно услышать речь ино¬
странца, говорящего на незнакомом нам языке. Здесь речевой
поток предстает перед нами в чистом виде, и мы почти ли¬
шены всякой возможности разобраться в нем даже просто
в одном акустическом отношении. Само собой разумеется,
чуткий слух сразу же устанавливает здесь те или иные осо¬
бенности звучания, те или иные интонации, те или иные
паузы или повторения одинаковых звуков. Но слух, не во¬
оруженный никаками научными методами или техникой на¬
блюдения, а основанный только на непосредственном вос¬
приятии, конечно, не создает никакой почвы для установле¬
ния закономерностей и остается для него только исходным
пунктом.
ОДНОПЛАНОВОСТЬ РЕЧЕВОГО ПОТОКА
Все различают в языке две стороны — звук и значение,
носителями которого являются звуки. Поэтому всякое язы¬
ковое явление, даже если отбросить все его детали, всегда
обладает по крайней мере двухплановым характером. Что
же касается речевого потока в его непосредственной данно¬
сти, то, очевидно, он лишен всякого двухпланового характе¬
ра, он не является носителем каких-нибудь внезвуковых
значений и берется только сам по себе. Даже и внутри само¬
го себя, поскольку он является чем-то сплошным, он тоже
лишен двухплановости, так как иначе каждый звук мы уже
фиксировали бы как таковой, что он есть именно сам он,
а не какой-нибудь другой звук, и что он означает собою
именно то, чем он сам является. Следовательно, здесь ни в
каком смысле нельзя говорить о какой-нибудь двухплано¬
вости.
ГЛОБАЛЬНОСТЬ
Иной раз говорят, используя латинское слово, обозна¬
чающее глыбу или бесформенное нагромождение, что ис¬
ходный речевой континуум отличается характером глобаль¬
ности. Этот термин хорошо отражает нерасчлененную теку¬
честь речи, когда она является просто какой-то «глыбой»,
«комом земли» или «слитком».
ВНЕЯЗЫКОВЫЙ ХАРАКТЕР
В этом своем виде речевой поток не имеет никакого от¬
ношения к тому, что обычно называется человеческим язы¬
ком. Ведь язык есть орудие общения; он — то практическое
68

мышление, когда один человек хочет что-нибудь сказать
другому и рассчитывает быть понятым; звуки речи имеют
для него значение не сами по себе, но — постольку, посколь¬
ку они служат этому общению. Но тот исходный речевой
континуум, с которого мы начали, ровно ни на что другое не
указывает, кроме как только на самого себя и не служит
никакому человеческому общению. Он ничем не отличается
от прочих звуков, которыми полна природа, и здесь нет ни¬
чего специфически человеческого. Всякий попугай может
произносить не только звуки человеческой речи, но даже и
целые слова, но это еще далеко не означает того, что чело¬
век находится с ним именно в человеческом общении.
Ясно, что речевой поток в его непосредственной данности
есть какое-то явление, но неизвестно явление чего именно.
В нем нет той сущности, которая бы его осмысляла и не про¬
сто осмысляла, но осмысляла в качестве орудия человеческо¬
го общения. Поэтому от звука как явления необходим пере¬
ход к звуку как к сущности.
2 ИСХОДНЫЙ РЕЧЕВОЙ КОНТИНУУМ
И ТЕОРИЯ ОТРАЖЕНИЯ
Если бы мы хотели давать теорию языка в целом, то пос¬
ле звуков речи мы должны были бы переходить к тем зна¬
чениям, которые в звуках фиксируются. Однако здесь мы
имеем в виду не язык в целом, но только его звуки. Они тоже
заслуживают специального изучения, — однако, такого, ко¬
торое не отрывало бы их от человеческого языка в целом,
но которое, наоборот, впервые открывало бы возможность
понимать их именно как орудие общения.
ТЕОРИЯ ОТРАЖЕНИЯ
Мы исходим из того убеждения, что бытие, материя и
вообще действительность первичны, а сознание и мышле¬
ние—вторичны, причем эта их вторичность не только не
мешает им обратно действовать на породившую их действи¬
тельность, но даже категорически этого требует, т. к. иначе
они не могли бы быть полным отражением действительности.
Эту простейшую, но в то же самое время и строжайшую, не¬
обходимейшую теорию отражения как раз очень часто игно¬
рировали те, кто создавал фонологию в качестве самостоя¬
тельной научной дисциплины. Это игнорирование часто про¬
является еще и теперь у разных фонологов, а для других
вообще всякое рассуждение о действительности является из¬
лишним и даже вредным как во всех других науках, так и
в лингвистике или в фонологии.
69

ЯЗЫК и ТЕОРИЯ ОТРАЖЕНИЯ
Язык, взятый сам по себе, уже является фактическим
или, по крайней мере, потенциальным отражением действи¬
тельности. Это далеко не значит, что язык всегда и всюду
фактически отражает действительность. Наоборот, он очень
часто извращает или затемняет действительность, поэтому
точнее будет сказать, что он есть не отражение действитель¬
ности, но что он есть орудие общения, а уже само людское
общение решает вопрос о том, нужно ли в том или другом
случае говорить истину, т. е. сообщать то, что на самом де¬
ле есть, или говорить ложь, т. е. сообщать ложное представ¬
ление о действительности. Во всяком случае, по крайней ме¬
ре, потенциально язык есть так или иначе направленное
отражение действительности.
ЗВУКИ ЯЗЫКА И ТЕОРИЯ ОТРАЖЕНИЯ
Звуки языка, следовательно, тоже призваны в той или
иной мере отражать действительность. Но если мы намерены
изучать их как отражение действительности, то, с другой
стороны, и они сами тоже являются некоторого рода дейст¬
вительностью, которую необходимо отразить в науке, по¬
священной их изучению. Как бы ни рассматривать эту зву¬
ковую действительность, даже самый неправильный, самый
извращенный философский подход к ней должен согласиться
с тем, что в этих звуках есть нечто существенное для них
самих и нечто несущественное, что для их существенного
изучения необходим целый ряд строгих научных и логиче¬
ски обработанных категорий, и что, наконец, все эти сущест¬
венные для речевого потока категории являются не чем
иным, как его отражением.
КАТЕГОРИИ СУЩНОСТИ И ЯВЛЕНИЯ в ФОНОЛОГИИ
Ясно, что указанный у нас выше исходный речевой конти¬
нуум есть для научной фонологии только область явления
звуков, но не область их существенного осмысления, не об¬
ласть тех логических категорий, которые отражают их под¬
линную языковую функцию. Поэтому в дальнейшем от зву¬
ков речи, как таковых, мы должны перейти к их отражению
в нашем научном мышлении, к формулировке тех категорий,
которые для них существенны. Ибо всякое явление есть явле¬
ние чего-нибудь и в этом смысле существенно, а всякая
сущность тоже есть сущность чего-нибудь, и в этом смысле
является, точнее же сказать, проявляется.
70

ДИАЛЕКТИКА ИСХОДНОГО РЕЧЕВОГО КОНТИНУУМА
И ЕГО ОТРАЖЕНИЯ
В этом пункте нашего изложения, накануне анализа ка¬
тегорий сущности и явления в языке, мы должны указать
на очевиднейшие факты диалектики, которые мы сейчас
формулировали.
Речевой континуум только и можно понять диалектиче¬
ски. Вслушайтесь в ту речь, которую произносит ваш собе¬
седник и которую вы произносите сами. То, что эта речь
состоит из отдельных звуков, это не требует никакого пояс¬
нения. Но удивительней всего то, что при понимании обыч¬
ной человеческой речи мы совершенно не фиксируем отдель¬
ных звуков, если это не является специальной целью гово¬
рящего или слушающего. Когда актер произносит какое-
нибудь отдельное слово или какой-нибудь отдельный звук
особенно интенсивно и особенно выразительно для тех или
иных художественных целей, то, само собой разумеется, вы
невольно обращаете внимание на один этот специальный
звук, выделяя его из всего потока живой речи актера на
сцене. То же самое бывает и в обыденной жизни, когда под¬
черкивается тот или иной отдельный звук для тех или иных
выразительных целей. Но даже при таком выделении отдель¬
ных звуков на сцене и в жизни мы все же, в конце концов,
вовсе не выделяем этого звука, а воспринимаем его в нераз¬
рывном единстве с прочими звуками, и, в конце концов, также
и здесь образуется единый и нераздельный живой поток речи.
Вот это единство раздельного и нераздельного звучания
в потоке живой речи теоретически делается понятным толь¬
ко как диалектическое единство противоположностей. Отдель¬
ный звук и есть он сам и не есть он сам. Тут — несомненная
противоположность звуков, без которой человеческая речь
вообще была бы нечленораздельной. А с другой стороны,
каждый звук речи буквально тонет в процессе живого пото¬
ка речи и тонет настолько, что мы даже не обращаем на него
никакого внимания и даже никак его не фиксируем. В потоке
живой речи мы не фиксируем даже и цельные слова, если
только они не являются для нас предметом специального
наблюдения. Все звуки речи тонут в едином континууме речи
и сливаются в нераздельное целое. Это — то, что в диалекти¬
ке называется единством противоположностей.
Противоположности отличны друг от друга. Но когда они
сливаются в едином потоке речи, они уже перестают суще¬
ствовать как противоположные. Они создают из себя то но¬
вое качество, а именно то смысловое содержание речи, в
котором нет и помину ни о каких отдельных и взаимопроти-
воположных звуках речи.
71

Это единство противоположностей на данной ступени на¬
шего исследования, конечно, является пока еще только не¬
посредственным. Ни говорящий, ни слушающий вовсе не обя¬
заны сознательно противополагать те звуки речи, которые
они произносят и слушают. Наоборот, сознательное проти-
вополагание этих звуков речи разрушило бы эту речь, так что
говорящий не мог бы при их помощи выражать свои мысли,
а выражал бы только эти отдельные и лишенные всякого зна¬
чения звуки и то же самое — воспринимающий такую речь.
Это и значит, что на данной ступени нашего исследования
единство противоположностей произносимых или восприни¬
маемых звуков есть покамест еще только непосредственное
единство противоположностей, дорефлективное, несознатель¬
ное или неосознанное, покамест еще вполне жизненное, до¬
научное. Однако для исследователя язык уже и на этой
ступени есть диалектическое единство противоположностей,
пусть пока еще нерефлектированное у произносящего и у
слушающего, но вполне рефлективное и системно-осознанное
для логики и науки.
То же самое необходимо сказать и о соотношении живого
потока речи с его смысловой сущностью, с его значением. На
стадии оголенных жизненных отношений это, конечно, пока
еще дорефлективная диалектика, поскольку бытовой человек
вовсе не различает звука речи и смысла речи, ее сущности.
В наших жизненных отношениях эта диалектика явления и
сущности тоже дана пока еще непосредственно, пока еще
неосознанно, пока еще вне точных логических категорий,
пока еще дорефлективно, пока еще донаучно. Но попробуйте
заставить человека слушать иностранную речь на том языке,
которого он не знает. И — тотчас же выяснится, что сущест¬
вует непроходимая бездна между звуком речи и его смыс¬
лом. А это значит, что когда человек слышит свою родную
речь, он бессознательно уже предполагает, что звук речи
служит для выражения его смысла, а смысл звука необхо¬
димым образом проявляется и выражается в самом звуке
речи. Значит, это — и разное и одно и то же. Это — диалек¬
тическое единство противоположностей, хотя и данное пока
только непосредственно.
Мы, однако, занимаемся сейчас построением науки фо¬
нологии, а всякая наука пользуется своими категориями уже
сознательно, уже с точно сознаваемым соотношением этих
категорий как в их тождестве, так и в их различии и, особен¬
но, в их живом становлении, когда одна категория целиком
вливается в другую категорию, хотя в то же самое время и
остается самой собой. Это касается и общей категории отра¬
жения и категории одной частной разновидности этого отра¬
жения, именно категории фонемы.
72

Б. КОНСТРУКТИВНАЯ СУЩНОСТЬ ЗВУКА,
ИЛИ ФОНЕМА
1. ОСНОВНОЙ ПРИНЦИП ФОНЕМЫ
Существует один термин, который фиксирует собою имен¬
но эту сущность звука в отличие от самого звука речи как
глобальной текучести. Этот термин — «фонема». Его история
представляет собою картину множества разных звуковых
концепций, часто находящихся в напряженной борьбе между
собою. Здесь мы пока не будем касаться длинной истории
учения о фонеме, поскольку мы преследуем здесь только цели
систематического изложения. Этим последним мы и должны
сейчас заняться.
ТОЖДЕСТВО, РАЗЛИЧИЕ И СХОДСТВО ЗВУКОВ
Стремясь зафиксировать данный звук как таковой, мы
тем самым как бы выхватываем его из общего речевого
континуума, хотя мы и делаем это только временно, только
для целей специального зафиксирования. Мы сразу же уста¬
навливаем, что данный звук, как бы он ни переливался в дру¬
гие звуки, есть прежде всего он сам, а не какой-нибудь дру¬
гой звук. Мы узнаем его как именно его самого, т. е. отожде¬
ствляем его с ним же самим и благодаря этому отличаем его
от всех прочих звуков. Равным образом, расчлененный подход
к речевому континууму, как это ясно само собой, не только
отождествляет и различает звуки, но устанавливает ту или
иную степень сходства между ними. Фонема, прежде всего,
и есть, в отличие от глобальной неразличимости, звук, тож¬
дественный с самим собою, отличный от всякого другого зву¬
ка и сходный с ним в той или иной степени и в том или ином
отношении.
Однако твердо нужно помнить, что это расчленение ре¬
чевого потока не может быть окончательным и является
только необходимой абстракцией, без которой вообще невоз¬
можно научное суждение о предмете. Это временное абстра¬
гирование прекращается в тот самый момент, когда мы,
произведя все свои звуковые расчленения, опять обращаемся
к исходному континууму звуков. Мы тут же видим всю
пользу произведенной абстракции; но мы тут же констати¬
руем, что от речевого потока никуда нельзя уйти, если
строить науку о реальном речевом звучании. Речевой поток
возникает теперь перед нами в своей расчлененности и диа-
лектической единораздельности. Фонема и есть тот или иной
фиксированный момент, в единораздельной текучести звуков.
73

Эта формула фонемы почти не отличима от предыдущей, но
она отрезает все пути к отрыву фонемы как сущности зву¬
ка от самого звука.
РОД И ВИД, ИДЕЯ и МАТЕРИЯ, СУЩНОСТЬ И ЯВЛЕНИЕ
Как только мы зафиксировали данный звук в его отличие
от других звуков, мы тотчас же замечаем, что множество
звуков речевого потока настолько близки один к другому,
что они легко объединяются в какое-нибудь родовое понятие,
в отношении которого конкретное звучание оказывается
только видовым различием. Если мы возьмем такие слова,
как «водный», «вода», «водяной», «водоснабжение», то легко
заметить, что звук «о» в первом слоге этих слов везде раз¬
ный. А именно, будучи вполне ясным и открытым в первом
слове, он делается в каждом из последующих слов все бо¬
ле и более редуцированным.
Есть соблазн считать, что все эти разные произношения зву¬
ка «о», зависящие от положения его в указанных словах,
являются видовыми понятиями в отношении общего и родо¬
вого понятия звука «о». Ближайшее рассмотрение, однако,
показывает, что переход от общего к частному и от частного
к общему хотя и наличествует здесь в известной мере, от¬
нюдь не является основным для определения фонемы. Ведь
если мы имеем понятие цветка, то его разновидностями в
строго логическом смысле не будут данные реальные и ма¬
териальные цветы, но тоже какие-нибудь понятия цветка,
только менее общие. Реальная вещь не есть видовое понятие
какого-нибудь более общего понятия вещи, потому что ина¬
че все реальные вещи превратились бы у нас в отвлеченные
понятия, хотя бы и разной общности. Поэтому считать, что
фонема есть родовое понятие для тех или иных реальных
звучаний, было бы большой ошибкой или во всяком случае
неточностью.
Если же во что бы то ни стало выдвигать родовой харак¬
тер всякой фонемы, то можно сказать, что она является це¬
лым классом звуков, в некотором смысле эквивалентных
между собою, именно благодаря отнесенности их к одной и
той же фонеме. Но, кажется, понимание фонемы как класса
эквивалентных между собою звуков является тавтологией,
потому что фонема в данном случае будет пониматься обоб¬
щенно, как класс. А этот класс в свою очередь будет опре¬
деляться через отнесенность входящих в него звуков к одной
и той же фонеме.
Равным образом будет большой неточностью и даже не¬
ясностью считать фонему идеей звука в отличие от самого
звука, функционирующего в качестве материальной данно¬
сти. Несомненно, во всякой фонеме, уже по одному тому,
74

что она содержит в себе элементы абстрагирования, имеется
нечто идеальное и это идеальное противостоит глобальной
материи звука. Но термин «идея» всегда употреблялся и
сейчас употребляется настолько разнообразно, что нужно
было бы производить специальный анализ этого термина,
чтобы допускать его употребления в учение о фонеме. Един¬
ственно, что можно было бы сказать с самого начала, это то,
что, переходя от звука к его сущности, мы переходим, соб¬
ственно говоря, к его смыслу, поскольку мы имеем в виду
понять звук как таковой, т. е. уловить его звуковой смысл
в отличие от всех других звуков. Но в таком понимании
термин «идея» почти не отличим от термина «сущность», по¬
скольку и «сущность» мы опять-таки понимаем не как сверх¬
природную субстанцию, но как осмысление все того же са¬
мого реального речевого потока.
Итак, приходится остановиться на том, что фонема есть
сущность, смысловая сущность или просто смысл данного
звука, хотя возможны и разные другие более частные и ме¬
нее ясные обозначения связи фонемы со звуком. Что эту
связь фонемы со звуком можно объяснить только диалекти¬
чески, это с полной очевидностью вытекает из предложенного
у нас выше рассмотрения звукового единства противополож¬
ностей.
КОНСТРУКТИВНАЯ СУЩНОСТЬ
Дальнейшее углубление в теорию фонемы приводит нас
к тому, что нам приходится более расчлененно понимать и
эту смысловую сущность звука. Мало того, что мы перешли
от звука к его смыслу. Ведь если звуки бесконечно разно¬
образны, бесконечно переходят один в другой, и эта едино¬
раздельная текучесть звуков как раз и является подлинным
предметом осмысления, то, очевидно, и само понятие смысла
тоже должно дифференцироваться, тоже должно представ¬
лять собою некую раздельность и некое единство этой раз¬
дельности. Но ведь мы сказали, что фонема в отличие от
звука есть его сущность, смысл, родовое понятие, идея.
Следовательно, наша дифференциация смысла звука тоже
должна предстать в виде не просто фактически наблюдае¬
мых звуковых явлений, но в виде диалектически конструи¬
руемых моментов звуковой сущности.
Поэтому говорят, что фонемы не есть акустическое свой¬
ство звука, но его логический конструкт. Это значит, что
все свойства реального звучания данного звука тоже долж¬
ны быть фиксированы как таковые, подобно тому как фик¬
сировался и самый этот звук. Их тоже нужно уметь проти¬
вопоставлять и отождествлять, и их тоже нужно уметь пред¬
ставлять как единораздельную текучесть. Это и значит кон¬
75

струировать звук в его существе, отказываясь от его гло¬
бальной хаотичности.
В этом конструировании смысла звука вовсе нет ничего
неожиданного или фантастического, оно уже давно было про¬
изведено и притом в очень тонком виде в той классической
фонетике, которая базировалась на физиологии звуков речи.
Эта фонетика обладает в настоящее время очень тонким ап¬
паратом описания артикуляционных процессов, и здесь
каждая особенность звука тоже получила свою мощную кон¬
струкцию. Однако традиционное фонетическое конструиро¬
вание звуков основывается на физических свойствах звука
и считает смысловые отличия звуков тем, что, само собой
разумеется, и не требует никакого специального анализа.
Что же касается фонологии, то ее интересует не физико¬
физиологическая артикуляция звуков, но самая слышимость
звуков, в которой тоже есть свои различные конструктивные
моменты, конечно, связанные с артикуляцией, но далеко на
нее не сводящиеся. Это — осмысленная слышимость, а не
просто слышимость нерасчлененная. Поэтому фонема и яв¬
ляется конструктивной сущностью звука, точнее же говоря,
конструктивно осознанной слышимостью.
ДРУГИЕ ТЕРМИНЫ ДЛЯ ПОНЯТИЯ
КОНСТРУКТИВНОЙ СУЩНОСТИ
Здесь необходимо немного отклониться в сторону и ука¬
зать на то, что существует еще много других терминов, ко¬
торые можно в той или иной мере употреблять и которые
употребляются для фиксации самого места фонемы в общем
потоке речи. Все эти термины то более, то менее односто¬
ронни в сравнении с термином «конструктивная сущность»,
но они тоже не бесполезны, и каждый из них вносит нечто
свое.
Таков, прежде всего, термин «принцип». Если мы скажем,
что фонема есть тот или иной принцип звука, звучания или
звукообразования, то, несмотря на большую общность та¬
кого термина, он все же будет указывать на правильный
переход от глобальной текучести к получению фонем.
Такое же, приблизительно, значение имеют и термины
«метод» и «закон». Эти два термина, пожалуй, богаче тер¬
мина «принцип», т. к. указывают на самый способ перехода
от звука к фонеме и от фонемы к звуку.
Термин «предел» важен потому, что в фонеме мы отвле¬
каемся от пестроты речевого потока и ищем такие конструк¬
ции звука, которые своим предельным обобщением могли
бы устранить для мысли эту пестроту и свести ее к немногим
звуковым закономерностям.
76

Необходимо обратить особое внимание также и на тер¬
мин «проблема». Всякая фонема, являясь принципом, мето¬
дом, законом и пределом соответствующего ряда звуков,
должна пониматься, прежде всего, как вообще проблема зву¬
ка. Фонема в отличие от реального звучания потока речи
есть прежде всего проблема. Звуки речи есть факт; но фоне¬
ма не есть факт, а проблема.
В лингвистической литературе имеют хождение очень важ¬
ные термины «гипотеза» и «инвариант». Оба эти термина —
конечно, такие же односторонние, как и те, которые мы сей¬
час рассматриваем. Но каждый из них вносит в теорию фо¬
немы свой собственный и притом очень важный момент.
Можно сказать, что всякая фонема в противоположность
плохо расчленимой текучести звуков является вполне опре¬
деленной и очень точной гипотезой. Ведь всякая научная
гипотеза есть предварительное обобщение и установка, нуж¬
дающаяся в проверке. Такова же и всякая фонема, которая
никогда не может претендовать на абсолютную истинность,
но всегда является чем-то предварительным или, если и
окончательным, то таким установлением, которое каждый
раз проверяется на бесконечном количестве зависящих от
нее звуков. Этот термин вносит в понятие фонемы очень
важную для нее подвижность и лишает ее метафизической
омертвелости. «Инвариант» подчеркивает устойчивую сторо¬
ну фонемы, ее неизменность в сравнении с вечно меняющимся
потоком речи.
Некоторые пробовали употреблять также термин «норма»,
в котором тоже легко увидеть как положительный, так и от¬
рицательный момент. Конечно, если фонема есть принцип,
метод, закон, предел, проблема, гипотеза или инвариант ре¬
ального звука речи, то тем самым она является для него и
нормой. Но ясно, что установление всяких норм в языке —
дело, вообще говоря, рискованное. Поэтому нежелательные
моменты в подобной терминологии говорят сами о себе.
Прекрасным термином является здесь «функция». Пожа¬
луй, это одно из наилучших обозначений того перехода, ко¬
торый совершается от реального звучания к идеально кон¬
струируемой фонеме. Мы им часто будем пользоваться в
дальнейшем. Употребляя математические термины, можно
с большой точностью сказать, что каждый звук речевого по¬
тока есть аргумент, а фонема, построенная на этом звуке,
есть его функции. Здесь вопрос заключается только в том,
что это за функция и каково ее назначение. Об этом мы
будет говорить в дальнейшем. Здесь же мы отметим только
большое значение этого термина, его математическую точ¬
ность и огромные выразительные возможности. Под функцией
аргумента в математике понимается совокупность всех дей¬
ствий, которые в том или ином случае производятся над
77

аргументом. Фонема и есть совокупность всех тех действий,
которые мы производим над речевым звуком или речевыми
звуками, чтобы формулировать их смысл. Что это за дейст¬
вия, об этом будем говорить дальше.
Несомненно, весьма большую роль играет здесь термин
«система». Ведь если чем фонема и отличается от данного
звука речи, то только систематизацией характерных для него
признаков. Фонема, несомненно, есть система существенных
для данного звука признаков.
Необходимо пользоваться также и термином «отношение»,
который весьма популярен в современной лингвистике.
В этом случае фонема является узлом отношений, сущест¬
венных для данного звука или для данного комплекса
звуков.
Имеет смысл употреблять также и математические тер¬
мины «множество», «класс», «структура», «тип». Все эти тер¬
мины в применении к фонеме указывают на ее цельность и
единораздельную индивидуальность. Фонема, конечно, ука¬
зывает на множество звуков, но эти звуки даны в ней, как
говорят математики, «упорядоченно» или «вполне упорядо¬
ченно». Так же надо понимать и прочие из этих терминов.
Фонема есть, таким образом, весьма «упорядоченное мно¬
жество» или «класс» звуков определенного «типа». Входя в
одну такую фонему, звуки речи становятся один для дру¬
гого эквивалентными. Поэтому можно сказать, что фонема
есть также и множество эквивалентных друг в отношении
друга в том или ином смысле звуков или их особенностей.
Все эти термины, повторяем, весьма небесполезны. Что
же касается предлагаемого у нас изложения предмета, то
мы в первую очередь будем пользоваться термином «конст¬
руктивная сущность», или «принцип конструирования», не
избегая и прочих, особенно термина «функция».
ФОНЕМА И ФОНЕМОИД
Итак, фонема есть конструктивный смысл звука. Кроме
того, мы условились не отрывать фонему от реального зву¬
чания. Что для этого необходимо сделать? Очевидно, между
фонемой и артикуляционно-акустической субстанцией звука
должен существовать постепенный переход. Чтобы не было
разрыва между конструктивным характером фонемы и непо¬
средственной данностью звучания, необходимо устанавливать
между ними промежуточные звенья, т. е. такие переходы, ко¬
торые бы исключали всякий намек на дуалистическую гносео¬
логию. Это возможно только в том единственном случае, ког¬
да мы не будем отбрасывать частные проявления фонемы, а
будем при помощи них добиваться нужного нам конструирова¬
ния. Здесь был предложен весьма подходящий термин — «фо-
78

немоид», фиксирующий как раз ту реальную, но частичную
слышимость, обобщением которой и является фонема.
В предложенном выше примере со словами, образованны¬
ми от основы «вод», первый слог имеет свое собственное зву¬
чание и как-то слышится. Таких оттенков одного и того же
звука может быть очень много. Они все подчиняются фонеме,
но по этому самому их уже нельзя назвать фонемами, их на¬
зывают «фонемоидами». Это уже не артикуляция, и не физио¬
логия, и даже не просто глобальная акустика, но нечто конст¬
руированное, хотя и не в такой степени обобщения, какое
свойственно фонеме. Термин «фонемоид» здесь весьма уме¬
стен.
ВАРИАЦИЯ, АЛЛОФОН И ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫЙ ПРИЗНАК
Употребляются еще и другие термины для обозначения пе¬
реходов от физиолого-акустических звуковых свойств к фоне¬
ме как к смысловой конструкции. Употребление этих терми¬
нов отличается большой пестротой. И разные авторы по-раз¬
ному их формулируют. «Вариант» или «вариация» фонемы,
по-видимому, ничем не отличается от того, что мы сейчас
назвали «фонемоидом». Но звучит этот термин менее опре¬
деленно.
Здесь также часто фигурирует и термин «аллофон». Он то¬
же односторонний. Если «вариант» и «вариация» указывают
на изменчивый характер фонемы, когда он втягивается в
речевой поток, тс «аллофон» указывает на самый факт нали¬
чия фонемы в измененном виде в речевом потоке.
Что же касается термина «дифференциальный признак», то
его относят либо к нашей исходной сплошной текучести рече¬
вых звуков, либо к фонеме, как она у нас сейчас установлена.
В первом случае его тоже можно понимать и как указание
на глобальное свойство звука и как на известного рода его
осмысление. Во втором же случае он едва ли чем-нибудь будет
отличаться от термина «фонемоид». Поэтому, если пользо¬
ваться термином «фонемоид», то термин «дифференциальный
признак», по-видимому, целесообразней будет оставить за
примитивными различениями в области глобальной текуче¬
сти или в области артикуляционно-акустических наблюдений.
Целесообразней всего понимать под дифференциальным при¬
знаком такое физическое или акустического свойство звука,
когда он уже соотнесен с другими звуками и тем самым выяв¬
ляет собою специфическое качество, хотя все еще констати¬
руется в области речевого потока. Такие свойства звука речи
как твердость или мягкость, звонкость или глухость, взрыв-
ность или фрикативность надо считать дифференциальными
признаками звука. Каждый из них, взятый в отдельности, еще
не есть ни фонемоид, ни фонема. Но и фонема, и фонемоид
79

образуются из совокупности дифференциальных признаков.
Подобно тому как дифференциальные признаки имеют своей
субстанцией нерасчлененное звуковое качество, которое они
расчленяют, подобно этому дифференциальные признаки яв¬
ляются субстанцией или субстратом для фонемоида, который
создает из этой субстанции или субстрата нечто целое на ос¬
нове реального слышания звука, а фонемоиды являются суб¬
стратом для фонемы, которая переносит их из сферы случай¬
ных слышимостей в сферу абстрактного обобщения.
Впрочем, от дифференциальных признаков не обязательно
переходить прямо к цельным фонемоидам или фонемам. Мож¬
но, оставаясь на почве дифференциальных признаков, тоже
говорить о большей или меньшей их обобщенности. Диффе¬
ренциальный признак звука, взятый вместе с самим звуком,
конечно, обладает минимальной обобщенностью, что не мешает
брать дифференциальный признак в его полной самостоятель¬
ности и рассматривать абстрактно, вне его непосредственной
связи с акустическим явлением звука. В первом случае гово¬
рят о дифферентоиде, во втором — о дифференторе.
НЕЗАВИСИМОСТЬ ОТ ПОЛОЖЕНИЯ И ЧЕРЕДОВАНИЯ
ДИАЛЕКТНЫХ ДУБЛЕТОВ,
ИСТОРИЧЕСКИХ ЭТАПОВ И ВООБЩЕ ПРОИЗНОШЕНИЯ
Абстрактный характер фонемы, противостоящий сплошной
текучести ее фонемоидов и вариаций, делает ее независимой
от этих фонемоидов и вариаций, хотя она и является их обоб¬
щенной сущностью. Этот абстрактный характер фонемы мож¬
но выразить и как ее независимость от того соседнего окру¬
жения, в которое она попадает, как только мы начинаем пе¬
реходить от нее к исходному и речевому континууму. В при¬
веденном выше примере образований от основы «вод»
фонемоиды возникали именно в связи с положением этого
«о», то под ударением, то непосредственно перед ударением,
то на несколько слогов раньше ударения. Если мы говорим в
данном случае о фонеме «о», то ясно, что она не зависит от
своего положения в речи, где она получает самые разнообраз¬
ные оттенки. Назовем это позиционной независимостью
фонемы.
Еще ярче проявляется конструктивно-абстрактный харак¬
тер фонемы в тех случаях, когда фонемоиды являются ре¬
зультатом того, что в науке называется чередованием, т. е.
разной огласовкой одного и того же звукового комплекса в
зависимости от разных причин, выяснением которых здесь мы
не будем заниматься, да и нет никакой необходимости зани¬
маться. Если мы имеем, например, русские слова «бить»,
«бей», «бой», то здесь мы имеем одну и ту же коренную мор¬
фему, и тем не менее она выступает совершенно в разном ви-
80

де, т. е. звучит совершенно по-разному. Спрашивается: что же
общего между этими гласными «и», «е» и «о»? Общее здесь,
несомненно, есть, потому что здесь именно один и тот же ко¬
рень слова. Но если здесь имеется нечто общее, то как же его
выразить и в каком гласном звуке оно выражается? Тут осо¬
бенно ярко выявляется абстрактный и конструктивный харак¬
тер фонемы. Собственно говоря, даже нельзя назвать того
гласного звука, который был бы здесь обобщенной сущностью
всех огласовок. Ведь он есть, как мы говорили, только логиче¬
ская конструкция известного обобщенно-существенного звука.
В данном случае его нельзя даже произнести, и он даже ни¬
как и не слышится, потому что из указанных 3-х огласовок
ни одна не имеет никакого преимущества перед двумя други¬
ми. Эта общая фонема есть, как говорят, конструкт, и ее не¬
возможно свести на какую-нибудь отдельную и специфиче¬
скую слышимость. Следовательно, фонема не только не зави¬
сит от своей позиции, когда она проявляется в речевом пото¬
ке, но она также не зависит и от всяких других своих фоне-
моидов и вариаций, в которых она реально воплощается.
Фонема не зависит также от таких явлений, как полногла¬
сие. Слова «берег» и «брег», «норов» и «нрав», «через» и
«чрез» попарно обладают только одной единственной фоне¬
мой. Диалектные и межязыковые особенности произношения
тоже едва ли имеют существенное значение для фонемы. Рус¬
ское слово «дед» и украинское «дщ» имеют одинаковый фонем¬
ный состав. Многим не дается произношение звука «р». Его
произносят не только при помощи кончика языка, но и с уча¬
стием губ или заднего нёба (т. е. так называемого грассиро¬
вания). Многие произносят звук «л» тоже при помощи губ.
Все это не имеет никакого отношения к фонеме. Исторические
этапы развития звуков, о чем мы знаем из сравнительной
исторической фонетики, также не вносят ничего нового в дан¬
ную фонему. Если мы возьмем санскритское duhitar, грече¬
ское — thygater, старославянское — дъщи, русское «дочь», не¬
мецкое Tochter, английское — daughter, то все гласные, со¬
ставляющие первый слог этих слов, являются одной и той же
фонемой.
Наконец, можно и вообще сказать, что фонема не зависит
от произношения, хотя она в нем и коренится. Фонема — это
очень сложная функция реально произносимого звука, и гово¬
рить о том, что она есть его прямое отражение, совершенно
невозможно и целиком ошибочно. Мы можем найти в реаль¬
ном потоке речи какой-нибудь звук, который в смысле фоне¬
матической функции вполне равняется нулю. Так, напр., фо¬
нема «д» в слове «ндрав» вовсе не есть для данного случая
настоящая фонема, т. к. в составе фонемного слова «нрав»
она совершенно отсутствует. Наоборот, звук, отсутствующий в
6 Зак. 1395	81

реальном потоке речи, т. е. равный нулю, в своем фонемном
соответствии может дать самую настоящую фонему.
Мы говорим «весник», пропуская фонему «т», хотя и пи¬
шем «вестник». Мы говорим «лесный» или «месный», а пишем
«лестный» и «местный», вводя фонему, которой в потоке ре¬
чи ничего не соответствует. Один и тот же звук речи может
соответствовать двум фонемам: «стог» и «сток» имеют на
конце две разных фонемы, а произносятся они одинаково.
Наоборот, двум разным звукам речи может соответство¬
вать только одна фонема; таковы приведенные выше примеры
из области чередования или наличия разных звуков в одном
и том же слове или морфеме из разных языков.
Наконец, особенно ощутительна природа фонемы в так
называемых омонимах. Если «ключ», с одной стороны, есть
водный «источник», а, с другой стороны, то, «чем запирают
или открывают замки или двери», ясно, что здесь мы имеем
два слова одинакового звукового состава и с двумя разными
значениями. Можно ли сказать, что здесь два разных звуко¬
вых состава? Нет, звуковой состав здесь один и тот же. Но
можно ли сказать, что здесь одна и та же фонема? Ни в ка¬
ком случае. Как мы сейчас увидим, фонема обязательно яв¬
ляется в том или другом отношении смыслоразличительным
актом. Если тут два разных слова, следовательно, и две раз¬
ных фонемы. Но чем же в таком случае одна фонема отли¬
чается от другой? В абсолютном звуковом составе ровно ни¬
чем. Фонемность присутствует здесь незримо и неслышимо, —
однако, в смысловом отношении весьма ощутительно, т. к. она
является потенциально выраженным принципом разных се¬
мантических и грамматических возможностей. Ключ как ис¬
точник может бурлить, пробиваться, бить, протекать. Но этого
нельзя никак сказать о ключе замка. Равно как и о ключе
источнике нельзя сказать, что он металлический, что он запи¬
рает собою замок или дверь, или что его можно положить
в карман. Таким образом, наличие в языке омонимов яв¬
ляется лучшим доказательством того, что фонема вовсе не
основывается на произношении (хотя и коренится в нем), но
оказывается весьма сложной функцией этого произношения, в
которой это специфическое произношение иной раз совсем
теряется.
Таким образом, если мы скажем, что фонема не зависит
от реального произношения, или зависит от него очень слабо,
или что зависимость эта бывает чрезвычайно сложна, то мы
нисколько не ошибемся. Однако так оно и должно быть, по¬
тому что фонема не есть прямое воспроизведение звука, но его
абстрактный конструкт, его сложная конструктивная функция.
Из этого делается ясным также и то, что даже в тех случаях,
когда фонема, по всей видимости, есть прямое отражение како¬
го-нибудь звука речи, даже и в этих случаях, будучи абстракт-
82

цией и конструктом, она вовсе не есть просто какой-нибудь
данный звук. Пусть самое обыкновенное «а» и является зву¬
ком речи, и является фонемой. Но даже и в этом случае «а»
как фонема вовсе не есть «а» речевого потока, поскольку оно
не есть реально произносимое или реально слышимое «а», но
есть его принцип, метод, закон, предел, функция, проблема.
Это упорядоченное множество и структура. Во всех этих слу¬
чаях особенно проявляется диалектическая природа фонемы.
В самом деле, когда при разных огласовках одной и той же
гласной фонемы мы обязаны находить в них нечто безусловно
общее, а именно ту фонему, которая здесь по-разному огласо-
вана, то подобного рода фонему нельзя даже и произнести,
хотя без нее все эти ее реальные огласовки не будут огласов¬
ками ее самой. В этих случаях фонема как сущность звука
существует именно как сущность звука, а не как самый звук.
Ее нельзя даже и произнести. Она здесь — чисто идеальный
объект. И, тем не менее, вне своих реальных огласовок в тех
или иных словах данного языка, вне тех или иных разных
периодов данного языка или вне разных языков она — совер¬
шенно бессмысленна и ни к чему не нужна. Только объеди¬
нение такой фонемы с теми звуками, которые ей соответст¬
вуют, и осмысливает данную фонему как реальный факт
языка. Но это объединение есть только результат единства
звуковых противоположностей. Фонема в этих случаях и сво¬
дится на свои огласовки, так что реально она в них только
и существует, а с другой стороны, она ни в какой мере не
сводится на них, потому что они — произносимы, она же —
совсем непроизносима. Такие огласовки некоей фонемы, как
«и» в слове «поминать», как «е» в латинск. «mens» или не-
мецк. «Mensch», как «о» в латинск. «moneta» или «monumen-
tum» или в виде нулевой огласовки, как в русск. «мнить» или
греч. «шпеше», предполагают одну и единственную фонему,
которую даже нельзя и произнести. А она обязательно есть,
потому что без нее все приведенные сейчас разноязычные сло¬
ва не будут содержать в себе единого корня, и для них от¬
падет даже и сама сравнительная грамматика индоевропей¬
ских языков. Какая же это фонема? Она не произносима,
потому что она есть сущность, идея, смысл, модель, принцип
и т. д. всех указанных здесь огласовок как ее явлений. Следо¬
вательно, понять и объяснить единство этой фонемы с ее
огласовками только и можно как диалектическое единство
противоположностей.
Это единство противоположностей также рельефно ощу¬
щается и в той стихии становления, которая совершается
внутри каждой фонемы и между разными фонемами, если
только фонемная область вообще есть для нас отражение того
становления, которое в непосредственном виде мы нашли в
потоке живой речи.
6*	83

СТАНОВЯЩАЯСЯ (ТЕКУЧАЯ) КОНСТРУКТИВНАЯ СУЩНОСТЬ
Сейчас мы должны приступить к той категории, которая
можно сказать, целиком отсутствует в современной фоноло¬
гии и которая своим отсутствием весьма заметно ее обедня¬
ет1. Современная фонология вся построена на конструирова¬
нии отдельных фонем. Но ведь живая речь вовсе не состоит
из отдельных и между собою вполне изолированных звуков.
В живой речи один звук настолько вливается в другой звук,
что как бы мы членораздельно ни произносили какую-нибудь
фразу или ряд фраз, у произносящего и у воспринимающего
это произношение совершенно теряются образы отдельных
звуков. Вся фраза или ряд фраз, а то, может быть, даже
большая, длинная речь воспринимается нами как бы вне от¬
дельных звуков и вне всякого их расчленения. Получается
весьма любопытная диалектика: произносятся отдельные,
вполне изолированные звуки, которые, очевидно, и понима¬
ются как таковые и произносящим и слушателем; и тем не
менее ни произносящий, ни слушатель совершенно не обра¬
щают никакого внимания на эти отдельные и друг от друга
отличные звуки, а переживают всю составленную из них речь
как нечто целое, нерасчленимое и неделимое, как некоторого
рода сплошность и непрерывность.
Повторяем опять-таки, что здесь совсем не имеются в ви¬
ду те редчайшие случаи в человеческом общении, когда са¬
мим предметом являются отдельные же звуки и их свойства.
Естественно, когда учитель обучает ребенка грамоте или
когда языковед говорит о переходе одного звука в другой, то
во всех этих случаях изучаемые звуки и произносятся от¬
дельно, и пишутся отдельно, и воспринимаются отдельно и
понимаются как раз в своей раздельности и в своей изоли¬
рованности. Однако преподавание или изучение фонетики —
это слишком узкая область человеческого общения. За этими
пределами существуют неисчислимые другие области обще¬
ния, где не идет никакой речи ни о каких звуках и тем более
не идет речи об их раздельном произношении, написании, вос¬
приятии, об их изолированном друг от друга понимании.
Спросим себя теперь: неужели фонология только и должна
ограничиваться одними изолированными фонемами? Неуже¬
ли фонема была бы отражением живого звука и ее абстракт¬
ное конструирование коренилось бы в звучании реально-чело¬
веческого слова, если бы она только и говорила об отдельных
фонемах?
К сожалению, до сих пор фонология только так и строи¬
лась. Все фонологи ограничивают свою задачу определением
того, что такое фонема. Определять, что такое фонема — это
9 Ср. К. Фестнер. Непрерывные и дискретные модели. (Сборн.
«Процессы регулирования в моделях экономических систем», М., 1961).
84

не только очень хорошо, но и правильно; это безусловно необ¬
ходимо для науки и без этого вообще не существовало бы са¬
мой науки фонологии. Но является ли это концом и завер¬
шением всей фонологии? Безусловно, это не конец, а только
ее начало. Если фонема есть конструктивная сущность звука,
то за исключением той редчайшей и очень узкой области, о
которой мы сейчас говорили, никакой звук живой человече¬
ской речи не существует отдельно от других звуков, а если
он и существует, то он несет в себе нагрузку еще других осо¬
бенностей данного звука, как, напр., мелодизм, интонация,
экспрессия и т. д. и т. д., даже и в данном случае он не су¬
ществует в речи изолированно от других ее элементов.
Но если все звуки живой речи сливаются в единое и не¬
раздельное целое, то как же быть с фонемами, которые воз¬
никают в науке именно как отражение, пусть хотя бы и аб¬
страктное, этой живой речи. Если мы говорим о конструктив¬
ной сущности звука, то, очевидно, мы должны говорить и о
конструктивной сущности той смысловой нагрузки, которую
данный звук несет в зависимости от фонетического контекста
речи. А нагрузка эта заключается прежде всего в том, что
данный звук входит в общую текучесть речи, несет на себе
свойство этой текучести, например, в той или иной степени
редуцируется или в той или иной степени оголяется, подчер¬
кивается, выделяется из других звуков, даже противопостав¬
ляется им или сливается с ними. Необходимо, если мы гово¬
рим о конструктивной сущности звука, говорить также и о
конструктивной сущности всей его контекстной нагрузки.
И мы не ошибемся, если, исходя из непрерывного потока ре¬
чи, отразим в нашей мысли также и этот непрерывный поток.
Необходимо, чтобы кроме изолированных фонем мы изучали
бы и фонемы в их непрерывной текучести, но только не в той
непрерывной и глобальной текучести, не в той одноплановой
и неосознанной непосредственности, с которой мы начинали
построение фонологии как определенного рода системы языка
и которая как начинается с непрерывного потока звуков, так
этим же самым непрерывным потоком звуков и оканчивается.
Наоборот, та новая непрерывность потока звуков, о которой
мы сейчас говорим, есть конструктивная сущность этой непре¬
рывности, как была у нас и всякая отдельная фонема тоже
конструктивной сущностью звука. Нужно найти такие кате¬
гории и такие термины, которые могли бы для нас обеспе¬
чить не просто непосредственную текучесть звуков, но именно
конструктивную сущность этой текучести.
Другими словами, как это ни странно звучит с точки зре¬
ния абстрактной метафизики, наша звуковая сущность, лежа¬
щая в основе фонемы, тоже должна быть текучей, как текуча
и сама живая речь, и тоже должна быть становящейся, как
непрерывно становятся и все звуки живой речи.
85

Нам кажется, что математика могла бы здесь оказать
языкознанию весьма существенную услугу. Ведь в матема¬
тике имеется такое точное, т. е. точно формулированное поня¬
тие, как понятие континуума. Этот континуум в математике
вовсе не есть та наивная и непосредственная сплошность, с
которой мы имеем дело в обыденной жизни и в обыкновенной
человеческой речи. Этот континуум есть именно понятие
сплошности и текучести, понятие непрерывности, а не просто
сама непрерывность, воспринимаемая непосредственно, до¬
научно, как, например, непрерывность течения реки, непре¬
рывность пространства между двумя предметами или непре¬
рывность многих предметов, которые хотя и отличаются друг
от друга, но воспринимаются как единое и нераздельное це¬
лое. Следовательно, математический континуум есть именно
конструктивная сущность всякой реально-чувственной непре¬
рывности. Им и нужно воспользоваться в языкознании тем
работникам, которые стали бы задавать недоуменный вопрос:
что это за конструктивная сущность, если она кроме прерыв¬
ности еще и непрерывна? Этот вопрос задавали автору на¬
стоящей книги даже те, кто давно уже хорошо понял фонему,
как конструктивную сущность звука.
Тут только нужно отдать себе отчет в том, что фонемати¬
ческая область ни в каком случае не может состоять только
из отдельных взаимноизолированных и прерывных фонем.
Ведь ясно же, что при таком подходе фонология раз навсегда
отрезает себе путь к пониманию фонемы, как отражения ре¬
ального звука. Не можем же мы представлять себе человече¬
скую речь в виде отдельных и взаимноизолированных звуков.
Такую речь ведь нельзя было бы и понять, т. к. она вовсе и
не была бы речью. Представим себе, что вместо предложения
«идет дождь» мы сначала произнесли бы звук «и»; потом, за¬
быв о существовании этого звука, произнесли бы звук «д»;
затем, поскольку этот звук «д» тоже вполне самостоятелен,
и предположительно рассматривается вне всякой связи со
словом «идет», опять-таки забыли о его существовании; и да¬
лее вообще поступали бы таким же образом со всеми други¬
ми звуками, из которых состоит наше предложение, могли бы
мы в этом случае произнести такое предложение, как именно
предложение и можно ли было бы рассчитывать на понима¬
ние этого предложения нашим слушателем? Ясно, что и про¬
износящий такое предложение и его воспринимающий, хотя
оба они и базируются на отдельных изолированных звуках,
входящих в это предложение, все же меньше всего воспри¬
нимают эти звуки изолированно, а воспринимают их как не¬
что целое, как нечто непрерывно становящееся, как общую
сумму нераздельных и неразличимых звуков, как непрерыв¬
ность, как континуум. Но тогда может ли фонология ограни¬
86

читься описанием только отдельных фонем и не должна ли
она также изучать такие типы следования этих фонем, кото¬
рые внутри себя совершенно непрерывны или, вернее, пре¬
рывно — непрерывны?
Для усвоения теории фонемы в связи с теорией контину¬
ума необходимо преодолеть один предрассудок, который глу¬
боко укоренился в обывательском сознании. Всегда думают
так, что если речь зашла о сущности чего-нибудь, то эта
сущность обязательно неподвижна и изолированна. Полу¬
чается так, что как будто бы и вообще не существует никакой
сплошной и вечно подвижной текучести. Эту действительность
надеются охватить при помощи абстрактно неподвижных ка¬
тегорий. Но ясно, что такое представление о действительно¬
сти есть только тяжелое и мрачное наследие тех старинных
времен, когда и на самом деле не могли отразить в мысли
именно текучую и становящуюся действительность, а отража¬
ли только ее отдельные и разрозненные точки. Ясно и то, что
раз заходит речь об отражении текучей действительности в
мысли, а мысль имеет своей главной задачей устанавливать
сущность предметов, то и мысль должна отражать текучесть
вещей, т. е. отражаемые в мысли сущности вещей тоже долж¬
ны быть текучими и становящимися, каковой является и сама
действительность.
Это прекрасно понимал Ленин, который писал1: «...Чело¬
веческие понятия не неподвижны, а вечно движутся, перехо¬
дят друг в друга, переливают одно в другое, без этого они
не отражают живой жизни. Анализ понятий, изучение их,
«искусство оперировать с ними» (Энгельс) требует всегда
изучения движения понятий, их связи, их взаимопереходов».
«В собственном смысле диалектика есть изучение противоре¬
чия в самой сущности предметов: не только явления преходя¬
щи, подвижны, текучи, отделены лишь условными гранями,
но и сущности вещей также2)». «Понятия человека»... «долж¬
ны быть также обтесаны, обломаны, гибки, подвижны, реля-
тивны, взаимосвязаны, едины в противоположностях, дабы
обнять мир» 3).
Этим окончательно решается вопрос о непрерывном следо¬
вании фонем, если только фонемы конструируются для того,
чтобы существенным образом отражать живую и подвижную
человеческую речь. Вернее же сказать, вопрос этим не ре¬
шается, а только еще ставится. Теоретикам языка необхо¬
димо углубиться в построение математического континуума,
т. е. в те категории, из которых складывается само понятие
континуума. Тогда, при условии перевода этих математиче¬
1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., изд. 5-ое, т. 29. Философ, тетр. М.,
1963, стр. 226—227.
2) Там же, стр. 227.
3) Там же, стр. 131.
87

ских категорий на язык лингвистики, мы и получим учение
о непрерывных переходах одной фонемы в другую, что необ¬
ходимо для преодоления дискретных представлений о фонеме,
из которых состоит современная фонология.
Необходимо заметить еще и то, что фонематический кон¬
тинуум должен соблюдаться и формулироваться не только в
порядке следования одной фонемы за другой, в условиях жи¬
вого потока речи, т. е. не только линейно и одномерно, но
также и в порядке сильной или слабой значимости каждой
отдельной фонемы, т. е. в порядке разной ее, так сказать,
вертикальной, или парадигматической значимости. В этих
случаях в фонологии говорят о фонемах в сильном и слабом
положении. Взятое само по себе, такое описание фонем, ко¬
нечно, совершенно правильно. Однако не нужно забывать,
что здесь мы имеем дело именно только с описанием фонем,
а не с их конструированием и, уж тем более, не с их диалек¬
тикой.
Когда мы говорим «рог» и «рок», то для многих языкове¬
дов является большим вопросом, считать ли две конечные
заднеязычные согласные в этих словах, т. е. согласные «г» и
«к», одной фонемой или двумя фонемами. Очевидно, вопрос
этот возникает только для таких языковедов, которые не по¬
нимают фонемы как конструктивной сущности звука. То, что
реально здесь слышится, есть один-единственный взрывный
заднеязычный, не имеющий никакого смыслоразличительного
значения. Для последовательного фонолога, который вовсе не
базируется на буквальном отражении произносимых звуков,
тут, конечно, две фонемы, а не одна фонема. Но необходимо
согласиться, что это, так сказать, слабые фонемы, потому что
они обобщают собою меньшее количество слов, чем это могло
бы быть в других позициях этих фонем. Но возможны и более
«сильные» фонемы; а, мы бы сказали, по силе и слабости
можно различать огромное, если не прямо бесконечное коли¬
чество фонем. Если мы возьмем, например, заднеязычные и
губные в конце или в середине слова с точки зрения их твер¬
дости или мягкости, то они будут обладать уже гораздо боль¬
шей фонологической силой, хотя сила эта, с точки зрения
различения смысла, все еще достаточно мала. Самой большой
различительной силой, очевидно, будут обладать заднеязыч¬
ные, переднеязычные и губные перед гласными, так что их
звонкость или глухость будет играть существенную роль
(«был» — «пыл», «балка» — «палка», «гам» — «хам»). Таким
образом, фонематический континуум должен наблюдаться и в
горизонтальном и в вертикальном направлении. Особенно
сильными фонемами необходимо считать те, которые лежат в
основе чередования гласных. Их обобщающая сила настолько
велика, что их невозможно даже и произнести. В фонологиче¬
ской литературе попадается термин «гиперфонема». Как ка¬
88

жется, его удобно употреблять именно для таких фонем, кото¬
рые проявляют себя во многих других фонемах с меньшей
обобщающей силой, особенно если имеются в виду межязыко-
вые отношения. Вероятно, эта гиперфонемность тоже беско¬
нечно разнообразна и тоже представляет собою непрерывную
последовательность, хотя уже и не по времени, а по звуково¬
му содержанию самой фонемы, как известного рода класс
признаков более или менее общий и уже изъятый из живого
потока речи. Тому, что в этом случае появляются фонемы в
виде сущностей звука разного порядка, теоретически мы ни¬
сколько не можем удивляться. Так и Ленин тоже учит нас
о сущностях разных порядков: «Мысль человека бесконечно
углубляется от явления к сущности, от сущности первого,
так сказать, порядка к сущности второго порядка и т. д. без
конца» *).
Наконец, наше учение о текучей сущности, требующее от¬
ражения непрерывного потока живой речи вместе со всеми
ее прерывными точками, вливающимися одна в другую, ба¬
зируется на общедиалектической теории прерывности и не¬
прерывности. Живой поток речи есть, во всяком случае, дви¬
жение, но как раз движение и невозможно без слияния пре¬
рывного с непрерывным. Если оно будет только одной непре¬
рывностью, оно будет неразличимо в себе и, следовательно,
бесформенно; а если оно бесформенно, то оно будет и непо¬
знаваемо, т. е. вообще перестанет быть для нас движением.
Если же оно будет состоять у нас только из одних прерывных
точек, оно рассыплется на дискретные элементы, не имеющие
никакого отношения друг к другу; а это значит, что движение
тоже перестанет быть для нас движением. Лучше всего и ко¬
роче всего об этом сказал опять-таки Ленин: «Движение есть
сущность времени и пространства. Два основных понятия вы¬
ражают эту сущность: (бесконечная) непрерывность (Konti-
nuitat) и «пунктуальность» (отрицание непрерывности, пре¬
рывность). Движение есть единство непрерывности (времени
и пространства) и прерывности (времени и пространства).
Движение есть противоречие, есть единство противоречий»2).
ГЕНЕРАТИВНО-КОНСТРУКТИВНАЯ
И КОММУНИКАТИВНАЯ СУЩНОСТЬ
Выше мы уже столкнулись с тем, что фонема, чтобы стать
окончательно выработанным научным понятием, должна по¬
ниматься как модель, поскольку в ней отражается все суще¬
ственное, что мы находим в непосредственном и глобальном
звучании человеческого голоса. Чтобы это существенное отра-
’) В. И. Ленин. Полн. собр. соч., изд. 5-ое, т. 29, Философ, тетр. М.,
1963, стр. 227.
2) Там же, стр. 231.
89

жение человеческого голоса в теоретической области стало
еще более близким к естественному звучанию, мы сейчас
ввели понятие континуума, или, точнее говоря, прерывно-не¬
прерывно функционирующей модели. Нам остается ввести
еще одну категорию, которая в настоящее время начинает
играть огромную роль в языкознании, хотя она еще и далека
от детальной разработки. Дело здесь заключается в том, что
до сих пор мы все больше и больше продвигались по линии
абстрагирующего мышления, стараясь непосредственно дан¬
ный живой поток речи максимально рационализировать и
превратить в понятие. Однако дойдя до высшего пункта аб¬
стракции, мы никак не можем на нем остановиться, а должны
снова вернуться к живому потоку речи, в котором ведь и во¬
площается живой человеческий язык. Если мы останемся на
вершине абстракции и не сможем при помощи полученного
нами абстрактного инструмента речи овладеть самой речью,
мы вынуждены будем остаться в пределах метафизического
дуализма, и наша абстракция ничем нам не поможет для
изучения естественных языков. При помощи полученного на¬
ми инструмента абстрактного языка мы обязательно должны
овладеть живым потоком речи и овладеть уже не просто есте¬
ственным путем, которым пользуется человек, желающий
изучить тот или иной язык, или ребенок, впервые научаю¬
щийся тому или иному языку, но овладеть научно, при помо¬
щи точных категорий мысли, так, чтобы, исходя из получен¬
ных абстракций путем известного аппарата мысли, прямо и
автоматически переходить к живому потоку речи. Современ¬
ная наука о языке еще очень далека от получения таких ав¬
томатов мысли и речи, но вопросы эти сами собой возникают
в процессе прогрессирующего абстрагирования и требуют
настоятельного разрешения, как бы далеки мы ни были от
этого практически.
В своих «Философских тетрадях» В. И. Ленин очень часто
говорит о «саморазвитии мысли». Само собой разумеется, он
в этих случаях имеет в виду не какую-нибудь идеалистиче¬
скую теорию мышления, по которой мышление развивается
само из себя, своими собственными силами и средствами, в
полной изоляции от материальной действительности. Наобо¬
рот, саморазвитие мысли совершается именно потому, что са¬
ма действительность есть саморазвитие. Если мышление отра¬
жает действительность, то, значит, и мышление есть тоже
саморазвитие, тоже некоторого рода творчество. Без этого
оно не было бы отражением действительности или было бы
отражением только ее неподвижных и мертвых сторон. На
самом же деле действительность, находясь в процессе разви¬
тия, порождает из себя также и мышление, которое в силу
своего происхождения из действительности тоже развивается
и тоже есть некоторого рода творческая действительность, но
90

только на другой и, притом, более высокой ступени, на сту¬
пени абстрактного и обобщенного отражения. Мышление
порождает только потому, что отраженная в ней действи¬
тельность тоже есть самопорождение. И мышление что-ни¬
будь порождает своим собственным мыслительным образом
только потому, что в нем действует самопорождающая дей¬
ствительность. Поэтому, если мы дошли до фонемы, как аб¬
страктной сущности реального звука, а реальный звук суще¬
ствует только в самопорождающем и динамическом потоке
живой речи, то и фонема не может быть чем-то мертвым и
неподвижным, а должна нечто порождать и порождать уже
своим собственным, специфически фонемным образом, явля¬
ясь отражением такого же динамического потока речи.
Именно, в настоящее время стихийно возникла проблема
порождающих грамматик и, следовательно, порождающей мо¬
дели. Эта проблема заключается в том, чтобы, во-первых,
формулировать максимально абстрактные элементы языка и,
во-вторых, найти такие универсальные правила, которые дава¬
ли бы нам возможность переходить от этих максимально аб¬
страктных элементов к элементам максимально конкретным,
т. е. к живому потоку речи. Ведь только тогда мог бы быть
преодолен тот дуализм теории и практики, который образо¬
вался в результате получения максимально абстрактных тео¬
рий. Возвращение к живому потоку речи оправдало бы всег¬
дашнюю устремленность науки к максимальным абстракциям,
так же как и максимально абстрактная математика, решаю¬
щая свои уравнения без всякого ежеминутного оглядывания
на материальную и вполне чувственную сущность, в то же
самое время, будучи примененной к этой последней, стано¬
вится орудием точнейшего познавания процессов природы и
становится точнейшим математическим естествознанием. Это
есть идеал всякой науки, не исключая, конечно, и языкозна¬
ния. Привлекая латинский термин generatio, «порождение»,
мы должны назвать полученную нами конструктивную сущ¬
ность звука генеративно-конструктивной сущностью, а макси¬
мально совершенную модель сущности назвать генеративно¬
конструктивной моделью.
Проблема эта очень трудна и плохо поддается популярно¬
му изложению. Нам поэтому не придется излагать ее более
или менее подробно, т. к. она одна потребовала бы целой
книги. Мы ограничимся здесь только ссылкой на некоторую
литературу.
Из иностранной литературы мы указали бы на работу
В. Ингве1), с которой можно познакомиться по краткому из¬
ложению ееуЮ. С. Степанова2). В советской литературе соз-
>) Victor Н. Ingve. A model and a hypothesis for language structure
(Proceedings of the American Philosophical Society vol. 104, № 5, Oct. 17,
1960, стр. 444—466).
2) Ю. С. Степанов. Основы языкознания. M., 1966, стр. 72—75.
91

дателем теории т. н. аппликативной порождающей модели яв¬
ляется крупнейший лингвист С. К. Шаумян, который построил
первоначальный и необходимый терминологический аппарат
и впервые глубоко проанализировал само понятие порожде-
ния !). Ему же принадлежит статья «Современное состояние
двухступенчатой теории фонологии»2).
Заметим еще, что к этой области порождающих моделей
относится и то, что обыкновенно называется коммуникативной
функцией языка. Это самая основная и центральная функция
языка вообще, поскольку язык самым существенным образом
и определяется не иначе, как орудие человеческого общения.
Когда мы что-нибудь кому-нибудь сообщаем, наш язык,
несомненно, нечто порождает и вовсе не остается на ступени
абстрактной модели или абстрактных конструктов мысли.
Эта коммуникация требует специального исследования, кото¬
рого мы здесь не будем производить.
Мы скажем только то, что коммуникативной функцией об¬
ладает не только язык в целом и не только его отдельные
слова, но также и отдельные его звуки и притом в двояком
смысле слова. С одной стороны, всякий звук есть он сам, не¬
зависимо от тех внезвуковых значений, которые он
может иметь. Ведь можем же мы сказать, что звук А есть
именно звук А, а не что-нибудь другое, не какой-нибудь дру¬
гой звук. В этом случае он имеет и свой собственный смысл,
а именно смысл звука А и свою собственную коммуникатив¬
ную функцию, потому, что мы можем называть этот отдель¬
ный звук А, его отдельно произносить или понимать и рас¬
считывать, что таким же точно образом поймут его и другие,
беседующие с нами об этом звуке А. С другой стороны тот
же самый звук А может иметь и внезвуковое значение, а
именно быть противительным союзом. В обоих случаях мы
будем иметь дело не просто с моделью звука А, но именно
с порождающей моделью звука А, причем это порождение
примет форму коммуникации.
Итак, не входя подробно в анализ коммуникативной функ¬
ции языка, мы уже сейчас должны сказать, что она относит¬
ся к той области языка, к которой относится и порождающая
модель звука А, и без этого порождения она невозможна.
9 С. К. Шаумян. Структурная лингвистика. М., 1965, стр. 183—290
(с дальнейшей разработкой на стр. 290—369).
2) В сборн. «Исследования по фонологии». Под ред. С. К. Шаумяна.
2М., 1966, стр. 3—23. В этом же сборнике для нас важны также статьи
Р. Г. Пиотровского, А. И. Подлужного, Л. Л. Касаткина, В. К. Журав¬
лева и др.
92

ДВУХСТУПЕНЧАТАЯ ТЕОРИЯ С. К. ШАУМЯНА В ФОНОЛОГИИ
Эта теория С. К. Шаумяна впервые вносит необходимую
ясность в теорию языковой абстракции. Поскольку уже давно
прошли те времена, когда звук речи принимался в своей не¬
посредственной эмпирической данности, постольку уже давно
назрела и потребность дать такую теорию абстракции, кото¬
рая обеспечила бы для языкознания подлинное научное место.
Уже в 1938 г. Р. Карнап указывал на необходимость разгра¬
ничения ступеней наблюдения и конструктов в науке о язы¬
ке. С. К. Шаумян воспользовался этим очевиднейшим и не¬
обходимейшим разграничением и построил на этом обстоя¬
тельную теорию языка, которую так и назвал «двухступенча¬
той теорией». Она относится ко всем уровням языка и, преж¬
де всего, к уровню фонологии. Кроме указанной у нас только
что статьи С. К. Шаумяна сюда относятся и другие его ра¬
боты !).
С. К. Шаумян исходит из звука, как непосредственной аку¬
стической данности с его собственными, тоже чисто акусти¬
ческими свойствами или признаками. Это то, что мы находим
на ступени наблюдения. Тут покамест еще нет никакого ра¬
ционального разделения звуков, нет никакого их обобщения
или абстракции, а имеется пока только глобальный и нерас¬
членимый процесс звучания, вполне естественный и совершен¬
но донаучный. Если читатель вспомнит, то с этой стихии
непосредственного звучания начинали и мы. В таком виде
едва ли когда-нибудь раньше звук был предметом научного
исследования. Даже классическая фонетика младограммати¬
ков по необходимости отвлекалась от непосредственного зву¬
чания и, выставляя свои, хотя и приближенные законы
фонетических переходов, уже отвлекалась от чувственной не¬
посредственности и строила некоторого рода отвлеченные
структуры, которые тогда и носили название «фонетических
законов».
Поднимаясь выше по ступени абстракции, С. К Шаумян
констатирует вместо непосредственно данных звуков их те
или иные отношения, без которых невозможно ни различать
звуки, ни объединять их в раздельном виде. Это — область
уже не просто самого звука или его акустических свойств,
но — реляционно-акустическая область. Эти реляционно-аку¬
стические свойства звуков мы и слышим реально. Ведь мы не
слышим самих воздушных колебаний или воздействия их на
нашу барабанную перепонку. Все это есть только глухонемая
субстанция звука, которая изучается в физике, но о которой
*) Предварительная работа — «Двухступенчатая теория фонемы и
дифференциальных элементов». (Вопр. языкозн. 1960, № 5,„ стр. 18—34) и
обстоятельное исследование — «Проблемы теоретической фонологии»,
М, 1962.
93

языкознание не имеет никакого представления. Эта субстан¬
ция звука должна быть услышана, т. е. переведена на язык
человеческого сознания. Такое реальное слышание звуков и
создает в нашем сознании специальную звуковую область,
построенную на понимании разных отношений между звука¬
ми и состоящую из реальных образов звучания. Это — уже
некоторого рода абстракция в сравнении с непосредственной
чувственностью звука. Однако эта абстракция все еще не яв¬
ляется основой фонологии как некоторого рода специфической
научной области.
Для науки требуется еще более высокая абстракция, так
же как и непосредственное зрительное восприятие цвета еще
не есть понятие цвета, а ведь наука оперирует только точны¬
ми понятиями. Конечно, для того, чтобы иметь понятие зеле¬
ного цвета, надо сначала иметь непосредственное чувственное
восприятие зеленого цвета и такой же непосредственно чувст¬
венный его образ. И только имея восприятия и образы разных
цветов, мы догадываемся, что существует и цвет вообще, т. е.
уже получаем понятие цвета; и без такого понятия цвета не
может быть и самой науки о цвете, т. е. цветоведения.
Поэтому, когда мы подмечаем различия, сходства или
тождества реально слышимых звуков, мы тотчас же распре¬
деляем эти слышимые нами звуки на разные группы или
классы и начинаем подмечать их большую или меньшую общ¬
ность. Так, сопоставив все по-разному произносимые и
по-разному слышимые оттенки звука, мы догадываемся, что
это в сущности один и тот же звук, но только данный в раз¬
ных положениях среди живого потока речи. С. К. Шаумян
называет эти обобщенные звуки фонемами, а их реально слы¬
шимых представителей — фонемоидами. Как читатель помнит,
этой терминологией воспользовались и мы. И после работ
С. К. Шаумяна эта (или подобная ей) терминология пред¬
ставляется элементарно-необходимой и не подлежащей ни¬
какому сомнению.
Настолько же понятной и необходимой являются и две
другие пары понятий, которые ввел С. К. Шаумян. Если от
звука мы идем к его реляционно-акустическому представле¬
нию, который называем фонемоидом, а от фонемоида — к фо¬
неме, то подобный же путь абстрагирования проходят и зву¬
ковые признаки, т. е., так называемые, дифференциальные
признаки звука. На стадии наблюдения — это будут физиче¬
ские свойства звука, которые для их слышания являются
дифферентоидами, а на стадии более высокой абстракции, т. е.
на стадии конструктов, это будут дифференторы. Также и в
области ударения от физической интенсивности звука мы пе¬
реходим к реляционно-акустическому слышанию звука, или
к т. н. кульминоидам, а от этих последних — к их абстракт¬
ным конструктам, т. н. кульминаторам.
94

Эту теорию двух ступеней познания звука, т. е. ступени
наблюдения и ступени конструктов, С. К. Шаумян и назвал
двухступенчатой теорией фонологии. Мы считает эту теорию
не только правильной, но и необходимой, к тому же и неопро¬
вержимой; и поэтому она легла в основу и нашего построения
фонологической теории.
Вместе с тем, однако, эта правильная и неопровержимая
теория С. К. Шаумяна требует разного рода уточнений и до¬
полнений, которых мы отчасти уже касались выше и с кото¬
рыми еще придется встретиться позже.
Во-первых, нам представляется недостаточным квалифика¬
ция фонемы как только звукового конструкта. Фонема вовсе
не есть только конструкт, т. е. нечто абстрактное и родовое
в реляционном отношении. Фонема есть то новое качество
звука, которое он получает в результате абстрактных обобще¬
ний различных его признаков. Никак нельзя сказать ни о
фонемоиде, что он есть реляционно-акустическое свойство
звука, ни о фонеме, что она есть чисто реляционная система,
хотя бы даже и очищенная от физической субстанции звука.
Эту неполноту своей теории фонемы С. К. Шаумян сам
выявляет в максимально конкретном виде, когда говорит,
что фонема есть пучок дифференциальных признаков или их
пересечения, т. е. система известного рода отношений, реля¬
ционная система. Однако мы должны сказать, что простой
пучок дифференциальных признаков звука ни в каком случае
не может создать собой фонему. «Пучок» — это такой термин,
который указывает на внешнее связывание, на механическое
суммирование. Но фонема вовсе не есть механическая сумма
дифференциальных признаков. Если мы определим звук «д»
как переднеязычный, взрывный, звонкий и твердый, то ни пе-
реднеязычность, взятая сама по себе, еще не создает звука
«д» (она, напр., создает звук «т»), ни взрывность (она тоже
создает и звук «т» и звуки «б», «п», и звуки «к», «г») и т. д.
Спрашивается: если ни один из указанных четырех признаков
звука «д» не создает самого этого звука «д», то как же может
его создать их механическая сумма? И вообще как может
сумма нулей создать какую-нибудь единицу или какое-нибудь
другое число? Очевидно, в результате этого суммирования
дифференциальных признаков фонемы создается нечто такое,
что уже не сводится на механическую сумму этих слагаемых,
но есть то новое качество, которое не имеет с ними ничего
общего.
И тут совершенно нет ничего неожиданного для диалек¬
тики, которая вся основана на законе единства противополож¬
ностей. Вода состоит из двух атомов водорода и одного атома
кислорода; но, вместе с тем, она является тем новым качест¬
вом, которое не сводимо ни на водород, ни на кислород. По¬
этому так же и фонематический акт не есть просто сумма
95

дифференциальных актов, и ступень фонемы вовсе не есть
только ступень конструктов. Это — оригинальный результат
конструктов, а вовсе не их пучок, вовсе не их механическая
сумма. Поэтому было бы правильнее говорить не о двухсту¬
пенчатой теории, а, скорее, о трехступенчатой теории. Но, как
мы увидим ниже, и трех ступеней мало для получения пол¬
ноценной фонемы.
Во-вторых, фонема должна рассматриваться как модель
звука; и самим С. К. Шаумяном она тоже рассматривается
именно как модель звука. Но чтобы фонема была моделью
звука, необходимо выдвигать в ней несколько моментов, ко¬
торые С. К. Шаумян не выдвигает, или выдвигает в других
местах, не в определении самой фонемы. Прежде всего, если
фонема есть нечто целое и цельное, т. е. некая единораздель¬
ная цельность, в ней совершенно необходим момент непрерыв¬
ности и момент диалектического объединения этой непрерыв¬
ности с прерывностью. Ведь если отдельные дифференциаль¬
ные признаки фонемы потонули в ней до полной неразличи¬
мости, чтобы она действительно была каким-то неделимым
целым, для этого необходимо слияние всех этих дифферен¬
циальных признаков и превращение их в сплошной континуум.
Поскольку, однако, фонема есть также и нечто внутри себя
раздельное, этот внутрифонемный континуум должен объеди¬
няться и с отдельными, вполне прерывными его точками.
Только при этих условиях фонема явится структурой, т. е.
единораздельным целым. Одни конструкты не обеспечат для
модели ее цельности. Конструкты переносят реляционные свя¬
зи из физической области в область абстракций, превращая
их из физической реальности в абстрактные конструкты. Но
эти конструкты, оставленные в том виде, как они получены
в качестве абстрагированных звуковых свойств, остаются и
на ступени абстракции такими же дискретными и взаимно¬
изолированными, какими они были и в физической области.
Необходим еще особый акт слияния этих конструктов в одно
целое, т. е. необходим момент континуума этих конструктов
и момент раздельности этого континуума, но раздельности
уже не в смысле конструктов и не в смысле взаимноизолиро¬
ванных реляционных связей, а в смысле цельного присутст¬
вия всей неделимой фонемы в ее отдельных и взаимноизоли¬
рованных дифференциальных признаках, присутствия ориги¬
нального для каждого такого признака. Только тогда фонема
превратится в единораздельную цельность, т. е. в структуру.
Такие же отношения должны царить не только внутри
каждой отдельной фонемы, но и между разными фонемами.
Если мы хотим, чтобы фонемная область вообще отражала
собою живой поток речи, необходимо, чтобы и фонемы вли¬
вались одна в другую, как в живом потоке речи один звук
вливается в другой звук. Следовательно, и здесь необходим
96

принцип континуума. А т. к. непрерывный живой поток мысли
есть еще и прерывность, то это непрерывно-прерывное взаимо¬
отношение отдельных фонем, или моделей звука, должно ца¬
рить и в абстрактной области. Таким образом, не только мо¬
дельный акт не сводится на получение отдельных конструктов,
но и межмодельное соотношение тоже не сводится на одни
конструкты. Вернее же, ступень конструктов должна отра¬
жать собою не только дискретные звуки, но и их текучесть,
их взаимное слияние. Другими словами, и в смысле контину¬
ума ступень конструктов С. К. Шаумяна требует существен¬
ного дополнения. Существуют не только изолированные кон¬
структы и сущности, но также и текучие конструкты, текучие
сущности, А иначе наши конструкты отразят живой поток
речи только в виде дискретных и изолированных точек, т. е.
вовсе его не отразят.
Категория отношения, несомненно, играет большую роль
в теоретической фонологии, поскольку сама фонология только
тогда и возникает, когда мы отличили один звук от другого,
т. е. установили между ними известное соотношение. Однако,
С. К. Шаумян, несомненно, увлекается этой категорией отно¬
шения, как он увлекается и теорией абстрактных конструктов.
Ведь отношение предполагает уже известными те моменты,
между которыми оно устанавливается. Если отбросить эти
последние, то исчезнет и всякое отношение, которое между
ними можно было бы установить. Фонемоиды, конечно, возни¬
кают как результат реально слышимых отношений между
звуками; а фонема есть результат объединения ее дифферен¬
циальных признаков как конструктов, определенным образом
соотносящихся между собою.
Но ни признаки звуков не воспринимаются в их изолиро¬
ванной дискретности, ни царящие между ними отношения то¬
же еще не вскрывают существа фонемоида и фонемы. Соот¬
носящиеся элементы должны быть даны безусловно одновре¬
менно с наличными между ними соотношениями. В фонеме
соотношение конструктов должно быть дано в нераздельном
единстве с этими конструктами, которые в этом своем орга¬
ническом слиянии в одну цельную фонему уже перестают
быть абстрактными конструктами, а отношение между ними
и вообще перестает быть абстракцией. Поэтому, напрасно
С. К. Шаумян сохраняет и для самой фонемы реляционную
связь ее дифференциальных признаков как конструктов. Ре¬
ляционная связь уже сыграла свою огромную роль на преды¬
дущей ступени абстракции, когда С. К. Шаумян переходил
от глобальной текучести к тем элементам, из соотношения
которых она состоит. Идя выше и дальше на путях разыска¬
ния фонемы, как таковой, мы уже покидаем область реля¬
ционных связей и даже забываем об их существовании, по¬
скольку фонема есть единораздельная цельность, восприни¬
7 Зак. 1395	97

маемая и мыслимая как нечто простое и неделимое. Иначе
придется говорить, что язык и речь только и состоят из одних
конструктов и отношений между ними. Придется утверждать,
что в нашем языковом и речевом общении друг с другом мы
только и делаем, что образуем конструкты с их взаимными
отношениями и сообщаем друг другу только эти абстракции.
Другими словами, язык и речь превратились бы в счетную
и абстрактно-логическую машину.
Мы бы сказали, что, формулируя свою двухступенчатую
теорию, С. К. Шаумян поступает так, как будто бы он при¬
знает только один вид абстракции, хотя этому противоречат
многие другие его рассуждения, которые базируются как раз
на самых различных типах абстракций. Здесь не место раз¬
вивать ту систему разных абстрактных теорий, которая пред¬
ставляется нам наиболее совершенной. Достаточно будет ука¬
зать хотя бы на труды известного советского логика
Д. П. Горского1)» который различает семь разных типов аб¬
стракций. Согласно этому автору мы можем абстрагировать¬
ся от частностей разных предметов, сохраняя только общее
в них, от некоторых их свойств, от целого ради выделения
частей и т. д. Среди этих семи типов абстракции Д. П. Гор¬
ский формулирует т. н. конструктивизацию, которая возникает
благодаря отвлечению от изменения и развития предмета, от
всякой неопределенности и текучести его границ. По-видимо-
му, С. К. Шаумян имеет в виду именно этот тип абстракции,
на наш взгляд, как раз наиболее бедный и слабосильный. В то
же самое время, если брать сочинения С. К. Шаумяна в це¬
лом, то он должен был бы говорить здесь о том типе абстрак¬
ции, который у Д. П. Горского называется «идеализацией»,
когда конструируется цельный предмет, уже не имеющий ни¬
чего общего с исходным предметом, но отражающий смысло¬
вым образом этот исходный предмет как свой первообраз.
Другими словами, абстрагированные дифференциальные при¬
знаки звука должны потонуть в фонеме, которая является от¬
носительно самостоятельным, идеализированным объектом и
в которой эти дифференциальные признаки либо приобретают
неузнаваемый вид, либо вообще отсутствуют целиком. Фоне¬
ма в этом смысле совершенно проста, какую бы эмпириче¬
скую сложность она собой ни отражала.
В-третьих, если придерживаться буквального значения
термина «конструкт», то он не выражает собою всего качест¬
венного своеобразия соотношения обеих познавательных сту¬
пеней. Ведь для языка важно не просто конструирование чего
бы то ни было, но выражение, выявление того или иного пред-
’) Д. П. Горский. Вопросы абстракции и образование понятий. М.,
1961. Его же. О процессе идеализации и его значении в научном позна¬
нии. (Вопр. филос. 1963, № 2, стр. 50—60). Его же. Логика научного
исследования. М., 1965.
98

мета. Ведь конструировать можно то, что совершенно несу¬
щественно для данного предмета. Переплет книги, напр., мо¬
жет иметь тот или иной цвет. Это для переплета несущест¬
венно. Переплет книги может иметь тот или иной формат.
Это тоже несущественно для понимания того, что такое пере¬
плет. Звук тоже может быть, например, низким или высоким,
и речь может произноситься и басом и тенором. Это для речи
несущественно, т. е. несущественно для понимания того, что
в речи сообщается. Необходимо, чтобы фонема была сущест¬
венна для звука, и чтобы звук проявлял то свое существо,
которое зафиксировано в данной фонеме. Другими словами,
глобальный звук есть явление звука, а фонема есть сущ¬
ность звука, если под этими терминами «явление» и «сущ¬
ность» понимать философские категории, а не обывательские
представления.
При таком подходе к фонеме выражаемая ею сущность
тоже не будет одним только конструктом звука, а звук тоже
не будет одним только проявлением фонемы. В генетическом
плане всякая сущность появилась в сознании человека, ко¬
нечно, в результате бесконечного числа наблюдений соответ¬
ствующего явления. Но раз сущность явления возникла, она
уже не сводима только на одни явления, как и таблица
умножения ровно ничего нам не говорит о том, как челове¬
чество к ней пришло и какие явления оно эмпирически наблю¬
дало, чтобы прийти к такому обобщенному представлению о
соотношении чисел. Кроме того, подведение эмпирического
звука под явление, а фонемы под сущность, сразу же приво¬
дит нас к тем ценнейшим результатам, которые диалектика
уже давно получила для понимания категорий сущности и
явления. Применить эти категории к фонологии — это значит
сразу разрешить труднейший вопрос о смысловом соотноше¬
нии фонемы и звука, для чего, однако, уже необходимо выйти
за пределы теории конструктов.
Вот почему в предыдущем изложении, при построении
теории звуковых абстракций, мы говорили не просто о звуках
как конструктах, но о конструктивной сущности звуков. Ког¬
да при наличии нескольких огласовок одной и той же гласной
фонемы возникает затруднение, что же это за единая фонема,
которая определяет собою все ее огласовки, но которая сама
непроизносима, то полным и даже, можно сказать, оконча¬
тельным устранением этого затруднения является только диа¬
лектика сущности и явления. То, что фонема не произноси¬
ма — это прекрасно, т. к. вообще никакая абстрактная сущ¬
ность не произносима. Иначе же возникают всякие толки и
перетолки, вплоть до устранения самого понятия фонемы и,
особенно, непроизносимой фонемы.
Отбрасывать эти категории сущности и явления на том
только основании, что это категории нелингвистические, сов-
7*	99

сем не является целесообразным потому, что термин «конст¬
рукт» — тоже нелингвистический.
Кроме того, нужно твердо помнить, что сущность вовсе
не есть только конструкт явления, как и фонема не есть толь¬
ко конструкт физического звука. Сколько бы мы ни обобщали
явления, мы всегда будем оставаться в области самого же
явления и будем только переходить от более частных фактов
к фактам более общим. Так же и физические звуки при лю¬
бом их обобщении остаются в той же самой звуковой обла¬
сти и становятся только более общими звуками. И вообще, от
факта нельзя перейти к понятию факта путем прибавления
все новых и новых фактов. Переход от факта к понятию фак¬
та или от явления к сущности явления, есть диалектический
скачок, т. е. переход совсем в другое качество. Иначе же по¬
лучится, что либо физические факты уже суть понятия или
сущности фактов, либо понятия и сущности фактов все еще
остаются физическими. Тем не менее, если огонь обжигает, то
понятие огня не обжигает; и если воду можно пить или в ней
можно мыться, то понятие воды нельзя пить, и в понятии во¬
ды нельзя мыться. Поэтому, если конструкт звука не есть
просто физическое обобщение физического факта звучания, а
есть особого рода идеализированный объект, т. е. сущность
звука, его смысл как именно звука, то отсюда нужно делать
и все выводы, и не останавливаться только на одних процес¬
сах обобщения.
В-четвертых, все имеющие место в науке, акты абстраги¬
рования вовсе не имеют самодовлеющего значения, но пред¬
принимаются только с одной и единственной целью — это вер¬
нуться назад к нерасчлененным и глобальным массам, т. е.
вернуться опять в сферу конкретности. Но только раньше, до
процессов абстракции мы относились к эмпирической теку¬
чести слепо и нерасчлененно, не понимая никаких закономер¬
ностей, которыми она управляется и направляется. А теперь,
произведя всевозможные расчленения в сплошной эмпириче¬
ской текучести и возведя ее путем абстракции в то или иное
логическое построение, мы с этим построением в руках воз¬
вращаемся опять к слепой эмпирической текучести, но начи¬
наем понимать ее уже расчлененно, единораздельно, как не¬
которого рода закономерность и как научно-проанализирован¬
ную действительность. В сущности говоря, мы и здесь все
время продолжаем идти по пути абстрагирующего мышле¬
ния. Однако, дойдя до какой-нибудь его вершины и продол¬
жая двигаться дальше на путях абстракции, мы вдруг начи¬
наем замечать, что пройдя через эту вершину, мы совершили
новый диалектический скачок, и вместо отхода от конкретно¬
го к абстрактному, начинаем идти опять от абстрактного к
конкретному. Дальнейшее усложнение абстракции начинает
захватывать собою все большие и большие детали конкретно¬
100

го и, таким образом, ведет это последнее все к большему и
большему осознанию и мысленному оформлению, т. е. к на¬
хождению в нем реальных закономерностей. Другими слова¬
ми, те абстракции, которые мы теперь формулируем, возни¬
кают уже не в результате прогрессирующего обобщения, но в
результате смыслового порождения нашими абстракциями тех
самых свойств конкретной действительности, которые мы до
сих пор покидали ради получения абстрактных общностей.
Абстрактное мышление отражает действительность. Но
действительность есть постоянное творчество новых форм и
постоянное саморазвитие, постоянное порождение нового. Ина¬
че оно будет отражением не самой действительности, но толь¬
ко ее неподвижных и мертвых сторон (если таковые в ней
имеются). Не мышление создает само из себя и своими сред¬
ствами новые порождения, но самопорождающая действитель¬
ность, которая отражается в мышлении, продолжает и в этом
мышлении, через это мышление порождать все новое и новое,
но, конечно, уже специфическим образом, соответствующим
мышлению, как уже отражению действительности.
В связи с этим и в языкознании те, которые работали над
структурами и моделями языка, пришли к необходимости
создать теорию уже не просто моделей, но порождающих мо¬
делей. И никому иному, как именно С. К. Шаумяну принад¬
лежит одна из самых сильных попыток создать теорию имен¬
но этих порождающих моделей, о чем мы уже имели случай
говорить выше. Основная, исходная языковая модель теперь
уже не модель, но генератор, т. е. то, что путем известных
правил порождает собою все конкретные особенности живого
потока речи. Само собой разумеется, что порождение — это
уже не есть конструирование в смысле обобщения, и генера¬
тор — это уже вовсе не просто конструкт.
Но тогда позволительно спросить, если теория порождаю¬
щих моделей является самой существенной и наиболее кон¬
кретной частью в структурной лингвистике, то почему же мы
должны говорить обязательно о двухступенчатой теории язы¬
ка? Уже модель звука и сущность звука не сводятся на про¬
стое конструирование. Но тем более не сводится на него по¬
рождение. В известном смысле порождение есть процесс даже
противоположный абстрагированию. Значит, если обозначать
лингвистическую теорию по количеству необходимых для
лингвистики ступеней познания, то не есть ли эта порождаю¬
щая, или генеративная модель, уже четвертая ступень позна¬
ния наряду со ступенями наблюдения, конструктов и сущно¬
стных моделей? В нашем предыдущем изложении, как помнит
читатель, мы во всяком случае говорили не просто о конст¬
руктивной сущности звука, но об его генеративно-конструк¬
тивной сущности.
101

Далее, в-пятых, никакие структуры и модели, никакие
конструкты и генерации не будут иметь отношения к языку,
если мы забудем, что язык, в первую очередь, есть орудие
общения, а именно орудие разумно-человеческого общения.
Коммуникативная функция языка не сравнима ни с какими
другими его функциями, является их предпосылкой и осмыс¬
ливает их как раз именно в качестве языковых. Язык, при по¬
мощи которого никто и никому ничего не сообщает, вовсе не
есть язык.
Структурные и модельные конструкции, взятые сами по
себе, существуют, как мы говорили выше, и во всех других
науках, не только в языкознании. Если моделирование яв¬
ляется чем-то полезным, напр., в физике или в химии, то это
ведь еще не значит, что физика есть учение о языке или хи¬
мия есть наука о языке. Спецификой языка является только
коммуникация, а коммуникация эта не сводима ни на абстра¬
гирующее конструирование, ни на наличие конструктурно-су-
щностной модели. Название «двухступенчатая теория», воз¬
никшее в результате констатаций ступеней наблюдения и
конструктов, очевидно, не считается с той спецификой языка,
которую мы сейчас назвали «коммуникацией».
И, опять-таки, вовсе нельзя сказать, что С. К. Шаумян
игнорирует эту языковую специфику. Ему очень близка идея
языка как знаковой системы. Он употребляет такие термины
как — «десигнация» или «десигнат». Излагая свою теорию аб¬
страктного генератора, он вводит термины «эписемион», «се-
мион» и «пучок семионов». Эти латинские и греческие слова
тоже свидетельствуют об актах обозначения, которые, оче¬
видно, оказались здесь полезными для С. К. Шаумяна. По¬
добного рода термины — «знак», «обозначение», «обозначен¬
ное», — имеют, конечно, некоторое отношение к области ком¬
муникации, но они, опять-таки, имеют слишком общее зна¬
чение и нисколько не вскрывают языковой специфики.
Национальные флаги, светофоры, всякие гудки, свистки, эмб¬
лемы тоже ведь относятся к знаковой области, по они еще не
есть язык в собственном смысле слова. Только термин «ком¬
муникация» в известной мере способен выразить наше пред¬
ставление об языке, как об орудии разумно-человеческого
общения. В таком случае, однако, этот термин должен найти
для себя место среди тех ступеней познания, по количеству
которых обозначается основная теория языка и, следователь¬
но, основная фонологическая теория.
В итоге всех этих толкований двухступенчатой теории
С. К. Шаумяна и в результате вытекающих отсюда необходи¬
мых к ней дополнений, мы, таким образом, должны говорить
не о двухступенчатой теории языка, но, по крайней мере, о
пятиступенчатой теории языка, если только само название
102

основной теории языка необходимо должно отражать в себе
все те основные ступени познания, без которых немыслим
язык. Поэтому мы бы сказали, что фонема есть: 1) генератив¬
но, 2) конструктивная, 3) структурно-сущностная модель
4) глобально-текучего звука в потоке живой речи, имеющая
своей целью вскрыть его, 5) коммуникативную интерпрета¬
цию. Легко убедиться, что хотя наша критика теории
С. К. Шаумяна является вполне принципиальной, тем не ме¬
нее все указанные нами пять моментов фонемы исследуются
самим же С. К. Шаумяном в разных местах его сочинений.
Но в тех местах своих сочинений, где он дает определение
своей основной теории, он неизменно пользуется термином
«двухступенчатая теория». А т. к. исследования С. К. Шаумя¬
на уже получили достаточную популярность у языковедов, то
и многие языковеды, желая обозначить теорию С. К. Шаумя¬
на, тоже пользуются этим же названием.
Мы думаем, что это название, фактически, не соответст¬
вует тому богатству оттенков, которыми обладает сама эта
теория, и потому оно способно вводить, особенно людей не¬
искушенных, в глубокое заблуждение. Говорят, напр., что
язык вовсе не есть совокупность конструктов (это само по
себе, конечно, вполне правильно), и на этом основании бра¬
куют всю языковую теорию С. К. Шаумяна, хотя, фактически,
она ни в каком случае не сводится на теорию только одних
конструктов. Поэтому, мы и считаем необходимым помешать
этому заблуждению и дать теории С. К. Шаумяна то назва¬
ние, которое она в полном смысле заслуживает, как теория
не двухступенчатая, а пятиступенчатая.
В-шестых, наконец, языковая теория С. К. Шаумяна и, в
частности, теория фонемы, называть ли ее двухступенчатой
или пятиступенчатой, не содержит в себе ровно никаких мате¬
матических выкладок, а наоборот, является прочной опорой
для борьбы с квазиматематической лингвистикой. С. К. Шау¬
мян в конце изложения каждого своего рассуждения употреб¬
ляет, правда, нечто вроде того, что можно было бы назвать
математической формулой. Однако, мы изучили все формулы,
употребленные С. К. Шаумяном в двух его больших книгах,
«Проблемы теоретической фонологии» и «Структурная линг¬
вистика». Эти формулы получаются так. Изложив и доказав
какое-нибудь положение, С. К. Шаумян обозначает латински¬
ми буквами каждый термин, употребленный им в этой теории,
а также разными знаками и все логические операции, которые
понадобились для этой теории. В результате все данное рас¬
суждение резюмируется при помощи краткой формулы, кото¬
рая с виду отличается вполне математическим характером, но
которая по существу своему является только краткой запи¬
сью данного рассуждения. Назвать такие формулы матема¬
тическими невозможно потому, что их нельзя преобразовать
103

для получения каких-нибудь новых выводов, а если они яв¬
ляются уравнениями, то их нельзя решить, чтобы получить
искомое неизвестное. Это не математические формулы, но
стенографическая запись, которая вполне излишня и неудоб¬
на хотя бы потому, что она уже дана раньше не условными
знаками, но обыкновенными русскими фразами, а также пото¬
му, что она мешает правильному течению мыслей, требуя
запоминания рассмотренных понятий в виде буквенных обо¬
значений, так что самому С. К. Шаумяну часто приходится
тут же добавлять: «Эту формулу можно прочитать так...»
И это прочтение формулы есть та самая краткая запись всего
рассуждения, которая уже была дана перед формулой. Чему
же тогда служит эта формула? Можно сказать, что С. К. Шау¬
мян раз и навсегда отучил нас от этой «математической»
лингвистики, много раз доказав, что тут дело не в математи¬
ческой лингвистике, но в стенографической лингвистике. Сте¬
нография же относится к области внешней фиксации научной
мысли, но не к ее логическим методам. Математика должна
быть образцом науки, но не образцом письменного или печат¬
ного шрифта. И если С. К. Шаумян часто пользуется матема¬
тикой как образцом науки, то он коренным образом отучил
нас от пользования математическими буквенными обозначе¬
ниями, создавая тем самым прочную базу для борьбы с ме¬
шающими делу буквенно-математическими обозначениями.
Во избежание всяких недоразумений мы, однако, должны
сказать, что широкая публика напрасно продолжает думать
о математическом мышлении, как только о количественных
операциях. С такой устаревшей точки зрения математическое
исследование языка, сводя язык на чисто количественные
операции, конечно, является искажением науки о языке, и
всякие математические формулы могут производить здесь
только смехотворное впечатление. Все это является, однако,
недоразумением. Математика уже давно перестала быть нау¬
кой только о числовых операциях. Когда, напр., в теории мно¬
жеств используется идея порядка и упорядоченности, то тут
мыслятся не только количественные, а в значительной мере
также и качественные операции. При таком новом понима¬
нии математического предмета приходится уже заново решать
вопрос о применимости математики к изучению языка и реше¬
ние это часто должно являться положительным.
Как мы сейчас сказали, С. К. Шаумян иной раз пользует¬
ся действительными средствами математики для изучения
языка; и в таких случаях математическая формулировка уже
вовсе не является только стенографией. В качестве примера
такого подлинно математического изучения языка у
С. К. Шаумяна мы привели бы объяснение им порождающей
модели с помощью теории рекурсивных функций1)- Весьма
J) С. К. Шаумян. Структурная лингвистика, стр. 157—158.
104

плодотворным является применение к языкознанию математи¬
ческой теории окрестностей и семейств, что мы и пытаемся
предпринять ниже в специальном исследовании. Однако, при
таком понимании математики приложение ее к языкознанию
является делом не только новым, но и чрезвычайно трудным.
И у самого С. К. Шаумяна такое подлинно математическое
изучение языка встречается крайне редко. Подавляющее же
большинство его «формул» является, как мы сказали, не ма¬
тематическим, но стенографическим; и можно заранее ска¬
зать, что сам С. К. Шаумян тоже считает это не математикой,
но стенографией. Впрочем, даже и при указанном новейшем
понимании математики формулы отнюдь не являются необ¬
ходимыми, т. к. для языкознания важна определенная струк¬
турная организация языкового материала, а не самые фор¬
мулы математики. Структурное же изучение языкознания
должно совершаться все равно без всякой математики, и в
математике оно находит для себя только образец или метод,
которые могут быть достигнуты достаточно глубоко мысля¬
щим языковедом и без всякой математики.
В заключение скажем, что наши замечания о двухступен¬
чатой теории С. К. Шаумяна мыслятся нами только еще в
качестве предварительных. Окончательное же решение всех
вопросов, относящихся к данному предмету, означало бы по¬
строение уже новой системы общего языкознания, для кото¬
рой указанная теория С. К. Шаумяна была бы только исход¬
ным началом и только необходимым основанием.
ИТОГ
Теперь мы можем подвести итог тому, что мы выше на¬
звали основным принципом фонемы. Фонема есть звук речи,
взятый в тождестве с самим собой и в том или другом сход¬
стве или различии с другими звуками, когда она является его
непрерывно-текучей конструктивной сущностью, не зависимой
от бесчисленного множества своих вариаций в сплошном ре¬
чевом потоке. Кроме того, получив такое абстрактное по¬
нятие фонемы, мы на нем не остановились, а попробовали
применить его для осознания того непосредственного и нераз¬
личимого, живого потока речи, исходя из которого мы и при¬
шли к нашему абстрактному пониманию фонемы. Последняя
только тогда получает свое полноценное значение, когда по¬
казано ее обратное возвращение к непосредственности, ее
порождающие и коммуникативные функции. Только на этой
стадии мы получили полноценную теорию фонемы, поскольку
речь идет об ее формальной структуре, без вникания в ее
содержание. Модель предмета есть то, в чем предмет дается
максимально абстрактно, но одинаково и то, откуда начи¬
нается возврат к его расчлененному и закономерному оформ-
1 иэ

лению. Модель предмета есть то, в чем смысловым образом
отражается предмет, и то, откуда начинается возврат к пред¬
мету, но теперь уже в расчлененном и закономерном виде.
Модель есть диалектический узел максимальной абстракции
и принципа ее возвращения к исходной, но теперь уже зако¬
номерной непосредственности. Когда мы сооружаем модель
солнечной системы, то эта модель в точности, хотя и совер¬
шенно абстрактно, воспроизводит реальные движения, проис¬
ходящие в солнечной системе. Но наш планетарий, который
есть модель определенного оригинала, именно солнечной си¬
стемы, потому и является важным инструментом для позна¬
ния солнечной системы, что мы уже сами можем привести
его в движение и, в результате этого движения, видеть всю
солнечную систему не в том раздробленном и слепо эмпири¬
ческом виде, в каком она представляется нашему невооружен¬
ному или пусть хотя бы даже вооруженному глазу, но в виде
точной схемы, для которой вовсе не нужно летать по плане¬
там и каждый раз измерять их движения, их изменчивое рас¬
стояние от солнца, но которая видна и понятна даже близо¬
рукому человеку, помещаясь на каком-нибудь небольшом
столе, в одной небольшой комнате или в каком-нибудь спе¬
циальном архитектурном сооружении. Это-то и есть настоя¬
щая модель. И этой модели мы как раз и достигли после
обследования всех абстрактных моментов, заключенных в ее
оригинале, и после поворота в обратную сторону, опять к
этому же глобальному оригиналу, предстоющему, однако, те¬
перь перед нами уже не в глобальном виде, а в виде расчле¬
ненного и закономерного целого.
Впрочем, сейчас, после данного нами определения фоне¬
мы, мы должны сказать, что и это определение все еще не
является окончательным. Ведь всякому бросается в глаза, что
подобного рода определение все же является слишком фор¬
мальным. Однако это есть, как сказано выше, пока еще толь¬
ко основной принцип фонемы, а не раскрытие фонемы в ее
полном виде, включая также и ее смысловое содержание. Ос¬
новной же принцип всякого предмета или явления, конечно,
всегда более или менее формален и является только началом
раскрытия предмета. Нам предстоит обследование фонемы
также и с точки зрения содержащегося в ней смысла, или
значения.
Чтобы не сбиться с толку, надо припомнить, что этой со¬
держательной стороны фонемы мы уже касались выше; и тог¬
да — о каком же еще содержании фонемы мы теперь должны
говорить? Здесь необходимо отдавать себе полный отчет в
том, что мы могли бы назвать уровнем содержания. То со¬
держание фонемы, о котором мы говорили выше, относится
к фонеме только с той ее стороны, в которой она оказывается
абстракцией только самого звучания как такового. А ведь че-
106

ловеческая речь вовсе не есть только одно звучание. Каж¬
дый звук, входящий в человеческую речь или в человеческий
язык, обязательно нечто обозначает. Этот звук используется
языком лишь постольку, поскольку он входит в человеческое
слово, не бессмысленное (иначе оно не было бы словом), но
осмысленное. Следовательно, и сам звук несет на себе пе¬
чать этого смысла, как и соответствующая ему фонема.
Но дело в том, что каждый звук и каждая фонема имеют
еще значение сами по себе, независимо от своего вхождения
в какую-нибудь самостоятельно значущую словесную струк¬
туру. Звук, обозначаемый русской буквой «и», есть, во-пер¬
вых, соединительный союз; и в этом отношении смысл такого
звука не имеет ничего общего с этим звуком «и». Соедини¬
тельный союз может выражаться и в разных языках выра¬
жается совершенно другими звуками, иначе говоря, звук «и»,
обозначая соединительный союз, в то же самое время имеет
и вполне внезвуковое значение, и для этого внезвукового зна¬
чения этот звук «и» имеет также и самое настоящее звуко¬
вое значение. Звук «и» есть не что иное, как именно звук «и»,
а не что-нибудь другое. В этом отношении звук «и» обозна¬
чает именно «и», имеет значение «и», осмысливается как
именно «и». А если так, то в этом отношении ему свойствен¬
на и своя собственная коммуникация, свое собственное содер¬
жание и именно смысловое содержание. Может ли основной
принцип фонемы не содержать этого чисто звукового смысла
и этой чисто смысловой сущности? Звук «и», взятый как
таковой, т. е. без всякого внезвукового значения, тоже имеет
свою фонему, и эта фонема тоже есть конструктивная сущ¬
ность звука «и». А это значит, что ему свойственна также и
определенная структура. Он, в своем чисто звуковом каче¬
стве, есть тоже модель и притом как конструктивная, так и
генеративная. Он тоже возможен только в качестве опреде¬
ленного рода коммуникативного акта.
Вот об этой-то чисто звуковой фонеме у нас и шла речь
в предыдущем. Если мы касались коммуникативных функций
фонемы, то до сих пор мы имели в виду только само же зву¬
чание, без всякой внезвуковой значимости. Могло ли обой¬
тись без такого содержательного подхода изображение ос¬
новного принципа фонемы? Никак не могло. Однако, вместе
с тем ясно также и то, что подобного рода чисто звуковое
содержание фонемы, лишенное всякой внезвуковой значимо¬
сти, в сравнении с языком и речью, все же остается только
формальной стороной этих последних. Язык и речь сущест¬
вуют для того, чтобы люди могли разумно общаться между
собою и чтобы один человек мог делать любые сообщения
другому человеку, не только сообщения о звуках как таковых,
но и о чем угодно. Таким образом, то чисто звуковое содер¬
жание фонемы, о котором мы говорили выше, вовсе не есть
107

настоящее и всеохватывающее содержание человеческой речи
и человеческого языка. Это является только формальной сто¬
роной содержания, как является формальной и вся та струк¬
тура модельных обобщений и модельных порождений, о ко¬
торой мы говорили выше.
Итак, необходимо изучить фонему и с точки зрения не
просто формального, но и всеохватывающего ее содержания.
2. СОДЕРЖАНИЕ ПОНЯТИЯ ФОНЕМЫ
Переходя теперь к раскрытию нашего предмета по его
языковому содержанию, мы должны отвлечься от простого
формального фиксирования звука как звука в фонеме. Тут мы
должны вспомнить, что нас нисколько не интересует звук в
отрыве от его языковых функций (т. к. это вообще был бы
звук природы, а не специально человеческого языка). Нас
сейчас интересуют звуки только в меру их осмысленно-язы¬
кового значения. Раскрытие этого осмысленно-языкового зна¬
чения фонемы и есть раскрытие содержания ее понятия.
ДИСТИНКТИВНАЯ, ИЛИ СМЫСЛОРАЗЛИЧИТЕЛЬНАЯ ФУНКЦИЯ
Установим прежде всего тот непреложный факт, что фо¬
нема есть смыслоразличительный акт. Если мы имеем две
звуковых последовательности, которые отличаются между со¬
бою только одним звуком, занимающим одно и то же поряд¬
ковое место, причем замена одного звука на другой приводит
к разному осмыслению этих последовательностей, то разли¬
чающиеся в данном случае звуки являются фонемами. Возь¬
мем такие слова как «бал», «бел», «бил», «был». Эти слова
отличаются между собою только одним звуком, стоящим на
2-м месте, и замена одного звука другим приводит к разному
смыслу взятых нами слов. Это значит, что различающиеся
здесь между собою гласные являются фонемами. Это не зна¬
чит, что данные гласные всюду и везде несут с собою смыс¬
лоразличительную функцию. Например, в словах «шкаф» и
«шкап» звуки «п» и «ф» не имеют смыслоразличительного
характера и потому в данном случае не являются фонемами.
Однако при определении фонемы необходимо отвлекаться от
отдельных и узко изолированных случаев. Для двух слов
«порт» и «форт» и оба только что указанных звука, наоборот,
отличаются как раз смыслоразличительным характером. Та¬
ким образом, фонемой необходимо считать не только тот
звук, который является смыслоразличительным для данной
группы слов, но тот, который в данном языке вообще (здесь
или там) обладает смыслоразличительной функцией.
108

Важно отметить, что в общем языковом плане отнюдь не
сама фонема вносит различие смысла. Различие смысла
вносится человеческим познанием или действием, связанным
так или иначе с действительностью или намеренно про¬
тиворечащим ей. Тут дело не в изолированном и чистом
звучании, а дело в том, что звуки языка выражают тот или
иной смысл и являются значимыми. Здесь нельзя отрывать
звук от его языкового значения и потому нельзя придираться
к тому, что сам по себе звук не обладает смыслоразличи¬
тельной функцией. Мы берем только те звуки, которые дей¬
ствительно обладают смыслоразличительной функцией и на¬
зываем их фонемами. А что дело тут не просто в одном зву¬
чании, как таковом, это ясно само собой.
В существующей фонологической литературе (С. Н. Тру¬
бецкой) употребляется также термин «смыслоразличительная
оппозиция». Дело в том, что если существует какая-нибудь
фонема, она обязательно должна отличаться от другой фоне¬
мы. Только в сплошном речевом потоке звуки иной раз на¬
столько сближаются между собою, что их трудно даже раз¬
личать. Фонология имеет дело исключительно с такими зву¬
ками, которые друг от друга отличаются и один другому про¬
тивопоставляются. Используя латинское слово, обозначающее
собою акт противопоставления, необходимо сказать, что вся¬
кая фонема есть член той или иной смыслоразличительной
оппозиции.
Наконец, тут же необходимо сказать, что фонология имеет
в виду не только смыслоразличения, но тем самым и смысло-
утверждения. Это ясно само собой.
НЕФОНЕМНЫЕ ДИСТИНКТИВНЫЕ ФУНКЦИИ,
НАЛИЧНЫЕ В ФОНЕМЕ
Различение смысла может пониматься весьма разнообраз¬
но, почему и надо стремиться отдавать себе строгий отчет в
этом разнообразии.
Звуки речи обладают разной тембровой окраской. Обла¬
дает ли смыслоразличительной функцией эта окраска? Оче¬
видно, нет.
Звуки, далее, бывают разной высоты. Обладает ли смыс¬
лоразличительной функцией эта высота тона? Очевидно, тоже
нет. Однако вопрос этот становится более сложным, если мы
обратим внимание на то, что во многих языках высота тона
как раз обладает смыслоразличительной функцией. В япон¬
ском языке слово «цуру» имеет значение: «тетива», если пер¬
вый слог произносится выше, чем второй; значение «жу¬
равль», если, наоборот, выше тон второго слога; и, наконец,
значение «удить», если оба слога произносятся по тону на
одной и той же высоте.
109

Таким образом, высота тона тоже иногда является прин¬
ципом различения смысла. Но, конечно, этот принцип являет¬
ся уже нефонемным.
Точно также ударение само по себе не есть фонема, даже
в тех случаях, когда оно является принципом различения
смысла. В русском языке смыслоразличительная роль уда¬
рения, можно сказать, ничтожна. Но она здесь все-таки про¬
является («замки», «замки»), и это мы должны учитывать.
Интонация долгое время трактовалась как нечто для язы¬
ка случайное и неважное. В последние же десятилетия выяс¬
нено ее огромное значение, и, между прочим, выясняется так¬
же и ее смыслоразличительная функция. Особенно богат в
этом отношении, как известно, китайский язык. Но опять-таки
хотя интонация и разыгрывается в самих звуках (правда, она
возможна и в нечленораздельных звуках), тем не менее са¬
ма интонация еще не есть фонема.
Здесь, однако, мы наталкиваемся на огромную, тоже смыс¬
ловую область, о которой нужно условиться как мы ее бу¬
дем понимать и какое она будет иметь для нас отношение
к фонеме.
ТРИ КОММУНИКАТИВНЫХ ТИПА ФОНЕМЫ
Дело в том, что фонема есть для нас всегда фонема язы¬
ка. Но язык есть орудие общения. Следовательно, фонема
есть орудие общения. Что касается самого принципа
коммуникации в языке, то, поскольку этот принцип об¬
ладает чрезвычайно общим характером, мы его отнесли к
формальной стороне фонемы. Ведь без этого принципа фоне¬
ма вообще не была бы фонемой, т. е. элементом человеческой
речи. Теперь же, поскольку нас интересует по преимуществу
содержание фонемы, вполне уместно будет сказать о язы¬
ковой коммуникации несколько подробнее. Человеческое об¬
щение весьма разнообразно и даже бесконечно в своих про¬
явлениях. Карл Бюлер предложил различать три типа язы¬
ковой коммуникации.
Одна коммуникация выражает внутреннее состояние того
субъекта, который что-нибудь сообщает другому субъекту.
Такую коммуникацию Бюлер называет экспрессивной. Другая
коммуникация имеет своей целью вызывать те или иные
чувства в субъекте, воспринимающем то или иное сообщение.
Она называется апеллятивной. Наконец, коммуникация может
пониматься и как само сообщение, когда мы в известной сте¬
пени отвлекаемся и от сообщающего и от того, кто принимает
сообщение. Эту третью коммуникацию можно назвать экспли-
кативной.
Нечего и говорить о том, что в процессах человеческого
общения два первых типа коммуникации играют огромную,
даже колоссальную роль. Здесь имеют значение и все фонем-
110

ные и все нефонемные элементы языка. Когда мы общаемся
с человеком, нам часто бывает важно его внутреннее состоя¬
ние. Тут мы сразу же (а иной раз и не сразу) учитываем и
тон голоса человека, с которым мы общаемся, тембр этого
голоса и все его интонации, при помощи которых мы прони¬
каем в настроение говорящего, в разные его чувства, эмоции,
представления. С нами говорят то вежливо и мирно, то гру¬
бо и нахально; нас то хвалят, то унижают; нас то превозно¬
сят, то над нами смеются или иронизируют. Все эти беско¬
нечные оттенки человеческой речи выражаются не только
цельными словами, но часто и отдельными звуками, их уда¬
рениями или их интонациями. Закрыв глаза, мы почти
всегда уже одним слухом можем установить, говорит ли с
нами мужчина или женщина, ребенок, взрослый или старик.
Свои звуки и свои интонации можно наблюдать в разных об¬
щественных классах и сословиях, у деревенских жителей, не
знающих города, и у горожан, у образованных и необразо¬
ванных и т. д. Поскольку все эти способы выражения гово¬
рящих выступают и в самих отдельных звуках, а не только
в цельных словах и грамматически правильно построенных
фразах, нет никакой нужды исключать все эти экспрессив¬
ные и апеллятивные коммуникации из области фонологии.
Нужно только учитывать, что подобного рода проблемы фо¬
нологии еще очень мало продвинуты вперед, что для них еще
очень мало собрано точно проверенных и хорошо классифи¬
цированных материалов и что поэтому сейчас еще очень рано
говорить о фонологической науке в этом отношении.
Поэтому те материалы, которыми располагает в настоя¬
щее время фонология, относятся почти исключительно к ее
экспликативному разделу, и фонемы, о которых мы будем го¬
ворить, будут носителями не вообще смыслоразличителыюй
функции, но по преимуществу смыслоразличительной экспли-
кативной функции.
Explicare — значит по-латыни «развертывать», «раскры¬
вать», «распределять», «оформлять», «объяснять», «выяс¬
нять», «выражать». Экспликативная функция фонемы, более
или менее изолированная от ее экспрессивной и апеллятивной
функции, свидетельствует как бы о ее планировке, об ее об¬
щем скелете или остове, о царящих в ней структурных отно¬
шениях. Следовательно, когда мы говорили, что фонема есть
звук, отождествленный с ним самим, и отличающийся от всех
других звуков, или что речевой поток является единораздель¬
ной и цельной текучестью, то мы, очевидно, имели в виду как
раз по преимуществу экспликативную функцию фонемы. Или,
когда мы утверждали, что фонема есть конструктивная сущ¬
ность звука, мы имели в виду именно экспликативную функ¬
цию. Мы хотели здесь выставить на первый план осмысленное
оформление фонемы, ее логический и осмысленно организо¬
111

ванный, равно как и осмысленно организующий принцип.
Другими словами, экспликативная функция фонемы заклю¬
чается в ее смысловой организации и единораздельной плани¬
ровке, независимо от экспрессии и апелляции.
ДИСТИНКТИВНАЯ ФУНКЦИЯ ФОНЕМЫ,
ВЗЯТАЯ В ЕЕ ПРЕДЕЛЬНОМ ЗНАЧЕНИИ
До сих пор мы говорили о фонемах как о носителях смыс¬
ла, причем под смыслом мы понимали любое значение слова
или, по крайней мере, морфемы, далеко выходящее за пре¬
делы самого звучания. Звук — это одно, а языковое значение,
носителем которого он является, — это другое. Поэтому меж¬
ду звуком и значением, собственно говоря, нет ничего общего
кроме того, что звук является носителем и выразителем зна¬
чения. Однако можно пойти и дальше и не связывать себя
определением фонемы каким-нибудь выходящим за пределы
звука значением.
В современной лингвистике существует огромная по своей
интенсивности тенденция рассматривать не только морфемы,
слова или фразы, но и фонемы вне всякого их смыслового
функционирования. Многие лингвисты даже бахвалятся тем,
что они строят или построили фонологию вне всякого понятия
смысла. Возможно ли это, и если возможно, то каким об¬
разом?
Необходимо согласиться, что не только фонемы, морфемы,
слова или фразы имеют в языке свой смысл, но что имеется
полная возможность рассматривать вне всякого языкового
смысла и фонемы, и морфемы, и слова, и целые фразы. В са¬
мом деле, если мы возьмем такой звуковой комплекс как
«аба», то в предметном отношении и в отношении коммуника¬
ции этот комплекс совершенно лишен всякого смысла. При¬
бавляя к нему некоторые звуки и получая такие звуковые
комплексы как «даба», «заба», «каба» и т. д., мы опять-таки
получаем бессмысленные наборы звуков. Но мы отдаем себе
полный отчет в том, что нам ясен смысл «а» и «б» и первых
по порядку звуков в других, только что названных сочетаниях.
Разве мы не знаем, что «а» есть именно «а» или что «б»
есть именно «б»? И разве это не значит, что «а» имеет свой
определенный смысл, именно смысл звука «а», и что также
«б» имеет тоже свой определенный смысл, именно смысл зву¬
ка «б»? Но ведь тогда это значит, что звуки «а» и «б», а так¬
же начальные согласные в других приведенных нами словах
вполне определенно несут с собою дистинктивную, смыслораз¬
личительную функцию. И разве «даба» ничем не отличается
от «аба»? Отличие тут совершенно налицо. И разве звуковой
комплекс «каба» ничем не отличается от «заба»? Конечно,
отличается. Единственно, что тут можно сказать, это только
112

то, что дистинктивная функция фонемы не выходит здесь за
пределы самих же звуков, что бессмысленность подобного ро¬
да наборов звуков не есть бессмысленность в абсолютном
смысле слова, а только бессмысленность в отношении сооб¬
щаемого предмета, в отношении какой-нибудь логической
мысли или в отношении какой-нибудь осмысленной комму¬
никации.
И вообще можно ли говорить о каком-нибудь абсолютном
отсутствии смысла и о какой-нибудь абсолютной бессмысли¬
це? Когда мы говорим о бесформенной куче песка или грязи,
то в абсолютном смысле слова это не значит, что наша куча
не имеет никакой формы. Это — самая настоящая форма, но,
правда, пока еще не форма какого-нибудь обработанного и
приведенного в норму предмета. Когда мы говорим о без¬
вольном человеке, то это тоже не значит, что наш человек
действительно лишен всякой воли. Это значит только то, что
воля данного человека проявляет себя каким-то особенным
и специфическим образом. Когда мы говорим, что этот музы¬
кант играет и поет неритмично, это не значит, что в его игре
или пении отсутствует всякий ритм. Это значит, что ритм у
него есть, но этот ритм плохой. В математике мы говорим о
нуле, но разве это значит, что нуль есть ничто? Ведь если б
это было так, то никакого нуля не существовало бы. А он
вполне определенно существует. Он является числом и при¬
том целым числом, а не каким-нибудь дробным, четным
числом и даже положительным. Над нулем производятся в
математике разные операции, и эти операции подчиняются
самым строгим правилам. Даже когда мы произносим «ни¬
что», значит ли это, что мы ничего не произносим и что слово
«ничто» не имеет никакого смысла. Ведь «ничто» есть именно
не что-нибудь иное, как именно «ничто». Оно является носи¬
телем вполне определенного и точного смысла, а, именно,
смысла «ничто». Следовательно, «ничто» вполне определенно
есть некоторого рода «нечто». Иначе мы никогда не произно¬
сили бы слова «ничто» и оно не имело бы для нас ровно ни¬
какого смысла.
Из таких примеров вытекает, что бессмысленный набор
звуков тоже имеет свой смысл, а именно смысл бессмыслицы.
Отсюда следует также и то, что о смыслоразличительной
функции фонемы можно и нужно говорить не только в тех
случаях, когда она является носителем какого-нибудь незву¬
кового смысла, но и в тех случаях, когда она является носи¬
телем смысла самих же звуков, взятых самостоятельно и
вполне изолированно. Тут даже нет той одноплановости, ко¬
торая характеризует собою всякую внесмысловую оценку зву¬
ков. Тут есть и своя двухплановость, но только вторым пла¬
ном является здесь сам же звук. В глобальном виде он дей¬
ствительно лишен двухплановости. Но там, где звук уже
8 Зак. 1395	113

осознан как таковой, отождествлен сам с собою и различен
со всеми другими звуками, там он уже получил свой собст¬
венный смысл, в данном случае не выходящий за пределы его
же самого и лишенный обыкновенной языковой семантики.
Такую дистинктивную функцию фонемы можно назвать
досемантической, допредметной или беспредметной, докомму-
никативной и доязыковой. Однако, собственно говоря, тут есть
и своя семантика, и своя предметность, и своя коммуникация,
и свой язык. Единственной оригинальностью такой дистинк-
ции и такого смыслоразличения является только то, что мы
остаемся здесь в пределах самих же звуков, и наша комму¬
никация ограничивается только пределами своих же звуков.
Можно сказать даже больше того. Фонемы «баба», «жа¬
ба», «раба» несут с собой усложненную дистинктивную
функцию, а никак не первичную. Нужно твердо помнить, что
звуки, взятые сами по себе, тоже имеют свой собственный
смысл, и что им тоже свойственна смыслоразличительная
функция, хотя бы мы и не говорили ни о чем другом, кроме
как о них самих. Поэтому удобно будет назвать такую ди¬
стинктивную функцию фонемы, именно первично-дистинктив-
ной. Если использовать понятие функции и аргумента, имев¬
шее у нас место раньше, то можно сказать относительно этих
первичных дистинкций в фонеме, что всякая фонема обладает
дистинктивной, или смыслоразличительной функцией так же и
в том случае, когда аргументом этой функции являются сами
же звуки, взятые как таковые. Поэтому нельзя сказать, что
фонема есть результат различения в области означающих.
Даже и в бессмысленном наборе звуков эти последние являют¬
ся не просто означающим, но и означаемым. Иначе, мы не
будем знать, что звук «а» есть именно звук «а» и звук «б»
есть именно звук «б». Если эти звуки являются для нас не
просто беглыми и неуловимыми, неразличимыми звуками
сплошного речевого потока, но фонемами, то они являются и
означающими и означаемыми одновременно.
Поэтому удобно будет назвать такую дистинктивную функ¬
цию фонемы, именно первично-дистинктивной. Она лежит в
основе всех прочих дистинкций, которые несет с собою звук.
Если бы не было этой первичной, досемантической, дознаме-
нательной дистинкции в пределах одной звуковой области, то
были бы невозможны и никакие другие смыслоразличитель¬
ные функции фонемы. Поэтому необходимость изучения этих
первичных, дистинктивных фонем, делается ясной сама собой.
Другое дело — значение такого рода первично-дистинктив-
ных функций фонемы для языкознания. Если мы с полной
убежденностью признали необходимость изучения первично-
дистинктивных функций фонемы, то сейчас мы с такой же
114

убежденностью должны признать, что это изучение очень
слабо связано с проблемами языкознания и, по-видимому, не
имеет к нему никакого отношения. Ведь язык же есть орудие
общения; и то, что он сообщает, только в редчайших случаях
имеет своим предметом звуки, как таковые. В процессах обу¬
чения, в изложениях грамматики и вообще в вопросах языко¬
знания звуки, как таковые, в какие бы бессмысленные соче¬
тания они не вступали, конечно, являются своим полноправ¬
ным и самостоятельным предметом, который обладает также
и своим полноправным и самостоятельным смыслом. Но если
иметь в виду бесконечную область человеческого общения и
человеческих сообщений, то категория этих первично-фоне¬
матических дистинкций, само собой разумеется, чрезвычайно
мала и применение ее ничтожно. Поэтому справедливость
заставляет сказать, что формулируемые здесь нами первичные
дистинкции фонемы, может быть и являются в некотором
смысле основой языка, но отнюдь еще не являются самим
языком. Они являются предметом самостоятельного изучения,
но это изучение пока еще не языковедческое, так как язык не
есть просто одно звучание.
Однако мы хотели бы, чтобы наше учение о фонеме пре¬
следовало бы не доязыковую, но именно языковую цель,
поэтому вернемся к обычным языковым дистинкциям звуков
языка и будем говорить о смыслоразличительных функциях
в обычном понимании, т. е. уже усложненном и вторичном,
когда звуки языка свидетельствуют о каком-то реальном чело¬
веческом общении, а не ограничиваются только самими
собою.
ФОНЕМА И МОРФЕМА
Итак, фонема связана со смыслом слова. Тут, однако, мы
встречаемся с другой категорией, которая тоже связана со
смыслом слова, именно с категорией «морфема». Морфема
есть минимальная значимая в языке единица. В широком
смысле слова морфемами необходимо считать и все аффиксы
(префиксы, инфиксы, суффиксы), и флексию, и самый корень
слова, который можно называть корневой морфемой. Можно
ли считать фонему и морфему одним и тем же на том осно¬
вании, что обе они несут на себе смыслоразличительную функ¬
цию? Едва ли это так.
Само собой разумеется, что морфема всегда помогает вы¬
явлению фонемы и облегчает нахождение ее среди плохо рас¬
члененного речевого потока. В этом смысле также и лекси¬
ка, несомненно, полезна для фиксации тех или других фонем.
Тем не менее, взяв ряд таких слов, как «дом», «ком»,
«лом», «ром», «сом» (название одного вида рыб), «том», мы
8*	Н5

сразу же замечаем, что звуки, занимающие первое порядко¬
вое место в этих словах, обладают смыслоразличительной
функцией; и все-таки, взятые сами по себе, они, отнюдь,
еще не составляют морфемы, хотя и входят в нее. Поэтому
правильнее будет сказать, что морфема служит установлению
фонемы, но принципиально фонема, взятая сама по себе, не
есть морфема, а морфема, взятая сама по себе, не есть
фонема.
Если мы возьмем такие два слова как «рог» и «рок», то
последний звук этих слов в беглой речи произносится совер¬
шенно одинаково. Однако это не значит, что тут мы имеем
одну фонему. Поскольку всякая фонема несет с собой смыс¬
лоразличительную функцию, то в данном случае при одном
и том же фактическом звучании мы имеем две разных фоне¬
мы, и установление здесь двух разных фонем облегчено кон¬
статацией двух разных морфем или даже двух слов. Это
обстоятельство только подтверждает выдвинутую выше кон¬
цепцию, что фонема не есть просто звук, но отвлеченный кон¬
структ звука.
Что же касается случаев совпадения морфемы и фонемы,
то они не так многочисленны и не представляют трудностей
для анализа. Так, фонема «и», выступающая ясно из сопо¬
ставления таких слов как «пил», «пал», «пел», «пол», «пыл»
совпадает в соединительном союзе «и» с морфемой «и» даже
с целым словом «и». Но принципиальное отличие фонемы от
морфемы не подлежит никакому сомнению.
Можно так формулировать различие между фонемой и
морфемой. Фонема есть смыслоразличительный звук, незави¬
симо от смыслоразличительной функции его окружения. Мор¬
фема же есть смыслоразличительный звук или смыслоразли¬
чительный комплекс звуков в том случае, когда этот звук или
комплекс звуков входит в более обширный комплекс звуков,
имеющий тоже смыслоразличительное значение. В словах
«ком» и «лом» звуки, занимающие первое порядковое место,
суть фонемы потому, что остальные части этих звуковых
комплексов, а именно «ом» в русском языке не имеют смыс¬
лоразличительного характера или, по крайней мере, не имеют
его в этих двух словах. В словах же «комкать» и «ломать»
звуковые комплексы «ком» и «лом» уже не являются только
фонемами, но они еще, кроме того, и морфемы, поскольку в
данных словах части, остающиеся после исключения этих
звуковых комплексов, тоже имеют смыслоразличительную
функцию.
Во избежание терминологической путаницы с такими фо¬
нематическими парами как «рог» и «рок», или «луг» и «лук»
или «сноп» и «сноб» вводят еще некоторые новые термины.
116

Звук «к», которым кончаются слова первых двух пар, с одной
стороны, является звуком речевого потока, а с другой сторо¬
ны, будучи осознанным, обобщенным, формулированным, он
является уже фонемой. Но чтобы терминологически различить
эти две фонемы, говорят, что две фонемы «к» имеют в своей
основе архифонему «К». Архифонема отличается, очевидно, от
фонемы меньшим количеством признаков и потому является
более первоначальной. Две же разные фонемы, имеющие в
данном случае разное морфемное происхождение, называются
морфонемами. Ясно, что морфонема является уже переходом
от фонологии к лексике и грамматике.
ИТОГ
Подводя итог предложенным выше рассуждениям о содер¬
жании понятия фонемы, мы должны сказать следующее. Это
содержание сводится к тому, что фонема оказывается дистин-
ктивным, или смыслоразличительным актом, который прежде
всего направлен на самые же звуки, так что фонема в данном
случае есть не что иное, как звук речи, но взятый в своем
смысловом оформлении. Тут еще пока нет языка, как орудия
общения в собственном смысле слова, а есть только сплош¬
ной речевой поток, хотя и конструированный в звуковой своей
сущности. Далее же фонема оказывается смыслоразличитель¬
ным актом и в том отношении, что она указывает на внезву-
ковой смысл звуков, где она сталкивается с понятием мор¬
фемы и слова, которые являются орудием ее установления.
В первую очередь нас интересует здесь экспликативная функ¬
ция фонемы, когда она является смыслоразличительным ак¬
том в пределах самого сообщения. В дальнейшем нас начи¬
нают интересовать и те фонемные явления, которые связаны
с выражением как внутреннего состояния того, кто сообщает,
так и воздействия на того, кто это сообщение принимает.
Другими словами, всякая фонема раскрывает свое содержа¬
ние только в виде момента общей коммуникативной функции,
лежащей в основе языка, тем более, что и бессмысленные со¬
четания звуков тоже имеют свой смысл, свою сообщаемую в
данном случае чисто звуковую предметность и, следовательно,
свою собственную коммуникативную направленность.
Нужно бороться с тем пониманием фонологии, когда пы¬
таются построить теорию звука без помощи смысла. Ведь да¬
же бессмысленный набор звуков имеет свой собственный
смысл, а именно смысл бессмыслицы, не говоря уже о том,
что для бессмысленного набора звуков нужно понимать, что
такое отдельный звук в отличие от других звуков и в чем
именно заключается его звуковое содержание.
117

В. ПРОГРЕССИВНО-ДЕФИНИТОРНАЯ АКСИОМАТИКА
ФОНОЛОГИЧЕСКОГО МОДЕЛИРОВАНИЯ
1. ЗАДАЧА ПРЕДЛАГАЕМОЙ АКСИОМАТИКИ
СУЩЕСТВЕННЫЙ ПРИЗНАК ДАННОЙ АКСИОМАТИКИ
Слово аксиоматика получает разное значение в современ¬
ной науке, в зависимости от характера областей знания, рас¬
сматриваемых аксиоматически. Самое общее значение аксио¬
матики сводится к тому, что, вопреки эмпирическому разно¬
образию законов и вообще построений в данной науке,
отыскиваются наиболее общие категории и наиболее общие
комбинации этих категорий, т. е. наиболее общие принципы,
конкретным воплощением которых и является данная наука.
Обычно категории эти берутся в их своеобразии и полном
взаимном различии, а получаемые из них принципы по своему
содержанию также безусловно различны и нисколько не за¬
девают друг друга ни в каком отношении. Такая аксиоматика
изучает возможность включения или исключения такого рода
категорий и принципов, т. е. все возможные их комбинации, а
следовательно, и все возможные формы построения данной
науки. Так, в геометрии аксиома параллельности по своему
содержанию не имеет ничего общего с другими аксиомами
геометрии, так что открыты возможности построения геомет¬
рии и без этой аксиомы, равно как и без использования той
или иной аксиомы из тех, которыми определяется простран¬
ство вообще.
В отличие от такого обычного понимания аксиоматики
мы не будем давать такие аксиомы, которые могли бы отсут¬
ствовать в фонологии, а будем строить такие аксиомы, ко¬
торые необходимы для максимально полного определения
языковой модели. Здесь уже нельзя будет производить те или
другие «наборы» или «отборы» аксиом, т. к. все предлагаемые
здесь аксиомы одинаково необходимы для построения фоно¬
логической теории. Задача предлагаемой аксиоматики дать
максимально точное определение фонемы, перечислив все
необходимые для этого логические конструкции.
СХОДСТВО ПРЕДЛАГАЕМОЙ АКСИОМАТИКИ
С НОРМАЛЬНЫМ ТИПОМ ДРУГИХ АКСИОМАТИК
Сходство это будет заключаться в том, что предлагаемые
аксиомы рассчитаны на полную очевидность и не нуждаются
ни в каких доказательствах. Может идти речь только об ис¬
пользовании какой-нибудь другой терминологии и о разном
понимании вводимых терминов. Что же касается самих ка¬
тегорий и самих принципов, то они выбираются нами так, что¬
118

бы при их помощи дать картину фонологии в максимально
обобщенном виде, т. е. формулировать те общие принципы,
без которых не может существовать сама фонология.
ОТЛИЧИЕ ПРЕДЛАГАЕМОЙ АКСИОМАТИКИ
Уже было сказано, что задачей нашей аксиоматики яв¬
ляется только определение фонемы и больше ничто другое.
Это уже достаточно отличает предлагаемую аксиоматику от
всякой другой. Но сейчас к этому необходимо прибавить еще
и то, что при таком понимании аксиоматики отпадает всякая
возможность пользоваться одними аксиомами и не пользо¬
ваться другими. Аксиомы у нас являются, попросту говоря,
необходимыми моментами определения фонемы.
Вторым отличием явится у нас определенный способ рас¬
пределения аксиом. Именно, наши аксиомы будут распреде¬
ляться в восходящем порядке начиная от простейших уста¬
новок и кончая максимально сложными.
И, наконец, третье отличие будет заключаться в том, что
наша аксиоматика явится не столько начальным основанием
науки, сколько ее резюмирующим обобщением. В этом смыс¬
ле можно было бы даже и не пользоваться термином «аксио¬
матика». Однако мы все же нашли возможным употреблять
этот термин, как ввиду полной самоочевидности фиксируемого
им предмета, так и ввиду логической необходимости устанав¬
ливаемых нами принципов для определения фонемы, делаю¬
щих все прочие ее принципы либо второстепенными и вывод¬
ными, либо вовсе ненужными, излишними, вносящими пута¬
ницу и темноту в изучаемый нами предмет.
КЛАССИФИКАЦИОННАЯ И МОДЕЛЬНО-ПОРОЖДАЮЩАЯ
АКСИОМАТИКА
Можно еще следующим образом выразить отличие пред¬
лагаемой нами аксиоматики от обычного типа аксиоматиче¬
ских построений. Обычный тип этих построений сводится к
тому, что выставляется некоторого рода один абстрактный
принцип разделения аксиом, и с точки зрения этого принципа,
все аксиомы оказываются единой и неподвижной системой,
образующей собою ту или иную строгую, но обязательно не¬
подвижную классификацию принципов. Что же касается пред¬
лагаемой нами аксиоматики, то, хотя она тоже основана на
едином принципе, однако в результате применения этого
принципа появляется не какая-нибудь неподвижная класси¬
фикация, а каждый принцип в ней является модельным по¬
рождением предыдущего принципа. Как нужно понимать это
модельное порождение, об этом у нас в дальнейшем будет
идти особый разговор в специальной главе о моделях. Сейчас
119

же достаточно указать только то, что допускаемый нами вна¬
чале принцип звука порождает собою следующий за ним, а
этот следующий — еще другой, дальнейший принцип и т. д.
вплоть до окончательного исчерпания тех логических возмож¬
ностей, которые заложены уже в первом принципе. Каждая
предыдущая аксиома есть модель, или образец, или оригинал
для последующей аксиомы; а каждая последующая аксиома
есть порождение и осуществление предыдущей аксиомы, но
на другой, более высокой ступени. Таким образом, вся предла¬
гаемая нами аксиоматика не будет какой-нибудь неподвиж¬
ной классификационной системой категорий или принципов,
но — только процессом сплошного порождения и воплощения
первого принципа во всех последующих, вплоть до получения
единого и уже логически зрелого организма первоначального
логического зародыша.
ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА
В той аксиоматике, которая будет сейчас предложена, ед¬
ва ли будет сказано что-нибудь новое в сравнении с тем, что
мы говорили о фонеме выше. Однако, помимо всякого рода
поясняющих, а иной раз даже и многочисленных замечаний по
поводу отдельных пунктов, в предыдущем изложении не всег¬
да проводилась единая линия в отношении логического опре¬
деления фонемы, а главное, не всегда проводилась подлинная
философская методология, т. е. диалектический метод, по¬
скольку требовалось много разных предварительных сообра¬
жений, необходимых для данного пункта, но отходивших в
сторону от основного метода. Сейчас же все эти пояснитель¬
ные замечания и соображения или будут отсутствовать у нас
целиком, или будут сведены к самому краткому минимуму.
Тем яснее, однако, должна выступить основная диалектиче¬
ская методология, которая и явится не чем иным, как просто
сводкой всех вообще наших предыдущих рассуждений о
фонеме.
В связи с этим необходимо сказать, что читатель не дол¬
жен смущаться некоторым разнобоем предлагаемой нами
сейчас аксиоматики в сравнении с предыдущим рассуждением
о фонеме. Общая линия логического построения там и здесь
не совсем одинаковая, потому что в предыдущем мы ставили
своей основной целью разъяснение главных категорий, здесь
же это разъяснение будет играть у нас третьестепенную роль,
а главное будет заключаться в последовательном, а именно,
возрастающим по своей сложности расположении основных
фонологических категорий и принципов, в целях достижения
систематически проанализированного понятия фонемы.
И вообще необходимо сказать, что возможна отнюдь не
единственная система фонологической аксиоматики. Этих
120

систем может быть очень много; и было бы очень плохо, если
бы мы одну такую систему принимали за абсолютную и от¬
вергали бы все другие как несовершенные. Те рассуждения
о фонеме, которые давались нами раньше, должны рассмат¬
риваться только в виде разъяснений отдельных пунктов пред¬
лагаемой аксиоматики или в виде отдельных к ним замечаний
и примечаний.
возможность И НЕОБХОДИМОСТЬ ДРУГИХ ПОСТРОЕНИЙ
ФОНОЛОГИЧЕСКОЙ АКСИОМАТИКИ
Автор предлагаемой аксиоматики самым резким образом
противопоставляет себя тем авторам, которые признают толь¬
ко свои собственные теории и априорно отрицают всякие дру¬
гие. Всякие другие аксиоматические построения в области фо¬
нологии не только возможны, но автор будет их всячески
приветствовать. Кроме того, поскольку система аксиом в
обычном смысле слова автором совершенно не проводится в
данном месте, такая система аксиом, как, например, в геомет¬
рии или арифметике, с точки зрения автора данной книги,
даже и необходима, а не только возможна. Возможно, что
когда-нибудь в будущем даже и сам автор займется и такого
рода аксиоматикой. Во всяком случае, другие типы построе¬
ния фонологической аксиоматики, с точки зрения автора, не
только возможны, но и необходимы, и появление их можно
только приветствовать. Единственно на что претендует автор
данной книги — это только понимание читателем того, что
предлагаемая здесь аксиоматика имеет в виду одну и только
одну исключительную цель — это логически конструировать
понятие модели, т. е. дать дефиниторное учение о модели, а
эту дефиницию осуществить путем восходящего перехода от
элементарных установок к более сложным, т. е. осуществить
ее прогрессивно. Предлагается, следовательно, прогрессивно-
дефиниторная аксиоматика фонологического моделирования.
УСЛОВНОСТЬ ПРЕДЛАГАЕМОЙ АКСИОМАТИКИ
Все наши предыдущие рассуждения и особенно по поводу
диалектики и возможности других аксиоматик, с полной неиз¬
бежностью приводят нас к следующим выводам.
а) Прежде всего, при определении фонемы нужно больше
всего остерегаться приемов изоляции, неподвижности, одно¬
сторонности и абсолютности логических конструкций. Необхо¬
димо давать такое определение фонемы, которое было бы
максимально широким, максимально гибким, максимально
близким к живому потоку человеческой речи. Фонологи часто
поступают слишком субъективно, возводя свое понимание
фонемы в какой-то абсолютный принцип или давая его с
121

помощью неявных методов самого отсталого и неуклюжего
механицизма. Нельзя также исходить из какой-нибудь опре¬
деленной фонологической системы отдельного языка, тем
более, что и в отдельных языках эти фонологические системы
строятся обычно весьма разнообразно. При установлении фо¬
нологических аксиом необходимо стараться, насколько это
возможно, быть выше отдельных эмпирических описаний и
изображений отдельных фонем. Наши фонемы не должны
быть взаимно изолированны, но должны обладать способно¬
стью переходить одна в другую и, даже лучше сказать, пере¬
ливаться одна в другую. Поэтому читатель пусть не удивляет¬
ся, если при различении дифференциальных признаков фоне¬
мы, а также при различении одной фонемы от другой, мы
будем стоять на точке зрения теории бесконечно малых, ко¬
торая только и дает возможность открыть свободный доступ
к пониманию сколь угодно близких один к другому дифферен¬
циальных признаков и сколь угодно близких одна к другой
цельных фонем. Для этого нами будут введены специальные
аксиомы дифференциалов и интегралов. Но, может быть,
даже и этого будет недостаточно. Поэтому автор не останав¬
ливается даже перед такими понятиями как фонематический
континуум, чтобы пресечь раз навсегда всякую возможность
механистической дискретности как признаков фонемы между
собою, так и самих фонем между собою.
В связи с этим автор стоит на точке зрения безусловного
историзма и понимает каждую фонему прежде всего как яв¬
ление историческое. Разделение синхронного и диахронного
описания языка никакой современный исследователь не может
обходить молчанием и строить свою науку без этого противо¬
поставления. Однако противопоставление это является для ав¬
тора условным, зыбким, текучим, а часто не только мешаю¬
щим делу, но и прямо ошибочным и вредным. Полную свою
картину фонема может развернуть, конечно, только при усло¬
вии ее глубокого исторического изучения, потому что пред¬
ставление о фонематической системе даже в пределах одного
языка заметно варьируется при переходе от одного периода
языка к другому. И тем более понятие фонемы расширяется,
если мы привлечем, например, всю индоевропейскую систему
языков. Самое понятие системы является для автора этой
книги текучим и зыбким или, точнее говоря, историческим,
сравнительно-историческим. Соответственно будут строиться
у нас и фонемные аксиомы. А если этой условности, подвиж¬
ности, гибкости и историчности всякой фонемы или фоноло¬
гической системы не будет содержаться в наших аксиомах
или все это будет выражено недостаточно четко и понятно,
то это будет несомненным дефектом нашей аксиоматики, под¬
лежащим немедленному исправлению или требующим новых
аксиом, не говоря уже о переделке предлагаемых аксиом.
122

б) Вслед за Р. Якобсоном О. С. Ахманова !) различает и
критикует 5 разных подходов к понятию фонемы. Здесь не ме¬
сто подробно разбирать все эти теории. Однако мы их здесь
все-таки перечислим, чтобы более сознательно избегать допу¬
скаемых, слишком абсолютистских или прямо ошибочных ме¬
тодов исследования.
То, что можно было бы назвать менталистской теорией
фонемы, окончательно отрывает фонему от живого потока
человеческой речи и оставляет ее только на стадии мысли¬
тельных образований. Фонема, действительно, в значительной
степени отделима от соответствующего звучания и это отде¬
ление мы будем всячески проводить. Тем не менее, подобного
рода отделение фонемы звука от самого звука будет у нас
только условным и временным; и задачей такого отделения
может быть не отрыв от реального звучания, а, наоборот, воз¬
вращение к реальному звуку с целью превратить его из спу¬
танной и неясной текучести в закономерное протекание.
Имеется еще и другая теория фонемы, с точки зрения ко¬
торой фонема является некоторого рода кодом, т. е. зашиф¬
ровкой, а звук, который этой фонеме соответствует, есть сооб¬
щение. Такое различие между фонемой звука и самим звуком
правильно только в том отношении, что звуки есть непосред¬
ственно воспринимаемая предметность, а фонема звука только
еще конструируется в мышлении в виде отвлеченного смысла
этого звука, или в виде сущности этого звука. Поскольку
здесь возникает вопрос о мышлении, смысл или сущность зву¬
ка должны быть определенным образом конструированы, т. е.
уже не могут сводиться на простую непосредственность вос¬
приятия. Если угодно, эту конструктивную сущность звука
можно, конечно, называть кодом, но этот код совершенно не
отделим от звука как сообщения. Кроме того, если звук речи
брать сам по себе, без всякой его семантики, то и он тоже
вовсе не будет никаким сообщением, а тоже будет кодом. По¬
слушайте речь иностранца, говорящего на незнакомом вам
языке. Эта речь, хотя и является для вас каким-то сообще¬
нием, но фактически вы воспринимаете ее как непонятный
код, как зашифровку сообщения, а не как само сообщение.
Поэтому, если и существует глубокое различие между фоне¬
мой звука и самим звуком, то это вовсе не есть различие кода
и сообщения. Как мы увидим ниже, это есть различие сущ-
J) О. С. Ахманова. Фонология. Морфонология. Морфология. М., 1966,
стр. 14-15. Эту книгу О. С. Ахмановой мы вообще рекомендовали бы
прочитать перед нашим изложением фонологической аксиоматики — ко¬
нечно прочитать тем, кто еще не освоился с общими проблемами фоноло¬
гии или с ее современным состоянием. Краткость изложения у О. С. Ах¬
мановой соединяется здесь с весьма правильным и доступным изложени¬
ем, критическими рассуждениями по поводу современной фонологической
проблематики. Ср. того же автора — Фонология, М., 1954.
123

ности и явления. Но при всех глубоких различиях того и дру¬
гого, оба они существуют только вместе. И это понятно как
при непосредственном общении с вещами, так и при диалек¬
тическом изучении категорий сущности и явления.
Третья теория фонемы, которую можно назвать родовой,
имеет за собой то преимущество, что всякая фонема дейст¬
вительно есть нечто большее, чем соответствующий ей звук.
В целом, однако, эта теория совершенно несостоятельна.
Отношение между фонемой звука и самим звуком гораздо бо¬
лее сложное, чем отношение рода и вида. Фонема — это не
просто обобщение звука, но — очень сложная его функция.
Кроме того, фактически фонема действует вовсе не как род,
но одновременно как целое семейство звуков, принимающих
разный вид в зависимости от позиции и стиля. Наконец, ни¬
что физическое не может быть видом родового понятия. Ина¬
че либо все физическое придется считать видом логического,
т. е. чем-то тоже логическим, либо все логическое придется
считать обобщенным физически, т. е. в конце концов, тоже
физическим родом. Однако ни физическое не есть логическое,
ни логическое не есть физическое. Логическое есть отражение
физического, а не просто физическое же; и физическое есть
то, что отражается в логическом, а не просто само логиче¬
ское.
Четвертая теория вообще находит в фонеме только одну
абстракцию ума и дальше этой абстракции не идет. Теория
эта основана на субъективистском понимании абстракции.
Полноценная научная абстракция никогда не есть только
абстракция. Если она выработана до конца, она тотчас же
волей или неволей применяется на практике эмпирического
исследования. Она вовсе не остается только в уме, но имеет
своей целью опять возвратиться к эмпирической действитель¬
ности, из которой она была извлечена и которую теперь она
превращает из спутанной и наясной в закономерное и органи¬
зованное целое. Всякий закон механики есть абстракция, по¬
лученная из спутанной и бесформенной эмпирической дейст¬
вительности. Но если этот закон точен, то сейчас же выяс¬
няется, что он является отражением самой же действительно¬
сти, но только ее более широких и глубоких сторон, не сразу
видных при элементарном эмпирическом наблюдении. Когда
же эта абстракция продумана до конца, она оказывается не
чем иным, как законом той же самой эмпирической действи¬
тельности; но эта последняя, рассмотренная с точки зрения
такого закона, оказывается теперь уже стройной и понятной,
потому что незаметные раньше ее широкие и глубокие сто¬
роны получили теперь объективное значение и объясняют со¬
бою все более узкое, с виду случайное и поверхностное. Фо¬
нема, которая остается только на стадии умственной абстрак¬
ции, является бесплодной игрой ума и не является предметом
124

науки. Конечно, не нужно впадать и в противоположную
крайность: фонема, взятая сама по себе, все же есть абстрак¬
ция и умственная конструкция, хотя ее абстрактное содержа¬
ние есть только один из моментов полного ее определения.
Наконец, алгебраическая теория фонемы и вовсе начисто
отрывает фонему от реального звучания, поскольку единооб¬
разное обозначение фонемы в корне мешает пониманию фоне¬
мы в ее конкретном явлении, в связи с фонемным контекстом
и в связи с зависящими от этого ее бесконечными модифи¬
кациями.
Таким образом, преодолевая все подобного рода абстракт¬
но-субъективистские теории фонемы, мы должны дать макси¬
мально широкое и максимально гибкое определение фонемы,
не гоняясь за частностями и особенно за ее исторической
ограниченностью. То, что кажется фонемой при известном
синхронном срезе, на самом деле вовсе не является таковой
при диахронном ее понимании. И особенно диахронные фоне¬
мы часто кажутся не одной, а совершенно разными фонемами,
если ограничить себя определенным и узким историческим
кругом. Такие, например, фонемы как «у» и «а» в русских
словах «струна» и «страна» кажутся разными фонемами, в то
время как в индо-европейских масштабах это — одна и та
же, единственная фонема. Не нужно также быть в плену
терминологических условностей. Так, например, есть фонемы,
которые кажутся произносимыми и фонемы, которые ни при
каком усилии воли не могут быть произнесены. Если кому-
нибудь угодно называть такого рода фонемы разными назва¬
ниями, пусть будут разные названия. Дело ведь не в самом
термине, как таковом, но в том предмете, который он обозна¬
чает. В этом смысле можно говорить об «архифонемах», «фо¬
немах», «гиперфонемах» и т. д. и т. д. Дело здесь не в назва¬
ниях. Самое же главное — это невозможность все на свете
определять и все на свете доказывать. Всегда найдется нечто
такое, что не доказывается, чего не нужно доказывать и чего
даже и нельзя доказать и определить. Об этом сейчас придет¬
ся сказать особо.
НЕОПРЕДЕЛЯЕМОЕ И НЕДОКАЗЫВАЕМОЕ В АКСИОМАТИКЕ
Аксиомы, взятые сами по себе, потому и называются ак¬
сиомами, что они не подлежат доказательству и, собственно
говоря, не подлежат даже и определению, а, скорее, только
пояснению. Тем не менее, всякая система аксиом предпола¬
гает множество всяких суждений, понятий или образов, кото¬
рые уже во всяком случае нет никакого смысла определять
или доказывать, а в иных случаях такое определение или до¬
казательство даже и невозможно. Мы укажем сейчас целый
ряд разного рода образов, понятий и суждений, которые не¬
125

обходимы для фонологической аксиоматики, но которые либо
не стоит^ доказывать, либо даже и невозможно доказать. Из
всей этой массы недоказанного или недоказуемого фонологи¬
ческие аксиомы, тоже недоказуемые, выбираются только с
единственной целью установить то, что необходимо для опре¬
деления фонемы. Определять же и доказывать вообще все,
что только ни существует на свете, и невозможно и нецелесо¬
образно.
Фонологические аксиомы могут быть установлены, во-пер¬
вых, только при наличии уже известности всех эмпирических
обстоятельств, относящихся к живой человеческой речи. Мы
не будем определять ни того, что такое звук или признак
звука, ни того, как звуки сливаются в общий поток живой
человеческой речи, ни того, как они понимаются или не по¬
нимаются, ни того каким образом звук является носителем
определенного значения для говорящего или слушающего, ни
того как происходит обозначение предметов при помощи зву¬
ков и, тем самым, звук получает известное значение, ни того
как люди общаются друг с другом при помощи языка, ни то¬
го, наконец, как сформированный и сознательно произноси¬
мый звук может влиять на человеческую среду и, в частно¬
сти, ее переделывать. Вся эта физико-физиолого-психолого-
социальная стихия человеческой речи принимается нами как
нечто данное, не подлежащее определению или доказательст¬
вам, как нечто само собою разумеющееся. Ведь кто не знает,
например, что такое звук, тот, конечно, не может заниматься
ни фонологической аксиоматикой, ни фонологией вообще. Что¬
бы заниматься всем этим, уже нужно понимать каким это
образом звук человеческой речи имеет то или другое значе¬
ние, как на это значение может реагировать человеческое
сознание, как можно выслушивать звуки и их произносить и
как можно вмешиваться в жизнь при помощи человеческой
речи. Все это либо не нуждается в доказательстве, либо прямо
не доказуемо. Давать же здесь какие-нибудь определения тех
или других обстоятельств, связанных с разными звуками и
их функциями, можно только при наличии понимания того,
что такое сам звук и что такое его физико-физиолого-психоло¬
го-социальные функции. Все это либо не нуждается в опреде¬
лении, либо вовсе не определимо. Но не всем этим должна
заниматься фонология, а особенно ее аксиоматика. Фонологи¬
ческая аксиоматика берет из всей этой стихии языка только
самое необходимое, самое первое, без чего нельзя определить
фонемы. Никаких доказательств аксиомы и вообще не тре¬
буют. А что касается их определения, то, повторяем, опреде¬
ления эти являются, скорее, объяснением употребляемых
здесь терминов, а не определениями в специально логическом
смысле слова.
126

Во-вторых, далее, мы не будем определять и всех тех
процессов мышления, которые необходимы для получения ак¬
сиом. Мы уже будем предполагать известным, что такое бы¬
тие или действительность, что такое их отражение и, в част¬
ности, отражение в человеческом сознании, что такое мышле¬
ние, и что такое все необходимые для него логические ка¬
тегории, — различие, сходство, тождество, сравнение, проти¬
воположность, противоречие, обобщение, — и что такое обрат¬
ное отражение мышления в действительность, что такое аб¬
стракция, что такое закономерность, что такое практика и т. д.
и т. д. Все такого рода категории обычно либо вовсе не опре¬
деляются, либо определяются только путем сопоставления их
в общей системе, либо определяются как-нибудь иначе, но
никакими такими определениями мы пользоваться не будем.
Желающие найти такого рода определения могут обращаться
к руководствам по логике, но и в этом для нас нет никакой
необходимости, т. к. все подобного рода категории мы будем
употреблять вполне обывательски, т. е. некритически. Иначе
фонологическая аксиоматика превратилась бы в целую фило¬
софскую систему. Возможно, что многим покажется это недо¬
статочным, тогда им придется выйти за пределы нашей фоно¬
логической аксиоматики. Мы же претендуем только на од¬
но— указать и перечислить те необходимые категории и прин¬
ципы, без которых невозможно определить то, что такое
фонема. Это — единственная цель нашей аксиоматики.
2. ЗВУК И ЕГО ПРИЗНАКИ
Мы начнем с того, что можно назвать непосредственной
действительностью звука. Эта действительность предстает пе¬
ред нами, прежде всего, в нерасчлененном или плохо расчле¬
ненном виде. Но при ближайшем всматривании в нее она на¬
чинает обнаруживать в себе также и черты раздельности.
Это — не та абстрактная раздельность, которая может быть
формулирована только уже после перехода от непосредствен¬
ной действительности к ее отражению в сознании и мышле¬
нии. Все же, однако, уже и сама действительность, при самом
непосредственном к ней отношении, содержит в себе те
или другие разделения. Этому и будут посвящены наши пер¬
вые семь аксиом.
АКСИОМА РЕЧЕВОГО КОНТИНУУМА
Звуки речи представляют собой континуум речевого пото¬
ка, глобальный, одноплановый и доязыковый (II).
а) Этот тезис является аксиомой, потому что здесь не
определяется звук речи, поскольку предполагается, что такие
127

понятия, как «звук» или «речь», всем известны и доступны.
Их существование не нуждается ни в каких доказательствах.
Кто не знает, что такое звук и что такое звук речи, тот вооб¬
ще не может заниматься фонологией; и с такими людьми не
о чем было бы говорить всякому, кто хотел бы рассказывать
что-нибудь о фонеме. Это же касается и таких понятий, как
«континуум», или «сплошность», «поток речи», «глобаль¬
ность», «одноплановость» и «доязыковость». Эти понятия тре¬
буют только разъяснения. Но существование соответствующей
им предметности не нуждается ни в каких доказательствах.
Конечно, при помощи разных искусственных средств можно
дать слепорожденному некоторое понятие о том, что такое
свет, и глухому — что такое звук. Однако, этой специфиче¬
ской областью, т. е. той наукой, которая называется дефекто¬
логией, мы в настоящее время заниматься не будем.
б) Однако прежде чем перейти к дальнейшему, необходи¬
мо еще с одной стороны подойти к нашей аксиоме контину¬
ума. Собственно говоря, эта наша первая аксиома, ско¬
рее, больше указывает на самый факт физического звука или
речи, чем на какую-нибудь ее подлинно языковую значимость.
Но с этого необходимо начать потому, что для всяких даже
самых малых утверждений о звуке уже необходимо признать
факт существования этого звука. Пусть об этом звуке мы еще
и ничего не знаем, и пусть он у нас даже еще и не выделен из
общей массы всяких звучаний. Зато здесь перед нами появ¬
ляется самый носитель всех возможных и, заранее можно ска¬
зать, бесконечных своих значений. До сих пор пусть это бу¬
дет какой-то еще не познанный нами X. Зато все остальное,
что мы будем говорить об этом X, будет функцией этого X.
Это — субъект бесконечных звуковых и внезвуковых зна¬
чений.
Рассуждая так, мы сразу же становимся на почву объек¬
тивной материальной действительности и исключаем всякие
виды абстрактного идеализма, какими бы абстракциями мы
в дальнейшем не пользовались. Все эти абстракции будут
корениться в этом объективном факте существования звука, и
потому они для нас никогда и ни в чем не будут страшны.
Это — то «живое созерцание» действительности, с которого,
по Ленину, начинается процесс познания, переходя в дальней¬
шем в абстрактное мышление и в окончательном своем виде
становясь практикой все той же объективной действительно¬
сти. Поэтому наша первая аксиома только с внешнего вида
кажется столь простой и невинной. На самом же деле это
есть не что иное, как установление почвы для объективного
анализа материальной действительности звука.
128

АКСИОМА ДИСТИНКЦИИ
Каждый звук речи отличается чем-нибудь от всякого дру¬
гого звука речи (12).
Этот тезис может пониматься как слишком уж очевидный
и слишком уж банальный. На это необходимо сказать, что
всякая аксиома вообще претендует на полную очевидность и в
этом смысле на полную банальность. Сущность дела заклю¬
чается здесь в том, что имеются в виду суждения не просто
очевидные и банальные, но такие суждения очевидные и ба¬
нальные, которые входят в логический состав определения
фонемы, и без которых это определение не может состояться.
А для фонемы, как это мы увидим ниже, является совершен¬
но необходимым как признание речевого континуума, т. е.
полной неразличимости звуков в речевом потоке, из которого
она извлекается, так и их точнейшего взаиморазличия, без ко¬
торого тоже немыслима никакая фонема.
С легкой руки Н. С. Трубецкого, в этих случаях обычно го¬
ворят не просто о различии звуков в речевом потоке, но еще
и о т. н. смыслоразличительной оппозиции звуков. Подобного
рода выражение в данном контексте нашего исследования мы
считаем излишним.
Латинское слово «оппозиция» значит «противополагание»
или «противоположность». Противополагать один звук друго¬
му при изучении живого потока речи можно только уже пос¬
ле того, как мы отличим один звук от другого. Поэтому, в це¬
лях констатации того, что логически необходимо для опреде¬
ления фонемы, нет никакой нужды вводить вторичный момент
наблюдения, если еще не введен первичный момент. Действи¬
тельно, каждый звук есть член той или другой звуковой оп¬
позиции. Но для этого уже нужно знать, что такое данный
звук и чем он отличается от всех других звуков.
Что жа касается признака «смыслоразличительный», то он
тоже для целей фонологической аксиоматики является вторич¬
ным, а не первичным. Один звук отличен от другого звука
вовсе не потому, что он меняет собою значение слова, когда
им заменяется какой-нибудь другой звук при полной неизмен¬
ности и сохранности прочих звуков данного слова. Звуки «б»,
«п», «в» различаются между собою вовсе не потому, что их
взаимная замена образует такие разные слова, как «был»,
«пыл» и «выл». «Смыслоразличительность» здесь вовсе не
при чем. Разве эти звуки не отличаются между собою, если
они входят в состав тех или других бессмысленных звукосо¬
четаний? Разве такие звукосочетания, как «бэл», «пэл» и
«вэл», сами по себе для русского уха вполне бессмысленные,
не предполагают различия звуков «б», «п» и «в»?
Наконец, устанавливать фонемы в зависимости от смысла
слов, в которых они участвуют, значит нарушать тот принцип
9 Зак. 1395	129
формализации, с которым как раз и выступил структурализм.
Получается так, что, если нам известно значение слов «был»
и «выл», то мы получаем и знание того, что такое фонема «б»
и что такое фонема «в». А если мы не знаем значение этих слов,
то не знаем и тех фонем, из которых они состоят и, в частно¬
сти, не знаем различий между «б» и «в». Это — слишком от¬
кровенное внесение семантического момента в фонологию, ко¬
торая по идее структуралистов как раз должна быть свобод¬
на от всякой семантики. Кроме того, далеко не всякая фонема
несет с собою смыслоразличительную функцию. Например,
последний звук в русских словах «рог» и «рок» произносится
совершенно одинаково, а именно как заднеязычный, взрывный
и глухой. Тем не менее, слова эти — разные. Физические же
звуки, наличные в живом речевом потоке, не обязательно со¬
ответствуют каким-нибудь определенным фонемам. Напр., с
точки зрения учения о фонеме как о члене звукоразличитель¬
ной оппозиции, звуку «т» в таких словах как «лестный» или
«местный» ровно ничего не соответствует в фонематической
области. Поэтому фонема как член смыслоразличительной оп¬
позиции, если и имеет какое-нибудь значение, то это есть
значение самого же этого звука, независимо от его морфемно¬
го или словного осмысления, да и о фонеме здесь пока нам
еще рано говорить. Что такое фонема, нам пока еще неизвест¬
но. Но что такое звук, — это нам известно еще до всякой
аксиоматики; и в преддверии учения о фонеме в настоящий
момент достаточно будет говорить пока о том, что звуки раз¬
личаются между собой.
Таким образом, выражение «смыслоразличительная оппо¬
зиция», по крайней мере для целей фонологической аксиома¬
тики, является вполне излишней. Достаточно говорить просто
о «различии» звуков, хотя бы уже по одному тому, что такие
слова, как «различать», «отличать», «различие», «отличие» не
требуют никакого пояснения и очевидны сами собою для вся¬
кого нормального сознания. Кроме того, и по самому сущест¬
ву дела фонема немыслима ни без сплошного и неразличи¬
мого потока речи, ни без точного взаимного различения со¬
ставляющих ее звуков.
Такой же очевидностью, простотой и необходимостью отли¬
чается и констатация признака звука.
АКСИОМА ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫХ ПРИЗНАКОВ
Всякий звук характеризуется теми или другими признака¬
ми, которые можно назвать дифференциальными (13). Так
звук «т» имеет дифференциальные признаки: переднеязыч-
ность, глухость, твердость и взрывность.
Это — тоже, во всяком случае, является чем-то аксиома¬
тическим, поскольку было бы бессмысленно объяснять, что
130

такое твердость, глухость и т. д. А то, что подобного рода
признаки наличии в тех или других звуках речи, это тоже
не нуждается ни в каких доказательствах, а нуждается толь¬
ко в пояснении, т. е. в простом указании, подобно тому, как
мы, например, указываем своему собеседнику, что данная
роза белая, а не красная.
Наличие тех или других признаков в звуке не может вы¬
зывать никакого сомнения. Это — в полном смысле слова
аксиома. Тем не менее, необходимо отдавать себе достаточ¬
ный отчет в логической необходимости этих признаков. Если
что-нибудь есть, оно чем-нибудь отличается от всего проче¬
го. Другими словами, если что-нибудь есть, то существует и
то, чем именно оно от всего другого отличается. Если этого
«что-нибудь» нет, то данная вещь вообще ничем не отли¬
чается от других вещей. А в таком случае либо не сущест¬
вует самой этой вещи, либо она существует, но о ней ничего
нельзя сказать. Итак, если данный звук существует, то он
чем-нибудь отличается от всякого другого звука. А это зна¬
чит, что данный звук характеризуется тем или иным своим
признаком, или несколькими признаками.
Самый термин «дифференциальный признак» тоже вполне
мог бы отсутствовать, и можно было бы говорить просто о
«признаке». Однако, ввиду сбивчивости этого термина в со¬
временной науке и умопомрачительного разнобоя в его упо¬
треблении современными лингвистами, относящими его то к
физическим звукам, то к признакам фонемы, мы все-таки
предпочли оставить у себя этот термин, но — с очень простым
и общепонятным содержанием. Мы его просто относим к
признакам физически произносимых звуков речи. Что же ка¬
сается прилагательного «дифференциальный», то и этим тер¬
мином не приходится пренебрегать, если иметь в виду суще¬
ственные и необходимые свойства звука. Ведь говорить мож¬
но басом, тенором, альтом, сопрано, можно пищать, визжать,
крякать и т. д. и т. д. Поскольку языкознание в первую оче¬
редь занимается не этими признаками звука, для него не
столь существенными, а только тем основным и существен¬
ным, без чего не может быть данного звука, произносить ли
его басом или тенором, то лучше будет все-таки это прила¬
гательное «дифференциальный» сохранить, хотя это и не
так обязательно.
3. ЗВУКИ И ИХ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ
АКСИОМА РЕЛЯЦИОННОСТИ
Дифференциальные признаки каждого звука, а также от¬
дельные звуки речи находятся между собой в определенном
отношении (14).
9*
131

АКСИОМА СТРУКТУРЫ
Каждый звук представляет собою единораздельную цель¬
ность, или структуру (15). Каждый звук отличается от друго¬
го звука. Как мы уже сказали выше, отличаться можно только
чем-нибудь. Следовательно, каждый звук обладает теми или
другими свойствами, или есть нечто. Находясь во взаимоот¬
ношении с другими звуками, каждый звук либо отличен от
другого, либо тождественен с ним, либо сходен с ним.
Абсолютная тождественность звука с другим звуком есть
наличие одного и единственного звука, тождественного с
самим собой. Абсолютное отличие одного звука от другого
есть его абсолютная дискретность, т. е. несравнимость ни с
каким другим звуком. Следовательно, реально существующие
звуки ни абсолютно различны между собой, ни абсолютно
тождественны между собой. Они могут быть только сходны¬
ми между собою. Сходство звуков между собою есть их ча¬
стичное взаимотождество и частичное взаиморазличие. Так,
русские звуки «п», «т», «к» тождественны между собою в
отношении глухости, но различны в отношении места своего
образования. Звуки могут противоречить один другому, как
например, звук «а» противоречит всякому звуку «не — а»; и
звуки могут быть противоположны друг другу, как например,
мягкость всякого звука противоположна твердости его.
Подчиненность каждого звука категориям различия, тож¬
дества, сходства, противоречия и противоположности обра¬
зует то, что необходимо назвать отношением звуков между
собою, а отношение звуков между собой есть их связь между
собою, которая является только той или иной конкретной
разновидностью связи звуков между собой. Связь звуков
между собою есть нечто целое, поскольку всякая целость
предполагает одновременное наличие всех ее связанных меж¬
ду собою и подчиненных ему элементов. Целое не делится на
составляющие его элементы, т. к. иначе оно было бы не це¬
лым, но беспорядочным их конгломератом. Целое есть но¬
вое качество в сравнении с элементами его составляющими.
С другой стороны, составляющие его элементы, во-первых,
дискретны между собою и потому не входят ни в какое це¬
лое; а с другой стороны, они отражают на себе все целое
и потому являются не просто его частями, но именно его
элементами. Каждый элемент отличен от другого элемента,
но тождественен с ним в том, что делает его элементом дан¬
ного целого. Таким образом, целое, во-первых, не делится на
свои части; а, во-вторых, оно делится на них и потому яв¬
ляется единораздельной цельностью. Единораздельная цель¬
ность звука и есть его структура. Это есть конкретно данное
отношение и связь составляющих его элементов.
132

Для концепции признаков физических звуков и отноше¬
ния между соответствующими им фонемами имеет большое
значение работа С. К. Шаумяна «Логический анализ понятия
фонемы»1), требующая, однако, ряда коррекций.
Прежде всего С. К. Шаумяну кажется, что привлечение
математической логики для анализа понятия фонемы имеет
какое-то глубокое значение. На самом же деле все сводится
здесь только к разного рода буквенным обозначениям тех
тезисов, которые сам С. К. Шаумян формулирует гораздо
яснее всяких буквенных обозначений. Да и, по существу,
сказать, что звуки, взятые со своими позиционными отличия¬
ми, относятся к физическим звукам, взятым самим по себе,
как виды к роду, гораздо яснее и понятнее для лингвиста,
чем сказать, что подведение вида под род происходит здесь
на основании «теории одноместных пропозиционных функ¬
ций», не говоря уже о том, что вводимые здесь буквенные
обозначения являются не математической, но стенографиче¬
ской лингвистикой.
Кроме того, вовсе нельзя сказать, что физические звуки
устанавливаются нами только путем констатации их при¬
знаков, фонемы же — только путем констатации их отноше¬
ний. Если звуки имеют какие-нибудь признаки, то установ¬
ление этих признаков возможно только в результате срав¬
нения самих этих звуков, т. е. в результате их отношения
между собою; а констатация отношений между фонемами
возможна только в результате учета характерных для них
признаков. Нельзя установить ни признаков между двумя
предметами без знания отношений между этими предмета¬
ми, ни отношения между двумя предметами без знания при¬
знаков этих предметов.
Однако, указанная работа С. К. Шаумяна пронизана од¬
ним весьма важным убеждением, чуждым большинству тех,
кто считает себя фонологом. А именно, отношение звука к
фонеме звука, по мнению С. К. Шаумяна, вовсе не есть от¬
ношение вида к роду. Точнее же сказать, отношение вида
к роду в области физических звуков совсем другое, чем
отношение вида к роду в области фонем. Физические звуки
рассматриваются сами по себе, и их отношения тоже рас¬
сматриваются сами по себе. Что же касается фонем, то фо¬
немы освобождены от физической субстанции и рассматри¬
ваются независимо от своих физических субстанций. Так,
например, мы можем взять пересечение заднеязычности и
звонкости в его разных оттенках, фактически, в зависимости
от того или другого его положения в речевом потоке. Но
смысловое содержание этого соединения заднеязычности и
звонкости — например, в слогах «га», «го», «гу» при фонем-
!) В сборнике «Логические исследования», М., 1959, стр. 159—177.
133

ном его рассмотрении совершенно не нуждается ни в каких
физических субстратах, хотя они и присутствуют тут факти¬
чески. «Для того, чтобы индивидуальные фонемы могли рас¬
сматриваться как тождественные, нужно только, чтобы они
были эквивалентными элементами в составе равномощных
множеств индивидуальных фонем»1). Это сказано совершен¬
но правильно, хотя об этом же самом можно было бы ска¬
зать гораздо проще и яснее. Но об этом у нас будет разго¬
вор ниже, равно как и о той стороне дела, которую
С. К. Шаумян совершенно правильно формулировал в ука¬
занной работе, хотя и формулировал как бы случайно и без
всякого разъяснения: «Переходя от понятия звука языка к
понятию фонемы, мы переходим не от единичного к общему
понятию, а от сущности менее глубокой — к сущности более
глубокой»2). Об этом мы будем говорить в своем месте, а
именно в аксиомах конструктивной сущности.
АКСИОМА ДИФФЕРЕНЦИАЛОВ
Каждый звук находится в окружении бесконечного ко¬
личества других звуков, представляющих собою его вариан¬
ты, или оттенки, могущие как угодно близко подходить один
к другому и все вместе — к основному звуку (16).
Уже простейшее наблюдение обнаруживает, что каждый
звук получает бесконечно разнообразные оттенки, в зависимо¬
сти от контекста живой речи. Отрицать это взаимное пере¬
ливание одних звуков в другие, значит отрицать живую речь.
Но вливание одного звука в другой возможно только в ре¬
зультате любого приближения одного звука к другому. Как
бы два оттенка одного и того же звука ни были близки один
к другому, между ними всегда можно вообразить еще какой-
нибудь третий оттенок, на них не сводящийся. Если данный
звук считать аргументом, а его оттенок или вариант — функ¬
цией этого аргумента, то бесконечно малое приращение ар¬
гумента тотчас же вызывает бесконечно малое приращение
соответствующей функции. И т. к. этих бесконечно малых
приращений существует бесконечное количество, то удобно
прямо говорить о пределе, к которому стремятся эти беско¬
нечно малые приращения. А т. к. беспредельно малое при¬
ращение функции, взятое в пределе по данному аргументу,
называется дифференциалом функции, то всякий вариант,
или оттенок данного звука в пределе есть некоторого рода
дифференциал. Поэтому каждый звук речи обязательно яв¬
ляется дифференциалом с точки зрения того или иного зву¬
кового аргумента.
]) Ук. соч. стр. 173.
2) То же, стр. 177.
134

АКСИОМА ИНТЕГРАЛОВ
Всякий звук есть предел суммы бесконечно малых прира¬
щений его вариантов, или оттенков (17).
Эта аксиома есть то же, что и предыдущая аксиома, но
изложенная в обратном порядке. В предыдущей аксиоме
говорилось об аргументе — звуке и отыскивалась его функ¬
ция, которую в условиях бесконечно малого становления ар¬
гумента мы рассматривали как функцию, взятую с перехо¬
дом ее становления к пределу этого становления. Здесь же
сначала говорится о становлении вариаций звука вместе с
пределом этого становления; и ставится вопрос о том, какую
картину получает в этих условиях исходный аргумент звука.
В этих условиях он есть интеграл, поскольку здесь он берет¬
ся уже не сам по себе, но как предел суммы всех бесконечных
становлений его вариаций.
ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ О КЛАССАХ И СТРУКТУРАХ
Введенные нами понятия звукового дифференциала и ин¬
теграла делают излишним или чересчур банальным обычное
употребление терминов «класс» или «структура».
Под классом звуков мы согласны понимать совокупность
звуков, тождественных между собою одним или несколькими
своими дифференциальными признаками. Так, если говорить
о шумных, то существует класс губных, зубных, переднеязыч¬
ных и т. д. звуков. Такое формалистическое понятие класса
иной раз не без успеха может применяться в лингвистиче¬
ской практике. Однако, оно основано на метафизическом изо¬
лировании одного звука от другого, в то время как фактиче¬
ски все звуки то более или менее близки один к другому, то
более или менее далеки один от другого. Близость или дале¬
кость являются в этом случае весьма расплывчатыми и не¬
определенными категориями; и часто бывает трудно опреде¬
лить, какие звуки взаимно близки и какие взаимно далеки.
Вместо этого мы уже заранее утверждаем, что здесь возмож¬
ны бесконечно разнообразная близость или далекость.
И, поэтому, отнюдь не отвергая понятия класса звуков, по¬
строенного на понимании звуков как постоянных величин,
мы считаем необходимыми и более широкими понятиями
«дифференциал» и «интеграл», построенные на использовании
звуков как переменных величин. Такие понятия гораздо точ¬
нее отражают непрерывное становление звуков как в разных
языках, так и в отдельном языке в условиях фактического
произнесения.
То же самое мы должны сказать и о понятии структуры.
Выше оно формулировано у нас при условии использования
звуков как постоянных величин. Но сейчас мы должны ска¬
зать, что и понятие структуры может и должно мыслиться
135

в условиях представления о звуках как о переменных вели¬
чинах. Существуют переменные, т. е. бесконечно мало стано¬
вящиеся структуры со всеми вытекающими отсюда катего¬
риями предела, т. е., в первую очередь, дифференциала и
интеграла. Ведь живой поток человеческой речи только и
состоит из подобного рода подвижных структур. Однако тео¬
рия подобного рода становящихся структур завела бы нас
слишком далеко; и мы не стали ею здесь заниматься, тем
более, что в отдельных случаях в дальнейшем нам придется
столкнуться с этим еще не раз.
4. ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ, ЕЕ ОТРАЖЕНИЕ В СОЗНАНИИ
(В ЧАСТНОСТИ, СУЩНОСТЬ И ЯВЛЕНИЕ)
Во всех предыдущих аксиомах звук рассматривался од¬
номерно и однопланово, т. е. вовсе не как звук человече¬
ской речи, а как просто вообще любая вещь. Однако, звуки
человеческой речи имеют значение не сами по себе, но как
носители определенного рода значения, которое, в конце кон¬
цов, в отличие от значения всех прочих вещей, является ору¬
дием разумного человеческого общения. Поэтому, звук дол¬
жен быть рассмотрен нами и как знак, причем знак этот
имеет своей единственной целью обеспечить разумное, со¬
знательное, эмоциональное, волевое, деловое, трудовое и во¬
обще всякое субъективное общение одного человека с дру¬
гим. Отсюда необходимым образом возникает длинный ряд
и всяких других аксиом звука.
Самым же главным в диалектическом отношении при
формулировке последующих аксиом является то, что мы
здесь уже покидаем почву непосредственного отношения к
звуковой действительности. Звук не просто оформляется пе¬
ред нами в ту или иную единораздельную цельность, но он
со всеми своими раздельностями сразу же приобретает двух¬
плановый характер. В конце концов эта двухплановость
сводится к тому, что мы начинаем различать звук как явле¬
ние и звук как сущность, как смысл, или как смысловую
сущность. Это есть переход от непосредственности звука к
его отражению в сознании и мышлении. Он становится отны¬
не для нас в смысловом отношении чем-то двухплановым, т. е.
опосредствованным. Сейчас мы и приступим к анализу ак¬
сиом звуковой сущности, т. е. от его живого созерцания пе¬
рейдем к его абстрактному мышлению с тем, чтобы в даль¬
нейшем от абстрактного мышления опять вернуться к зву¬
ковой непосредственности, но уже сознательной, практической
и творческой.
136

АКСИОМЫ ЗНАКА
Чтобы эти аксиомы знака были понятны и стали очевид¬
ными для всякого, необходимы два предварительных тезиса,
которые будут иметься в виду в этих аксиомах.
Первый тезис гласит следующее: смысл всякого А есть та
сторона этого А, в которой это А отождестлвяется с самим
собой. Покамест мы не знаем, что виднеется перед нами
вдали, это кажется нам, самое большее, каким-то бесформен¬
ным пятном. Пусть такое пятно мы назовем буквой А. Под¬
ходя ближе к этому предмету, мы начинаем колебаться,
является ли этот предмет каким-нибудь небольшим деревом
или этот предмет — человек. Когда же мы подошли к этому
предмету еще ближе, то мы вдруг начинаем отчетливо ви¬
деть, что это вовсе не человек, а небольшое дерево. Наше А
вдруг конкретно заговорило. И почему? Только потому, что
данное дерево мы определили именно как дерево, а не как
что-нибудь другое. Дерево для нас стало именно деревом и
прежнее неопределенное пятно вдруг получило определен¬
ный смысл. Следовательно, уловить смысл какого-нибудь А,
это значит отождествить это А с ним самим, т. е. отличить
его от всего другого.
Второй тезис гласит следующее: смысловое отношение
между двумя вещами возможно только тогда, когда смысл
одной вещи так или иначе отражает на себе смысл другой
вещи. Что значит сравнивать одно с другим? Это значит фик¬
сировать одну вещь так, что в то же самое время примышлять
здесь и другую вещь. Поместив обе вещи как бы на одной
плоскости, мы можем установить как то, в чем они сходны,
так и то, в чем они не сходны. При таком условии мы имеем
полную возможность одну вещь рассмотреть в свете другой
вещи, а эту другую вещь — в свете первой вещи. Однако, не
зная что такое одна вещь и что такое другая вещь, мы не мо¬
жем их и сравнить между собою, т. е. не можем сказать, в чем
они сходны и в чем они различны. Следовательно, смысловое
отношение между двумя вещами может быть установлено
только в том единственном случае, когда мы знаем смысл
одной вещи и когда мы знаем смысл другой вещи, а самое
главное, когда мы знаем, что значит каждая вещь в свете
другой вещи, т. е. каково взаимоотношение смысла одной и
смысла другой вещи.
После этих двух тезисов мы можем формулировать необ¬
ходимые для нас аксиомы знака.
а) Звук, когда он рассматривается в смысловом соотно¬
шении с какой-нибудь вещью (в том числе и с самим собою),
есть знак этой последней (II — 1а).
б) Смысловое отношение того или иного звука к той или
иной вещи есть, при условии учета внутренней сущности ве¬
137

щи, ее означение, и при условии учета внешнего ее функцио¬
нирования — ее обозначение (II—16).
в) Результат всех или некоторых смысловых отношений
вещи к тому или иному звуку есть значение звука (II 1в).
г) Результат всех или некоторых смысловых отношений
звука к той или иной вещи есть означенное, или обозначен¬
ное в этой вещи (II 1г).
д) Результат всех или некоторых смысловых отношений
того или иного звука к той или иной вещи есть назначение
этой вещи, или ее знаковая система (II 1д).
Однако аксиомы знака опять-таки относятся к вещам во¬
обще, но не специально к языку и к звукам. Знаком может
быть флаг, медаль, та или иная форма одежды, звуки, изда¬
ваемые животными или атмосферными явлениями и т. д.
и т. д. Хотя все это является знаками, но это пока еще не че¬
ловеческая речь. Отсюда необходимость дальнейшего углуб¬
ления фонологической аксиоматики.
АКСИОМЫ КОНСТРУКТИВНОЙ СУЩНОСТИ
Это дальнейшее углубление фонологической аксиоматики
должно касаться уже специально проблем человеческого со¬
знания и мышления. Мы сейчас должны вникнуть в проблему
того, какую функцию несет звук в качестве осмысленного
знака в человеческом сознании и в чем заключается его ак¬
тивная роль в человеческом мышлении. Если мы не найдем
такой специальной функции звука в сознании и такой специ¬
альной мыслительной роли звука, то фонология, как наука,
просто не будет для нас существовать, поскольку все ука¬
занное у нас выше относится ко всяким вещам без исключе¬
ния; и вместо слова «звук» можно было бы поставить обозна¬
чение любой вещи, безразлично какой. Заметим также, что
только после учета всей конструктивной сущности звука, мы
впервые можем заговорить, именно, о фонеме звука, а в даль¬
нейшем и о модели этой фонемы, а не просто только о самом
звуке, поскольку проблема фонологии связана с глубочайши¬
ми проблемами сознания и мышления вообще.
а) Аксиома репрезентации. Смысловая функция звука или
его фонема требует репрезентирующего акта в отношении обо¬
значенной этим звуком предметности (II 2а).
Это — первый шаг конструктивной сущности звука. Начи¬
ная с этого момента, когда мы уже пользуемся принципом
отражения действительности в сознании, мы все время будем
говорить не просто о звуке, но о тех или других смысловых
функциях звука в человеческом сознании. Теперь вступает в
силу человеческий субъект, его сознание и мышление; и без
той или иной активности этого сознания простое учение о
138

звуке, как о таковом — теряет для нас всякий смысл как
предмет специальной фонологической науки. Ясно также и то,
что условием для всех мыслительных операций, совершаемых
при помощи звука, является перевод обозначаемой звуком
предметности на язык сознания. А это значит, что обозначае¬
мая звуком предметность так или иначе должна быть пред¬
ставлена в человеческом сознании, должна быть воспроизве¬
дена. Покамест нет этого воспроизведения, не над чем будет
и работать человеческому сознанию и человеческому мышле¬
нию. Поэтому, репрезентирующий акт есть первейшее и не¬
обходимейшее условие для смыслового функционирования
звука в сознании и мышлении.
б) Аксиома генерализации. Смысловая функция звука,
или его фонема требует генерализирующего акта в отношении
обозначенной этим звуком предметности (II 26).
Обобщение есть самый существенный акт мышления.
Ведь для мышления какого-нибудь предмета необходимо,
прежде всего, знать, что такое этот предмет. Но знать, что
такое данный предмет, это значит и отличать этот предмет от
всяких других предметов и узнавать его среди хаотической
массы других предметов. Допустим, что перед нашими глаза¬
ми имеется необозримое множество самых разнообразных
предметов. Например, в нашем саду может быть очень боль¬
шое количество самых разнообразных цветов. Среди всех этих
цветов пусть мы разыскиваем, например, гладиолусы. Мы
просмотрели одну клумбу цветов и не нашли в ней ни одного
гладиолуса. То же самое произошло, допустим, при рассмот¬
рении нами второй и третьей клумбы. Но вот в четвертой
клумбе, допустим, мы нашли несколько гладиолусов. И пусть
несколько таких гладиолусов мы нашли в разных частях
нашего сада. Какой акт мысли затратили мы при разыскании
всех этих гладиолусов? Мы все время подводили находимые
нами гладиолусы под то общее понятие гладиолуса, которое
у нас имеется. Не обладая способностью обобщать, т. е. под¬
водить частное под общее, разве можно было бы отыскивать
все гладиолусы нашего сада? Ясно, что для разыскания всех
гладиолусов нашего сада, нами был затрачен акт обобщения.
Но допустим, что в наших руках имеется только один и
единственный гладиолус. Почему мы считаем этот гладио¬
лус именно гладиолусом? Потому что здесь известное А мы
трактуем именно, как А, но не как В, не как Сит. д.
Уже произведя это суждение «А» есть «А» мы сделали
некоторого рода обобщение, потому что непосредственно ви¬
димый нами цветок, мы подвели под ту общую категорию,
которая в ботанике как раз и именуется гладиолусом. Из это¬
го явствует, что всякий звук, а, следовательно, и всякое сло¬
во уже есть некоторого рода обобщение, даже, если его
139

брать в единственном числе, сознавая, что он есть именно он,
а не что-нибудь другое.
Если бы смысловые функции звука в нашем сознании сво¬
дились только к простому воспроизведению того предмета,
который данным звуком или словом обозначен, это было бы
только слепым воспроизведением предмета и полным непони¬
манием того, какая именно вещь воспроизведена в нашем
сознании. Только генерализирующая функция звука в созна¬
нии и мышлении гарантирует нам понимание того, что вос¬
произведенная вещь есть именно она, а не что-нибудь другое;
и потому генерализация есть следующий необходимый шаг
конструирования той или другой вещи в нашем мышлении.
в) Аксиома ноэтической предметности. Греческое слово
«ноэзис», значит «мышление», и слово «ноэма», значит
«мысль». Отсюда греческое слово «ноэтикос» тоже значит
«поэтический», «мыслительный». Поскольку мыслить — значит
обобщать, а для обобщения нужны все те категории, о которых
мы говорили при объяснении аксиомы структуры, можно было
бы подумать, что само это выражение «поэтическая предмет¬
ность» является вполне излишним. Однако, оно не только не
излишне, но без него нельзя было бы себе и представить, что
такое мышление. Когда мы говорили о структуре, мы ничего
не говорили ни о сознании, ни о мышлении. Мы так говорили
только о вещах и звук для нас был только одной из вещей.
Конечно, когда мы что-нибудь рассматриваем или выслуши¬
ваем, мы пускаем в ход решительно все категории мышления
и сознания, потому что и каждая вещь, видимая или слыши¬
мая нами, только и возможна благодаря своему оформлению
объективно наличными в ней категориями. Но это еще не
значит, что простое видение или слышание вещей уже есть
их категориальный анализ. Простое видение и слышание есть
только непосредственное, неосознанное и часто даже бессо¬
знательное овладевание предметом. И, если мы утверждаем,
что всякая вещь, какая бы она ни была, хорошо оформленная
или оформленная плохо, всегда представляет собой нечто це¬
лое, содержащее в себе те или другие части, то этим мы еще
не строим логику вещи, а только описываем ее непосредствен¬
ную данность в нашем сознании.
В широком смысле слова, здесь нужно говорить не о ве¬
щах или предметах и не о звуках, но о человеческих пережи¬
ваниях. Эти переживания могут быть самыми разнообразны¬
ми. Можно подойти к предмету с точки зрения чисто мысли¬
тельной и попытаться дать его точное научное определение.
В этом случае переживание окажется определенной системой
умственных актов. Всякая данная вещь может нравиться или
не нравиться. Можно захотеть ее приобрести или продать.
Можно захотеть ее нарисовать или сделать из тех или других
материалов. Можно помогать ее существованию и развитию,
140

как можно стремиться к ее ликвидации или к прямому уни¬
чтожению. Все эти, бесконечные по своему числу, акты чело¬
веческого сознания и мышления являются уже переводом тех
или иных вещей на язык человеческого сознания или мышле¬
ния. Они являются тем или другим субъективным коррелатом
объективно существующих вещей, все они пробуждают те или
иные процессы в человеческой психике, все они являются ак¬
тивной или пассивной реакцией на объективно существующие
вещи. Все такого рода акты необходимо обозначить каким-ни¬
будь общим именем, для чего мы и пользуемся термином
«поэтический». Поэтому и звуки речи, если только они рас¬
сматриваются как проблема человеческого сознания и мышле¬
ния, тоже перестают быть только физическими вещами или
процессами, даже только просто физическими обозначениями
вещей. Они имеют уже мало общего с тем физическим арти¬
куляционным аппаратом, хотя в результате функционирования
этого последнего, они только и могли появиться на свет.
Другими словами, теперь им присуща уже поэтическая функ¬
ция, откуда мы и получаем следующую аксиому поэтической
предметности.
Смысловая функция звука, или его фонема требует ноэти-
ческого акта в отношении обозначенной этим звуком предмет¬
ности (II 2в).
Заметим, что рассмотренное у нас выше понятие структуры
только здесь, на уровне поэтических актов сознания и мыш¬
ления, впервые приобретает свою подлинную фонологическую
значимость. Или, вернее, впервые только начинает получать
свою фонологическую значимость. Ведь объективная структу¬
ра вещи как таковой не имеет никакого отношения ни к чело¬
веческому сознанию или мышлению, ни к человеческому язы¬
ку или речи. Этими структурами занимается и всякая наука,
не только языкознание и не только фонология. Для того, что¬
бы структура вещи получила фонологический смысл, для это¬
го она должна быть при помощи обозначивающих ее звуков
по меньшей мере переведена на язык человеческого сознания
или мышления. А ведь человеческий субъект может воспри¬
нять, понять и использовать данную вещь в таких направле¬
ниях, которые никак и не связаны с объективной структурой
самих вещей. То, что мы сейчас сказали о воспроизведении
вещи в сознании и относительно обработки ее человеческим
мышлением, это уже дает нам возможность говорить о фоно¬
логии, как об оригинальной и самостоятельной науке. Однако,
повторяем еще раз, перевод вещей на язык человеческого со¬
знания и мышления является только еще началом построения
фонологии, потому что существует и много других наук, ко¬
торые тоже имеют дело не с самими вещами, но с их чело¬
веческим сознаванием и мышлением и которые вовсе не яв¬
ляются фонологией. Поэтому, до окончательного определения
141

фонемы пока еще далеко. Сейчас же мы установили только
то, что фонема есть проблема сознания и мышления.
Необходимо сделать еще одно замечание для нас очень
важное, но, скорее, не ради принципиальной характеристики
предмета, поскольку из предыдущего она сама собой выте¬
кает, сколько ради методической помощи для тех, кто хотел
бы об этом предмете рассуждать яснейшим образом.
Именно, некоторые могут сказать, что понятие поэтическо¬
го акта является излишним, поскольку раньше уже шла речь
об акте генерализации. Ведь мы сами же говорили, что ге¬
нерализирующая функция мышления является одной из са¬
мых существенных его сторон. Однако теперь мы как раз и
должны сказать, что мышление вовсе не состоит только из
одних актов обобщения. Уже не говоря о том, что само обоб¬
щение может пониматься по-разному, и кроме обобщения
мышление занимается сравнением, систематизацией, класси¬
фикацией и т. д. своих предметов. Одно обобщение, взятое са¬
мо по себе, в отличие от прочих актов мысли и в полном от¬
рыве от них является слишком формалистической процедурой,
обедняющей отражаемую здесь действительность почти до
полного нуля.
Если мы говорим о данном доме, и, в дальнейшем, о родо¬
вом понятии дома, то было бы роковой ошибкой считать, что
понятие дома есть род, а данный дом есть вид этого дома.
Поскольку понятие есть логическое образование, а дом есть
физическая вещь, мы никак не можем согласиться ни с тем,
что понятие вещей суть тоже вещи, только более общие, ни
с тем, что вещи, подводимые под понятия, в основе своей
являются теми же самыми понятиями, только более частного
характера. В первом случае мы имели бы метафизический
материализм, во втором же случае абсолютный идеализм.
Считая обе эти философские системы ошибочными, мы долж¬
ны сказать, что понятие дома не есть род в отношении самого
дома как вида, но есть специфическое отражение данного до¬
ма или множества домов, такое, в котором кроме акта обоб¬
щения действует еще и много других актов человеческого
сознания и мышления. Отражение, о котором мы говорим,
есть очень сложная функция, анализ которой является пред¬
метом специальных исследований. В настоящем же пункте
нашего исследования для нас достаточно будет сказать толь¬
ко то, что фонема звука вовсе не есть только простое обоб¬
щение звука. Даже если ограничиться только мышлением и
оставить в стороне такие области сознания, как эмоциональ¬
ная, волевая, трудовая и т. д. и т. д., то даже и в области
одного мышления будет огромным искажением обозначенного
звуком предмета считать, что мы только обобщили данный
предмет и, в дальнейшем прекратили всю мыслительную рабо¬
ту над ним.
142

Этот факт специфичности фонематического обобщения, на¬
до сказать, не только плохо усваивается многими фонолога¬
ми, но часто даже и вообще не является для них ни пробле¬
мой, ни заслуживающим внимания предметом. Поэтому оста¬
новимся еще минутку, чтобы вызвать интерес к этому вопросу
путем одного простейшего сравнения.
Пусть мы имеем много синих предметов. Небо или море
называют синими. Многие цветы, например, васильки или
ирисы — синие, бывает синее сукно, синие костюмы или шля¬
пы, галстуки, чулки, туфли. Цвет кожи у человека от холода
или болезни делается синим. Бывают синие чернила, каран¬
даши и вообще краски. В синий цвет можно окрасить предме¬
ты домашнего обихода. Бывают синие обои, синие кастрюли,
чашки и вообще посуда. Можно обобщить все эти синие
предметы и выставить понятие «вещь синего цвета» или
«предмет синего цвета». Такое понятие, конечно, будет родо¬
вым в отношении тех видов, которые мы обозначали как от¬
дельные синие вещи.
Но вот мы можем заговорить тоже о таком обобщении как
«синева». Эта синева, хотя и получена нами из наблюдения
отдельных синих предметов, вовсе не является родом в отно¬
шении их как видов. Разные оттенки синевы мы можем нари¬
совать на полотне отдельными полосками, при рассмотрении
которых мы даже и не вспомним о каких-нибудь васильках,
брюках или чернилах. Синева, взятая сама по себе, конечно,
тоже есть обобщение, однако уже не вещественное, не такое,
чтобы мы могли сказать о брюках, как о разновидности си¬
невы или о глазах, как о разновидностях синевы. Синева, взя¬
тая сама по себе, есть общность совсем в другом смысле сло¬
ва. Это есть особая и притом самостоятельная существенная
предметность, не имеющая ничего общего с отдельными си¬
ними предметами. Чтобы перейти от отдельных синих пред¬
метов к синеве, нужно сначала перейти от явления к сущно¬
сти, и только тогда можно будет сопоставлять синеву с от¬
дельными синими предметами.
Кроме того, если говорить о родах и видах, то они, конеч¬
но тоже имеются в самой синеве, как таковой, но их невоз¬
можно сопоставить с отдельными синими вещами. Можно,
например, считая синий цвет чем-то общим, говорить о свет¬
лосинем и темносинем, о насыщенно-синем и разреженно-си¬
нем и т. д. и т. д. Цветоведение разработало этот вопрос очень
глубоко, и классификация синевы может быть весьма разно¬
образной. Ни при чем тут галстуки или кастрюли?
Эту аналогию очень удобно применить и к звукам, в их
соотношении с фонемами. Звуки могут быть самыми разно¬
образными, — по высоте, по тембру, по силе звучания, по той
или другой окраске; и окрасок этих — бесчисленное количе¬
ство. Тут можно устанавливать какие угодно роды и виды, и
143

это не будет иметь никакого отношения к фонемам, как бы
мы эти звуки ни обобщали и какие бы классификации их мы
ни устанавливали. Чтобы перейти от звука к фонеме, мало
одного обобщения и мало даже бесконечного количества фи¬
зических обобщений. Чтобы получить фонему звука, надо
прежде всего перейти от звука как явления, к звуку как сущ¬
ности. Перейдя к фонемам, мы, если угодно, тоже можем
устанавливать всякие роды и виды фонем. Но эти фонемные
роды и виды представляют собою совершенно самостоятель¬
ную смысловую сущность звука, ту его чистую слышимость,
при которой мы уже забываем об ее физических причинах и
об ее физиологическом происхождении. Поэтому подлинное
разделение фонем на роды и виды мы сможем понять только
после установления аксиомы идеализированных объектов, о
чем речь будет идти ниже. Сейчас же мы озабочены харак¬
теристикой только специфической стороны той генерализации,
которая необходима для получения фонемы. И эта специфика
повелительно заставляет нас выйти за пределы непосредст¬
венно физического звучания и за пределы физического разде¬
ления вещей на роды и виды.
Вот почему, отметив генерализацию как нечто весьма
важное и существенное для фонемы, мы тут же должны ска¬
зать, что фонема вовсе не есть только обобщающий акт мысли
о данном звуке, но и вся совокупность мыслительных актов,
возникших в силу существенного отражения действительности
в мысли. Вот эту совокупную мыслительную обработку звука
при помощи всех необходимых категорий, без которых не мо¬
жет возникнуть существенного мышления о данном предмете,
мы и считаем нужным обозначить особым термином, именно
термином «поэтический акт» или «поэтическая предметность».
Фонема есть таким образом, поэтический акт воспроизведения
звука и через звук той предметности, которую данный звук
обозначает.
г) Аксиома аноэтической предметности. Смысловая функ¬
ция звука, или его фонема есть аноэтическое воспроизведение
той предметности, которую данный звук обозначает (II 2г).
Наиболее интересным и наименее разработанным в науке
вопросом является аноэтическая сторона фонемы, а следова¬
тельно, и ее модели. Обычно думают так, что фонема есть то
или иное воспроизведение подлинника, т. е. в данном случае
звука с тем или другим воспроизведением составляющих его
элементов. Когда фонема характеризуется как сумма диффе¬
ренциальных признаков, это достигает того, что мы с полным
правом можем назвать рационалистической метафизикой.
Когда-то во времена Декарта пользовалось общим призна¬
нием убеждение, что «порядок и связь вещей суть те же, что
порядок и связь идей». Однако, после XVII в. в науке слиш¬
ком много утекло воды, чтобы можно было в такой мере ото¬
144

ждествлять состояние вещей и состояние идей этих вещей.
Теперь уже давно все научные работники хорошо знают, что
определенная раздельность вещей, хотя и создает некоторого
рода раздельность их идей, но эта раздельность идей — не та,
что раздельность вещей. Философская теория отражения тоже
давно покинула эту почву рационалистической метафизики и
тоже понимает отражение вещей не буквально, но в смысле
очень сложных функциональных отношений. Та фонема, ко¬
торая является результатом специфического функционирова¬
ния звука в человеческом сознании и мышлении, тоже вовсе
не является буквальным повторением и воспроизведением со¬
ответствующего подлинника. Сознание не только отражает
действительность, но и переделывает ее; а потому фонемы
только очень редко дают буквальное воспроизведение дейст¬
вительности и чаще воспроизводят ее весьма своеобразно, а,
иной раз, даже и неузнаваемо. Это тем более нужно иметь в
виду, что и сама звуковая действительность, отражаемая в
фонемах, отнюдь не всегда является такой уж расчлененной
и такой уж систематической.
Живая человеческая речь, как мы об этом уже много раз
говорили, является весьма трудно расчленимым потоком; и,
хотя каждый составляющий ее звук почти всегда имеет весь¬
ма богатое значение для данного отрезка речи, тем не менее,
самый этот отрезок речи почти всегда и произносится нами са¬
мими и воспринимается у других, и понимается тоже, и в соб¬
ственной и в чужой речи, как нечто сплошное и нераздельное,
как нечто такое, на отдельные звуки чего мы даже не обра¬
щаем внимания. Наоборот, обращение внимания на каждый
отдельный изолированный звук нашей собственной или чужой
речи только помешало бы понимать эту речь, да, пожалуй,
помешало бы даже и просто ее произносить.
Известно, что почти все фонологи понимают свою науку
лишь как учение об отдельных и изолированных фонемах. Од¬
нако это значит то же самое, как, если бы о движении поезда
мы судили бы только по одним его остановкам на отдельных
станциях. Движение нельзя разбить на отдельные взаимно¬
изолированные точки, потому что точки эти вполне неподвиж¬
ны и не дают никакого представления о том движении, от¬
дельными точками которого они являются. Все это, однако,
вовсе не есть общая фраза, которой мог бы щеголять всякий
диалектик, умеющий понимать единство прерывности и
непрерывности. Для фонологии эта сплошная и нераздель¬
ная текучесть отдельных моментов, составляющих данную
фонему, имеет чрезвычайно важное и вполне специфическое
значение.
Если мы говорили выше о поэтической структуре фонемы,
то сейчас мы должны заговорить также и об ее аноэтической
структуре. Эта последняя может быть формулирована для
10 Зак. 1395
145

фонемы с разной степенью конкретности, и эту степень мы
сейчас соблюдаем в трех более частных аксиомах аноэтиче-
ской предметности.
1) Аксиома аноэтического континуума. Смысловая функ¬
ция звука, или его фонема, есть воспроизведение той пред¬
метности, которую данный звук обозначает в виде аноэтиче¬
ского континуума.
2) Смысловая функция звука, или его фонема, есть вос¬
произведение той предметности, которую данный звук обо¬
значает в виде оригинального, простого и неделимого качест¬
ва, не сводимого ни на какие отдельные дифференциальные
признаки.
3) Смысловая функция звука, или его фонема, есть зву¬
ковым образом не произносимое воспроизведение той пред¬
метности, которую данный звук обозначает.
Эти три аксиомы едва ли нуждаются в специальном разъ¬
яснении, после всего того, что мы говорили об этом предмете
выше. Однако, и опять-таки исключительно ради методиче¬
ских целей, мы считаем необходимым сделать два-три малень¬
ких замечания.
Особенно важно понимать несводимость фонемы на ее
дифференциальные признаки. Для того, кто имеет привычку
мыслить диалектически, здесь, собственно говоря, разговари¬
вать не о чем. Разговаривать на эту тему приходится только
потому, что существует очень много и языковедов и логиков,
которые никак не могут понять, каким это образом целое не
сводится только к сумме своих частей, а является в сравнении
с ними совершенно новым смысловым качеством. Кто отри¬
цает аноэтическую сторону фонемы, тот просто отрицает фо¬
нему как нечто целое, вырастающее из живого речевого пото¬
ка. В живом речевом потоке один звук незаметно вливается в
другой звук. Но как только фонолог заговорил о своих фоне¬
мах, всякие разговоры о живом потоке человеческой речи,
о слиянии всех звуков речи в одно нечто сплошное и непре¬
рывное тотчас же прекращаются. Фонология вдруг превра¬
щается в науку о дискретных между собою звуках, не имею¬
щих между собою ничего общего и не образующих живого
целого. Кто отрицает аноэтический характер фонемы, тот, пов¬
торяем, просто отрицает факт живого речевого потока. Об
этом нужно глубоко задуматься всем тем, кто не находит в
фонеме ничего другого, кроме составляющих ее дифферен¬
циальных признаков. Но диалектика строго и сурово требует
признать, что, во-первых, все отдельные звуки, составляющие
живую речь, являются отдельными и вполне изолированными,
а равно и те дифференциальные признаки фонемы, из кото-
ры?. составляется сама фонема. Но, во-вторых, также строго
146

и сурово та же самая диалектика заставляет признавать, что
все отдельные звуки, составляющие живой поток речи, сли¬
ваются в нем в одно неразличимое целое, а равно и все диф¬
ференциальные признаки, образующие фонему, тоже слива¬
ются в одно сплошное неделимое и неразрывное целое, а это,
последнее, и есть аноэтическая функция фонемы.
Насколько неясно мыслится обыкновенно фонема, можно
видеть из того, что о фонеме думают, как о чем-то реально
произносимом или, хотя бы реально слышимом. Да, физиче¬
ский звук слышим; но его смысловая функция, его понятие,
его идея, а, в конце концов, и его фонема, его модель вовсе
никак не слышимы, а только мыслимы. Думают так, что, ес¬
ли собака кусается, то и зоологическое понятие собаки тоже
кусается. Если жеребец ржет, то, выходит дело, и понятие
жеребца тоже ржет. Такую же глупость проявляют все те,
которые говорят о произносимости фонемы.
Я сейчас приведу несколько слов из разных языков, обла¬
дающих одним и тем же корнем, и попрошу произнести мне
этот корень обычным звуковым образом. По-русски мы имеем
такие слова, как «страна», «пространство», «странник»,
«стремглав», «стремнина», «стремиться», «строить», «строе¬
ние», «струна». Присоединим сюда: греч. stratia или stratos
(«войско»), strategos («полководец»), stratiotes («солдат»),
stroma («ковер»); латинск. stragulum, stragula («покрывало»,
«ковер»), strenuus («деятельный», «проворный»), instrumen-
tum («орудие»); немецк. Strand («берег»), Stirn («лоб»,
имеется в виду большой лоб); франц. — strate («пласт»,
«слой»), strie («изборожденный»); англ. — strand («берег»).
Можно привести такие употребительные слова, как «суб¬
страт», «прострация», «простирать», «структура», «инструк¬
ция», «конструкция», «стратосфера» и т. д. Все приведенные
слова имеют одну и ту же корневую морфему, которая фоне¬
тически звучит (русскими буквами) как «а», «е», «о», «и», «у»
(можно привести многие другие звуки в соответствующем
консонантном окружении). Тех, кто утверждает произноси-
мость всякой фонемы, я просил бы реально произнести мне ту
фонему, которая лежит в основе всех этих огласовок одного
и того же индоевропейского корня. Всякому ясно, что про¬
изнести такую фонему совершенно невозможно. А произнести
можно только указанные частные огласовки. Да даже, если
взять и каждую такую огласовку, например, хотя бы «стра»,
то можно сказать только лишь то, что нами произносятся
здесь лишь соответствующие физические звуки, но никак не
фонема и не ряд фонем. Фонема «а» тоже не произносима,
потому что фонема не есть звук «а», но смысл звука «а», как
именно звука «а». Само собой разумеется, что никому нельзя
запретить перестать рассматривать смысл звука «а», как
именно звука «а»; и никому нельзя запретить рассматривать
Ю*	147

самый звук «а». В таком случае, мы будем заниматься либо
физико-акустическими свойствами звука «а», либо его физио¬
логическими свойствами. Но фонология не есть ни акустика,
ни физиология звуков речи, хотя фонема только и возможна,
как смысловое содержание физиологически-акустической дей¬
ствительности звука.
д) аксиома идеализированных объектов. Нам остается
сделать только еще один шаг, чтобы конструктивная сущность
звука достигла своего завершения. Мы наблюдали, как звук
отражается в человеческом сознании, как он обобщается или,
вообще говоря, мыслится, и какие формы приобретает он, как
результат отражения живого речевого потока. Но мы еще ни¬
чего не сказали об одном обстоятельстве, которое завершает
собою всю теорию абстрагирующей деятельности мышления,
когда последняя конструирует собою реальные звуки вместе
с обозначаемыми этими звуками предметами. Ведь уже самое
простое слушание тех или других звуков живой речи свиде¬
тельствует нам от том, что звуки, отличные друг от друга то
значительно, то незначительно, напрашиваются на разделение
их по тем или другим классам и на понимание их как стремя¬
щихся к тому или другому своему звуковому пределу. Об этом
у нас уже шел разговор, однако, покамест еще в применении
к физическим звукам и меньше всего в применении к их конст¬
руктивной сущности. Собственно говоря, обстоятельство, о
котором мы сейчас хотим сказать несколько слов, конечно,
должно было иметься в виду уже в аксиоме генерализации.
Однако, там нас интересовал самый акт обобщения, и мы ни¬
чего не сказали о необходимости перехода каждого обобще¬
ния к своему пределу. Эта необходимость перехода всякого
становления к своему пределу, вернее, необходимость диалек¬
тического скачка от становления к ставшему, еще раньше то¬
го имелась нами в виду, когда мы говорили об аксиомах,
дифференциалах и интегралах. Но и там учение о пределе
было неуместно рассматривать в чистом виде, поскольку речь
шла по преимуществу о физической субстанции звуков. Те¬
перь же, когда от физической субстанции звука мы перешли
к его смыслу, к его конструктивной сущности, необходимо,
чтобы этот переход от становления к ставшему совершался
также и здесь. С подобного рода предельными переходами
мы постоянно имеем дело и в науке и в жизни. Так, в меха¬
нике или физике говорят об абсолютно твердом теле, пере¬
ходя от меньшей жесткости тела к большей жесткости и уходя
с подобного рода переходами в недостижимую бесконечность.
Вот это бесконечно жесткое тело есть то, что в науке назы¬
вают «абсолютно твердым телом», — понятие, без которого не
может обойтись точная наука. Это касается и всех других фи¬
зических объектов, которые в целях достижения точной и
завершенной науки, часто приходится рассматривать именно
148

в таком «абсолютном виде». Говорят, например, о несжимае¬
мой жидкости или о движении тела в отсутствии всякого тре¬
ния и т. д. и т. д.
Без такого перехода от становления к ставшему не мо¬
жет обойтись и фонология. Звук, смысловым образом отра¬
женный в сознании и мышлении, рассматривается то так, то
эдак, то с теми, то с другими дифференциальными признака¬
ми, то с той, то с другой степенью своей интенсивности, как
это происходит и в живом потоке речи. Однако, становление
возможно только там, где есть или мыслится какое-нибудь
ставшее, т. к. иначе становление рассыпается в хаотическое
множество каких-то отдельных моментов, стремящихся неиз¬
вестно куда. Только, когда мы взяли смысл данного звука в
его пределе, только тогда вся бесконечная разношерстность
его становления приобрела свой окончательный смысл и полу¬
чила для себя определенное целевое задание. Этот предел
удобно назвать идеализированным объектом, поскольку он
уже освобожден от всего случайного и непродуманного. Как
всякий звук есть нечто определенное, какими бы разнокаче¬
ственными признаками он не характеризовался и куда бы он
не стремился в живом потоке речи, точно так же и фонема
есть нечто устойчивое, определенное, лишенное всяких слу¬
чайностей, из какого бы хаоса звуковой действительности она
ни извлекалась. Отсюда вытекает и еще одна аксиома конст¬
руктивной сущности звука.
Смысловая функция звука, или его фонема, есть звук,
данный в качестве идеализированного объекта (II 2д) ]).
ИТОГ АКСИОМ КОНСТРУКТИВНОЙ СУЩНОСТИ
И ПЕРЕХОД К ПОСЛЕДУЮЩИМ АКСИОМАМ
По поводу последней аксиомы необходимо заметить, что в
нашем восходящем определении фонемы с ее моделью эта
аксиома идеализированных объектов является, во-первых,
прямым обобщением и синтезом поэтической и аноэтической
предметности. Ведь совершено ясно, что идеализированный
объект уже охватывает то и другое, выше того и другого, как
и вообще выше всяких противопоставлений и сопоставлений.
Он обладает окончательной простотой и непосредственной
очевидностью в смысловой области, подобно тому, как этими
же самыми качествами физический звук обладает в своей фи¬
зической области.
]) Желающим ознакомиться с теорией идеализированных объектов
в ясной и доступной форме, можно рекомендовать книгу Д. П. Горского
«Вопросы абстракции и образование понятий». М., 1961, стр. 276—291.
149

Во-вторых, если идеализированный объект есть синтез поэ¬
тической и аноэтической предметности, то ясно, что он есть
также и окончательная формула структуры, которая раньше
была нами формулирована только в отношении физической
субстанции звука. Соединение поэтического и аноэтического,
т. е. раздельности и нераздельности смысловой области, оче¬
видно, есть не что иное, как смысловая структура.
В-третьих, только идеализированный объект гарантирует
для нас возможность получения окончательной общности, по¬
тому что формулированный у нас выше генерализирующий
акт характеризовал собой только само наличие генерализи¬
рующего акта в мышлении и его необходимость, но отнюдь не
его предельную завершенность. Поэтому то, что было сказано
нами относительно акта генерализации, получает свою окон¬
чательную завершенность только здесь, на ступени идеализи¬
рованного объекта.
Наконец, также и репрезентирующий акт только здесь по¬
лучает свой окончательный смысл, т. к. без всех последующих
аксиом эта аксиома репрезентации говорила лишь о голом
факте воспроизведения или отражения, без всякого анализа
его смыслового содержания.
Таким образом, только аксиома идеализированных объек¬
тов впервые делает для нас возможным констатировать в фо¬
неме ее подлинное и окончательное смысловое ядро; и ясно,
что все предыдущие аксиомы конструктивной сущности толь¬
ко ее подготовляли. Отсюда возникает необходимость для
всякого фонолога во что бы то ни стало добиваться яснейшего
представления о фонеме, именно как об идеализированном
объекте. А для того, чтобы никакой читатель не пугался этой
терминологии, скажем вот о чем.
Вы слушаете симфонию. Спросите себя, что вы, собственно
говоря, в ней слушаете? Те звуковые волны, которые исчис¬
лены в акустике и которые тут, в концертном зале нашли для
себя место? Ни в каком случае. Вы можете совершенно не
знать никакой акустики и не иметь никакого представления
о воздушных волнах, в результате которых состоялось слу¬
шание вами симфонии, и — все-таки прекрасно понимать му¬
зыку и глубоко разбираться в этой симфонии. А иначе слу¬
шать и понимать музыку могли бы только физики. Или, мо¬
жет быть, вы думаете, что слушая симфонию, вы слышали то,
как воздушные волны действуют на вашу барабанную пере¬
понку, как отсюда возникает известное нервное возбуждение,
которое передается в мозг, и какими именно процессами ваш
мозг реагирует на это восприятие симфонии? Нет, вы не
имеете никакого права так говорить. Для восприятия данной
симфонии и для ее оценки совершенно неважно, знаете ли вы
о существовании у вас барабанной перепонки, знаете ли что-
нибудь о функциях мозга. Да и вообще здесь совершенно не-
150

важно, есть ли мозг на самом деле или его нет. А иначе
слушать и понимать музыку могли бы только анатомы и фи¬
зиологи. Конечно, вам ничто не мешает заниматься мозговы¬
ми рефлексами при слушании симфонии. Но это будет зна¬
чить только то, что вы нам будете рассказывать не о музыке
и не о симфонии, а читать лекцию о физиологии мозга и нерв¬
ной системы.
Так что же, в конце концов, вы слышите в вашей симфо¬
нии? Воздушные волны отпали. Это — физика и акустика, но
не переживание симфонии. Своих физических органов, при
помощи которых вы слушаете симфонию, вы тоже при слуша¬
нии самой симфонии, не знаете и не принимаете во внимание.
Это — анатомия человека, а не симфония. Своего мозга в мо¬
мент слушания симфонии вы тоже не видите; а, если вы его
и видели, то это значит, что вы занимались бы вовсе не слу¬
шанием симфонии, а рассматриванием собственного мозга.
Или, может быть, вы слышите свои собственные переживания
симфонии? Неправда. Вы слышите не свои переживания сим¬
фонии, а самое симфонию. При переживании симфонии у вас
может болеть живот. Рассуждая чисто психологически, в этом
случае при слушании и оценке музыки, вы должны были бы
анализировать и свои переживания больного желудка. И тог¬
да тоже слушать и оценивать музыку могли бы только психо¬
логи. Или, может быть, при слушании симфонии вам пред¬
ставляется творческий процесс, который привел композитора
к созданию этой симфонии? Неправда. Симфония писалась,
может быть 20 лет, а вы никаких 20-ти лет здесь не слышите,
а если и слышите, то, значит, вы занимаетесь не изучением
самой симфонии, но наукой об этой симфонии, т. е. историей
музыки. Тогда, выходит дело, что симфонию могут слушать
только одни историки музыки. Наконец, может быть, вас ин¬
тересует при слушании этой симфонии ее структура, ее оформ¬
ление, ее разделение на части, ее идейное содержание? Не¬
правда. Тогда выходило бы, что только одни теоретики музыки
и могут слушать вашу симфонию, а никто другой уже не
может.
Ясное дело: симфония есть то, что вы реально слышите —
простейшая, самая непосредственная слышимость, не тупая,
не безотчетная, но в совокупности всех своих реально слыши¬
мых моментов, когда они сливаются в одно целое, — вот в чем
основа всего, и вот без чего невозможно никакое другое от¬
ношение к вашей симфонии. Если вы хотите знать, какие
воздушные колебания создают данный тон или данный интер¬
вал, вы сначала должны услышать этот тон и этот интервал,
а уже потом будете говорить об его физической основе, иначе,
о физической основе чего же именно вы будете говорить? Вы
рассуждаете о нервных и мозговых процессах, сопровождаю¬
щих слушание музыки. Но это возможно только тогда, когда
151

вы уже услышали эту симфонию. И если вы ничего не слы¬
шали из самой симфонии, то какие же, собственно, мозговые
нервные реакции вы будете изучать? Сначала вы слушаете
музыку, а уже потом, или, по крайней мере, в течение этого
слушания, физиолог будет изучать ваши нервные и мозговые
процессы. Итак, симфония есть то, что вами реально слышит¬
ся и то, что вами реально осмысливается; все остальное воз¬
можно только при этом условии.
Если мы учтем все эти простейшие и очевиднейшие фак¬
ты слушания и оценки музыки, мы можем понять и то, по¬
чему здесь должна идти речь об идеализированных объектах,
получаемых в результате предельно проводимой абстракции.
Реально слышимая симфония абстрактна потому, что мы при¬
нуждены были отделить от нее всякую физическую, всякую
физиологическую, всякую психологическую и даже всякую
социологическую субстанцию. Слушая симфонию, мы слушаем
не то, в чем и где она воплощается, а слушаем ее самое. По¬
этому, отвлекаясь от всех субстанций, в которых симфония
воплощается, мы, конечно, совершаем акт абстракции; и абст¬
ракция эта окончательная, предельная. Далее, в результате
такой абстракции мы, конечно, получили некоторого рода
специфический объект, т. к. мы слушали не себя самих, а му¬
зыку; и т. к. процесс слушания музыки не есть процесс нашего
субъективного создания этой музыки, то музыка есть объект.
Наконец, поскольку этого объекта мы не нашли ни в одной
из перечисленных субстанций (хотя реально она ими только
и создается), а нашли его только в области предельно абстра¬
гирующего мышления, то музыка есть не просто объект, но
еще и идеализированный объект. Итак, если уж добиваться
во что бы то ни стало того объекта, который мы реально слы¬
шим в музыке, то это есть только идеализированный объект
предельно абстрагирующего мышления и переживания. Ко¬
нечно, это нисколько не значит, что такой музыкальный объ¬
ект создается нами же самими и что он есть именно мы же
сами, наше мышление или наше переживание. Столяр делает
скамейку; но это нисколько не значит, что скамейка — это и
есть сам столяр.
Не иначе обстоит дело и в фонологии. Конечно, реально
слышимых нами звуков и реально произносимых нами звуков,
можно сказать прямо, бесконечное число. Их признаков, их
оттенков, их комбинаций — тоже бесконечное 'число. И, тем не
менее, когда вы мне сказали простую фразу: «сегодня хоро¬
шая погода», я сразу ее понял, не изучая никакой физики,
никакой акустики, никакой анатомии, никакой физиологии и
вообще никакой науки. Все бесконечное число звуковых от¬
тенков, которые я мог бы установить при научном подходе к
человеческой речи, все это мгновенно пропало, и я просто
понял только одно, а, именно, что сегодня хорошая погода.
152

Для понимания такой фразы не нужно и языкознания; не
нужно знать, что такое подлежащее и сказуемое, что такое
морфология и синтаксис и т. д. и т. д., для этого не нужно да¬
же и быть грамотным. Вот, что значит фонема как идеализи¬
рованный объект. Наивысшая абстрактность идеализирован¬
ного объекта смыкается здесь с максимальной конкретностью
соответствующего чувственного восприятия.
Однако, тут же мы начинаем чувствовать и всю ограни¬
ченность аксиом конструктивной сущности. Идеализированный
объект, действительно, является высшей точкой абстрагирую¬
щего анализа фонемы звука. Но исчерпывается ли этим ре¬
альная функция звука в живом потоке речи?
Сущность звука свидетельствует только о том, что звук
есть именно звук. Знать это очень важно. Но все ли это, что
надо знать о звуке, или не все? Очевидно, не все, потому что
и всякая другая вещь тоже есть именно она сама, и это еще
не делает ее звуком речи. Сущность звука, далее, мы конст¬
руировали логически. Важно ли это? Очень важно. Но все ли
это? Нет, не все, потому что само по себе взятое логическое
конструирование какой-нибудь вещи отнюдь еще не делает
ее звуком человеческой речи. Чего же не хватает нам, если
мы остаемся в кругу аксиом конструктивной сущности?
Для ответа на этот вопрос необходимо обозреть те проб¬
лемы, которые связаны с теорией отражения и которые мы
уже успели наметить в этой главе. Именно, охватив все
аксиомы конструктивной сущности аксиомой идеализирован¬
ных объектов, мы оставили в стороне не больше и не меньше,
как всю область аксиом знака. Очевидно, аксиомы конструк¬
тивной сущности должны быть так или иначе синтезированы
с аксиомами знака. Иначе ведь не получится восходящего
порядка изложения, которого мы с самого начала решили
придерживаться. Поскольку в аксиомах знака не было речи
о конструктивной сущности, а в аксиомах этой последней не
было речи об аксиомах знака, ясно, что перед нами здесь
предстали две диспаратные области; и ясно, что без специаль¬
ного синтезирования этих двух областей мы не получим той
следующей ступени нашего восходящего изложения, которая
бы выражала собою переход к дальнейшему углублению всей
изучаемой нами теории отражения в ее значимости для поня¬
тия формы, а следовательно, и для понятия фонологической
модели.
Кроме того, о знаке мы заговорили только потому, что в
глобальном существовании всей звуковой области мы захоте¬
ли отличать сущность звука и явление звука, т. к. без этого
невозможен никакой логический анализ фонемы и ее модели.
Аксиомы конструктивной сущности позволили нам углубиться
в познание этой звуковой сущности звука и дойти до ее
предельного обобщения. Но ведь реальный звук ни в каком
153

случае не есть только сущность звука. Правда, он не есть
также и только одно явление звука. Он есть проявившая себя
сущность звука и существенное явление звука. Следовательно,
так или иначе, но мы должны после исчерпания основных мо¬
ментов абстрактной сущности звука перейти опять-таки к ана¬
лизу явления звука, когда звук предстанет перед нами уже
не в своей глобальной и нерасчленимой слепоте, но во всей
своей ясной и расчлененной закономерности. Сделать это, од¬
нако, не так просто. В литературе по фонологии и логике
здесь часто указываются самые разнообразные моменты пе¬
рехода, т. е. моменты обратного отображения смысловой фо¬
немы на живом потоке речи. Поскольку моментов этих ука¬
зывается очень много и они часто противоречат друг другу,
необходимо запастись некоторым терпением и методически
формулировать все те многочисленные оттенки, которыми ха¬
рактеризуются указанные обратные отображения.
Мы едва ли ошибемся, если эту новую область исследо¬
вания фонемы назовем семасиологической. Ведь семантика
как раз и есть область смысла или значения человеческого
языка и речи. Поскольку мы теперь должны говорить о зна¬
ках и значениях, ясно, что мы теперь вступаем в область се¬
масиологии фонемы.
СЕМАСИОЛОГИЧЕСКИЕ АКСИОМЫ
Для получения семасиологических аксиом, в которых оди¬
наково должна быть представлена как вся знаковая, так и вся
конструктивно-сущностная сторона фонемы, необходимо про¬
сто пересмотреть одно в свете другого, т. е. формулированные
у нас выше аксиомы знака наполнить конструктивно-сущно¬
стным содержанием. Только так и может быть построена се¬
масиологическая область фонемы.
а) Аксиома семиотики. Ясно, что прежде всего нужно от¬
дать логическую дань понятию самого знака. Об его обще¬
смысловой ориентации мы уже читали выше, в аксиомах зна¬
ка. Сейчас же слишком общее и логически не проанализиро¬
ванное понятие смысла мы должны заполнить конструктивно¬
сущностным содержанием. Отсюда и возникает новая аксио¬
ма, которую, как относящуюся к самому знаку, и только к
нему (греч. semeion как раз и есть «знак») удобно назвать
аксиомой семиотики. Формулируем ее так.
Фонема звука есть его знак, данный в его конструктивной
сущности (II За).
б) Аксиома семантического акта. Выше мы видели, что
всякий знак, если он действительно есть знак чего-нибудь,
должен нечто значить и нечто обозначать. В связи с этим фо¬
нема выступает с точки зрения своих значащих и обозначи-
тельных функций. Она есть тот акт, в котором соединяется
значащая направленность сознания и ее конструктивно-сущ¬
154

ностная разработка. Поэтому — фонема звука есть его зна¬
чащая функция, данная как конструктивная сущность, т. е.
фонема есть семантический акт (II 36).
в) Аксиома сигнификации. Это латинское слово есть «обо¬
значение». В сравнении с общим семантическим актом позво¬
лительно здесь находить его специальное применение в тех или
других областях, в том или ином контексте и, следовательно,
понимать более внешне. Например, цельное слово, взятое само
по себе, обладает определенным семантическим актом, т. е.
актом значения, без чего оно было бы бессмысленно, т. е. вов¬
се не было бы словом. Взяв «дом» или «сад» как общие поня¬
тия и представления, мы хорошо знаем, что значат такие
понятия и представления и соответствующие понятия и пред¬
ставления, а равно и соответствующие им слова. Но мы мо¬
жем взять слово и в его лексическом воплощении, т. е. опре¬
делять, какой частью речи оно является, в каком падеже оно
стоит, если оно — имя, и в каком времени оно употреблено,
если оно — глагол. Все эти именительные, родительные и пр.
падежи и все эти глагольные времена, залоги, виды, накло¬
нения и пр. содержат в себе, во-первых, тот общий семанти¬
ческий момент, который мы констатировали в данном слове
вне его лексического воплощения. Во-вторых, же каждый раз
здесь имеется и своя специальная семантика. И чтобы не
путать ее с общесемантическим актом, мы говорим здесь о
сигнификативном акте.
Но то же самое, очевидно, происходит и в области фоно¬
логии. Здесь каждый звук человеческой речи тоже нечто зна¬
чит и требует для своего понимания соответствующего семан¬
тического акта. Каждый звук человеческой речи входит кроме
того, также и в состав лексики, являясь строительным мате¬
риалом не только для слова вообще, но и для бесконечно раз¬
нообразных перевоплощений данного слова. Отсюда — еще
одна вполне самоочевидная аксиома.
Фонема звука есть его обозначительный акт, данный в его
конструктивной сущности, т. е. его сигнификативный акт, его
обозначивающее или обозначающее (II Зв).
г) Аксиома семантической нагрузки, или аксиома интер¬
претации. В аксиомах знака дальше у нас следовала катего¬
рия значения. Это значение тоже есть семантический сигни¬
фикативный акт, но взятый в своем содержании, в своей
смысловой нагрузке. Для всех это гораздо понятнее не на
звуках, но опять-таки на цельных словах. Необходимо стро¬
жайшим образом различать те понятия и представления, ко¬
торые выражены в словах, с одной стороны, и те оригиналь¬
ные их оттенки, которые возникают благодаря употреблению
слов. Слово ведь не есть просто механический знак, который
вполне пассивен и ничего нового от себя не прибавляет. Сло¬
вами человек пользуется не просто только для того, чтобы
155

называть или обозначать вещи. Во всяком таком назывании
или обозначении кроется еще и отношение человека к данной
вещи, желание подчеркивать в ней те или иные моменты, вы¬
бирать в ней и выставлять на первый план одно и отстранять,
отодвигать на задний план, другое. Немецкое слово Mensch
значит не просто «человек». Иначе это был бы уже не немец¬
кий язык, а какая-то общечеловеческая категория. Указанное
немецкое слово имеет тот же корень, что и латинское mens, а
это mens есть уже «ум», «разум», «интеллект». Следовательно,
в указанном немецком слове кроется своя специфическая ин¬
терпретация общечеловеческой категории, а, именно, человек
понимается здесь, как существо по-преимуществу интеллек¬
туальное. Другими словами, в результате определенного се¬
мантического акта выявилась здесь также и весьма ориги¬
нальная его смысловая нагрузка. Такого рода установки де¬
монстрируются обычно на цельных словах, но почти никогда
не демонстрируются на отдельных звуках. А ведь каждый
звук тоже нечто обозначает и обозначает не только вообще,
но и оригинально, специфично. Бесконечные примеры таких
оригинальных интерпретаций звука можно найти в истории
каждого языка и в сравнительной фонетике индоевропейских
языков. Достаточно взять такое универсальное для индоевро¬
пейских языков явление, как чередование, чтобы реально
ощутить специфическую интерпретацию того или иного обще¬
индоевропейского корня в отдельных языках этой системы, да
и в пределах каждого отдельного языка. На это обыкновенно
мало обращается внимания, или обращается внимание только
с точки зрения фактологии. Но здесь, несомненно, кроется
определенная структурная закономерность, а для установле¬
ния этой последней необходимо владеть критически проана¬
лизированной категорией значения. Так возникает и соответст¬
вующая аксиома.
Фонема звука есть его значение, данное в его конструктив¬
ной сущности, т. е. тем самым, всегда та или иная его интер¬
претация (II Зг).
д) Аксиома семантической предметности. Сейчас мы долж¬
ны обратить внимание читателя на одну очень важную вещь,
обычно вызывающую в нашем сознании довольно большую
смуту и неопределенность, основанную, как правило на том,
что авторы весьма часто не договаривают своих мыслей до
конца.
Очень часто в современной лингвистике и даже в общей
философии можно найти весьма странное утверждение о том,
что предметом философии и, в частности, логики вовсе не
является объективная реальность, а только те логические зна¬
чения, которые мы считаем правильно сконструированными в
наших понятиях и представлениях. Если вскрыть все налич¬
ные здесь увертки мысли и формулировать дело в его суще-
156

стве, то необходимо сказать, что здесь, попросту, пропове¬
дуется самый настоящий и последовательный субъективный
идеализм. Оговорки здесь обычно весьма мало помогают, по¬
скольку и в логике и в лингвистике очень много таких сторон,
которые вовсе не связаны с объективной действительностью,
или связаны с ней косвенно. Игра на этих нейтральных обла¬
стях часто дает повод к таким утверждениям, смысл которых
идет уже очень далеко и очень далеко выводит нас за преде¬
лы простого описания указанных нейтральных моментов. Мы
должны с полной убежденностью и очень твердо сказать, что
человеческая речь, конечно, далеко не всегда является отра¬
жением объективной действительности и что, наоборот, она
часто весьма искажает эту действительность и даже искажает
ее намеренно. Если ложь, вообще говоря, возможна, а она не
только возможна, но даже слишком часто может нами кон¬
статироваться, — то необходимым условием для этой возмож¬
ности является понимание человеческого языка и речи не в
качестве прямого отражения объективной действительности,
но в качестве той или иной ее интерпретации. Поэтому субъ¬
ективные идеалисты не могут заставить нас признать, что
всякий язык обязательно субъективен и ничем не связан с
объективной реальностью, но все же необходимо признать, что
непосредственная предметность языка и мысли вовсе еще не
есть та объективно-реальная предметность, с которой мы име¬
ем дело повседневно. Признать, что человеческий язык всегда
обозначает только объективную реальность как таковую, это
значит признать, что все логические суждения и все грамма¬
тические предложения обязательно истинны, и что ложь ни¬
когда, никак и ни в чем просто невозможна.
Поэтому во избежание путаницы необходимо говорить об
особой семантической предметности, которая еще не есть про¬
сто объективная реальность обозначаемых нами вещей, но
которая имеет свое специфическое и вполне нейтральное су¬
ществование. Существование это, конечно, только чисто мыс¬
ленное, а не реальное; и в этой чистой мысленности или
мыслимости, существуют свои собственные логические зако¬
номерности, имеющие мало общего с реальными закономер¬
ностями объективной действительности. Семема, или «значе¬
ние», взятая сама по себе, еще не есть объективная реаль¬
ность, как и человек вовсе не есть только интеллектуальное
существо, какие бы народы и какие бы языки ни понимали
его именно так. Если мы признаем такую нейтральную семан¬
тическую или, точнее сказать, семематическую предметность,
то этим самым мы уничтожаем всякую почву под ногами
субъективных идеалистов, поскольку для нас эта мысленная
предметность вовсе не является единственной, но за ней сле¬
дует еще объективно-реальная предметность материальной
действительности. А если мы не будем отдавать себе отчета
157

в этих разных типах предметности, мы можем легко сбиться
с толку; и субъективные идеалисты легко докажут нам, что
логическая и языковая реальность вовсе не есть реальность
объективного мира. Да, совершенно правильно. Это вовсе не
есть сама реальность объективного мира. Но тогда нам не¬
трудно будет доказать также и то, что сама эта нейтральная,
чисто мысленная предметность только и возможна как резуль¬
тат отражения реальности объективного мира. Об этой реаль¬
ности объективного мира у нас в дальнейшем будут свои
собственные, необходимые для этой области, аксиомы. Сейчас
же формулируем эту, тоже вполне несомненную, чисто мысли¬
тельную, чисто языковую, чисто смысловую и семантическую
предметность.
Фонема звука есть его означенная предметность, данная в
ее конструктивной сущности, или вполне нейтральная и ни от
чего не зависимая, имманентно-мыслимая семема, или обо¬
значенное (II Зд).
е) Аксиома семантической системы. Мы признали необ¬
ходимым существования особой мыслимой предметности для
понимания фонемы. И это стоило нам не очень дорого, т. к.
мыслить можно, вообще говоря, что угодно. Мыслить можно
круглый квадрат и деревянное железо. Но кроме глупостей
или сознательной лжи имеется ли в этой мысленной предмет¬
ности что-нибудь внутренне-организованное, что-нибудь логи-
чески-закономерное, и потому необходимое? Несомненно
имеется. И т. к. относительно связи с реальностью объективно¬
го мира речь у нас будет идти отдельно и специально, то в
настоящий момент, признав факт мыслимой предметности фо¬
немы, мы должны сделать отсюда и все необходимые выводы.
Если фонема есть некое значение звука, некая его семема,
то это семематическое содержание, конечно, вполне законо¬
мерно определяет собою и тот физический звук, отражением
которого фонема является. Необходимо, чтобы фонема не бы¬
ла столь неподвижна и чтобы в ней самой вырабатывались
такие функции, которые обеспечивали бы ей возможность
осмысливать звуки, ради какового осмысления она только и
была нами признана. Несомненно, для объективно-реального
звучания фонема создает определенного рода принцип, опре¬
деленного рода метод, понимание и построение и, наконец,
определенного рода закон, согласно которому фонема звука
осмысливает самый звук. Ведь в этом же и состоит ее назна¬
чение. А если мы вспомним наши общие аксиомы знака, то
мы вспомним также и то, что в целях ясности приходится
различать не только знак и обозначение, не только значение
и обозначенное, но еще и особого рода назначение, которое
как раз и является целью всей конструктивной сущности зву¬
ка, когда он мыслится в качестве осмысленного знака опреде¬
ленной звуковой реальности. Вся эта семасиологическая ме¬
158

тодика рассматривается в лингвистических исследованиях
весьма часто и разнообразно, но также и весьма разнобойно,
несогласованно, противоречиво и, опять-таки, конечным пред¬
метом рассмотрения являются здесь обычно не сами звуки, но
цельные слова. Сейчас у нас нет возможности входить в рас¬
смотрение этих многочисленных исследований в области сема¬
сиологии. Мы должны только сказать, что каждый звук,
взятый хотя бы и вне своего звукового значения, тоже имеет
свой собственный предмет, а именно, самого же себя, так что
какие-нибудь русские звуки «а» или «и» являются не только
сочинительными союзами и в этом смысле обозначают уже
нечто внезвуковое, но они являются также и самими собой,
т. е. каждый раз имеют свою собственную чисто звуковую
предметность и определенным образом ее осмысливают, орга¬
низуют и оформляют. Поэтому, вся наша семасиологическая
аксиоматика не может не завершиться этой семантической ме¬
тодикой, без которой невозможна была бы даже и просто од¬
на мысленная предметность, не говоря уже о предметности
объективно-реальной.
Фонема звука есть его назначение, данное в его конст¬
руктивной сущности, или принцип, метод и закон соответст¬
вующего семантического оформления звука. Короче говоря,
фонема звука всегда входит в «определенную языковую си¬
стему» (II Зе).
НЕСКОЛЬКО РАЗЪЯСНИТЕЛЬНЫХ ЗАМЕЧАНИЙ
В логической и лингвистической литературе XX в. очень
часто и очень много дебатировался вопрос о сущности мыш¬
ления и языка с точки зрения объективной действительности.
Как мы сказали выше, некоторые ведущие направления в фи¬
лософии пытались рассматривать мышление и язык вне вся¬
кого их соотношения с объектом или субъектом. Такое пони¬
мание мышления языка, проводимое в абсолютизированной
форме, является ничтожнейшим порождением новейшего идеа¬
лизма не способного утверждать ни объективную, ни субъек¬
тивную действительность и способного понимать всю смысло¬
вую сферу мышления и бытия лишь как нечто нейтральное,
т. е. понимать вполне нигилистически. В таком виде вся эта
«нейтральная» философия не выдерживает никакой критики,
и мы не будем тратить времени на ее опровержение. Тем не
менее, эта «нейтральная» «смысловая» область, лишенная
своей абсолютизации, несомненно имеет большое значение
для всякого логического и лингвистического анализа; и ее
обязательно нужно уметь понимать и учитывать без наруше¬
ния объективных прав материальной действительности и без
нарушения прав субъекта, отражающего эту действитель¬
ность.
159

Обычно — и это очень грубо — всякое утверждение пони¬
мается не дифференцированно, глобально, как нечто простое
и неразложимое. На самом деле здесь содержится весьма мно¬
го тонких различий, на которые слепо натыкается иной логик
или лингвист, благодаря чему он часто и дает такое изложе¬
ние предмета, в котором никак нельзя разобраться до конца.
Не входя в анализ соответствующих дифференций, мы ска¬
жем, например, что акт называния вовсе еще не есть акт по-
лагания. Мы можем называть какой-нибудь предмет, т. е.
давать ему имя, вовсе не думая, что этот предмет существует.
Можно рассказать весьма забавную сказку, о реальности ко¬
торой у нас не возникает даже и никакого вопроса. И тут
будут всякие акты, и называния, и полагания и утверждения.
Но совершенно ясно, что называть можно то, что вовсе не су¬
ществует; и полагать в мыслях можно то, для чего мы еще
не придумали никакого названия и относительно объективно¬
го существования чего мы сами не ставим никакого вопроса.
Итак, номинативный акт (акт называния), тетический акт
(акт полагания чего-нибудь в мысли) и объективирующий акт
(акт утверждения чего-либо в качестве реального существо¬
вания), все это — совершенно разные акты, не говоря уже о
том, что акт верификации (акт утверждения чего-нибудь как
истинного )тоже есть нечто совершенно специфическое. Из
всех этих актов семантический акт удовлетворяется только
одним своим тетическим назначением и не нуждается ни в ка¬
ких других актах. Это нужно хорошо понимать всем тем, кто
хочет разобраться в принципиальной значимости семасио¬
логии.
В частности, если фонема звука отличается от физического
звука не тем, что ей свойственны какие-нибудь качества, но
тем, что она находится в системном отношении с языком во¬
обще, есть результат именно семантической природы фонемы,
т. е. не ее номинативной или объективирующей стороны, но ре¬
зультат именно ее тетической значимости. Принимая иной раз
за фонему такой звук, который реально даже и не произносит¬
ся, например, когда мы говорим «лесный», вместо фонологи¬
ческого «лестный», то это непроизносимое здесь «т» для своей
фонемности, очевидно, не нуждается не только ни в каком
назывании, но даже ни в каком произношении, т. е. ни в ка¬
ком объективирующем акте, а нуждается только в установле¬
нии его системного соотношения с языком вообще; а язык
вообще как раз и будет свидетельствовать нам о том, что
существуют такие слова как «лести» (родит, над.), «льсти¬
вый», «льстить», «льстец», и т. д. Именно это системное от¬
ношение звука «т» со всем языком и помогает нам распознать
этот звук уже не просто как физическое явление, но как
фонему.
160

Логика и, особенно школьная, часто путается, например,
в том, что такое суждение и, в частности, состоит ли оно из
связи вещей или из связи идей. Но, если всякое суждение
есть соотношение обязательно вещей, то, очевидно, не могло
бы существовать математических суждений. А если суждения
есть соотношения только понятий, то иметь суждения могли
бы только логики или ученые, а обыкновенные люди не могли
бы иметь суждений. Значит то отношение, которое устанав¬
ливается в суждении между субъектом и предикатом, выше
только вещественных и выше только понятийных отношений.
Говорят, например, что всякое суждение нечто утвержда¬
ет. Но остается совершенно непонятным, что такое здесь это
«утверждает». Я могу утверждать нечто ложное. Значит то
отношение субъека и предиката, которое я устанавливаю в
своем ложном суждении, вовсе еще не является соответствую¬
щим действительности. Суждение, которое является ложным,
основано, очевидно, не на системе объективирующих актов, но
на системе только тетических актов, объективирующие же ак¬
ты играют здесь только закулисную роль. Также нельзя ска¬
зать, что и всякое предложение есть отражение действитель¬
ности, т. к. иначе не существовало бы ложных или лживых
предложений. Очевидно, для грамматического предложения
важен прежде всего не объективирующий, но только тетиче-
ский акт, т. к. предложение — гораздо больше, чем отражение
действительности: оно есть сознательное общение одного дей¬
ствительного субъекта с другим, т. е. в той или иной мере,
воздействие на действительность и ее переделывание.
Некоторые структуралисты, чрезмерно увлекаясь «логи¬
кой без смысла» и «лингвистикой без значения», приводят из¬
вестный пример Л. В. Щербы «глокая куздра будганула бо-
кренка». Пример этот в русском языке семантически бессмыс¬
лен, но грамматически есть правильно построенное предложе¬
ние. Делать из этого предложения вывод о том, что грамма¬
тика не нуждается ни в какой семантике, является не чем
иным, как безответственной демагогией. Грамматическая пра¬
вильность предложения, правда, не заключается в такой се¬
мантике составляющих его слов, которая бы соответствовала
какой-нибудь реальной действительности. Но она, несомненно,
нуждается в том, чтобы мы знали что такое субъект предло¬
жения, что такое его предикат, что такое его дополнение
и т. д. Другими словами, грамматическая правильность пред¬
ложения нуждается не в объективирующих, но прежде всего
в тетических актах. А семантический акт относится именно к
тетическим актам, представляя собою только их более фор¬
мальную сторону.
Наконец, и вся область конструктивной сущности является
в последнем счете областью прежде всего тетических актов,
И Зак. 1395
161

которые, правда, не существуют без объективирующих и всех
прочих актов живого человеческого мышления, но, тем не ме¬
нее, не сводятся на них и требуют особого изучения.
НЕДОСТАТОЧНОСТЬ СЕМАСИОЛОГИЧЕСКИХ АКСИОМ
После всего этого выяснения семасиологической аксиома¬
тики фонемы, всякий, кому дороги объективно-реальные, на¬
пример, личные, общественные или исторические функции язы¬
ка, несомненно будет недоволен все же их слишком большой
абстрактностью. Хотя мы и пришли к таким категориям как
фонологический принцип, метод или закон, мы все же все
время оставались в области теории значения. Значение как
цельного слова или группы слов, так и отдельных звуков, —
необходимый этап всякого анализа фонемы. Но может ли он
быть окончательным? Нужно исходить из того реального язы¬
ка, который уже не является ни языком в смысле де Соссюра,
ни речью в понимании того же лингвиста. Нужно иметь в ви¬
ду, что то, в чем объединяются «язык» и «речь», это тот кон¬
кретный текст, устный или письменный, в котором уже невоз¬
можно противопоставлять «язык» и «речь» или «речь» и
«язык». Можно сказать, что в таких реальных текстах, при
помощи которых мы общаемся друг с другом, мы вовсе не
оперируем только одними значениями слов, но обязательно
цельными словами, и даже не словами, а цельными слово¬
сочетаниями бесконечно разнообразных типов. Что является
значением слова, об этом может судить, если уже не лингвист,
то, по крайней мере, человек грамотный, способный пользо¬
ваться словарями. Но ведь и неграмотные люди, не знающие
о существовании словарей, тоже ведь как-то общаются меж¬
ду собою, разумно или неразумно, т. е. общаются, во всяком
случае, как сознательные существа, интуитивно хорошо пони¬
мающие значение употребляемых слов, но не отдающие себе
никакого отчета в существовании такого значения или, тем
более в семантических типах даже самых обыкновенных слов.
Ясно, поэтому, что хотя мы и заговорили о методическом
или системном функционировании значения, мы все же оста¬
вались до сих пор только в пределах самого же значения.
Больше того. Мы дошли до необходимости конструировать
особую семантическую предметность, которая, как и всякая
смысловая предметность, сознательно противопоставлена на¬
ми объективно-реальной предметности. Собственно говоря, из
пределов этой чисто семантической предметности мы и не
вышли, да и не могли выйти, поскольку речь шла у нас толь¬
ко о соединении аксиом знака с аксиомами конструктивной
сущности. Эту семантическую предметность мы, правда, раз¬
работали так, чтобы она не оставалась замкнутой в себе и
чтобы она обладала, так сказать, орудиями своей возможной
162

деятельности в объективно-реальном мире. Эта семантическая
предметность превратилась у нас как бы в некоторый смыс¬
ловой заряд будущих объективно-реальных оформлений и
воплощений. Но этот смысловой заряд фонемы до сих пор у
нас все еще как бы не произвел выстрела в объективную
реальность. Те акты полагания, которые мыслятся в таких ка¬
тегориях как принцип, метод или закон, являются пока
все еще только мысленными. Им не хватает укорененности в
объективно-реальном мире.
В литературе по логике иной раз употребляются термины,
которые, может быть, удобно было бы применить к такого
рода смысловым образом заряженной семантической предмет¬
ности, но которые отнюдь еще не говорят относительно объек¬
тивно-реальной внедренности и результатах этих смысловых
зарядов. Так говорили, например, о тетическом акте, о кото¬
ром можем говорить и мы, желая подчеркнуть исключительно
только смысловой характер семантического полагания
(thesis — «полагание»). Можно также говорить о политети-
ческих («множественно полагающих»), синтетических («еди¬
новременно», или «цельно полагающих»), номотетических
(«закономерно полагающих») и т. д. и т. д. актах. Всякая та¬
кая терминология будет для нас очень удобна как раз ввиду
того, что она рисует смысловой заряд фонемы, но не рисует,
так сказать, ее выстрела в объективную реальность. Говори¬
ли в этом же смысле о понятии как проблеме, о понятии как
гипотезе, о понятии как о чистой возможности и т. д. и т. д.
В этой области особенно много упражнялись старые неокан¬
тианцы. И поскольку они рисовали чисто смысловую сторону
мышления и науки, они были совершенно правы, и не только
правы, но даже намного превосходили других идеалистов, не
бывших в состоянии выйти за пределы слишком уж устой¬
чивых категорий и за пределы слушком уж неподвижных,
метафизически изолированных понятий. Тут неокантианцы, не¬
сомненно, внесли живую струю в обработку тех категорий,
которыми работает реальная наука. И все же, в конце концов,
неокантианство оставалось абсолютным идеализмом, не бу¬
дучи в состоянии выйти на широкие просторы объективной
реальности и аристократически боясь замараться этой слиш¬
ком уж реальной и слишком уж материальной действитель¬
ностью объективно данных фактов. С их точки зрения, нуж¬
но было говорить не о «данностях», но обязательно только о
«заданностях». Мы не имеем никакой нужды отвергать мо¬
мент заданности в понятии фонемы. Этот момент в ней вполне
ощутительно присутствует. Но зато тут же возникает потреб¬
ность, конечно, говорить и о данностях живого человеческого
опыта и о функционировании фонемы в живом человеческом
общении. Но тогда возникает еще одна область аксиом, да¬
леко выходящая за пределы только одной семасиологии. О ней
нам и остается говорить.
П*	163

5. ОБРАТНОЕ ОТОБРАЖЕНИЕ СОЗНАНИЯ
В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
АКСИОМА САМОДВИЖЕНИЯ
Итак, после анализа всех смысловых элементов фонемы,
перейдем к реальному потоку живой человеческой речи и бу¬
дем рассматривать уже не самое фонему, а то, что она по¬
рождает, объективно-реальный результат ее смысловых функ¬
ций, т. е., в конце концов, обратное отображение человеческого
сознания в сферу покинутой им реальной действительности,
покинутой ради овладения самой же этой действительностью.
Это же можно назвать и переходом от абстракции к практике,
но к такой практике, которая уже вооружена всеми возмож¬
ными мыслительными операциями и потому является не сле¬
пой, но сознательной, закономерной и разумно-творческой.
Ленин прекрасно понимал диалектическую природу этого
скачка между сознанием и бытием. Он пишет1): «Чем отли¬
чается диалектический переход от недиалектического? Скач¬
ком. Противоречивостью. Перерывом постепенности. Единст¬
вом (тождеством) бытия и небытия». В связи с этим наиболее
объективным Ленин считал не просто объект как таковой, но
его совпадение с его собственной противоположностью, т. е.
с субъектом. Самодвижение свойственное материи как тако¬
вой и не нуждающееся ни в каком человеческом субъекте,
получает наиболее выпуклую форму именно тогда, когда оно
уже осознано субъектом и потому является творчеством са¬
мой жизни. «Здесь важно: 1) характеристика диалектики: са¬
модвижение, источник деятельности, движение жизни и духа;
совпадение понятий субъекта (человека) с реальностью;
2) объективизм в высшей степени («das objektivste Mo¬
ment»)»2).
Когда мы говорили о самой семеме, то не было видно,
почему ее нужно считать подвижной, да еще и источником
движения. Это потому, что, погрузившись в область абстрак¬
ции, мы хотели осветить все главнейшие моменты, характер¬
ные для мышления как для абстрактного отражения дейст¬
вительности. Но мы забыли одно. Ведь материальная
действительность есть, прежде всего, самодвижение, источник
движения и творчество жизни. Следовательно, если мышле¬
ние, действительно, есть отражение материи, то оно не может
быть чем-то мертвым и неподвижным, поскольку и сама ма¬
терия вовсе не есть мертвая неподвижность. Значит мышле¬
ние, а в том числе и семантическое мышление, есть тоже
некое движение и самодвижение. Но только это не есть само¬
движение первичное. Это есть самодвижение вторичное, буду¬
9 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29. М., 1963, стр. 256.
2) Там же, стр. 210.
164

чи отражением самодвижения самой же материальной дейст¬
вительности. И это становится сразу же очевидным, когда мы
в своем анализе, исчерпав неподвижные стороны мышления,
вдруг начинаем замечать и его подвижные стороны, и, заме¬
чая их, незаметно опять начинаем возвращаться к покинутой
нами материальной действительности, покинутой ради аб¬
страктного ее изучения.
«Мыслящий разум (ум) заостривает притупившееся раз¬
личие различного, простое разнообразие представлений до
существенного различия, до противоположности. Лишь под¬
нятые на вершину противоречия, разнообразия становятся
подвижными (regsam) m живыми по отношению одного к дру¬
гому, — приобретают ту негативность, которая является внут¬
ренней пульсацией самодвижения и жизненности»1).
Таким образом, семематическое мышление, которым кон¬
чилась у нас теория абстракции, уже перестает быть абстрак¬
цией в силу требования самой же абстракции. Семема стано¬
вится теперь самодвижным принципом самой же человеческой
речи, эта последняя становится теперь единством мышления
и бытия, субъекта и объекта. Самодвижна не семема, взятая
сама по себе, самодвижна материальная действительность.
Но когда семема перестает быть научной абстракцией, а бе¬
рется вместе с процессом всей человеческой жизни, т. е. вме¬
сте с процессом человеческого общения как его неотделимый
момент, то и она так же становится самодвижной вместе с
самодвижностью самой жизни. Без этой аксиомы самодви¬
жения фонемная модель осталась бы на стадии мертвой
абстракции и не входила бы как необходимый составной мо¬
мент в живую человеческую речь, да и сама живая человече¬
ская речь перестала бы быть орудием общения, вечно пребы¬
вая па ступени только лишь мертвой природы. Отсюда воз¬
никает и аксиома самодвижения, без которой невозможно
осознать и другие, более конкретные стороны живой челове¬
ческой речи.
Всякая фонемная модель в качестве момента самодвижной
человеческой речи тоже самодвижна (III 1). Эта аксиома са-
модвижности фонемной модели является только общим выра¬
жением целого ряда других аксиом, которые конкретизируют
ее в целях завершения всей аксиоматики фонемы.
АКСИОМЫ ОБЪЕКТИВИРУЮЩЕГО АКТА
В отличие от прежних своих смысловых актов, не выходив¬
ших за пределы фонологической семемы, теперешняя наша
фонема, очевидно, становится уже объективирующим актом.
При этом возможны разные степени такой объективации.
2) В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29. М., 1963, стр. 128.
165

Прежде всего неразвернутое состояние жизненно-творческих
функций семемы можно назвать ее валентностью, разверну¬
тое же ее существование — генерацией.
а) Аксиома текста. Однако, тому и другому предшеству¬
ет еще такое взаимопроникновение фонемы звука и самого
звука, которое могло бы обеспечить собою и все дальнейшие
судьбы этого совокупного состояния. Здесь мы встречаемся
со знаменитой теорией Ф. де Соссюра о противоположении
языка и речи. Можно по-разному характеризовать это про¬
тивоположение. Но мы ограничимся только указанием на то,
что здесь де Соссюр имел в виду как раз то самое, о чем
говорим и мы, т. е. о языке в его действительном существова¬
нии, в его явлении, и об языке в его сущности. Такое проти¬
воположение, с точки зрения диалектики, несомненно весьма
важно, и без него невозможна никакая логика никаких ве¬
щей. Поэтому и у нас язык характеризовался сначала как
действительность, или вовсе нерасчленяемая или расчленяе¬
мая слепо и безотчетно, после чего мы перешли к характери¬
стике языка, т. е. в данном случае звуков речи, как их отра¬
жения в сознании, как их сущности. Однако диалектика не
может оставаться при таком дуалистическом противоположе¬
нии. Противопоставляя сущность и явление, диалектика хоро¬
шо знает, что реально существуют не просто сущности и не
просто явления, но вещи, которые одновременно суть и сущ¬
ности вещей и их явления.
Очевидно, тот же самый диалектический метод должен
быть применен нами и в отношении звука, звуковой действи¬
тельности. Кроме звука как явления и кроме звука как сущно¬
сти существует еще звук сам по себе, который является и не
тем и не другим, но сразу и одновременно и тем и другим.
Нам кажется, если найти то единство противоположностей
языка и речи, которое требуется диалектическим методом для
преодоления дуализма де Соссюра, то таким единством про¬
тивоположностей может быть только реальный текст, устный
или письменный, в котором как раз и совмещается сущность
произносимого с его конкретным произношением. Поэтому
так же и фонема, будучи элементом языка, но вступая в су¬
щественное единство со своим звуковым явлением, со своей
речевой принадлежностью, тоже должна получить соответст¬
вующую характеристику, а не оставаться только сущностной
фонемой или слепым звуковым явлением. Отныне мы будем
иметь в виду именно такую фонему, которая станет для нас
и не элементом языка и не элементом речи, но элементом ре¬
ально произносимых текстов. И уже только тогда можно бу¬
дет говорить о ней как об акте объективации, иметь ли здесь
в виду только валентность или уже и генерацию.
Итак, всякая фонема звука находится в неразрывном
единстве с самим звуком, т. е. она всегда является элементом
166

не языка просто и не речи просто, но текста, произносимого
или письменного (III 2а).
После этого нетрудно будет формулировать и две другие
аксиомы объективирующего акта.
б) Аксиома валентности. Всякая фонема содержит в себе
в свернутом виде бесконечный ряд своих творчески-жизнен-
ных воплощений (III 26). Эта аксиома продиктована исклю¬
чительно только учетом живой и вечно развивающейся дей¬
ствительности. Если мы всерьез от абстракции перешли к
практике, то практическая жизнь полна всякого рода фермен¬
тов, зародышей, семян, зерен и пр. такого, что еще не про¬
явило себя, но уже содержит в себе свои дальнейшие прояв¬
ления и свою дальнейшую историю. Такого рода валентное
явление мы часто даже и не замечаем в жизни; а потом са¬
ми же удивляемся, как это из такого, казалось бы, пустяка
вдруг начинает появляться что-то большое, значительное и
даже огромное. Жизнь немыслима без такого рода эмбрио¬
логии. Но точно так же немыслима и жизнь отдельного звука.
Разверните историческую фонетику любого языка или груп¬
пы языков, и — вы найдете сколько угодно примеров такой
фонологической эмбриологии. Понимая под валентностью фо¬
немы наличие в ней в неразвернутом состоянии целого мно¬
жества (и, в конце концов, разумеется, бесконечного множе¬
ства) реальных звуковых возможностей, мы и нашли нужным
формулировать эту аксиому валентности. Отвергать подобно¬
го рода аксиому может только тот, для кого действитель¬
ность и жизнь не есть творческое развитие, а только непо¬
движная сумма взаимно-изолированных, дискретных и пото¬
му абстрактных категорий.
в) Аксиома генерации. Всякая фонема содержит в себе
в свернутом виде бесконечный ряд своих творчески-жизнен-
ных воплощений, тут же возникающих уже в развернутом и
закономерно-оформленном виде (III 2в).
Латинское слово «генерация» значит «рождение», «по¬
рождение», «появление», «происхождение», «становление».
Отвергать аксиому генерации невозможно по тем же причи¬
нам, что и аксиому валентности. Подчеркнем только то, что
речь здесь может идти не просто о каком бы то ни было
порождении, но обязательно о закономерном, осмысленном.
Иначе, — для чего же мы тогда так много говорили об абст¬
рактных функциях фонемы? Точно также генерацию не нуж¬
но понимать грубо натуралистически, в каком-то зоологиче¬
ском или примитивно-антропологическом да и вообще в фи¬
зико-физиолого-психологическом или социологическом плане.
Для фонолога здесь важна прежде всего отчетливая законо¬
мерность появления отдельных звуков из того начального
звука, который можно назвать генератором, или породителем
последующих звучаний. В этом смысле историческая фонети-
167

ка любого языка и, особенно, более или менее обширных
групп языков, дает фонологу неисчислимый материал. Одна¬
ко весь этот материал должен быть очищен от обычных фак¬
тологических приемов традиционной эмпирической фонетики.
В традиционной исторической фонетике мы обычно огра¬
ничиваемся тем, что такой-то звук «переходит» в определен¬
ный другой звук, а, если не «переходит», то мы обычно го¬
ворим, что здесь подействовала аналогия с какими-нибудь
другими фонетическими структурами. Такая методика, часто,
впрочем, весьма точная, все же отличается слепым эмпириз¬
мом и слишком усердным фактопоклонничеством, напоминаю¬
щим по своему фанатизму разве только каких-нибудь перво¬
бытных огнепоклонников. Никакого слепого эмпиризма совре¬
менная наука допустить не может. Слепо полученные и
случайно наблюденные факты могут иметь значение для
науки только как проявление определенных закономерностей
и систем, как представители тех или других исторических
структур. В этом смысле традиционная историческая фонети¬
ка, повторяем, предоставляет в наше распоряжение неисчис¬
лимое количество весьма доброкачественных материалов. Но
их нужно уметь излагать так, чтобы становилось вполне оче¬
видным и ощутительным то, что именно является в истории
данного звука его генератором, что является порождением
этого генератора, какая связь этих порождений между собою
и какой осмысленной закономерности они подчиняются. То
же самое необходимо соблюдать и в синхронном изображении
языка. Звуки, одновременно наличные на данной ступени
языкового развития, тоже не находятся в каких-то бессвяз¬
ных сочетаниях и тоже требуют генеративной обработки.
К сожалению, эта последняя очень трудна и не всегда воз¬
можна при данном состоянии фонологической теории. Но
ясно, что к ней нужно всеми силами стремиться.
АКСИОМА ФОНЕМАТИЧЕСКОЙ ГРАДАЦИИ
Теперь, когда мы вновь подошли к реальному звучанию,
и рассматриваем уже не сущность этого звучания и не тот
объективирующий акт сознания, в результате которого оно
появляется, а рассматриваем само это звучание, мы сразу же
замечаем бесконечное разнообразие этого звучания, но не в
его смутной и непосредственной данности, а в его смысловых
различиях. Здесь перед нами возникает бесконечно разнооб¬
разная степень интенсивности фонемы, и ее бесконечно раз¬
нообразная градация.
Одно дело, когда мы произносим отдельный звук, вне вся¬
кого звукового контекста. Фонему такого звука можно на¬
звать элементарной, или примитивной. Другое дело, когда
мы берем звук в его звуковом же окружении. В этом случае
168

почти всегда наверняка можно сказать, что этот же самый
звук изолированно произнесенный нами вне контекста, обя¬
зательно будет нести на себе следы своего окружения. Так,
например, фонема резко меняется в зависимости от ее поло¬
жения в том или ином фонемном контексте в 'связи с ударе¬
нием этого контекста. Очевидно, в наиболее чистом и опре¬
деленном виде фонема появляется тогда, когда соответствую¬
щий ей звук стоит под ударением и, тем самым, в значитель¬
ной мере становится самостоятельным и в значительной мере
изолируется от других звуков.
Совсем другую характеристику получает этот же самый
звук в своем послеударном или предударном состоянии.
Здесь всегда возможна та или иная редукция звука, доводя¬
щая этот звук иной раз почти до нуля. Звуки перед мягкими
звуками всегда смягчаются, перед твердыми звуками — от¬
вердевают, перед звонкими — озвончаются, перед глухими —
оглушаются; согласные в конце слова всегда оглушаются,
хотя, попадая перед звонкими согласными и гласными, опять
озвончаются; и т. д. и т. д. Можно выставить общее правило:
оттенков данного звука столько же, сколько и тех звуковых
контекстов, в которые он попадает. Может возникнуть вопрос,
считать ли эти измененные благодаря контексту звуки фоне¬
мами или считать фонемами основные и полноценные звуки,
т. е. изолированно произнесенные, а контекстные их оттен¬
ки— только их вариантами или фонемоидами.
Еще новое положение дела возникает в связи с морфем¬
ным значением звука, когда он, не теряя своей основной зна¬
чимости, получает разное звучание в связи со своим поло¬
жением в парадигме склонения или спряжения. Еще более
сложное значение получает фонема, когда она лежит в ос¬
нове разных звуков, возникших в авязи с историей языка.
А если взять сравнительную фонетику многих языков, то
морфемное единство фонемы усложнится еще больше, по¬
скольку такую фонему иной раз невозможно даже и произ¬
нести, хотя она, несомненно, лежит в основе соответствующих
разных звуков разных языков.
Мы не ошибемся, если скажем, что интенсивность значи¬
мости фонемы совершенно ничем не ограничена так же, как
не ограничены и те звуковые области, которые являются кон¬
текстами для тех или других звуков, которые в разной степе¬
ни обобщают фонему и которые создают, вообще говоря, ни¬
чем не ограниченную градацию понимания фонемы. Отсюда,
раз уж мы вернулись на почву живого потока человеческой
речи и покинули область сущностных или смысловых харак¬
теристик фонемы, по необходимости возникает аксиома фо¬
нематической градации.
Всякая фонема обладает бесконечно разнообразной сте¬
пенью своей интенсивности в зависимости от бесконечной
169

градации ее звуковых вариантов, которые она обобщает.
(III 3).
Сам собой возникает вопрос, что же при таких условиях
нужно называть фонемой, фонему ли отдельного, изолирован¬
но произнесенного звука, фонему ли, соответствующую одно¬
му и тому же звуку в разных позициях, фонему ли в связи
с ее положением в пределах морфемы и т. д. и т. д. Вопрос
этот, однако, малосущественный, т. к. дело здесь вовсе не в
терминологии, которая всегда и везде условна.
АКСИОМА КОММУНИКАЦИИ
Всякая фонема обязательно является моментом человече¬
ского (т. е. разумно-сознательного) общения. (IV 1).
Теоретически рассуждая, эта аксиома является вполне
очевидной; и едва ли кто-нибудь станет о ней спорить. Тем
не менее, коммуникация мыслится у нас обычно чересчур от¬
влеченно. Забывают, что она настолько пронизывает весь
человеческий язык, что самый этот язык-то определяется не
иначе, как в качестве орудия общения. Многие фонологи ве¬
дут себя так, что ни о каком коммуникативном функциони¬
ровании фонемы совершенно не поднимают никакого разго¬
вора. Происходит это либо оттого, что коммуникативный
характер языка вообще не подвергается никакому сомнению,
на каких бы уровнях мы этот язык ни изучали, либо оттого,
что применение категорий коммуникации к фонеме считается
излишним, ненужным и для нее не характерным. Обе эти по¬
зиции заслуживают самой непримиримой критики. Как же
это так? Цельные слова служат для людского общения, а со¬
ставляющие их звуки не служат ни для какого общения?
Уже произнося самое обыкновенное «а», мы понимаем и то,
что значит это «а», и то, что мы хотим сказать этим «а», т. е.
из всего бесконечного содержания этого звука мы подчерки¬
ваем то одно, то другое, то произносим епо ради вопроса, то
произносим его ради восклицания, то при его помощи демон¬
стрируем его артикуляционное происхождение, то демонст¬
рируем на нем определенную синтаксическую функцию, и
т. д. и т. д. Самое же главное, — произнося этот звук «а» с
той или иной его интерпретацией, с той или иной его семан¬
тической направленностью, мы вполне рассчитываем на то,
что наш собеседник поймет это наше «а» и поймет именно в
том направлении, как это мы хотели. Наконец, произнося
это невинное «а» с той или другой семантической направлен¬
ностью, мы рассчитываем так же и на то, что наш собеседник
будет тем или другим способом реагировать на этот звук,
причем реакция нашего собеседника также будет рассчитана
им с уверенностью, что мы тоже так или иначе ответим на
эту его реакцию. Короче говоря, произнесение даже такого
170

невинного звука, как «а», рассчитано на коммуникативное
свойство этого «а». Лежащая в основе этого «а» фонема
имеет коммуникативную природу. А иначе — для чего нам и
знать, что существует такой звук «а», и для чего нам его
произносить? Однако, коммуникативный элемент звука «а»
не есть ни просто его объективация, ни просто его семанти¬
ческое содержание и, уж тем более, не есть только его кон¬
структивная сущность или только его знаковая природа.
Коммуникативный акт, поэтому, не сводим ни на какие дру¬
гие акты, которые заключены в фонеме. Это совершенно ори¬
гинальный, совершенно специфический акт. Забывать о нем,
значит забывать, что фонология относится к языкознанию и
что язык с начала до конца есть орудие человеческого обще¬
ния. Можно ли после этого не формулировать для целей фо¬
нологической аксиоматики эту аксиому коммуникации?
АКСИОМА КОНСТРУКТИВНО-ТЕХНИЧЕСКОГО АКТА
Всякая фонема обязательно является орудием переделы¬
вания действительности (IV 2).
Эта аксиома является только углублением предыдущей
аксиомы. О ней забывают только потому, что и самый язык
часто понимают чересчур отвлеченно, как и человеческое об¬
щение тоже часто понимают чересчур малоподвижно, черес¬
чур далеко от реального строительства жизни. Но ведь даже
когда мы делаем нашему собеседнику то или иное малозна¬
чащее для него сообщение, даже и в этом юлучае мы имеем
намерение так или иначе на него повлиять. Самое наше
стремление что-нибудь сообщить уже рассчитано на то, что¬
бы пробудить у нашего собеседника пусть самую малую и
незначительную, пусть самую неинтересную реакцию. Уже
это возбуждение реакции в чужом сознании основано на на¬
шей уверенности в том, что своим сообщением мы можем соз¬
дать в этом чужом сознании нечто новое, пусть хотя бы и не¬
значительное, и заставить это сознание, пусть незначительно,
но все же так или иначе действовать.
Однако жизнь полна отнюдь не такими уж слабыми, не¬
интересными и незначительными сообщениями. Большей ча¬
стью своей речью мы хотим создавать среди своих собесед¬
ников и вообще в жизни какие-нибудь новые установки, фор¬
мы, реакции, привычки. Всякий воспитатель и учитель всегда
есть агитатор и пропагандист каких-нибудь знаний, чувств,
привычек и всякого рода жизненных навыков. Всякий рабо¬
чий, всякий техник или инженер, всякий юрист воспринимает
те или другие знания, усваивает их, перерабатывает их, так
или иначе применяет их и, тем самым, так или иначе пере¬
делывает жизнь. Но не нужно говорить обязательно об умст¬
венном или физическом труде, обязательно о художественном
171

творчестве, обязательно о воздействии на те или другие груп¬
пы или массы людей. Уже самое простое, самое бытовое и
повседневное, самое обычательское языковое общение людей
рассчитано на воздействие, на перемены, на создание нового,
на переделывание действительности. Если вообще язык есть
орудие переделывания действительности, то как это может
быть, чтобы составляющие его звуки не служили такому пе¬
ределыванию, и что при всеобщем развитии жизни, при по¬
стоянном ее переделывании, лежащие в основе языка фоне¬
мы, оставались мертвым и неподвижным грузом и не
участвовали в общем строительстве жизни? Каждая фонема
обязательно конструирует собой тот или иной уголок дейст¬
вительности, но конструирует не только в смысловом отно¬
шении, но конструирует созидательным образом, жизненно¬
творческим образом, созидает технически.
Поэтому мы и нашли необходимым выдвинуть аксиому
конструктивно-технического акта всякой фонемы.
6. ФОНЕМА И ЕЕ МОДЕЛЬ
ЧТО НЕ ЕСТЬ МОДЕЛЬ?
Казалось бы, последние из разобранных нами аксиом уже
заканчивают собою то определение фонемы, добиться кото¬
рого мы с самого начала поставили своей задачей. И, тем не
менее, нам еще нигде не встретилось понятие модели. Чита¬
тель, вероятно, не раз замечал, что мы мной раз довольно
близко подходим к понятию фонемной модели, хотя бы, на¬
пример, в рассуждениях о структуре фонемы. Но почему же
мы все-таки не нашли нужным ни разу назвать этот термин?
Это — потому, что даже и все предыдущие аксиомы, как бы
они близко не подходили к фонемной модели, все же никак
не нуждались в этой модели принципиально.
Мы сначала говорили о звуках, как об отдельной области
объективно-реальной действительности, т. е. говорили о зву¬
ках в их соотношении со своими признаками и о соотноше¬
нии звуков между собою. Там мы, правда, столкнулись с по¬
нятием структуры. Но структурное понимание звука, самое
большее, дало нам возможность иметь о нем представление
как о чем-то едином и цельном, с одной стороны, и как о
чем-то раздельном, с другой стороны. О модели в этом пунк¬
те нашей работы совершенно не было нужды специально го¬
ворить, поскольку, хотя модель и нуждается в структуре, но
структура не нуждается в модели. Модель есть прежде всего
копия некоторого оригинала. Структура же вещи ни в ка¬
ком смысле не есть копия вещи. Она есть просто сама же
вещь, но только в единораздельном виде.
172

Дальше мы говорили о фонеме звука, как об его конст¬
руктивной сущности. Если угодно, конструктивную сущность
звука можно считать копией звука, а звук считать оригина¬
лом этой копии. Но применение этих категорий оригинала
и копии в области сущности дает очень мало и во многом
искажает положение дела. Ведь сущность 1вещи не есть про¬
сто вещь, но ее смысловое отражение. Копия же оригинала
есть такая же реальная вещь как и сам оригинал, и насколь¬
ко много дает эта противоположность оригинала и копии для
самих вещей, настолько .слабо и искаженно звучит такая про¬
тивоположность в области учения о сущностях.
Даже и наши последние аксиомы, относящиеся уже к
обратному отображению сущности в область явления, тоже
только еще подготовляют для нас учение о модели и созда¬
ют для него почву, но, взятые сами по себе, отнюдь еще не
есть теория моделей.
ОБЩЕЕ ОСНОВАНИЕ ТЕОРИИ МОДЕЛЕЙ
Таким общим основанием является в первую очередь от¬
ношение оригинала к копии. Звук, т. е. живая человеческая
речь, есть оригинал. Но возможны и разного рода его копии.
Среди этих копий и находится модель. Какова же та копия,
которую было бы целесообразно назвать столь специфиче¬
ским термином, как «модель»?
Механическое воспроизведение оригинала, например, его
фотографический снимок, очевидно, не есть модель данного
оригинала. Для такого механического воспроизведения впол¬
не достаточен термин «снимок» и ни в каких других терми¬
нах никакой нужды здесь не возникает. Когда мы говорим
о модели какой-нибудь вещи, то даже в обиходном просторе¬
чии мыслится фиксация какого-то плана этой вещи, какого-
то ее оформления, какой-то ее формы. У нас уже давно вы-
ступал термин «структура», который выгодно отличается от
всех этих неопределенных терминов «план», «форма» и т. д.
тем, что мы точнейшим образом определили его значение:
структура вещи есть ее единораздельная цельность. Согласно
общему чувству языка, в модели мы как раз находим эту
единораздельную цельность; и поэтому модель вещи есть
прежде всего ее структура.
Однако структура вещи может быть для нее существен¬
ной п несущественной. Беря в руки переплетенную книгу, мы
находим, что, например, цвет переплета весьма существенен
для внешнего вида этой книги. Но если бы мы спросили себя,
что такое вообще переплет книги, то ни его цвет, ни его фор¬
мат уже оказались бы несущественными для этого понятия.
Поэтому, если мы заговорили о структуре звука, то нам за¬
хотелось установить именно то, что существенно для звука,
ту единораздельную цельность речи, без которой последняя
173

не может существовать. Значит, для учения о модели звука
нам нужна не какая-нибудь иная, но именно существенная
структура звука. Что такое сущность звука, это мы рассмот¬
рели в отделе о конструктивной сущности звука.
Так как нас сейчас уже не интересуют все детали теории
конструктивной сущности, то будет достаточно говорить про¬
сто о смысловой структуре. Модель звука, если не входить
в подробности, есть просто его смысловая структура.
Но и этого мало. Мы не могли остаться в пределах только
конструктивной сущности и перешли в область ее бесконеч¬
ных материальных воплощений, в область ее творчески-жиз-
ненных действий. Латинское слово «функция» и есть прежде
всего «действие». Для современного употребления слова
«функция» — это «действие», конечно, отличается слишком
общим и неопределенным характером. Однако в предыду¬
щем, рассматривая обратное отображение сущности в об¬
ласть реального явления, мы понимаем под этим «действием»
уже не что-нибудь слишком общее и неопределенное, но не¬
что весьма точное и весьма определенное — это (совокупное
действие явления с его сущностью. Мы сейчас увидим, что
именно такого рода «действие» необходимо для конструиро¬
вания понятия модели. И, если прибавить сюда только что
упомянутое нами учение о фонеме как о сущности, или, что
то же, о смысле, то мы вполне можем говорить о структурно-
смысловых функциях моделей. А это приводит к первой и са¬
мой общей, самой необходимой аксиоме моделирования.
АКСИОМА СТРУКТУРНО-СМЫСЛОВОГО
ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ МОДЕЛИ
Фонемная модель есть структурно-смысловая и функцио¬
нальная общность звука как оригинала и звука как копии
(IV 3).
Это есть самое общее определение модели звука. Но да¬
же и это определение, несмотря на свою наибольшую общ¬
ность все же говорит гораздо больше, чем, например, чер¬
теж машины о самой машине. Ведь мащина реально дейст¬
вует в материальной действительности; чертеж же машины,
как бы он точен ни был, не есть сама действующая машина,
а есть только теоретическое представление о действии этой
машины. Предложенная аксиома модели уже говорит о ре¬
альных функциях оригинала, а не только об его смысловой
структуре. Поэтому, с точки зрения предложенной аксиомы,
моделью электрической железной дороги уже не может быть
неподвижный и мертвый электровоз, но такой электровоз, ко¬
торый строят, например, подростки при помощи металличе¬
ских частей, входящих в набор, под названием «Конструк¬
тор». При помощи этих частей можно даже в небольшой
174

комнате провести самую настоящую электрическую железную
дорогу, по которой электровоз со своими вагонами движется
совершенно так, как это происходит на настоящей электриче¬
ской железной дороге. Здесь подлинное тождество и смысло¬
вой структуры огромного оригинала и ничтожной по своим
размерам копии, а также и тождество всех реальных функ¬
ций того и другого. И когда мы говорим, что фонемная мо¬
дель предполагает единство всех этих смысловых структур
звучания и единство всех его реальных функций, несмотря на
разницу субстратов (или субстанций, материалов), при по¬
мощи которых осуществляется звучание, то мы имеем в виду
как раз такое, не просто теоретическое, но именно мате¬
риальное, субстанциальное воспроизведение оригинала его
копией. Модель и есть то общее, что объединяет эти две «ма¬
шины», как бы ни были различны материалы, из которых они
сделаны.
Отсюда вытекает еще и то важное обстоятельство, что
для модели, собственно говоря, является безразличным ква¬
лификация одного предмета как оригинала и другого пред¬
мета как копии. Когда подросток устроил в своей комнате
самую настоящую электрическую дорогу, то оригиналом для
него являлась, конечно, настоящая электрическая дорога, ко¬
торой пользуются реальные пассажиры в своем реальном пе¬
редвижении. Однако разница между игрушечной, или ком¬
натной электрической дорогой и настоящей дорогой заклю¬
чается только в пространственных размерах, что не имеет
ровно никакого значения ни для смысловой структуры обеих
дорог, ни для их материального функционирования. Поэтому
вполне возможно, что изобретатель соорудит электрическую
железную дорогу сначала именно у себя в комнате, в виде
как бы игрушки; и тогда копией будет уже самая настоящая
и большая электрическая железная дорога.
Конечно, когда при изучении отдельных звуков или мор¬
фологических показателей в разных языках в той или дру¬
гой грамматической форме мы конструируем какое-нибудь
исходное явление в индоевропейском праязыке, то это послед¬
нее оказывается моделью и для всех соответствующих явле¬
ний в отдельных языках индоевропейского семейства. С другой
стороны, однако, поскольку самую эту модель мы получили
из соответствующих явлений отдельных языков, уже она са¬
ма может считаться копией соответствующих явлений этих
языков.
То же самое нужно сказать и вообще о языковых моде¬
лях. Примерами моделей могут служить, например, класси¬
ческая латынь для всех романских языков, каждый отдель¬
ный язык — для своих диалектов, каждый диалект — для
своих говоров. Каждое индивидуальное произношение тоже
175

обладает своей собственной моделью, которую не так трудно
описать.
Важно только понимать разницу между структурой и мо¬
делью. Всякий предмет обладает своей собственной структу¬
рой, поскольку является единораздельной цельностью. Но это
еще не значит, что всякая структура в то же самое время
обязательно является моделью. Для модели необходимо на¬
личие разных субстратов, в которых воплощается одна и та
же структура. Одна и та же структура, воплощенная в раз¬
ных субстратах, т. е. осуществленная на разных материалах,
является везде одной и той же; и тогда она уже не просто
структура, но модель. И, поэтому, всякая модель есть обяза¬
тельно структура, но далеко не всякая структура есть тем
самым уже и модель. Рассматривая данный предмет как еди¬
нораздельную цельность, и не ставя никакого вопроса о пе¬
ревоплощении этой единораздельной цельности в других суб¬
станциях, мы только и ограничиваемся изучением одной
структуры данного предмета, и никакого вопроса о модели¬
ровании в данном случае даже и не возникает. Так, наблю¬
дая разные дифференциальные признаки одного звука, мы
остаемся в пределах только одного структурного представ¬
ления, если не прямо в пределах только одного перечисления
этих дифференциальных признаков. И только когда перечис¬
ленные суммы дифференциальных признаков данного звука
превращаются в новое качество, не имеющее ничего общего
с отдельными дифференциальными признаками, только тогда
можно ставить вопрос о звуке, как модели, и о звуке, как о
структурной объединенное™ определенных дифференциаль¬
ных признаков.
АКСИОМА МОДЕЛИ КАК МАШИНЫ
Фонемная модель, данная как структурно-смысловая и
функциональная общность звукового оригинала и звуковой
копии, и осуществленная как управляемый извне механизм,
есть машина (IV 4).
Копия есть воспроизведение оригинала, и воспроизведе¬
ние это может быть адекватным. Если эта адекватность до¬
ходит до материальной осуществленности, то это значит, что
копия есть механизм, управляемый извне оригиналом. Так,
грамзапись есть воспроизведение звука, механически управ¬
ляемое извне. Но материальное осуществление оригинала,
т. е. осуществление в 1ви{де субстанции, есть предельное по
своей полноте 1осуще,ст1влс1ние. Поэтому модель в своем пре¬
дельном виде есть машина. И покамест у нас не имеется
средств механически воспроизвести модель, эта модель еще
не есть настоящая модель и ее воспроизведение не есть пол¬
ное ее воспроизведение, а только частичное. Поэтому дове-
176

дение модели до машины необходимо для полного анализа
этой модели. Если нет возможности превратить модель в
машину, это значит, что мы еще не понимаем подлинной
смысловой структуры и подлинного функционирования этой
модели.
АКСИОМА КИБЕРНЕТИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ
Фонемная модель, данная как структурно-смысловая и
функциональная общность звукового оригинала и звуковой
копии и осуществленная как самоуправляющийся (или само-
движный) механизм есть кибернетическая система (IV 5).
До сих пор было известно только единственное киберне¬
тическое устройство звукового аппарата — это живая челове¬
ческая речь, управляемая живым человеческим мозгом. Ни¬
что не мешает мечтать о том, что человеком будет механи¬
чески создан такой же мозг, которым обладает он сам.
В этом случае созданное кибернетическое устройство будет
по собственному произволу произносить осмысленные чело¬
веческие звуки, т. е. иметь самостоятельную живую челове¬
ческую речь. Это было бы окончательным осуществлением
модели в виде субстанции и предельным тождеством челове¬
ческой речи, как оригинала, с человеческой речью, как
копией.
Возможность такого предельного осуществления модели
человеческой речи зависит от того, является ли механицизм
последней и окончательной истиной действительности или
кроме механицизма действует еще и диалектика. Само собой
разумеется, что создание обыкновенных машин еще не есть
полное торжество 1М1ехаииц1из1ма, поакольку живые существа
пока еще создаются методами, не имеющими ничего общего
с механицизмом. Полное торжество механицизма наступит
тогда, когда можно будет механически создать не граммо¬
фон, не телефон и не телеграф, но — живое существо, кото¬
рое будет продуцировать живой поток речи решительно толь¬
ко по собственному произволению. Возможно это или нет,
сказать об этом в настоящее время трудно. Ясно только то,
что максимальная осуществленность фонемной модели пред¬
полагает максимальную осуществленность человеческого моз¬
га исключительно механическими средствами.
В связи с учением о модели, как о машине или как о ки¬
бернетическом устройстве, в современной науке возникли
разного рода интересные и сложные понятия, вроде инфор¬
мации, автомата или алгоритма и прочее, распространяться
о которых в настоящем месте было бы излишне.
12 Зак. 1395
177

7. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
ЛОГИЧЕСКАЯ СУЩНОСТЬ ФОНОЛОГИЧЕСКОЙ АКСИОМАТИКИ
Просмотрев эту аксиоматику, начиная от ее элемен¬
тарных форм и кончая самыми сложными, мы могли не раз
убедиться в том, что фонология, взятая в чистом виде, соб¬
ственно говоря, есть не столько языкознание, сколько логика
или, вообще говоря, теоретическая философия языка. Так оно
и должно быть. Ведь всякая фонема, отражающая только то,
что констатируется в языке, вовсе не имеет своей целью
устанавливать какие-нибудь новые факты языка, а имеет
своей целью только точное определение тех категорий и прин¬
ципов, которыми традиционный языковед пользуется либо
только технически, либо бессознательно, либо вовсе некрити¬
чески. Никакая существующая до сих пор фонология еще не
исследовала и не описала никакого нового факта языка, т. е.
нисколько не занималась тем, чем занимается классическое
и традиционное языкознание. В этом нет ровно ничего пло¬
хого. Но зато это свидетельствует о том, что фонология и
фонетика необходимым образом должны объединиться, долж¬
ны обя31ателыно идти рука об руку; и тут не должно быть
никакого взаимного антагонизма или пренебрежения. И тра¬
диционная фонетика и традиционная грамматика только и
занимаются тем, что устанавливают звуковые структуры, зву¬
ковые функции и звуковые модели, хотя делают они это
большей частью эмпирически и не всегда критически осоз¬
нанно.
Разве не является прекрасной, роскошной моделью то,
что в славяноведении называется законом открытого слога?
Разве не является такой же прекрасной моделью закон ро¬
тацизма в классической латыни? И если войти в область
грамматики, то разве такие 1пра1в.ила, как о «последовательно¬
сти времен», о «творительном самостоятельном» или «о ви¬
нительном с неопределенным», да и любое, более или менее
точное, грамматическое правило, не являются моделью в са¬
мом настоящем смысле слова? Так называемые «исключения»
из этих правил являются только новыми моделями, которые
вступают в связь с основными моделями, или «правилами».
В обычных руководствах эти правила и исключения тракту¬
ются чисто эмпирически, и обычно никто не входит в их ло¬
гический анализ. Но если дать их логический анализ, это и
значит превратить их тоже в модели и частичные перекрытия
одних моделей другими. Напрасно структуралисты думают,
что они изучают язык. Изучать язык значит находить в нем
новые факты и по-новому эти факты классифицировать.
Структурная лингвистика и моделирование никаких новых
фактов языка не находит и никакой эмпирической классифи-
178

нации их не производит, а только уточняет категории и прин¬
ципы лингвистического исследования, которые в традицион¬
ном языкознании остаются либо на стадии интуиции, либо
на стадии элементарного описания. Это — не сама наука,
но — логика науки.
Итак, фонология с лежащей в ее основе аксиоматикой не
есть конкретное и эмпирическое языкознание, а только его
логика.
НЕ НАХОЖДЕНИЕ НОВЫХ ФАКТОВ,
НО БОЛЕЕ СОВЕРШЕННЫЙ СПОСОБ ИХ ИЗЛОЖЕНИЯ
Если фонологическая аксиоматика, как и вся фонология
и как вообще логика всякой науки, не разыскивает и не ис¬
следует новых фактов, а только дает для них более совер¬
шенное определение и подыскивает для них более совершен¬
ный метод, так и сейчас мы должны с полной отчетливостью
осознать тот факт, что сущность всей структурной лингвисти¬
ки только и заключается в более совершенном изложении
уже найденных и описанных языковых фактов. Метод струк¬
турной Л1и1нпви1ст)ики, если здесь идет речь не о чистой логике,
но именно о лингвистике, имеет своей целью создавать и ис¬
следовать, разыскивать вовсе не какие-нибудь новые языко¬
вые факты, но устанавливать только метод нового изложе¬
ния уже добытых языковых фактов. Это не есть метод науки,
но метод изложения науки.
Обычно эмпирически добываемые и позитивно описывае¬
мые факты языка отличаются довольно большим беспоряд¬
ком, ползучим эмпиризмом и даже просто хаотическим изло¬
жением. Структурная лингвистика, как говорит об этом само
ее название, распределяет добытые не ею факты языка в оп¬
ределенного рода структуры, т. е. создает из них четкие еди¬
нораздельные цельности. Так, устанавливая переходы от
одного звука к другому, в пределах истории одного языка или
в пределах истории многих языков, мы, собственно говоря,
только констатируем самые факты переходов и не задаемся
вопросом о том, что такое «переход». Если в каком-нибудь
случае не получается фонетического перехода, мы его конст¬
руируем по аналогии с какими-нибудь другими переходами,
которые представляются нам более понятными, а для соот¬
ветствующих языков более обычными. Все подобного рода
категории, «большая понятность» или «большая обычность»,
являются для нас понятиями тоже довольно неопределенны¬
ми, тоже довольно смутными и количественно не характери¬
зованными. Вместе с тем и вся история языка или вся срав¬
нительно-историческая грамматика индоевропейских языков
оказывается ползучим эмпиризмом, в котором не получает
точного определения ровно ни одна, употребляемая здесь,
12*	179

категория. Структурная лингвистика должна точно опреде¬
лить все эти категории и точно распределить их в одной опре¬
деленной системе. Так же и порождающая модель, основан¬
ная на рекурсивном методе, вместо хаоса бесконечных пере¬
ходов одной категории в другую и, в частности, вместо хао¬
тических переходов одних звуков в другие распределяет их в
точном и определенном порядке, а именно в порядке нара¬
стания, почему и возникает вместо хаотических переходов
постепенное развитие одного звука в другой, другого в третий,
третьего в четвертый и т. д., т. е. получается определенная
система нарастания звуков, согласно определенному методу.
Отсутствие ожидаемого звука, или, как говорят, пустая клет¬
ка в данной структуре, нисколько не нарушает данной струк¬
туры, подобно тому, как отсутствие еще не найденного хими¬
ческого элемента нисколько не нарушает периодической си¬
стемы Менделеева.
Таким образом, фонология не есть изыскание новых зву¬
ков или новое описание уже найденных звуков, но только
определенный метод изложения уже существующих или ког¬
да-то существовавших звуков. Самое большее, фонология
есть периодическая система звуковых элементов, пусть хотя
бы и с пустыми клетками.
МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКИЙ МЕТОД
В ПРИМЕНЕНИИ К ФОНОЛОГИИ
В заключение мы должны сказать, что все изложенное
нами относительно фонологической аксиоматики, базируется
на марксистско-ленинском учении о познании. Именно, из
Ленина необходимо брать учение об отражении, об абстрак¬
ции, о научном характере абстракции, о необходимости пе¬
рехода познания к практике, о переделывании действительно¬
сти, о сущности и явлении и о текучих сущностях.
Ленин пишет1)’ «Абстракция материи, закона природы,
абстракция стоимости и т. д., одним словом, все научные
(правильные, серьезные, не вздорные) абстракции отражают
природу глубже, вернее, полнее. От живого созерцания к
абстрактному мышлению и от него к практике — таков диа¬
лектический путь познания истины, познания объективной
реальности». Когда мы говорили о звуковой действительно¬
сти, об отношениях и структурах, царящих в ней, мы гово¬
рили о том, что Ленин называет «живым созерцанием». Даль¬
ше, согласно Ленину, мы перешли от живого созерцания к
абстрактному мышлению и заговорили об абстрактной сущ¬
ности. Но после этого мы опять вернулись к действительно¬
сти, к ее раздельному и закономерному представлению, к
’) В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, М., 1963, стр. 152—153.
180

целесообразной практике, которая является увенчанием по¬
знавательного процесса вообще.
«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а
о законах развития «всех материальных, природных и духов¬
ных вещей», т. е. развития всего конкретного содержания мира
и познания его, т. е. итог, сумма, вывод истории познания
мира»1)- «Перед человеком сеть явлений природы. Инстинк¬
тивный человек, дикарь, не выделяет себя из природы. Со¬
знательный человек выделяет, категории суть ступеньки вы¬
деления, т. е. познания мира, узловые пункты в сети, помо¬
гающие познавать ее и овладевать ею» 2).
«Бесконечная сумма общих понятий, законов etc. дает
конкретное в его полноте»3). «Образование (абстрактных)
понятий и операции с ними уже включают в себе представ¬
ление, убеждение, сознание закономерности объективной
связи мира»4). «Ergo, закон и сущность понятия однород¬
ные (однопорядковые) или, вернее, одностепенные, выра¬
жающие углубление познания человеком явлений, мира
etc.»5). Среди «элементов диалектики» Ленин называет «бес¬
конечный процесс углубления познания человеком вещи, яв¬
лений, процессов и т. д. от явлений к сущности и от менее
глубокой к более глубокой сущности»6). «...Сущность являет¬
ся. Явление существенно. Мысль человека бесконечно углуб¬
ляется от явления к сущности, от сущности первого, так ска¬
зать порядка, к сущности второго порядка и т. д. без кон¬
ца»7). «Понятие не есть «только вещь сознания», но понятие
есть сущность предмета..., есть нечто an sich, «само по
себе» 8).
«Понятие (познание) в бытии (в непосредственных явле¬
ниях) открывает сущность (закон причины, тождества, раз¬
личия»9). «Родовое понятие есть «сущность природы», есть
закон»10). «Отдельное-всеобщему» и). «Отдельное есть об¬
щее»12). «Всякое слово (речь) уже обобщает... Чувства по¬
казывают реальность; мысль и сло1вю — общее»13). «В языке
есть только общее» 14).
J) В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, М., 1963, стр. 84.
2) Там же, стр. 85.
3) Там же, стр. 252.
4) Там же, стр. 160.
5) Там же, стр. 136.
6) Там же, стр. 203.
7)Там же, стр. 227.
8) Там же, стр. 253.
9) Там же, стр. 298.
10)	Там	же,	стр.	240.
н)	Там	же,	стр.	181.
,2)	Там	же,	стр.	318.
13)	Там	же,	стр.	246.
14)	Там	же,	стр.	249.
181

«Форма всеобщности есть форма внутренней завершен¬
ности и тем самым бесконечности; она есть соединение мно¬
гих конечных вещей в бесконечное» !). «Форма всеобщности в
природе — это закон» 2).
«Деятельность человека, составившего себе объективную
картину мира, изменяет внешнюю действительность, уничто¬
жает ее определенность (-меняет те или иные ее стороны, ка¬
чества) и таким образом отнимает у нее черты кажимости,
внешности и ничтожности, делает ее само — в — себе и са¬
мо— для себя сущей (-объективно истинной)»3). «...Суще¬
ственнейшей и ближайшей основой человеческого мышления
является как раз изменение природы человеком, а не одна
природа как таковая, и разум человека развивался соответ¬
ственно тому, как человек научался изменять природу»4.
«Философы лишь различным образом объясняли мир, но
дело заключается «в том, чтобы изменить его»5). «Точка зре¬
ния жизни, практики должна быть первой и основной точкой
зрения познания»6).
ФОНОЛОГИЧЕСКАЯ АКСИОМАТИКА
И МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКАЯ МЕТОДОЛОГИЯ
Приведенные тексты из К. Маркса, Фр. Энгельса и В. И. Ле¬
нина доказывают, что построение нашей фонологической ак¬
сиоматики двигалось именно на путях марксистско-ленинской
философии. Мы начинали с объективной действительности
существующей вне и независимо от человека. Теория отраже¬
ния приводила нас к мышлению этой действительности или
к сущности ее предметов. Мышление было то правильным,
то неправильным отражением действительности. Одна из ос¬
новных особенностей мышления — обобщение. Слово и речь,
которые были для нас вначале плохо расчлененной и непо¬
нятной, только еще непосредственной, хотя и объективной
действительностью (аксиомы I 1—7) в области субъективного
мышления становилась принципом анализирующей и сущест¬
венной общности (аксиомы II 1—3). Общность создавала
абстрактную картину объективной действительности. Но эта
абстрактная картина действительности не была у нас окон¬
чательным анализом мышления. Внося нечто новое в объек¬
тивную действительность, она обратно отражалась в эту дей-
!) Фр. Энгельс. Диалектика, М., 1948, стр. 187—188.
2) Там же.
3) В. И. Ленин. Ук. соч. стр. 199.
4) Фр. Энгельс. Ук. соч. стр. 185.
5) Ф. Энгельс. Л. Фейербах и конец классической немецкой филосо¬
фии. С приложением К. Маркс. Тезисы о Фейербахе. М., 1951, стр. 56
(11-й тезис).
6) В. И. Ленин. Полн. собр. соч. т. 18, М., 1961, стр. 145.
182

ствительность, преобразуя и обогащая эту действительность
при помощи своих абстрактных орудий. Эти абстрактные
орудия помогали нам понимать ее не в том смутном и не¬
определенном виде, в каком она представлялась нам до ее
мыслительной обработки. Мыслительная же обработка за¬
ставляла нас уходить от ее поверхностных и случайных явле¬
ний в ее глубину, в те более широкие и общие ее основы,
которые не были доступны поверхностному чувственному
взору и которые стали доступны нам только в результате
абстрактного мышления. Наши абстракции оказались не
субъективным измышлением, но глубинными основаниями
самой же объективной действительности и закономерными
принципами ее развития (аксиомы III 1—3). Однако, овла¬
девая этими глубинными основами действительности, мы ста¬
ли учиться их так или иначе менять, либо в их собственном
направлении, либо в направлении наших планов ее преобра¬
зования и вообще переделывания, что было нам недоступно
в условиях только одних поверхностных чувственных вос¬
приятий (аксиомы IV 1—5).
Мы изучали живую человеческую речь, которая и была
для нас объективной действительностью. Мы перешли к ее
научной абстракции, к фонемам. Мы нашли, что абстракт¬
ная сущность фонемы не выражает и не отражает собою всей
живой человеческой речи. Нам пришлось от абстрактной фо¬
немы перейти к ее пониманию как закона человеческой речи,
а отсюда — и к новому объединению ее с этой человеческой
речью, к объединению не слепому и не глухому, не хаотиче¬
скому и сумбурному, но к объединению закономерному,
понятному, осознанному, расчлененному и научно обоснован¬
ному. Владение же фонемными основами речи дало возмож¬
ность нам поставить вопрос об ее модельном функциониро¬
вании и, следовательно, об ее машинном и живом воспроиз¬
ведении. Начав со слепого, плохо различимого и непонятного
потока человеческой речи, мы изучили весь ее абстрактный
механизм; а этот абстрактный механизм привел нас к проб¬
лемам научного переделывания действительности при помощи
живого человеческого слова.
Так объективно-научная картина фонологической аксио¬
матики заставила нас пройти все существенные ступени ее
развития, оставляя все подробности этого трудного пути в
качестве многочисленных задач уже специальных исследо¬
ваний.
183

Ill
ТРУДНОСТИ ПОСТРОЕНИЯ ТЕОРИИ
ГРАММАТИЧЕСКИХ МОДЕЛЕЙ
МЕТОДАМИ
МАТЕМАТИЧЕСКОЙ ЛИНГВИСТИКИ
А. ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
В статье «О методах изложения математической лингви¬
стики для лингвистов» !) мы указали на те трудности, кото¬
рые возникают в условиях применения математики к пробле¬
мам языкознания. Точнее, мы говорили там не столько о са¬
мом применении математических методов (которое для нас
несомненно), сколько о той некритической форме изложения
лингвистики, которая необходимым образом возникает без
учета языковой специфики. Если эта последняя игнорируется
и даже сознательно отбрасывается, то часто становится весь¬
ма непонятным, какие же именно явления языка нужно под¬
водить под точные математические формулы. Эти явления
могут быть самыми разнообразными; и без учета их каче¬
ственной природы чисто количественный подход, несмотря на
всю свою точность, вносит большую неразбериху в языкозна¬
ние, поскольку одной и той же количественной характеристи¬
ке могут соответствовать самые разнообразные по своему
качеству языковые явления. Поэтому никак нельзя считать
случайностью то обстоятельство, что многие математически-
лингвмстические исследования являются самой настоящей!
абракадаброй не только для традиционного языкознания, но
и вообще при строго логическом подходе. В указанной на¬
шей статье это печальное положение дела мы демонстрирова¬
ли на теории языковых моделей, базируясь на книге
И. И. Ревзина «Модели языка», М. 1962. Можно было бы
взять и любую другую проблему математической лингвисти¬
ки и любого другого представителя этой дисциплины. Одна¬
ко, само собой ясно, что дело тут вовсе не в языковых моде¬
лях, и дело тут вовсе не в указанном авторе. Математиче¬
ская лингвистика разрабатывает множество и всяких других
]) Вопросы языкознания. 1965, № 5.
184

проблем; а сам И. И. Ревзин — известный советский линг¬
вист, который много сделал для развития советской лингви¬
стики и предложил целый ряд весьма интересных научных
концепций. Но для упрощения нашего изложения в настоя¬
щем месте мы тоже будем базироваться на указанной книге
указанного автора, преследуя на этот раз не общие цели
определения языковой модели и не цели фонологического
моделирования, но цели изучения грамматических моделей с
привлечением некоторых мыслей общего и принципиального
характера.
Все фонологические сомнения с гораздо большей силой
возникают при изучении грамматических моделей. В идеале
формализм теоретиков языковых моделей должен был и
здесь обходиться без всякой семантики, так как иначе он
был бы просто уточнением уже существующей традиционной
грамматики. Но так как сделать этого нельзя, то теоретикам
языковых моделей приходится не явно, а в иных случаях и
явно, пользоваться категориями вполне смысловыми, вполне
семантическими, а тем самым и категориями самой обыкно¬
венной школьной грамматики, как бы эту последнюю они пи
опровергали и как бы ее ни принижали. Естественно, что
такого рода использование школьной грамматики не только
противоречит исходному формализму математической линг¬
вистики, производится большей частью неявно и бессозна¬
тельно и основывается на глубоком нарушении правил эле¬
ментарной логики.
1. МОРФЕМА, СЛОВО, ФРАЗА
МОРФЕМА И СЛОВО
Приступая к анализу грамматических моделей, мы, есте¬
ственно, сталкиваемся прежде всего, с понятиями морфемы
и слова. Под морфемой в данном месте книги И. И. Ревзин
понимает «минимальную значимую единицу» (стр. 53). Это
определение недостаточно вдвойне. Во-первых, значимость
свойственна и всяким другим звукам (лаю, мяуканью, мыча¬
нию и пр.), и, таким образом, отнюдь не всякая минималь¬
ная значимая единица есть языковая морфема. Во-вторых
же, здесь вполне игнорируется язык как орудие общения и,
следовательно, коммуникативность всякой морфемы. Однако
о морфемах автор заговорил здесь совсем некстати, посколь¬
ку речь об этом будет идти у него гораздо ниже и гораздо
более обстоятельно. Да и сам автор считает анализ морфем
делом очень трудным и плохо поддающимся формализации
(стр. 53—54), следовательно, теория грамматических моделей
должна исходить не из анализа морфем, но из анализа сло¬
185

ва, которое он считает более «очевидным», чем «более слож¬
ная» процедура операций с морфемами и алломорфами.
Что же понимает автор под понятием слова? Однако у
автора книги слово тоже не получает точного определения.
Вместо этого даются либо «фонологические критерии сегмен¬
тации» речевого потока (как, например, пауза в качестве по¬
граничного сигнала речевого сегмента), либо «конструктив¬
ные критерии сегментации». Но никакие фонологические
критерии, ввиду исключения из них всякой семантики, не мо¬
гут определять собою слова. Что же касается конструктив¬
ных критериев, то тут уже сам автор вносит семантический
момент, чем, безусловно, нарушается чистота и последова¬
тельность 1принятого им ввачале внесмыслового анализа
языка. Автор пишет (стр. 55): «Мы будем говорить, что меж¬
ду двумя фонемами х и у проходит граница, если можно опу¬
стить часть фразы, включающую х, или часть фразы, вклю¬
чающую у без изменения грамматической правильности фра¬
зы». В этом определении непонятно ни то, что такое «фраза»,
ни что такое «грамматическая» и тем более «грамматическая
правильность». «Конструктивность» понимается здесь просто
как значимость. Но без специального анализа этого послед¬
него термина его поневоле приходится понимать обыватель¬
ски, т. е. очень спутанно. Если воспользоваться -примером ав¬
тора «Он сегодня перестарался» и если «конструктивную»
границу он проводит между этими тремя словами в слове
«перестарался» между приставкой и остальной частью слова,
то становится неизвестным, почему понадобился самый тер¬
мин «конструктивный критерий». Речь идет здесь, по-видимо¬
му, только о простом разделении речи на то, что всякий
обыватель называет «словами». Но ясно, что смысловой кри¬
терий все же не очень приемлем для автора книги. По край¬
ней мере, выделение морфем представляется ему слишком
сложным и даже ненужным, «...можно выделить основные
единицы, которые подлежат анализу, не прибегая к понятию
морфемы» (стр. 56).
Даже больше того. Называя фонологический сегмент, в
котором начало и конец совпадают с конструктивным сег¬
ментом, сегментом правильным, автор книги базирует на
этом определение того, что он называет основной речевой еди¬
ницей: «Это всякий фонологически правильный минимальный
сегмент» (стр. 57). Тут же даются и два других определения,
но они связаны с первым.
Таким образом, то, что лежит в основе речи, лишается
всякого морфологического оформления. Но можно ли гово¬
рить о слове вне морфологического оформления, хотя бы
нулевого? Очевидно, внесмысловой критерий все же берет
здесь верх при определении грамматической модели, так как
значимость, лишенная всякого морфологического оформле¬
186

ния, делается очень абстрактным принципом, и едва ли такая
значимость может выделять слова из речевого потока. По¬
этому не верится, когда автор книги говорит (там же), что
«основная речевая единица практически для нас совпадает
со словом». Если обыкновенное слово есть основная речевая
единица, то это известно всем школьникам. Если же понятие
основной речевой единицы представляет собой нечто новое,
то это новое, насколько можно судить в данном месте книги,
заключается только в исключении морфемного анализа. Но
это исключение морфемного анализа запрещает вводить в
определение слова смысловой элемент, которого тем не ме¬
нее автор требует для своего определения конструктивного
критерия сегментации. Таким образом, здесь — явное проти¬
воречие. Желая дать теорию моделей без семантики, автор
книги тем не менее не может обойтись без ее использования.
Но как бы ни понимать термин «слово», ясно, что ввиду
своей минимальности такая единица речи не может исчер¬
пать собою ту основу, на которой можно было бы осущест¬
влять грамматическое моделирование. Традиционное языко¬
знание переходит в этом случае от слова к словоизменению и
в дальнейшем к словосочетанию, к области которого относит¬
ся и предложение, но в данном месте книги автору не нужны
ни словоизменения, ни словосочетания.
ФРАЗА
Автор вводит термин «фраза», определение которой он
находит у Карцевского: «Фраза — актуализованная единица
коммуникации. Она не имеет собственной грамматической
структуры, но обладает особой звуковой структурой, состоя¬
щей в ее интонации» (стр. 60). Конечно, никакая коммуника¬
ция не интересует здесь автора книги. Но его очень интере¬
сует то, что фраза определяется без всяких грамматических
категорий, а является интонационным единством, чего бы то
ни было, хотя бы и полной бессмыслицы. Автор так и пишет
(там же): «Фраза — это любая упорядоченная последователь¬
ность слов». Даже интонация является здесь для автора не
обязательной, хотя, вообще говоря, он ее не исключает и
даже иногда ею пользуется. Что, однако, значит «упорядо¬
ченность» в том или ином сочетании слов, которое никак не
регулируется грамматически, остается совершенно неизвест¬
ным. Автор считает фразами не только такие, как «кентавр
выпил круглый квадрат» или «идея яростно спит», но и та¬
кой бессмысленный набор слов, как «сплю идея яростно»
или «пришел с». Однако тут же выясняется, что автор на¬
прасно запугивал нас такими бессмысленными фразами. Ока¬
зывается, что в дальнейшем он будет пользоваться только
«отмеченными» фразами, т. е. теми, которые встречаются в
187

естественных языках, и даже фразами «грамматически пра¬
вильными». При этом опять-таки остается неизвестным, за¬
чем нужен структуралистам термин «отмеченная фраза».
Ведь, казалось бы, только такими фразами и занимается
языкознание. И что такое «грамматическая правильность» в
данном месте книги, все еще остается неразъясненным ни
фактически, ни модельно. Следовательно, как можно было
наблюдать двусмысленность в употреблении термина «слово»,
так наблюдается она и в термине «фраза».
Автору книги хочется построить теорию моделей без вся¬
кой семантики; но так как это невозможно, то волей-неволей
с известного момента приходится вводить семантику и всту¬
пать в противоречия с первоначально занятой позицией.
Это двоение продолжается и дальше. Ведь автору книги
хочется изложить лингвистику математически и структурно.
Но и математика и структура противоречат бессмыслице.
Поэтому с первых же шагов эти полубессмысленные, полу-
осмысленные фразы приходится характеризовать структурно
и, тем самым, лишать бессмысленные фразы их бессмыслен¬
ности. Так, сейчас же начинаются рассуждения о «структуре
В» и об эквивалентности фраз.
Прежде всего вводится понятие непересекающихся клас¬
сов. С какой точки зрения говорится здесь об отсутствии пе¬
ресечения? Судя по примерам, которые приводит здесь автор
(существительное, прилагательное, глагол и т. д.), речь идет
опять о смысловой несовместимости. По крайней мере, дру¬
гих примеров непересекаемости автор не приводит. Здесь же
употребляется математический термин «разбиение» и уже
совсем непонятное выражение «цепочка классов». По-видимо-
му, если мы возьмем самое обыкновенное предложение, то
соединение членов предложения и есть не что иное, как эта
«цепочка классов». Но почему здесь нужно говорить о «це¬
почке»? Ведь цепочка есть механическое и вполне внешнее
объединение, в то время как объединение членов предложе¬
ния в цельное предложение отнюдь не механично и отнюдь
не внешне. Что же такое «структура В», о которой здесь
идет речь? По-видимому, это есть вполне осмысленное объ¬
единение слов, входящих в какие-нибудь классы, а классы
определяются здесь по какому-нибудь семантическому при¬
знаку, не важно по какому. «Цепочка классов В (xi), В (Х2)
и В (хп), соответствующая данной фразе А при данном раз¬
биении В, будет называться В — структурой фразы А и обо¬
значаться В (А)», (стр. 62). Подобного рода суждения взяты
автором у А. А. Ляпунова и О. С. Кулагиной и, в конце кон¬
цов, у К. Бюлера, но даны здесь с подчеркнутым формализ¬
мом и темнотой. Структура В, насколько можно судить, —
это просто любое словосочетание, потому что всякое слово,
входящее в словосочетание, конечно, входит в соответствую¬
188

щий разряд слов, так что добавление о разрядах слов только
сбивает читателя, не привнося ничего нового, и разумеется са¬
мо собой.
Важно, однако, понятие эквивалентности, которое автор
книги берет у В. А. Успенского. Если миновать затемняющие
дело алгебраические обозначения, то под эквивалентными
фразами придется понимать просто фразы, одинаково по¬
строенные, т. е. такие фразы, в которых отдельные слова или,
вообще говоря, отдельные элементы будут попарно соотно¬
ситься в одной фразе с другой фразой. Так, эквивалентными
будут фразы: «Девочка спокойно спит», «Девочка равнодуш¬
но спит», «Девочка яростно спит», «Идея яростно спит», по¬
тому что подлежащие всех этих четырех предложений, раз¬
личаясь семантически, все равно относятся к общему классу
подлежащего. Точно так же взаимно однозначное соответст¬
вие будет здесь и между сказуемыми четырех фраз и между
их обстоятельствами образа действия.
Спрашивается: что тут нового по сравнению со школьной
грамматикой, по которой подлежащее тоже везде есть под¬
лежащее, и тоже имеется множество слов, которые могут
быть подлежащими? В школьной грамматике сказуемое тоже
есть некоторого рода общая категория, которая охватывает
собой тоже бесчисленную массу разных глаголов, и т. д. По¬
нятие эквивалентности, да еще выраженное алгебраически,
ровно ничего нового тут не дает. А что могут быть одинаково
построенные фразы, для лингвиста, грамматика и школьника
тоже ничего нового не представляет и тоже само собою ра¬
зумеется.
В сущности говоря, вырастающее отсюда понятие семей¬
ства, если иметь в виду интересы лингвиста, тоже дает мало
нового. Для этого понятия используется принцип «правильно
построенной фразы», причем «правильно построенная фраза»
определяется либо достаточно часто встречающимися фраза¬
ми, либо «грамматически правильной фразой» (стр. 61). Но
что такое «грамматически правильная фраза» опять не разъ¬
ясняется. «Все множество слов разбивается на ряд непересе-
кающихся подмножеств, которые мы будем называть семей¬
ствами» (дальше идет обозначение этих подмножеств латин¬
скими буквами, которое, конечно, ничего не дает для
лингвиста). Если каждому члену правильно построенного
предложения (к сожалению, вместо ясного термина «пред¬
ложение» автор употребляет неясный и плохо разъясненный
им термин «фраза») будет соответствовать определенный
член другого предложения (можно говорить и не о членах
предложения, а в более общем смысле об элементе предло¬
жения, например, об одинаковых окончаниях слов), то все
такие предложения можно называть одинаково построенными
(«эквивалентными»), а соответствующие друг другу члены
189

или элементы данных предложении считать входящими в
один и тот же класс, то мы получим то, что в книге назы¬
вается семейством слов.
2. СЕМЕЙСТВО И ОКРЕСТНОСТЬ
СЕМЕЙСТВО
Здесь вводится термин «семейство», хотя семейство это
совершенно не отличимо от того, что несколькими строками
выше автор книги называл «классами» слов. В конце концов
изучаемая автором книги структура фразы, как он сам го¬
ворит, «очень напоминает известную обобщенную структуру
предложения у Л. В. Щербы: «Глокая куздра... кудлявит бо-
кренка». Такое обобщение, конечно, имеет смысл для пони¬
мания того, что предложение является известной системой
отношений и не зависит от его семантического состава. Кро¬
ме того, семейство слов, как оно излагается в разбираемой
книге, мало чем отличается от обычного понятия однородного
члена предложения, но только этот однородный член пред¬
ложения берется здесь в совокупности всех его возможных
лексических представителей.
Но что же нового дают те авторы, которые употребляют
здесь заумную терминологию и уснащают реально намечен¬
ную обобщенную систему отношений ничего не говорящими
алгебраическими знаками? Мы имеем здесь в виду, конечно,
только интересы лингвистов; а в какой форме нужно выра¬
жать эту систему математикам, инженерам и техникам, это
является делом самих математиков, инженеров и техников,
но никак не лингвистов.
Нужно считать плодотворной попытку определения па¬
дежа как разновидности семейства, предложенную А. Н. Кол¬
могоровым в изложении В. А. Успенского1)- Но опять-таки
это определение имеет в виду интересы не столько лингви¬
стов, сколько математиков. Согласно этому определению,
нужно исходить не просто из эквивалентности слов, не про¬
сто из эквивалентности их окружения, но выделять класс
эквивалентных окружений для некоторого слова. «Две фразы
с многоточием абсолютно эквивалентны, если они эквива¬
лентны относительно любого слова, которое при подста¬
новке его хотя бы в одну из двух фраз с многоточием делает
фразу отмеченной». Фразы «кошка пьет», «кошка любит» и
«я вижу» — абсолютно эквивалентны; фразы же «...кипит» и
1) Успенский. К определению падежа по Колмогорову (Бюллетень
объединения по проблемам машинного перевода № 5, М.,	1957,
стр. 22—26).
190

«кошка пьет...» эквивалентны только относительно слова мо¬
локо. Разбивая все множество фраз с многоточиями на непе-
ресекающиеся классы, А. Н. Колмогоров предложил назвать
эти классы падежами, хотя сомнительно, чтобы сам
А. Н. Колмогоров давал такое расплывчатое и неточное по¬
нятие падежа.
Ясно, что здесь мы имеем дело не столько с падежом,
сколько с одинаковым положением слова в предложении.
Иначе, имея фразы «я вижу вас» и «я вижу хорошо», слово
«хорошо» придется считать падежом. Однако попытка опре¬
деления падежа через эквивалентность его окружения в фра¬
зе несомненно имеет структурный характер. И в этом
смысле тот лингвист, который понимает фразу как структур¬
ное целое, конечно, попытку А. Н. Колмогорова может толь¬
ко приветствовать. Ведь принцип структурности из эквивалент¬
ности фраз, дающей 1возможность представлять вместо одного
однородного члена другой однородный член, проводится в
определении 1падежа у А. Н. Колмогорова гораздо более яс¬
но, чем в определении семейства слов, как оно дано в разби¬
раемой нами книге. Правда, здесь нет покамест еще никакой
математики. А если все эти проблемы понимать чисто мате¬
матически, то возникает та роковая дилемма, о которой мы
говорили в приведенной у нас раньше статье: или учение о
семействах и эквивалентности не имеет никакого отношения
к языкознанию, или оно имеет отношение к языкознанию, но
тогда — только на основе petitio principii.. Именно, для пони¬
мания семейства слов как множества однородных слов и по¬
нимания падежа при помощи эквивалентности его окружения
в разных фразах уже предполагается и то, что мы владеем
понятием слова и то, что мы владеем понятием падежа, т. е.,
попросту говоря, уже владеем традиционной грамматикой,
так что структурно-математическое учение о слове и падеже
базируется все на той же традиционной и школьной грамма¬
тике.
Если мы имеем два эквивалентных множества и присоеди¬
няем к ним по одному элементу, которые тоже взаимоодно¬
значны, то оба расширенные множества тоже остаются экви¬
валентными. Однако это суждение не имеет никакого отно¬
шения к лингвистике. А если бы мы захотели применить его
к лингвистике, то предварительно уже надо было бы знать и
что такое падеж, и что такое слово, и что такое фраза. Ина¬
че понятие семейства останется совершенно непригодным для
лингвистики.
Заметим еще для ясности, что эквивалентность отличается
от структуры В тем одним, что в структуру В входят целые
классы однородных элементов, эквивалентное же множество
слов состоит только из единичных слов.
191

По поводу понятия семейства нужно, наконец, сделать и
еще одно замечание принципиального характера.
Термин этот явно взят из математики. Но имеется ли
здесь что-нибудь действительно математическое, и не ограни¬
чивается ли здесь дело только одним терминологическим гип¬
нозом? Ведь если именовать все трудности и неясности из¬
ложения этого вопроса у математических лингвистов и вы¬
браться из этой словесной абракадабры на свет ясного и про¬
стого сознания, то, кажется, не будет ошибкой сказать, что
под семейством здесь понимают вообще множество языковых
явлений, характеризуемых той или иной грамматической ка¬
тегорией. Так, все множество имен в дательном падеже, объ-
емлемых единой категорией дательного падежа, есть опре¬
деленного рода семейство слов. Это вполне ясно, но зато
здесь выясняется также и отсутствие для лингвиста всякой
новизны в термине «семейство» и, следовательно, полная его
ненужность. Однако, находясь под гипнозом математической
терминологии, но не самой математики, многие забывают то
самое главное, чем богато математическое понятие семей¬
ства.
В математике можно говорить о семействе линий или по¬
верхностей. Семейство линий — множество линий, непрерывно
зависящих от одного или нескольких параметров. Подобным
же образом определяется семейство линий на поверхности
или семейство самих поверхностей. Так, например, имея кри¬
вую определенной структуры, мы можем строить ее на любом
расстоянии от точки пересечения осей координат. Расстояние
от этой точки пересечения до чертежа самой кривой не име¬
ет никакого значения для структуры самой кривой, посколь¬
ку эта структура всегда определяется тем или иным опре¬
деленным и постоянным уравнением; и упомянутое расстоя¬
ние, которое является в данном случае параметром, может
быть каким угодно. Интерес такого математического понятия
семейства заключается в том, что одна и та же структура
может быть как бы погружена в любой геометрический кон¬
текст, т. ч. этот контекст непрерывно и сплошь меняется, а
сама структура остается той же самой.
Если взять понятие семейства с этой стороны, то имеет
ли оно значение для лингв1исти1ки или нет? — Да, оно имеет
огромное значение и притом решительно во всех областях
этой науки. Возьмем значение данного слова. Хотя все слова¬
ри перечисляют разные значения данного слова, но фактиче¬
ски этих значений всегда бесконечное количество, поскольку
бесконечны контексты употребления данного слова, вносящие
бесконечную вариацию семантических оттенков. Формулиров¬
ка какого-нибудь одного или нескольких значений данного
слова — есть абстрактная метафизика, разбивающая на изо¬
лированные куски непрерывность языковой семантики и
192

сплошность, едва различимую тонкость семантических пере-
ходов. Если мы скажем, что значение данного слова есть
множество бесконечных семантических оттенков, непрерывно
переходящих один в другой в зависимости от контекстуально¬
го параметра, то подобного рода определение будет непло¬
хим орудием борьбы с абстрактно-метафизическим засилием
в семасиологии и в лексикологии. Тут важно то, что слово,
с одной стороны, всегда сохраняет в себе нечто безусловно
единое и самотождественное; а, с другой стороны, в своих
конкретных значениях оно вечно живет, вечно меняется, вечно
зацветает разными неожиданными оттенками, которые непре¬
рывным образом переливаются один в другой в зависимости
от бесконечно разнообразных параметров-контекстов. То же
самое необходимо сказать и о любой грамматической катего¬
рии. В качестве примера можно указать хотя бы на непре¬
рывный семантический переход одного наклонения в другое
в греческом синтаксисе1).
Можно ли сказать, что это математическое понятие се¬
мейства действительно использовано в анализируемой нами
книге об языковых моделях? В этой книге, при определении
семейства не идет речь ни об единстве структуры, ни о по¬
груженности ее в речевой контекст, ни о бесконечных оттен¬
ках, получаемых ею от этого контекста, и ни о каких пара¬
метрах. Это не есть использование математического понятия
семейства, а использование только самого термина «семейст¬
во» без того смыслового содержания этого термина, которое
для лингвистики и было бы как раз очень полезно. Тради¬
ционные лингвисты, прекрасно чувствующие непрерывность
речевого потока и в то же время его бесконечную прерыв¬
ность, не умеют объединять эту непрерывность с этой пре¬
рывностью. Для этого необходимо владение диалектическим
методом, которое дается с большим трудом, предполагает
специфическую культуру ума и бесконечно далеко от тради¬
ционной и весьма цепкой абстрактной метафизики. Вместо
этого вполне можно было бы и нужно было бы пользоваться
такими категориями математики, как семейство. Но тут су¬
ществуют свои особенные трудности, которые тоже нужно
уметь преодолеть. Однако автор разбираемой книги не овла¬
дел математическим понятием семейства, и потому все его
усилия сделать это понятие полезным для лингвистики за¬
трачены напрасно.
i) См. напр., «теорию греческих модусов» в работе А. Ф. Лосева
«О законах сложного предложения в древнегреческом языке» (Статьи и
исследования по языкознанию и классической филологии в Учен. зап.
Моск. Госуд. Пед. Института им. Ленина, М., 1965, с таблицей на
стр. 108).
13 Зак. 1395
193

ОКРЕСТНОСТЬ
Для теории моделей, кроме понятия «семейство», очень
важно еще понятия окрестности. Эта окрестность тоже со¬
стоит из непересекающихся классов; и о каждом элементе
обязательно известно, в какую окрестность он входит. Но тут
сам автор книги признается, что в отличие от фонологии
грамматика обязательно требует не только означающего, но
и означаемого, т. е. не может обойтись путем простого фор¬
мализма, но требует и содержания (хотя, собственно говоря,
такое же положение дела он должен был бы наблюдать и в
самой фонологии). Оказывается, что окрестность относится к
«плану содержания», потому что две основные речевые еди¬
ницы, относящиеся к одной окрестности, как раз и обладают
одним и тем же содержанием. Окрестность это есть совокуп¬
ность всех словоизмененных форм одного и того же слова.
Даже больше того: «Внутрь одной окрестности попадают те,
и только те, формы, объединенные общей лексической морфе¬
мой, которые входят в одну парадигму склонения или в одну
парадигму спряжения» (стр. 70).
Но автор книги, желающий формализовать все языко¬
знание, покамест еще не пояснил нам ни того, что такое
«лексическая морфема», ни того, что такое склонение и
спряжение. И, следовательно, понятие окрестности остается
в данном месте книги совершенно неопределенным. Да и сам
автор признается, что «сами понятия «склонения» и «спря¬
жения» никогда не были точно определены и взяты прямо
из традиции» (там же, из Пешковского). Другой интерпре¬
тацией понятия окрестности является для автора книги то,
что «внутрь одной окрестности попадают формы, имеющие
общую основу и образованные наиболее продуктивными
флексиями и суффиксами, почти не знающими ограничений
в своем употреблении» (стр. 71). Для формального анализа
здесь новые petitio principii, потому что ни понятие основы,
ни понятие суффикса и флексии не являются для него понят¬
ными сами по себе, а автор книги берет их здесь просто из
школьной и вполне некритической традиции. Следовательно,
попросту говоря, окрестность есть не что иное, как совокуп¬
ность форм склонения и спряжения. Оговорки, допускаемые
здесь автором книги, непонятны, потому что сам автор их не
поясняет. Поэтому остается непонятным и то, зачем понадо¬
бился автору книги самый этот термин «окрестность».
Также и здесь автор разбираемой книги не использовал
в ясной форме богатого математического'понятия окрестности.
В математике под окрестностью точки понимается множество
всех точек, расстояние которых от данной точки меньше то¬
го или иного положительного числа. Если ограничиться об¬
разом прямой, то окрестностью точки на данной прямо?! яв¬
194

ляется, попросту говоря, всякий взятый на ней интервал.
Говорят еще иначе: окрестность данной точки есть любое от¬
крытое множество точек, в которое входит данная точка,
если под открытым множеством понимать множество точек,
не содержащее предельных точек дополнительных к ним
множеств, т. ч. любая точка открытого множества является
внутренней, т. е. она всегда содержится в такой окрестности,
которая целиком входит в открытое множество. Другими
словами каждую точку можно мыслить как точку интервала,
в пределах которого существует еще бесконечное множество
других точек, бесконечно разнообразно отстоящих друг от
друга. И если мы данный интервал на прямой мыслим со¬
стоящим из бесконечного числа точек, то этот интервал и
есть окрестность для каждой из этих его бесконечных точек.
Находим ли мы что-нибудь подобное в изучаемой нами
книге о языковых моделях? И стоило ли вводить подобного
рода математическое понятие в лтянгвистику? — Стоило, и
вот почему.
Рассуждая наивозможно проще и пользуясь указаниями
самого автора книги на склонения и спряжения, мы должны
сказать, что между семантикой разных падежей опять-таки
существуют бесконечные семантические оттенки. Если каж¬
дый падеж считать точкой, то отличие одного падежа от дру¬
гого, в зависимости от контекста речи, бесконечно разнооб¬
разно, и paccTOHiHne между двумя падежами можно запол¬
нить бесконечным числом промежуточных значений, едва за¬
метно переходящих одно в другое. Каждый падеж является
семантической точкой, допускающей бесконечное множество
разнообразных смысловых оттенков, которые, будучи взяты
в целом, являются семантическим интервалом между данным
падежом и каким-нибудь другим падежом. Если понятие
семейства было важно для нас потому, что оно фиксировало
собою прерывную непрерывность значений, попадающих под
одну и ту же категорию, то понятие окрестности важно для
нас теперь потому, что оно фиксирует необходимость беско¬
нечного числа семантических оттенков между разными кате¬
гориями.
Ясно, что и здесь осмысленное применение математиче¬
ского понятия хорошо вооружает нас в нашей борьбе за диа¬
лектическое языкознание против языкознания абстрактно-ме¬
тафизического. Здесь, попросту говоря, речь идет о том, что
любые категории фонологии, семасиологии, лексикологии и
грамматики, — во-первых, совершенно различны между со¬
бою и должны быть четко противопоставлены друг другу, а
с другой стороны, — они непрерывно переходят одна в дру¬
гую, зацветают необозримым множеством семантических от¬
тенков в контексте живой речи, и во многих случаях едва от¬
личимы друг от друга в смысловом отношении. Автор разби-
13*
195

раемой книги воспользовался хлестким математическим тер¬
мином, но не овладел соответствующим математическим по¬
нятием, откуда и проистекли непреодолимые трудности не
только для конкретного применения этого понятия в лингви¬
стике, но и для понимания самого этого понятия.
КАТЕГОРИЯ
Наконец, автор книги употребляет очень важный термин
«категория». Но опять-таки никакого определения здесь не
дается. «Категория, — говорит он, — задается извне». Это —
очень непонятный способ выражения. На стр. 72 «заданность
извне» поясняется как «неопределяемое в терминах модели».
Но что это значит, понять очень трудно. Если бы автор книги
исходил из теории отражения и предполагал бы какой-нибудь
естественный язык, который является оригиналом для моде¬
лей вместе с его описательной грамматикой, то тогда задан¬
ность извне просто означала бы существование данной кате¬
гории в языке. Но автор книги этого не говорит, и потому
термин «заданность извне» остается непонятным; на стр. 75
«заданность извне» понимается как «независимость от других
исходных понятий». Почему же вдруг категория не зависит
от других исходных понятий, т. е. от других категорий? По-
видимому, с точки зрения автора книги, термин «категория»
вообще никак не должен определяться, это тоже сомнительно,
тем более, что, согласно автору, к одной и той же категории
может относиться много разных слов, и каждое слово может
относиться к разным категориям. Уже одним этим заявле¬
нием автор обнаруживает свое вполне определенное понима¬
ние того, что такое «категория» и того, что такое «слово».
Почему же это фактически применяемое автором понимание
предварительно не формулировано теоретически, и почему эти
трудные термины оставлены на уровне обывательского их
употребления или, в крайнем случае, на уровне школьной
грамматики? Сколько неясностей было бы устранено при та¬
ком предварительном теоретическом разъяснении!
Однако, не давая этих существенных разъяснений, автор
в дальнейшем погружает читателя еще в более существенную
темноту. Автор книги пишет: «Отображение множества слов
на множество категорий индуцирует некоторое разбиение
слов на классы, пересекающиеся между собой. Эти классы
слов удобно также называть категориями» (стр. 73).
Это рассуждение также состоит из непонятных слов. Что
значит «отображение», что значит «множество» — эти мате¬
матические понятия лингвистам не известны, а раз так, то
эти последние имеют полное право понимать их только обы¬
вательски. Но отображение, с обывательской точки зрения,
есть появление предметов в зеркале, а множество для обыва-
196

теля есть очень большое количество. Что значит «индуци¬
рует»? И что такое «класс»? По-видимому, «отображение
множества слов на множество категорий» означает просто
разделение слов на те или другие классы по тому или друго¬
му признаку. Что 'это конкретно значит? Здесь, в конце кон¬
цов, вывозит все тот же цитируемый не раз А. М. Пешковский
(Русск. синтаксис в научн. освещении, 1938, стр. 53—61):
«Для Пешковского грамматическая категория есть множест¬
во слов, характеризующихся общим грамматическим значе¬
нием и общим формальным признаком (хотя бы у части
слов)». Таковы, например, формальные категории слов: все
слова именительного падежа обоих чисел или все слова дат.
падежа обоих чисел, то же вин. пад., ед. или мн. числа, жен¬
ский, мужской или средний род, одушевленность или неоду¬
шевленность. Тут ровно ничего нового нет. По-видимому,
новым являются здесь только комбинации традиционных
грамматических категорий, образующие каждый раз новую
сложную категорию, которая заслуживает и нового специ¬
ального названия. Это, конечно, небесполезная точка зрения,
потому что понятие грамматической категории здесь заметно
расширяется.
Однако злоупотребление математической терминологией,
которую лингвист не знает и не обязан знать (а вся книга,
как мы знаем, написана именно для лингвистов) делает все
изложение теории грамматических категорий весьма туман¬
ным и непригодным для научного обихода у лингвистов. За¬
чем, напр. употребляются такие выражения, как «одно слово
ставится в соответствие, вообще говоря, нескольким катего¬
риям»? Здесь опять выступает математический термин «быть
в соответствии», который впюл1не уместен в математике, опери¬
рующей либо с бескачественными величинами, либо даже
просто с положением точки или элемента в данных системах.
Но подобного рода выражения для лингвистов могут иметь
только обывательский смысл. Тот, кто занимается лингвисти¬
кой, знает, что такое родовое понятие или видовое понятие.
Для него родовое понятие содержит в себе видовое, вмещает
его в себе или охватывает его; видовое же понятие содер¬
жится в родовом или тоже охватывается им; понятия могут
совпадать или не совпадать, перекрещиваться и т. д., но ни¬
когда никакой лингвист не скажет, что одно слово соответст¬
вует другому или не соответствует ему. Для лингвиста, как
и для обывателя, это является слишком уж общим и ровно
ничего не говорящим выражением, так как «соответствие»
все понимают содержательно и качественно, в то время как
для математики, как раз отвлекающейся от всякой содержа¬
тельности и качественности, этот способ выражения не толь¬
ко уместен, но и вполне законен, так что без него здесь не¬
197

возможно и обойтись1)- Нас плохо поймет тот, кто на осно¬
вании этого будет приписывать нам отрицание приложимо¬
сти математики к лингвистике. Наоборот, эта приложимость,
как мы понимаем дело, — огромная. Однако математические
термины не переведенные на язык лингвистики, а применяе¬
мые в ней чисто математически и притом без всяких поясне¬
ний, имеют только вид научности, на самом же деле только
задерживают развитие лингвистики.
ОКРЕСТНОСТЬ И СЕМЕЙСТВО
КАК ГРАММАТИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ
Скажем еще несколько слов об окрестностях и семейст¬
вах. Если данное слово из данной окрестности относится к
какой-нибудь категории, то и всякое другое слово из той же
окрестности тоже относится к той же категории. Подобного
рода категории автор книги называет парадигматическими,
остальные же — непарадигматическими. Примеры парадигма¬
тических категорий — мужской род, женский род, средний
род, одушевленность. Примеры непарадигматических катего¬
рий — множественное число, дательный падеж и т. д. Следо¬
вательно, «Если два слова х и у, входящие в одну окрест¬
ность, принадлежат разным семействам, то должна сущест¬
вовать пара непарадигматических категорий Ki и К2 таких,
что х входит в Ki и не входит в К2, а у входит в Кг и не вхо¬
дит в Ki» (стр. 75). Следовательно, грамматическая катего¬
рия есть та или иная комбинация семейств и окрестностей
и потому, несомненно, является необходимым условием для
моделирования. В этом отношении мы ничего не можем воз¬
разить автору книги. И напрасно автор давал вначале такое
изложение предмета, что будто бы термин «категория» не под¬
лежит никакому определению.
Удивляет только поразительная темнота и ненужная
сложность изложения. Ведь что такое парадигматическая ка¬
тегория? Согласно изложению автора это та категория, ко¬
торая объединяет несколько окрестностей. Попросту говоря,
если мы имеем парадигму склонения или спряжения, то,
взяв несколько таких парадигм, мы можем их зафикси¬
ровать как некоторую единую категорию. Так, например,
«стол» относится к парадигме ед. ч., а «столы» — к парадиг¬
ме множ, числа. Несомненно, между «стол» и «столы» есть
1) Гораздо более понятное и в то же самое время математическое
изложение вопроса об элементарной грамматической категории можно
найти в статье Р. Л. Добрушина «Элементарная грамматическая катего¬
рия» («Бюллетень объединения по проблемам машинного перевода» № 5,
М., 1957, стр. 19—28).
198

нечто общее, например, то, что оба эти слова — мужского
рода. Следовательно, муж. род есть «парадигматическая»
категория. «Стол» и «столы» указывают на неодушевленные
предметы, хотя эти столы и относятся к двум разным пара¬
дигмам склонения. Следовательно, неодушевленность тоже
есть парадигматическая категория. Ведь все это можно из¬
ложить очень просто. Парадигматическая категория есть
совмещение разных парадигм склонения или спряжения и
больше ничего. Можно взять в латинском языке praesens,
imperfectum и Futurum I. Получится категория несовершен¬
ного вида. Она тоже будет, очевидно, парадигматической.
Для лингвистики это кое-что дает, но дает маловато, по¬
тому что все такого рода категории зафиксированы и фор¬
мулированы еще с античных времен -и являются традицион¬
ным достоянием школьной грамматики. Точно так же нет
ничего мудреного и в непарадигматической категории, хотя
термин этот мудреный и разъясняется он темновато. Это
просто та грамматическая категория, которая обнимает не
несколько окрестностей, а только одну, т. е. одну парадиг¬
му. Таковы приводимые здесь в пример категории множе¬
ственного числа или дательного падежа. Или если взять
последнюю приведенную нами цитату из разбираемой кни¬
ги, то изложена она так, что для лингвистики она и непо¬
нятна и не нужна. А между тем заумным языком выражена
здесь та простая мысль, что, 'если мы имеем два падежа,
то любое слово в одном таком падеже одновременно уже не
стоит в другом таком падеже. Ведь родительный падеж и
дательный падеж входят в одну парадигму склонения, и по¬
тому такая парадигма склонения является парадигматиче¬
ской категорией. Но взятые сами по себе и в полной взаим¬
ной изоляции, они уже непарадигматичны, потому что сло¬
во, стоящее в одном из этих падежей, одновременно не стоит
в другом таком падеже. Единственное число (окрестность,
парадигма), имея несколько падежей (семейств) по этому
самому является категорией непарадигматической; а входя¬
щие в него падежи, как не имеющие никаких подчиненных
себе семейств, являются категориями непарадигматическими.
Другими словами, речь тут идет, как сказано, просто о том,
можно ли комбинировать семейства или окрестности слов в
одну категорию или нельзя. В одних случаях это можно, а в
других нельзя. Однако, с точки зрения школьной грамматики,
все это вещи такие, которые сами собой разумеются.
Заумность выражений и нагромождение ненужных мате¬
матических знаков приводит автора книги к тому, что он не
может или не хочет выразить в понятной форме самых обык¬
новенных категорий традиционного языкознания. Так, на¬
пример, что такое семейство слов? Если мы возьмем слова
199

«столу», «окну», «человеку», «клопу», «дуралею», то ясно,
что все эти слова стоят в дательном падеже. Семейство слов
в данном случае есть не что иное, как множество слов, стоя¬
щих в дательном падеже. Другими словами, семейство слов
есть, попросту говоря, множество всех слов, относящихся к
данной грамматической категории. Нужно ли в таком слу¬
чае вводить самый термин «семейство»? Точно так же, что
такое «окрестность» слова? Не есть ли это, попросту говоря,
соседняя категория слов, входящая с первоначальной кате¬
горией в качестве видовых понятий в какое-нибудь родовое
понятие? Если мы возьмем, например, категорию дательного
падежа, то само собою разумеется, что в языке должен быть
еще какой-нибудь и другой падеж, т. е. категория падежа
вообще. Тут ровно нет ничего особенного, потому что уже
элементарная диалектика утверждает: если есть что-нибудь
одно, то обязательно есть и что-нибудь другое (а если этого
другого нет, то нет и первоначального одного), причем одно
и другое представляют собою видовые понятия чего-нибудь
еще более общего (т. к. если между одним и другим нет ни¬
чего общего, то они вообще не являются друг в отношении
друга чем-нибудь другим, т. е. в этом случае они вообще не
существуют).
Правда, кое-что новое в этих понятиях семейства и окре¬
стности все-таки есть, хотя автор книги говорит об этом че¬
ресчур скупо и темно. Так, семейство слов является для него
не просто множеством словоизмененных форм какого-нибудь
слова с точки зрения какой-нибудь категории. Он настаивает
на том, что словоизменение в данном случае не есть просто
совокупность морфологических изменений. Семейство слов
может возникать и без морфологии, а на основе только лек¬
сики или синтаксиса, причем, что такое синтаксическая связь,
в данном месте , конечно, тоже не разъясняется (стр. 67).
Другими словами семейство слов является для него не про¬
сто совокупностью морфологических изменений какого-нибудь
слова, но есть некоторого рода смысловая общность слов,
относящихся к той или иной категории. Такое обобщение,
конечно, имеет известную ценность, хотя и без разбираемой
книги таких смысловых обобщений вне морфологических по¬
казателей можно найти в архаических языках сколько угод¬
но. Но относительно окрестности слова указаний па такого
рода смысловую общность в книге уже не имеется. Иначе
говоря, категории семейства и окрестности, как и их разно¬
образные переплетения, отнюдь не бесполезны для языкозна¬
ния, хотя та форма, в которой они излагаются у автора кни¬
ги. совсем не обязательна, а часто даже страдает темнотой.
Самое же главное, все эти математические и полуматемати-
ческие определения уже предполагают знание традиционной
200

грамматики и без нее остаются чуждыми языкознанию. Дру¬
гими словами, они построены на указанном у нас выше
petitio principii.
3. НЕКОТОРЫЕ ВАЖНЫЕ ДЕТАЛИ УЧЕНИЯ
О ГРАММАТИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЯХ
Здесь имеет смысл всмотреться в некоторые детали. Во¬
прос о грамматических категориях очередной и очень глубо¬
кий вопрос. Прежде всего, что такое грамматическая кате¬
гория? Как мы видели выше, автор разбираемой книги не на¬
шел ничего лучшего, как сослаться на А. М. Пешковского,
который определяет грамматическую категорию при помощи
idem per idem, при помощи тавтологии: грамматическая ка¬
тегория есть грамматическое значение с общим формальным
признаком. Значит, это не есть определение. Но оставим
А. М. Пешковского. А дело в том, что понятие грамматиче¬
ской категории нельзя определить без знания того, что такое
грамматика. Что такое грамматика в разбираемой книге не
определяется. Можно ли в таком случае понять, что такое
грамматическая категория?
ЭЛЕМЕНТАРНАЯ ГРАММАТИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ
Далее, автор разбираемой книги вводит понятие элемен¬
тарной грамматической категории: «Мы будем говорить, что
два слова х и у относятся к одной элементарной граммати¬
ческой категории, если категории, к которым одновременно
относятся х и у, совпадают, иначе говоря, если х относится
ко всем категориям, к которым относится у, и у относится ко
всем категориям, к которым относится х». (стр. 74). Это
выражено очень трудно. Речь идет, по-видимому, о таких ка¬
тегориях, которые можно назвать простыми или чистыми не
распространенными, не дифференцированными, такими, ко¬
торые функционируют вполне цельно и признаки которых
еще не стали самостоятельными категориями, а слиты в одно
целое с самой категорией. Например, если мы имеем кате¬
горию «дат. п., единств, ч., средн, р., неодушевленность», то
слова «О1кну» и «телу» относятся к одной элементарной ка¬
тегории, потому что оба они одинаково являются и дат. п.,
и средн, р., и единств, ч., и указывают на неодушевленные
предметы. Но, напр., слова «человек» и «стол» относятся к
разным элементарным категориям, т. к. одно обозначает оду¬
шевленное существо, а другое — неодушевленное. Разделе¬
ние это, однако, слабенькое, метафизическое, оно лишено
диалектической подвижности и вполне условно. Так, «чело¬
век» и «стол» — разных категорий с точки зрения одушев¬
201

ленности; но они относятся к одной и той же элементарной
категории потому, что оба они единственного числа. Тут не¬
обходимы более строгие формулировки.
В виде ребуса дается определение парадигматической и
непарадигматической категории в грамматике. Парадигма¬
тическая категория определяется как та, относительно кото¬
рой можно сказать: «если некоторое слово х из окрестно¬
сти Г (х) входит в эту категорию, то любое слово из Г (х)
входит в эту категорию». Если говорить о склонении и, со¬
гласно сказанному выше, под окрестностью понимать пара¬
дигму склонения, то парадигматическая категория это та, ко¬
торая охватывает все падежи данного склонения. Это — мно¬
гопадежная категория. Так это или нет судить по изложению
книги очень трудно. Но если это так, то совершенно излиш¬
ними являются вводимые здесь математические термины и
знаки. Парадигматическая категория, по-видимому, есть про¬
сто та категория, которая охватывает все проявления дан¬
ной окрестности, т. е. все формы той или другой парадигмы
склонения или спряжения. Так, мужокой род есть парадиг¬
матическая категория, если имеется в виду охватить все
склоняемые формы мужского рода как нечто целое.
Что же касается непарадигматической категории, то при¬
водимый автором пример «множественное число» вовсе не
является непарадигматической категорией, т. к. множествен¬
ное число имеет много падежей. Если же слова на стр. 74,
приводимые как пример непарадигматической категории,
«множественное число» и «дательный падеж» понимать слит¬
но и нерасчленно, то ведь, очевидно, имеется в виду в дан¬
ном случае перевес дательного падежа над множественным
числом (поскольку дат. п. действительно не допускает ника¬
ких более мелких парадигм), но, чтобы знать, что над чем
перевешивает в данном случае, уже необходимо пользовать¬
ся совершенно не математической, а самой обыкновенной
школьной грамматикой. Иначе непонятно, почему в таком
случае категория «множественное число» и «дательный па¬
деж» являются категорией непарадигматической. Кроме того,
категория «множественное число» и «дательный падеж» мо¬
жет охватывать слова как единственного числа, так и мно¬
жественного числа, т. е. относиться к разным парадигмам. Для
лингвиста возникает вопрос, можно или нельзя считать мно¬
жественное число и единственное число единой парадигмой.
Если это две разные и вполне изолированные парадигмы,
тогда в данном случае не существует единой двухсоставной
парадигмы. Если же оба числа относятся к единой парадигме,
то возникает вопрос, почему же это является тогда непара¬
дигматической категорией. Предупреждаем, что мы крити¬
куем данное изложение не с тонки зрения знатоков матема¬
тической лингвистики, которым, надеемся, все эти категории
202

вполне понятны. И не с точки зрения своего личного пони-
мания, но — исключительно с точки зрения традиционной
лингвистики, которая захотела бы поучиться у лингвистики
математической. Приведенные методы математической линг¬
вистики этому в корне мешают. Далее (почему-то уже в § об
изоморфизме фонологии и грамматики) определяется совме¬
стимость категорий. «Мы будем называть две категории сов¬
местимыми в данном языке, если существует хотя бы одно
слово, поставленное в соответствии с элементарной катего¬
рией, которая одновременно входит в обе категории»
(стр. 75). Не элементарная категория входит в составляю¬
щие ее категории, но, наоборот, эти последние — в нее. Кро¬
ме того, что значит соответствие слова элементарной катего¬
рии? Входит, что ли, в категорию или охватывается катего¬
рией, подчиняется категории? Но тогда так и надо говорить.
По-видимому, совместимыми категориями нужно считать
попросту те, которые одна другой не противоречат, т. е. они
сливаются одна с другой настолько близко, что слова одной
категории в то же время являются словами другой катего¬
рии. Тут и определять нечего. Примерами попарно совмести¬
мых категорий являются женский род, множественное число,
неодушевленность.
ОДНОРОДНОСТЬ, СВЯЗАННОСТЬ И МОРФОЛОГИЧНОСТЬ
КАТЕГОРИЙ
Дальше, — об однородности категорий. Совершенно ясно,
что однородная категория та, которая подчиняет себе слова,
не относящиеся к другой категории, несов1местим'ой с пер¬
вой. Теперь прочитаем такую абракадабру несовместимости
двух категорий: «Мы будем называть две категории Ki и К2
однородными, если они несовместимы и существует хотя бы
одно слово данного языка, такое, что замена Ki на К2 (или
К2 на Ki) в соответствующем ему подмножестве категорий
приводит к совокупности категорий, соответствующей некото¬
рому слову данного языка». Разбираться в этой абракадабре
не стоит.
Таким же образом определяется и связанность категорий,
а также и их морфологичность: «Мы будем называть катего¬
рию Ki связанной по отношению к категории К2 в данной
позиции, если появление Ki обусловлено наличием К2 в од¬
ной из предшествующих или последующих n-ок в последо¬
вательности, соответствующей данной фразе» (стр. 76). При
переводе на нормальный язык, по-видимому, это означает
следующее. В какой-нибудь фразе одно слово зависит от
другого в каком-нибудь отношении (например, согласование
или управление). Но эта зависимость может быть случайной
203

или бессмысленной. Возьмем другие фразы. Если в них эти
же два слова таким же образом обусловливают друг друга,
то такая обусловленность уже не будет случайной. А если
вместо этих двух слов мы будем иметь дело с категориями,
под которые они подпадают, то такие категории мы будем
называть связанными. «Если категория Ki связана по отно¬
шению к Кг в каждой позиции, то она называется неморфо¬
логической. Остальные категории называются морфологиче¬
скими».
Поскольку неясный способ выражения допускает разные
толкования, мы остановимся на одном толковании, которое
принадлежит не нам лично, но которое является одним из
возможных для лингвиста, не привыкшего к таким неясным
выражениям. Это толкование вызывает у читателя важные
сомнения. Во-первых, категория связанности не может быть
никакой другой категорией, как только связанной по смыс¬
лу. Другими словами автору книги и здесь не удается вый¬
ти за пределы семантики и формализовать свои категории
целиком. Но в таком случае лучше просто перечислить все
возможные связи слов в предложении (согласование, управ¬
ление и пр.) и на этом основании выставить общую катего¬
рию связанности. Если же настаивать на связи вообще одной
категории с другой, то либо это не имеет отношения к языко¬
знанию либо с приведением каждой реально связанной ка¬
тегории в языке неизменно будет допускаться petitio
principii. Во-вторых, морфологичность категории определяет¬
ся у автора книги как ее связанность, но связанность не по¬
всеместная, не обязательная и по своему смыслу разнооб¬
разная или разнородная. Если подобное толкование неясного
текста в данном месте книги правильное, то всякий читатель
книги поймет морфологическую категорию как категорию
разнородно связанных слов или разнородно связанных мел¬
ких категорий. Однако, с точки зрения лингвистики, морфо¬
логия вовсе не есть учение о цельных словах и, тем более,
не есть учение об их значении, но о тех формальных пока¬
зателях значения, которые по-разному варьируют данное зна¬
чение и сливаются с ним до полной неразрывности. Автор
книги выражается так, ка.к будто бы категория род. п. ед. ч.
муж. р. прилагательных была категорией всех слов род. п.
ед. ч. муж. р. прилагательных, в то время как морфологиче¬
ской категорией в данном случае являются только оконча¬
ния -ого, -его, взятые как всеобщий принцип. Если морфоло¬
гическую категорию нужно понимать иначе, то иначе и нуж¬
но давать ее определение.
204

ГРАММАТЕМА
Наконец, система грамматических категорий, необходимая
для теории грамматических моделей, завершается у автора
книги категорией грамматемы. Эту категорию он определяет
как «любую совокупность, которая состоит из морфологиче¬
ских категорий, поставленных в соответствие с некоторым
словом» (стр. 77). Если миновать обычную искусственность
выражений у автора, то, по-видимюму, слово «стол» будет
грамматемой в там случае, если будут формулированы все
его морфологические особенности. Но в данном случае един¬
ственной морфологической особенностью является та форма
этого слова, которая делает его именительным падежом.
Другими словами грамматема здесь есть форма именитель¬
ного падежа. При этом остается неясным, чем же граммате¬
ма отличается здесь от морфологической категории. В суб¬
стантивированном прилагательном морфологический принцип
не определяет собою части речи. В греческих и латинских
прилагательных двух и одного окончания морфологический
признак в четкой форме не определяет рода. В pluralia
tantum он не определяет собою числа. Нужно ли в этих
условиях считать, что часть речи, род и число не являются
морфологическими категориями? Наконец, как бы ни пони¬
мать морфологию и синтаксис, они все же в некотором смыс¬
ле противополагаются, а в некотором смысле сливаются.
Если грамматема есть объединение только морфологических
категорий, то значит ли это, что синтаксис не входит в грам¬
матику или морфологическую категорию нужно понимать
гораздо шире? Ни на какой из этих вопросов нет никакого
ответа, и понятие грамматемы остается непроанализиро¬
ванным.
Мы здесь не будем заниматься специально парадигмати¬
ческим и синтагматическим моделированием в грамматике,
поскольку об этом мы говорим в другом месте. Мы только
подведем итог того, что выше говорилось о грамматическом
моделировании вообще.
Б. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
О ГРАММАТИЧЕСКОМ МОДЕЛИРОВАНИИ ВЕЩИ
Во-первых, автор книги не дал определения грамматики,
а грамматическую категорию определил при помощи приема
idem per idem. Правда, однажды автор книги наметил спе¬
цифику грамматики в том, что она оперирует не только с
означающим, но и с означаемым. Но автор книги жестоко
ошибается, если он думает, что фонема есть нечто означаю¬
щее, а фонология есть наука об означающем. Фонема со-
205

вершенно ничего не означает. Фонема есть нечто совершен¬
но самостоятельное, и если она что-нибудь обозначает, то
только самое же себя, т. е. обозначает данный звук. Следо¬
вательно, грамматику трудно сопоставлять в данном отно¬
шении с фонологией. Если стать на путь полной формализа¬
ции, то и в грамматике не должно быть никаких рассужде¬
ний относительно обозначаемого. Кроме того, если не вскрыть
понятие значения слова в языке, то нечего здесь и говорить
о соотношении обозначающего и обозначаемого.
Во-вторых, в рассуждениях о грамматических моделях ав¬
тор книги продолжает игнорировать теорию отражения и
продолжает рассматривать модель так, как будто бы она не
была отражением какого-нибудь оригинала или какой-нибудь
действительности, а рассматривалась сама по себе, как ни
от чего не зависящая структура. Три момента понятия мо¬
дели, о которых автор книги говорил раньше (исходный эле¬
мент, кортеж элементов и разбиение на подмножества) тоже
забываются автором, когда он переходит к грамматическим
моделям; и о них кое-где можно только смутно догады¬
ваться.
В-третьих, станем, однако, на позицию максимально бла¬
гоприятную для автора. А именно, допустим, что он дал
определение грамматики и грамматической категории; и до¬
пустим, что теория моделей проводится им методически, ма¬
тематически и совершенно ясно. Все же и при таком подходе
к тексту книги невозможно определить, где тут кончается
математика и начинается грамматика и каков метод излагае¬
мой здесь математической лингвистики. Если остановиться
на алгебраических знаках и формулах, это не будет иметь
никакого отношения к лингвистике. Если же это применять
к лингвистике в таком готовом и формальном виде, то при¬
ходится базироваться на понятиях традиционной лингвисти¬
ки, которые часто весьма сложны, запутанны и представля¬
ют собою плохо систематизированное нагромождение круп¬
ных и специальных исследований. Нужно взять на веру
какую-нибудь категорию традиционной лингвистики, несмот¬
ря на ее сложность и запутанность, и прямо отождествлять
ее с какой-нибудь отвлеченной алгебраической формулой.
Это возможно только в порядке petitio principii: какой-нибудь
тезис традиционной грамматики, подлежащий математиче¬
скому освоению, сам привлекается в догматическом и некри¬
тическом виде для лингвистического освоения каких-то труд¬
ных формул алгебры.
В-четвертых, очень интересный термин «грамматема» оп¬
ределяется морфологически, в то время как морфология есть
только часть грамматики, да и то не очень ясно размежеван¬
ная другими ее частями. Морфологическая же категория
трактуется как разновидность т. н. связанной категории, при-
206

чем эту связанность, за отсутствием всяких разъяснений,
можно понимать только семантически. А тем самым рушится
и вся формализация грамматики.
Наконец, в-пятых, можно поставить вопрос и о том, це¬
лесообразен ли самый термин «математическая лингвистика»
и существует ли вообще такая наука. А. А. Реформатский в
своей статье: «Может ли быть математическая лингвистика?»
(Вестн. МГУ, сер. VII филология, журналистика, 1960, № 5,
стр. 57—66), признавая и за лингвистикой и за математикой
свой собственный предмет изучения и нисколько не отрицая
применения математических методов в лингвистике, протес¬
тует против признания особой науки под названием «мате¬
матическая лингвистика». Ведь математические методы и, в
частности, статистика применяются, вообще говоря, во всех
науках, но никто не говорит ни о математической биологии,
ни о математической психологии. Отдельные понятия и суж¬
дения в лингвистике, конечно, могут обозначаться разными
условными знаками на манер алгебры, но самая связь этих
понятий и самая связь этих суждений диктуется в лингви¬
стике не чем иным, как предметом самой же лингвистики, ее
собственными лингвистическими материалами, не имеющими
никакого отношения к алгебре. Также и обозначения шах¬
матных ходов при помощи букв и цифр дает возможность
более кратко рисовать картину шахматной игры, но сами по
себе они опять-таки не имеют к этой последней никакого от¬
ношения. Более глубокий смысл заключен в обозначениях,
имеющих место в т. н. математической логике. Но математи¬
ческая логика является скорее самой же математикой, из¬
ложенной при помощи особого метода, но не логикой, предмет
которой совсем иной, чем предмет математики. В результате
А. А. Реформатский делает заключение (стр. 64): «Что же
можно думать о «математической лингвистике» в свете все¬
го сказанного? Только то, что ее нет, не было и не может
быть». Эту формулу можно считать слишком резкой. Однако
особенно глубоких возражений против аргументов А. А. Ре¬
форматского покамест еще не было сделано. Не находим мы
этого возражения и в разбираемой нами книге.
ИЗ ЛИТЕРАТУРЫ ПРЕДМЕТА
Из новейших рассуждений о связи лингвистики с матема¬
тикой мы привели бы статью М. В. Мачавариани, напеча¬
танную в Вопр. языкозн. в 1963 г., № 3, стр. 85—91. Эта
статья призывает избегать механического перенесения мате¬
матики на лингвистику и отыскивает в самой лингвистике
такие общие структуры, которые без труда можно было бы
подвести под те или иные математические теории и тем са¬
мым укрепить и закрепить их точность. М. В. Мачавариани,
207

далее, отнюдь не отвергает традиционного языкознания, а,
наоборот, пользуется его последними достижениями, не го¬
няясь за полным отождествлением лингвистики с математи¬
кой. Этот автор хорошо понимает своеобразие языка в срав¬
нении с предметом математики, его текучесть, его сложность,
его историческую обусловленность, а также его исторические
наслоения, что также должно остерегать всякого от матема¬
тического механицизма в лингвистике. Простая статистика
тех или других явлений языка без их существенного раскры¬
тия, согласно автору, не имеет никакого отношения к языку
и к языкознанию, как бы эти статистические методы ни были
строги, точны и научны. Нельзя думать так, что без мате¬
матики и до нее само языкознание представляло собою ка¬
кую-то рыхлую и бесформенную массу и что только матема¬
тика впервые превращает лингвистику в науку: «...тенденции
к точности, строгости, логической последовательности дока¬
зательств, однозначности терминов и т. д. независимо воз¬
никли в самом языкознании, а сотрудничество с математикой
лишь стимулировало этот процесс. Из сказанного следует,
что только на этом основании говорить о возникновении
новой отрасли — математической лингвистики — нельзя»
(стр. 89). Автор против превращения лингвистики в резуль¬
тате применения методов математики в чисто дедуктивную
дисциплину. И вообще самый термин «математическая линг¬
вистика» М. В. Мачавариани понимает только стараясь со¬
хранить за лингвистикой ее собственное лицо и отбросить
всякие ненужные для нее абстрактные методы, способные
только задержать ее развитие.
Наконец, если говорить о самой возможности математи¬
ческой лингвистики (об этой возможности И. И. Ревзин, к
сожалению, не говорит ни одного слова), то необходимо на
деле показать, как можно и можно ли «переводить математи¬
ческие понятия на язык лингвистики. Очень хорошо говорит
об этом и как раз переводит математику на язык лингвисти¬
ки в небольшой, легко написанной, вполне элементарной, но
и вполне научной статье Р. Л. Добрушин «Математические
методы в лингвистике» («Математическое просвещение»,
№ 6, 1961). Если писать о математических методах в линг¬
вистике именно для лингвистов, то нужно пользоваться ме¬
тодами изложения именно вроде тех, которые употребляются
в этой статье Р. Л. Добрушина.
Подлинная критика методов изложения математической
лингвистики, конечно, предполагает, что критик сам исполь¬
зует те методы изложения, которые он считает правильными.
Поэтому по существу дела мы должны были сами и по-свое¬
му дать изложение тех категорий, которые мы считаем не¬
достаточно изложенными у И. И. Ревзина. Но это означало
бы то, что нам нужно было писать новое и, специальное ис¬
208

следование, которое вовсе не входит в план нашей настоящей
работы. Мы позволим себе только кратко указать на некото¬
рые, уже существующие методы изложения нашего предмета,
которые могут быть с успехом использованы всяким, кто хо¬
тел бы поработать в области математической лингвистики.
Кроме указанных выше работ, сейчас мы указали бы
на следующие. Очень ясные, очень простые и в то же
время строго научные характеристики основных категорий
дает, например, П. С. Кузнецов в своей книге «О принципах
изучения грамматики», М., 1961 9- О- С. Кулагина, которая
для традиционной лингвистики тоже слишком злоупотреб¬
ляет разными математическими обозначениями (которые, ве¬
роятно, очень нужны для математики, но совершенно беспо¬
лезны и вредны для лингвистики), по сути дела дает весьма
ясное и последовательное распределение основных категорий
математической лингвистики (слово, фраза, окрестность,
язык, разбиение, структура В, эквивалентность, регулярное
окружение, производное разбиение, единичное разбиение, се¬
мейство, класс, тип, отношение между типами) — в статье
«Об одном способе определения грамматических понятий на
базе теории множеств»2). Укажем также статью Н. Д. Анд¬
реева «Моделирование языка на базе его статистической и
теоретико-множественной структуры»3). Очень ясно крити¬
куют зарубежную структуральную лингвистику А. А. Ре¬
форматский в статье «Дихотомическая классификация диф¬
ференциальных признаков и фонематическая модель язы¬
ка» 4) и сам И. И. Ревзин в статье «О логической форме
лингвистических определений (на примере определения мор¬
фемы)»5). С. К. Шаумян в статье «Понятие фонемы <в свете
символической логики»6) убедительно установил несводи-
мюсть отношения звука речи и фонемы на отношения вида и
рода. Это — очень тонкая концепция, которую необходимо
усвоить всякому лингвисту. Точно так же наличие определен¬
ного рода отношений между фонемами, по Шаумяну, весьма
четко отличает фонемную область от области чисто акустиче¬
ской. Необходимо говорить о реляционной сущности фонемы,
а вместе с этим возникает необходимость использования и
математической логики. Эту работу С. К. Шаумяна также
J) Таково, напр., определение грамматических категорий на стр. 40,
лексемы на стр. 42, или морфемы на стр. 54—55.
2) Проблемы кибернетики, 1958, № 1.
3) Тезисы совещания по математической лингвистике, 15—21 апр.
1959 г., Л., 1959, стр. 15—22.
4) Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике, М.,
1961, стр. 106—122.
5) Применение логики в науке и технике, М., 1960, стр. 140—149.
6) Бюллетень объединения по проблемам машинного перевода, М.,
1957, № 5, стр. 58—82.
14 Зак. 1395
209

можно считать образцом ясного рассуждения в такой труд¬
ной области, какой является математическая лингвистика.
Таким образом, в советской лингвистике отнюдь не мало
такого рода исследований, которые не только соперничают с
зарубежной лингвистикой, но даже во многом ее превосхо¬
дят, являясь очередным и необходимым предметом изучения
для всякого советского передового лингвиста.
В заключение необходимо сказать, что почти все катего¬
рии, выдвигаемые в книге И. И. Ревзина, имеют существен¬
ное значение для лингвистики, и без их критического анализа
невозможна никакая, соответствующая современному научно¬
му уровню, научная лингвистика и, в частности, грамматика.
Однако критический анализ этих категорий производится в
книге И. И. Ревзина нецелесообразными методами, а изло¬
жение этого анализа страдает большой темнотой.
Если бы И. И. Ревзин поступал так же осмотрительно, как
то предлагает М. В. Мачавариани, то, надо полагать, все
наши возражения против его книги отпали бы. То положи¬
тельное, что содержится в разбираемой нами книге
И. И. Ревзина, частично мы используем, напр., в следующей
главе данной книги !).
9 Уже после сдачи настоящей нашей работы в производство вышла
в свет другая книга И. И. Ревзина под названием «Метод моделирования
и типология славянских языков», М., 1967, представляющая собою от¬
части переработку первой его книги, отчасти совершенно новые концеп¬
ции. Поскольку этот автор внимательнейшим образом учел замечания
своих многочисленных критиков, в том числе и мою критику, отказав¬
шись от целого ряда недостаточных суждений и заменив их другими, я
должен высоко ценить благородство этого автора, поставившего интере¬
сы науки и научного прогресса выше мелкого самолюбия. Ошибаемся мы
все, но мы далеко не все бываем готовы критически отнестись к собствен¬
ным неточностям и заменить их более прогрессивными концепциями.
К сожалению, я не мог успеть учесть все то новое, что И. И. Ревзин дает
в своей второй книге, и должен ограничиться только этим кратким заме¬
чанием.
210

IV
ОКРЕСТНОСТЬ И СЕМЕЙСТВО
КАК ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ
1. ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Неясности и путаница традиционных грамматик, а глав¬
ное, слишком дискретное изложение в них языкового мате¬
риала, побуждает современного исследователя задумываться
над вопросами о новых и более совершенных методах грам¬
матического анализа. В наших словарях обыкновенно ука¬
зываются различные значения данного слова. Но удивитель¬
ным является то, что при отсутствии больших навыков в дан¬
ном языке, а иной раз даже и при наличии таких навыков,
отнюдь не всякую фразу можно сразу же и без всяких коле¬
баний перевести на родной язык при помощи современных
словарей. Это происходит потому, что словарь может указы¬
вать только главнейшие значения данного слова, и, кроме то¬
го, с резким противоположением одного значения другому.
Но язык в этом смысле совершенно бесконечен. В зависимо¬
сти от бесконечных контекстов данное слово тоже приобре¬
тает бесконечное число разных семантических оттенков,
которые нельзя охватить ни в каком многотомном словаре.
Фонетика дает описание разных звуков, и эти описания мо¬
гут быть очень тщательными и подробными. Но как бы фоне¬
тика данного языка ни была тщательно и подробно построе¬
на, всякая фонетика совершенно бесконечна; и невозможно
зафиксировать все оттенки произношения данного звука,
если всерьез учитывать все отличия индивидуального и мест¬
ного произношения. Грамматика тоже состоит из того или
иного, но отнюдь не бесконечного, числа законов и правил.
Но то, что фактически мы находим в языке и, особенно, в
речи, несоизмеримо с этими законами и правилами, как бы
они ни были тщательно и подробно формулированы.
Такое положение дела в корне подрывает самые основы
всякой науки о языке. Всякая наука о языке волей-неволей
14*	211

состоит из конечного числа наблюдений и обобщений, а сам
язык бесконечно разнообразен не только в разные периоды
своего развития, но и на каждой отдельно взятой ступени
своего развития. Невольно возникает вопрос о том, как же
обходятся с подобным положением дела другие науки. Ведь
действительность бесконечно разнообразна не только в язы¬
ке. Таковой же является она и в истории и в природе. Спра¬
шивается: как справляется с бесконечным разнообразием дей¬
ствительности, например, наука о природе? Оказывается, для
того, чтобы формулировать какие-нибудь закономерности в
бесконечном разнообразии природы, привлекают самую точ¬
ную науку, математику, но вместе с тем, уже не ограничи¬
вают ее только одними конечными величинами. Эти конечные
величины только раздробили бы действительность на отдель¬
ные дискретные части, и живого изображения непрерывно
текучей действительности мы все равно не получили бы. Ока¬
зывается, даже и для суждения о конечных величинах необ¬
ходимо использование категории бесконечности, потому что,
повторяем, действительно существующие факты всегда бес¬
конечно разнообразны, хотя бы в каждый отдельный момент
они и представлялись бы конечными и единообразными. При¬
влечение категории бесконечности дало наукам о природе
мощное орудие для анализа путаницы, из которой состоит
действительность, и для превращения этой путаницы в систе¬
му вполне конечного числа закономерностей. Нельзя ли то
же самое проделать и в языкознании? Нельзя ли и здесь вве¬
сти принцип бесконечности так, чтобы он объяснял нам все
те языковые явления, которые при традиционных подходах
к языку, изображаются в дискретном виде и потому не от¬
ражают того, что фактически творится в языках?
В настоящем очерке мы хотели бы продумать, на первый
раз пока, те две математические категории, которые употреб¬
ляются в современной структуральной лингвистике и кото¬
рые, судя по их разработке в математике, казалось бы,
могли принести пользу и лингвистике. Это — понятие окрест¬
ности и семейства. Использование этих категорий в струк¬
туральной лингвистике никак нельзя назвать удовлетвори¬
тельным. Тем не менее, с привлечением этих категорий поло¬
жено начало большого дела. А завершено это дело будет, ко¬
нечно, не так скоро.
В настоящий момент, чтобы не разбрасываться в разные
стороны и сосредоточить свое внимание на самой категории
окрестности, мы не будем рассматривать в свете этой катего¬
рии решительно всю науку о языке, а возьмем только ту или
иную, более или менее простую и достаточно описанную в
традиционной лингвистике область. Именно, мы возьмем
212

категорию падежа1)- Но совершенно ясно, что наши рас¬
суждения будут равно в такой же мере относиться и к любой
другой грамматической категории. Они будут относиться в
равной мере и к лексикологии, и к фонетике и к любым вы¬
разительным приемам в языке, т. е. и ко всей стилистике и
поэтике. Однако, для нас важно представить себе в ясней¬
шей форме лингвистическую категорию окрестности вообще;
и если эта ясность будет достигнута, хотя бы на одной грам¬
матической категории, то тем самым учение об окрестности
уже получит значение и для разработки всех других проблем
и областей языка.
Жаль, что те лингвисты, которые употребляют понятие
окрестности, до сих пор не дали достаточно ясной разработ¬
ки этой категории, почему нам и придется начинать с эле¬
ментарнейших истин, подлинное место которых, казалось бы,
только в школьных руководствах. Главное то, что применение
математики в области изучения языка должно быть абсолют¬
но ясным всякому языковеду, воспитанному на традиционной
лингвистике. Очень легко заполнять целые страницы мате¬
матическими формулами, никак их не разъясняя для языко¬
ведов. Но против такого метода изложения математической
лингвистики мы решительно протестуем. Всякая наука долж¬
на быть, прежде всего ясной. Но для ясности необходимы
те элементарные наблюдения, которые доступны каждому.
Привилегированность в этом отношении может только повре¬
дить делу. Поэтому неизбежно начинать с элементарнейше¬
го и понятнейшего. Но посмотрим, что говорят об окрестности
математические лингвисты.
2. СТРУКТУРАЛИСТЫ О ПОНЯТИИ ОКРЕСТНОСТИ
В своей важной и интереанюй статье «Об одном способе
определения грамматических понятий на базе теории мно¬
жеств» О. С. Кулагина оставляет понятие окрестности без
всякого определения, надеясь, по-видимому, что оно вполне
’) Поскольку в данном очерке мы совершенно не ставим своей целью
систематическое учение о падежах, а рассматриваем падеж только в ка¬
честве примера, было бы неуместно приводить здесь всю огромную ли¬
тературу о падежах. Необходимые для нас описательные сведения чита¬
тель найдет в любом достаточно подробном курсе грамматики (например,
у Н. Греча, К. Аксакова, А. Потебни, В. Виноградова и вообще в совре¬
менных курсах русского языка). Что касается древне-классических язы¬
ков, то в многотомных грамматиках Р. Кюнера можно найти материалов
даже больше, чем это для нас сейчас требуется. В русской литературе
можно отметить работы И. В. Нетушила, П. Д. Первова и др. Весьма
интересное исследование Hjelmslev’a, La categorie des cas I—II. 1935,
нам придется оставить в стороне ввиду той узкой и специфической мето¬
дологии, которую мы здесь проводим в отношении всех языковых кате¬
горий вообще и, в частности, в отношении падежей.
213

понятно любому лингвисту. Всякое подмножество какого-ни¬
будь множества является для нее окрестностью для любого
элемента, входящего в это подмножество 9 • В таких выра¬
жениях лингвисту непонятно ни одно слово.
Понятие окрестности в лингвистических целях разраба¬
тывает и И. И. Ревзин 2).
При определении окрестности И. И. Ревзин заранее от¬
казывается от того метода формализации, при помощи кото¬
рого он рассматривает область фонологии. Грамматика, по
его мнению, уже обязательно требует какого-нибудь содер¬
жательного осмысления, что с нашей точки зрения, конечно,
является уже полным отказом от всякого математического
метода, всегда преследующего только обобщенные, а не ма¬
териально-смысловые формулы. Подобный отказ от формаль¬
но-математического понимания окрестности, конечно, может
нас только разочаровать. Ведь нам-то хотелось получить по¬
мощь у математики. А тут оказывается, что математика-то
и неприменима в грамматической области. И потом, почему
понятие окрестности используется только в грамматике? Оно
вполне применимо также и в области фонологии, где оно
выступает, пожалуй, даже в более простой и элементарной
форме.
Кроме того, — и это самое главное, —общее определение
окрестности, даваемое этим автором, очевидно, имеет мало
значения и для него самого, почему он тут же переходит и
к разным «интерпретациям» понятия окрестности.
Исходное определение у этого автора гласит: «Принад¬
лежность к одной окрестности двух слов... отражает то, что
они несут одинаковую семантическую информацию»,
(стр. 70). Конечно, о полной «одинаковости» двух информа¬
ций не может быть и речи, т. к. это было бы уже не два сло¬
ва, а просто одно слово. Очевидно, здесь идет речь об отне¬
сенности двух слов к какому-нибудь общему разряду слов
или, попросту говоря, о словах как видовых представителях
какой-нибудь общей родовой категории, или еще проще, об
отношении вада к роду. Но тогда уже и здесь становится яс¬
ным то, какое определение окрестности этот автор имеет в
виду. Окрестность у него есть, очевидно, не что иное, как со¬
вокупность всех видовых представителей данного рода в од¬
ной родовой области. Всякий скажет, что ради такого про¬
стейшего логического процесса, как подведение разных
видов рода под один род, или как разделение одного рода
на ряд его видовых представителей, совершенно нет никакой
нужды вводить понятие окрестности. Но послушаем, что
говорится об «интерпретациях» понятия окрестности.
]) Проблемы кибернетики. 1958, № 1, стр. 203.
2) И. И. Ревзин. Модели языка. М., 1962.
214

«Основная» интерпретация гласит: «Это система форм
словоизменения одного и того же слова». Из примера, кото¬
рый приводит здесь автор, видно, что он имеет в виду просто
склонение имен. А это значит, что окрестность в данном слу¬
чае есть просто парадигма склонения. На этом можно было
бы и покончить с понятием окрестности, которое является
вполне излишним, если существуют такие общеизвестные по¬
нятия как: «склонение», или «парадигма склонения», но ав¬
тор книги тут же заинтриговывает нас очень интересным и
многообещающим заявлением: «...мы будем иметь в виду
структурный принцип регулярности систем словоформ». Это
значит, что окрестность будет рассматриваться как структу¬
ра и не только как структура, но и как модель для всех вхо¬
дящих в нее словоизменений, и, наконец, не только как мо¬
дель, но и как принцип регулярности всех словоизмененных
форм, входящих в эту их родовую общность. Те три интер¬
претации категории окрестности, о которых дальше пойдет
речь, не имеют никакого отношения ни к принципу структу¬
ры, ни к принципу модели, ни к принципу регулярного рас¬
пределения элементов окрестности в самой окрестности.
В самом деле, «Первая интерпретация» выставляет толь¬
ко тот простейший тезис, что «внутрь одной окрестности по¬
падают те и только те формы, объединенные общей лекси¬
ческой морфемой, которые входят в одну парадигму скло¬
нения или в одну парадигму спряжения». Это определение
окрестности построено на логической ошибке idem per idem:
парадигма склонения (т. е. то, что в данном случае является
примером на окрестность) есть то, что состоит из падежей; а
падежи есть то, что входит в парадигму склонения.
Эта ошибка уже вполне «незамаскированно» выступает
во «Второй интерпретации»: «Внутрь одной окрестности по¬
падают формы, имеющие общую основу и образованные наи¬
более продуктивными флексиями и суффиксами, почти не
знающими ограничений в своем употреблении». «Третья
интерпретация» отличается от второй только тем, что в ней
имеются в виду слова с общей лексической морфемой «без
каких-либо ограничений на продуктивность окончаний и суф¬
фиксов» (стр. 70—72). Таким образом, понятие окрестности
в применении к склонению вообще никак не определяется,
а заодно никак не определяется и понятие падежа. Вместо
этого дается обычное школьное утверждение, что падежи об¬
разуют собою склонение, а склонение состоит из падежей.
В дальнейшем, правда, еще дается определение падежа по
А. Н. Колмогорову; но оно излагается так, что обходится без
всякого понятия окрестности.
Теперь посмотрим, что говорят о понятии окрестности не
математические лингвисты, а сами математики.
215

3. ПОНЯТИЕ ОКРЕСТНОСТИ В МАТЕМАТИКЕ
Действительно, определение окрестности в математике
начинается, приблизительно, с того, о чем говорят и матема-
тико-лингвисты. Окрестность можно понимать и на прямой,
и на плоскости, и на поверхности, и в многомерном прост¬
ранстве, и в тео1ри1и функций .и даже просто в теории числсвых
последовательностей. Сейчас для нас достаточно будет ска¬
зать только о самом простом, именно: об окрестности какой-
нибудь точки на прямой.
Окрестностью данной точки на прямой, гласит основное
утверждение математиков, является любой интервал этой
прямой, в который входит данная точка. Вот этим единствен¬
ным определением окрестности и оперируют математико-линг-
висты. Однако, по1след1ние упускают из .виду то обстоятельст¬
во, что наибольшую общность и с виду максимальную не¬
определенность математики допускают только потому, что¬
бы дать свой предмет в наиболее точном виде, лишенном
всяких случайностей и потому содержащем в себе макси¬
мальную смысловую насыщенность, которая обычно тут же и
развертывается в целую конкретную теорию, а иной раз до
поры до времени так и оставляется в самом общем и, с пер¬
вого взгляда, в неопределенном виде. Это самое происходит
в математике с определением окрестности.
Сначала дается такое определение, которое ввиду своей
общности кажется профанам либо самоочевидным, либо сов¬
сем ненужным. Ведь всякому ясно, что окрестность Москвы
есть та земная поверхность, в пределах которой и находится
Москва. Казалось бы, здесь и задуматься-то не над чем. Но
удивительным образом математико-лингвисты только и взя¬
ли из математического учения об окрестности лишь этот пер¬
вый самоочевидный и потому вполне бесполезный и никому
ненужный тезис, забывая, что тезис этот в математике не¬
возможно понимать только буквально и изолированно и что
в нем зажата огромная математическая область, которая у
математиков тут же и развертывается в целую теорию, а не
остается в виде мертвого и неподвижного тезиса. Автор на¬
стоящего очерка должен просить у математиков извинения за
толкование элементарнейшего предмета, который для них
слишком уж ясен и прост, и вовсе не требует такого популяр¬
ного размазывания. Однако, пишем мы сейчас не для мате¬
матиков, но для лингвистов, которых хотим избавить от
испуга перед математико-лингвистами и которым хотим разъ¬
яснить понятным и обывательским языком, что математика,
действительно может принести огромную пользу лингвистике,
а не оставаться непонятной абракадаброй.
Спросим себя: как это возможно, чтобы точка на прямой
входила в какой-нибудь интервал этой прямой? Это возмож-
216

но только потому, что в данном интервале есть и еще какая-
нибудь, хотя бы одна, точка. Ведь, если этой другой точки
нет, тогда наш интервал только и будет состоять из одной
первично данной точки, т. е. вовсе не будет интервалом. Те¬
перь зададим себе другой вопрос: как возможно, чтобы на
каком-нибудь интервале прямой было две точки? Это воз¬
можно только потому, что эти две точки отличаются друг от
друга, т. к. иначе было бы не две точки, а опять-таки только
одна. Зададим также и третий вопрос: что нужно для того,
чтобы две точки на прямой отличались между собою? Для
этого необходимо, чтобы между данными двумя точками бы¬
ло какое-нибудь расстояние, т. е., чтобы между этими двумя
точками можно было бы поместить еще и третью точку.
Очевидно, что тот же самый вопрос нужно поставить и о трех
точках, о четырех, о пяти точках и т. д. Другими словами,
если имеется на данном интервале одна точка, то это воз¬
можно только потому, что на данном интервале возможна
и целая бесконечность точек. Вот что значило невинное, и с
первого взгляда, банальное утверждение, что окрестность
точки — есть тот интервал прямой, в котором данная точка
помещается. Уже маленькое напряжение мысли приводит
здесь к понятию беоконечности точек, из которых состоит
окрестность; а математико-лингвисты только и взяли исход¬
ный математический тезис о нахождении точки в интервале
и тем самым превратили его в очевиднейшую и вполне бес¬
плодную банальность.
Но попробуем еще минуту задуматься над положением
точки в интервале — окрестности, как тут же вытекает и еще
один очень важный вывод: как бы две точки на данном ин¬
тервале ни были близки одна к другой, они могут быть еще
ближе того. А это значит, что все точки данного интервала
прямой мы рассматриваем, как переменные, как всегда по¬
движные, как всегда стремящиеся к другим точкам, которые
являются для них пределом и которые они никогда достиг¬
нуть не могут. Какая-нибудь переменная точка бесконечно
приближается к постоянной или последовательность положе¬
ний данной точки имеет другую точку своим пределом, если
с момента определенной близости переменной точки к по¬
стоянной, переменная всегда остается в окрестности постоян¬
ной точки. Следовательно, окрестностью данной точки на
прямой является целая бесконечность точек этого интервала,
как угодно к ней близких. Вот в этом-то и заключается все
дело, в этой как угодно большой, взаимной близости точек.
И подобного рода тезис в скрытой форме уже содержался в
первоначальном тезисе, который, как мы уже сказали выше,
никак нельзя брать в метафизической изоляции и тем самым
превращать его в ненужную банальность.
217

Можно сказать и иначе. Если мы имеем какое-нибудь
бесконечное множество, то предельной точкой этого беско¬
нечного множества является такая точка, в окрестности кото¬
рой содержится другая, хотя бы одна, отличная от нее точка,
входящая в данное бесконечное множество. Таким образом,
окрестность данной точки состоит из бесконечного числа бес¬
конечно малых приращений данной величины, данной функ¬
ции и вообще стремление каждой точки к своему пределу.
Понятие окрестности обеспечивает для данной величины воз¬
можность бесконечно малых приращений, когда она стремит¬
ся к своему пределу.
Мы не будем здесь давать определение предела. Оно
очень просто, и для ознакомления с ним достаточно самого
краткого руководства по математическому анализу. Его
можно дать более точно и более подробно, его можно дать и
в самой общей форме. Если мы скажем, что пределом данной
числовой последовательности является такое число, расстоя¬
ние которого от любого числа последовательностей, как бы
оно велико ни было, может стать меньше любой заданной
величины, то подобного определения для нас сейчас вполне
достаточно. Всякие уточнения читатель легко найдет уже в
элементарных руководствах по математике. И приводить их
нам в данном очерке являлось бы излишней роскошью, кото¬
рая только отвлекла бы в-нимание читателя от нашей основ¬
ной проблемы.
4. ЗНАЧЕНИЕ МАТЕМАТИЧЕСКОГО ПОНЯТИЯ
ОКРЕСТНОСТИ ДЛЯ лингвистики
Если теперь мы вернемся к лингвистике и заговорим о
падежах, как это мы наметили выше, то условимся под точ¬
кой понимать падеж, а под окрестностью — парадигму скло¬
нения. Тогда получится, что каждый падеж, хотя и может
рассматриваться, как нечто устойчивое, неподвижное и по¬
стоянное, тем не менее должен одновременно с этим рас¬
сматриваться и как пребывающий в состоянии вечного изме¬
нения. Он есть только предел для бесконечного множества
то более, то менее приближающихся к нему значений, причем
значения эти могут быть меньше любой заданной величины,
т. е. едва заметно отличаются друг от друга. При этом, по¬
добно тому как распределение точек на прямой сразу же
рисует перед нами ту или иную фигуру этого распределения,
т. е. по необходимости является структурой, подобно этому
и падежи предстают перед нами в виде точного и вполне
определенного распределения, т. е. образуют собою каждый
в отдельности и вместе взнтые тоже определенную смысловую
структуру, которую обычно и называют парадигмой склоне¬
ния, а мы сейчас должны будем назвать окрестностью. Мало
218

того. Как значение падежа непрерывно меняется от падежа
к падежу, подобно этому и вся система падежей тоже стре¬
мится к определенному пределу, т. е. переменное значение па¬
дежа есть только в небольшом масштабе данное воспроизве¬
дение такого же процесса и всей падежной системы, т. е. пе¬
ременное значение падежа — есть модель переменного
значения и всей падежной системы.
Следовательно, применение математического учения об
окрестности к лингвистике сразу же дает в руки лингвиста
ряд крупнейших идей, выраженных к тому же максимально
точно. А именно: 1) всякий падеж — есть та или иная опре¬
деленная категория; 2) всякая падежная категория окружена
бесчисленными другими категориями, то более, то менее
близкими к ее основному значению; 3) все падежи-категории
развертываются по определенному закону в целую систему
категорий, образующую то, что и необходимо назвать окрест¬
ностью падежа и всех (падежей вместе взятых; 4) поскольку
развертывание всех падежей происходит по определенному
закону и заканчивается определенной системой, т. е. пара¬
дигмой склонения, или окрестностью, эта парадигма или
окрестность, структурна и, наконец, 5) любая структура мо¬
жет реализоваться в разных областях и на разных материа¬
лах, воспроизводясь совершенно точно, но ввиду чуждости
новых материалов, оставаясь в них только в виде некоторой
формы или схемы, в виде, как мы теперь говорим, модели,
вследствие чего каждая реальная структура в языке берется
не только самостоятельно и изолированно, но и как возмож¬
ность бесконечных перевоплощений, как принцип реализа¬
ции на разных и, притом тоже бесконечных, материалах. Ни
одна из этих идей не выражена у математико-лингвистов
определенным образом, т. е., другими словами, ни одна из
идей математического учения об окрестности не использова¬
на математико-лингвистами для лингвистики. Использован
здесь только первый тезис математической теории окрестно¬
сти с исключением всего дальнейшего развития этой теории.
Но первый тезис, как бы он ни был .правилен, «непререкаем
и очевиден, если его брать в полной изоляции от всей мате¬
матической теории окрестности, вопреки научному построе¬
нию этой теории у самих математиков, вовсе не есть резуль¬
тат применения математики к лингвистике, а есть только ре¬
зультат использования математической терминологии с приме¬
нением все тех же методов школьной грамматики, но с «игно¬
рированием передовых научно-лингвистических исследований.
Что можно было бы сказать о представителе той или другой
научной дисциплины, если бы он из всего геометрического
учения о треугольниках воспользовался только одним первым
определением: треугольник — есть часть плоскости, ограни¬
ченная тремя прямыми линиями? Можно ли было бы на этом
219

основании какую-нибудь ботанику или зоологию называть
математической ботаникой или математической зоологией?
Или какую дисциплину можно было бы назвать механико¬
математической только на том одном основании, что она ис¬
пользовала тезис: тело, на которое не действует никакая си¬
ла, находится в покое или в прямолинейном и равномерном
движении, минуя все те выводы, которые делаются отсюда
хотя бы только одной теоретической механикой.
Эти идеи, получаемые нами в точнейшем виде из матема¬
тической теории окрестности, в разных смыслах чрезвычайно
важны для лингвистики.
Первая идея укрепляет нас в мысли о том, что падеж во
всяком случае есть именно падеж, а не что-нибудь иное. Та¬
кая простейшая истина многим лингвистам кажется иллю¬
зорной и даже совсем неправильной. Из того, что каждый па¬
деж в любых языках, где он имеется, обладает множеством
разных значений, тотчас же делают вывод, что никакой па¬
деж вообще не имеет никакого основного значения, а являет¬
ся конгломератом каких попало и даже труднообозримых
значений. Такой радикальный вывод, несомненно, страдает
недостатоком конструктивной мысли у лингвистов и основан
на ползучем эмпиризме, вполне преодоленном теперь во всех
науках, и, вопреки фактам, продолжающий существовать в
позитивистски-настроенных умах только в виде некритиче¬
ского предрассудка. Думают, что язык вырабатывает какие
попало формы выражения и притом неизвестно для чего.
Казалось бы, если падежи в том или другом языке твердо
зафиксированы морфологически, то должно же это иметь ка¬
кое-нибудь назначение, как бы нм были сложны отношения
между морфологией и семантикой. Правда, традиционный,
ползучий эмпиризм и позитивистский скептицизм создали
собою целый период в истории языкознания совсем недаром
и совсем не без пользы. Часто они весьма удачно борются с
абстрактными схемами в языкознании, с метафизически-ди-
скретными категориями и пополняют старую терминологию
свежими, живыми и весьма разнообразными материалами.
Однако, уничтожение на этом основании самой категории
падежа было бы началом разрушения и всякой грамматики
как науки, потому что все другие грамматические категории
тоже отличаются огромным количеством разноречивых зна¬
чений и на этом основании их тоже нужно было бы аннули¬
ровать.
Вторая огромная идея, получающая для себя точное ма¬
тематическое основание, способна удовлетворить потребности
самых рьяных эмпириков и позитивистов. Именно, эта идея
формулирует для нас ту особенность языка, которая хотя и
чувствуется каждым на практике, но почти никогда не осоз¬
нается до степени категорической формулировки, особенно
220

в математическом виде. Если мы сейчас говорили о твердом
и устойчивом основном значении падежа (а падеж для нас
во всем этом изложении является только примером любой
грамматической категории), то теперь с такой же решитель¬
ностью мы должны постулировать и бесконечную текучесть
падежа, наличие бесконечного числа разнообразных и разно¬
речивых оттенков вокруг его основного значения,его едва за¬
метные и едва уловимые семантические оттенки и переливы,
которые ю:н получает в языке и в речи. Накопление подобного
рода оттенков каждую минуту способно отвлечь внимание
исследователя настолько далеко от основного значения паде¬
жа, что оно для него уже совсем теряется из виду и способно
перестать быть какой-нибудь определенной категорией. Эти
шесть, эти пять, эти двадцать пять падежей, возможные в
разных языках, являются только вехами непрерывного из¬
менения самого смысла того или другого падежа. Выражаясь
философски и диалектически, каждый падеж есть только уз¬
ловой пункт на линии смыслового движения всей падежной
области или, как мы теперь можем выразиться точно мате¬
матически, всей падежной окрестности. Так же как путем
постепенного нагревания или охлаждения воды мы можем по¬
лучить три разных категории вещества, — твердой, жидкой и
газообразной, — и из одного и того же непрерывного процесса
получается три разных и уже вполне прерывных, т. е. четко
отличных одна от другой категории вещества, точно так же
и в результате едва заметных изменений какой-нибудь одной
грамматической категории, мы, после исчерпания всех ее
основных признаков, вдруг переходим совершенно к другой
грамматической категории. Это просто является частным
случаем диалектического закона перехода от непрерывно ме¬
няющегося качества, в результате определенного количества
изменений, совершенно к новому качеству, часто мало напо¬
минающему то прежнее качество, которое стало претерпевать
свои изменения. Как видим, переход от одной грамматической
категории к другой может быть достаточно точно формули¬
рован уже средствами общего диалектического метода. Но
вот сейчас мы получаем другую формулу взаимоотношения
грамматических категорий, выраженную уже средствами ма¬
тематики. И это стало возможным благодаря теории окрест¬
ности.
Лингвисты часто затрудняются, — ив этом они не так
уже неправы, — в вопросе об основном значении каждого
падежа. Действительно, конкретное значение каждого падежа
в живом контексте языка и речи настолько разнообразно,
пестро и трудносводимо к одной какой-нибудь идее, что де¬
лаются в конце-концов понятными сомнения иной раз весьма
крупных лингвистов найти и формулировать какое-нибудь
основное значение данного падежа. Но вот математика дает
221

нам в руки одну точнейшую категорию, которая должна
устранить для нас всякие сомнения в этой проблеме. А, имен¬
но, каждый данный падеж есть только предел бесконечного
числа отдельных его значений, могущих стать ближе к его
основному значению, чем любое конкретное его выражение.
Скептики, отрицающие возможность формулировать основное
значение падежа, могут получить от этого полное удовлет¬
ворение, поскольку никакого основного значения падежа от
них в данном случае и не требуется, т. к. оно 1недостиж,и’мо
ни для каких приближенных значений падежа. Это, именно,
предел бесконечного числа переменных величин, а не какое-
нибудь одно отдельно взятое значение падежа. С другой сто¬
роны, однако, скептики и исследователи-позитивисты в дан¬
ном случае лишаются всякого права на абсолютный реляти¬
визм, потому что хотя бы и в качестве предела, но каждый
падеж все же обладает своим определенным значением.
Единственное требование, которое налагается на скептиков
этим учением о падежах-пределах, сводится к тому, чтобы не
перечислять все конкретные значения данного падежа как по¬
пало, без всякого порядка и вне всяких закономерностей.
Пусть значений данного падежа будет очень много, и пусть
их будет даже бесконечное количество. Однако, математиче¬
ский подход к предмету повелительно требует, чтобы все эти
значения, конечные или бесконечные, находимые нами в кон¬
кретных живых языках и в литературных памятниках, рас¬
пределялись так, чтобы тем самым устанавливалась та или
иная смысловая закономерность развития этих значений,
чтобы значения эти не перечислялись сумбурно, но чтобы в
них было заметно движение смысла и направления этого
движения в определенную сторону, чтобы в каком-то, пусть
даже и очень большом отдалении все же виделся тот пре¬
дел, к которому направляется движение смысла всех отдель¬
ных и мелких случаев функционирования данного падежа в
живом языке и речи.
Отсюда вытекает и то, что основное значение каждого па¬
дежа может даже и не формулироваться точным образом,
если для этого имеются какие-нибудь препятствия эмпириче-
ски-исследовательского характера. Другими словами, основ¬
ное значение падежа может даже и не иметь конститутивного
значения. Но зато оно обязательно должно иметь значение
принципа, с точки зрения которого рассматриваются все бес¬
конечные конкретные значения данного падежа, пусть даже
какой-нибудь гипотезы или проблемы, без которых невозмо¬
жен осмысленный обзор всех эмпирически наблюдаемых от¬
дельных значений и семантических оттенков данного падежа
в языке и речи. Можно сказать, если всерьез пользоваться
понятием предела, что основное значение падежа имеет не
конститутивное, но регулятивное значение. Без этого учение
222

о падежах, а это значит и вся грамматика, превращается в
хаос неизвестно каких явлений, становится на путь релятиви¬
стского слепого и ползучего эмпиризма и, в конце-концов, пе¬
рестает быть наукой.
Таково огромное значение для грамматики и вообще для
науки о языке понятие предела, а это значит и математиче¬
ской теории окрестности.
Третья идея, которую мы извлекаем из математической
теории окрестности, гласит нам о структурном характере
каждого падежа и соотношения падежей, а это значит и о
структурном характере всех вообще грамматических катего¬
рий. В данном случае, структуру мы пока понимаем как
единство и определенность смыслового развития. Граммати¬
сты разных языков и разных стран часто отличались и по¬
стоянно еще и теперь отличаются вполне сумбурным перечис¬
лением разных смысловых особенностей, излагаемых ими
I рамматических категорий. При таком перечислении остается
незаметным то семантическое движение, которое и приводит
нас от одного падежа к другому и вообще от одной грамма¬
тической категории к другой. Это касается, конечно, не
только грамматики. Стоит развернуть любой словарь, как и
словарь обнаруживает при объяснении каждого слова, что
автор словаря старается только перечислить главные значе¬
ния данного слова, почти не отдавая себе отчета в том, ка¬
ким образом каждое отдельное значение переходит здесь в
другое. Очень редко авторы словарей рисуют нам самое дви¬
жение смысла слова, так, чтобы все слово являлось чем-то
единым, пусть то исторически или систематически и пусть то
будут самые разноречивые и даже противоречивые значения
данного слова. Этот бесструктурный метод семантики при¬
меняется обычно и грамматистами, так что семантику от¬
дельных категорий приходится только механически запоми¬
нать и вызубривать, не отдавая себе никакого отчета в тех
семантических направлениях, в которых развивается данная
категория. Поэтому нечего удивляться и тому, что падежи
оказываются оторванными друг от друга и становится невоз¬
можным вообще перейти от одной грамматической категории
к другой.
Отсюда сама собой вытекает необходимость и четвертой
идеи, которую мы вывели выше для лингвистики из матема¬
тической теории окрестностей. Если мы будем тщательно на¬
блюдать движение смысла как внутри данной грамматиче¬
ской категории, так и от одной категории к другой, чтобы
ясным становилось само появление каждой категории и она
уже переставала быть неожиданным и никак немотивирован¬
ным придатком к уже изученным нами категориям, то ясно,
что и все те категории, которые мы сочтем достаточными для
исчерпания данного движения смысла, тоже будут пред¬
223

ставлять собою нечто единое и цельное, нечто единораздель¬
ное, другими словами, вся данная парадигма склонения,
равно как и каждый отдельный падеж или, выражаясь мате¬
матически, окрестность отдельного падежа и всех падежей,
тоже будет структурой. И структура эта ввиду непрерывного
движения всего категориального развития данного типа на¬
пример, в результате смыслового развития падежей и их
смыслового взаимоперехода, тоже должна представляться
вечно подвижной, и исторически и систематически, веч¬
но стремящейся к некоему пределу, который, как гласит
элементарное математическое учение, потому и является пре¬
делом, что никогда не достижим, и подлинная сущность ко¬
торого заключается, может быть, только в том, чтобы быть
определенным законом развития для бесконечно приближаю¬
щихся к нему отдельных величин. Ведь, если нет предела для
какого-нибудь движения, это значит, что движение не имеет
никакого определенного направления. И, если нет предела
развития, это значит, что нет и никакого направления для
такого развития; и может ли оно быть, в таком случае, раз¬
витием вообще? Кроме того, предельность, строго говоря,
еще не есть абсолютная неподвижность. Сам предел тоже
может двигаться, переводя тем самым приближенно-стремя-
щиеся к нему величины уже ib другое измерение, так что та¬
кая переменная величина с подвижным пределом сразу дви¬
жется в двух или нескольких измерениях. В истории языков
так и случилось с падежами. Оказалось, что не только суще¬
ствовали смысловые переходы от одного падежа к другому,
но и сама падежная категория пребывала в движении, по¬
камест не дошла до полного своего флективного исчезновения
в некоторых современных языках.
Сейчас мы говорили о непрерывном движении смысла
внутри каждой отдельной категории и между разными от¬
дельными категориями. Необходимая для этого движения за¬
кономерность получила у нас название структуры. Другими
словами, структурой для нас явилось в данном случае посте¬
пенное, непрерывное и бесконечное движение переменной ве¬
личины к ее пределу. Однако в данном случае это не есть
единственное понимание структуры. Категория структуры
играет огромную роль также и для постоянных величин, не
только для одних переменных, если вообще ставится вопрос
о каком-нибудь определенном соотношении данных постоян¬
ных величин и о превращении их в единую и неделимую (хо¬
тя и раздельную, т. е. внутри себя различимую) цельность.
Если мы возьмем все отдельные значения, например, роди¬
тельного падежа, как они перечисляются в грамматике того
или иного языка, то даже и без формулировки их сплошного
взаимного перехода, а уже в том дискретном виде, как их
обычно рисуют грамматисты, они всегда поддаются превра-
224

щению их в нечто цельное. И если этого у грамматистов нс
происходит, то не потому, что это невыполнимо или очень
трудно, но исключительно потому, что это обычно не являет¬
ся темой исследования, и грамматисты просто не ставят себе
такой задачи. Это является более статическим пониманием
структуры, в то время, как предыдущее понимание, основан¬
ное на движении переменных величин к своему пределу,
можно назвать динамическим пониманием структуры. При¬
меры на статическое и динамическое понимание структур и
падежей мы приводим ниже.
Наконец, велико значение и указанной нами выше, пятой
идеи, а именно, идеи модели. Всякая модель предполагает
какой-нибудь оригинал, какое-нибудь воспроизведение этого
оригинала и какое-нибудь определенное отношение между
тем и другим. На основании какого-нибудь закона или метода
воспроизведенный оригинал и есть модель оригинала. Будем
считать, что каждая грамматическая категория есть некото¬
рого рода оригинал, а ее бесконечные семантические пред¬
ставители— есть модели этого оригинала. Тогда становится
ясным, что и каждый падеж является моделью единой и об¬
щей категории падежа, и все падежи, взятые вместе, являют¬
ся моделью еще новых систем или парадигм склонения, ко¬
торые возникали или могут возникнуть в языке на почве
бесконечной языковой семантики. Кроме того, и каждая па¬
дежная категория и вся парадигма склонения являются
моделями для бесконечного числа также и подчиненных им
отдельных слов, получаемых ими в реальном языке и в кон¬
кретной речи. Пусть, например, мы определили категорию
родительного падежа. Русские слова «стола», «дерева»,
«цветка» и т. п. являются в языке конкретными воплощения¬
ми общей категории родительного падежа, ее реализацией, ее
воспроизведением. «Родительность» всех этих родительных
падежей будет их моделью. Таким образом, если не всякая
структура есть модель (поскольку не всякая структура мыс¬
лится реализованной на различных материалах, а может рас¬
сматриваться и вполне самостоятельно), то всякая модель
уже обязательно есть структура (поскольку возникает она
только в результате переноса той или иной структуры на те
или иные и, в принципе бесконечные по своему числу, мате¬
риалы). Если математическое учение об окрестности застав¬
ляет нас рассматривать всякое множество как вполне упоря¬
доченное, т. е. как единораздельную структуру, то тем самым
мы получаем подход и к учению о моделях, которые явля¬
ются не чем иным, как практическим воспроизведением дан¬
ной отвлеченной структуры на том или ином языковом ма¬
териале. Поэтому моделировать данную категорию в языке —
это значит, во-первых, определить ее внутреннюю структуру,
а во-вторых, рассмотреть эту структуру как принцип ее вос¬
15 Зак. 1395
225

произведения, ее функционирования на разных материалах,
как потенциальную заряженность порождаемых ею воспро¬
изведений.
Всякий лингвист и даже всякий профан, изучивший
школьную грамматику, прекрасно чувствует, что между па¬
дежами существует какое-то единство, или что они относятся
к какой-то единой и цельной области языка или речи. Но
в чем заключается это единство и как формулировать эту
цельность, это мало кто умеет делать, а большинству это
даже и в голову не приходит. Вместо этой темноты и нераз¬
берихи выдвигается ясное и точное понятие модели. Оно ри¬
сует нам не только единство смыслового направления при
переходе отдельных частных значений данного падежа к это¬
му данному падежу вообще, при переходе одного падежа к
другому и, наконец, при переходе всех падежей к их зако¬
номерной системе; но также и подчиненность соответствую¬
щей реальной языковой семантики всем этим падежным
структурам, создавая тем самым смысловое регулирование и
структурно-категориальное оформление любого имени, упо¬
требленного в данном падеже.
Попробуем теперь привести для указанных выше пяти
больших идеи, возникающих на базе теории окрестности,
некоторые примеры из учения о падежах в русском языке и
отчасти в других индоевропейских языках, не гоняясь ни за
какой полнотой, ни за какой точностью приводимых иллюст¬
раций. Последняя оговорка имеет значение не потому, что
автор не сумел или не имел времени разобраться в материа¬
лах русской грамматики, но потому, что самый этот предмет,
как показано выше, одним из своих оснований имеет стихию
языковой непрерывности, запрещающей удовлетворяться
только одними изолированными примерами и только на них
базироваться. Невозможно демонстрировать непрерывность
отдельными изолированными и прерывными значениями.
Можно только указывать некоторого рода вехи или узловые
пункты на фоне бесконечно развивающейся языковой непре¬
рывности. Однако эти вехи и эти смысловые узлы должны
указывать нам направление, в котором происходит непре¬
рывный и живой процесс языка. Поэтому и сама непрерыв¬
ность и связанные с ней категории структуры, модели и окре¬
стности являются для нас только принципами рассмотрения
и восприятия языковой действительности, но отнюдь не мето¬
дами ее изложения и, уж во всяком случае, не реально
данной и вполне устойчивой картины самого языка. Пусть
имеется два каких-нибудь значения данного падежа. Если мы
ограничимся только указанием этих двух значений, это будет
абстрактной метафизикой некоторого дискретного множест¬
ва, состоящего из отдельных, ничем не спаянных между со¬
бою, явлений. Но, если мы, имея каких-нибудь два, близких
226

одно к другому, значения данного падежа, будем считать, что
в живом языке и в живой речи промежуток между этими
двумя значениями может быть всегда заполнен бесконечным
множеством всяких других значений того же падежа, едва
отличающихся друг от друга, это будет значить, что указан¬
ные два значения одного и того же падежа рассматриваются
нами с точки зрения принципа непрерывности. И даже если
при изложении этого предмета мы не сумеем конкретно ука
зать эти промежуточные значения, которые сплошь перели¬
ваются одно в другое, все-таки уже самый принцип непре¬
рывности обеспечит для нас возможность появления в кон¬
кретном языке тончайших промежуточных оттенков; да это
и всякий внимательный наблюдатель сам прекрасно пони¬
мает, удивляясь бесконечным семантическим переливам од¬
ной и той же языковой категории, если она берется в живом
контексте речи. А в раздельном научном изложении, конечно,
можно указать только отдельные вехи непрерывного языко¬
вого процесса, только отдельные узловые пункты вечно ме¬
няющихся категорий падежа, равно как и всякой другой
грамматической категории.
Будем исходить из того, что язык есть орудие сознатель¬
ного общения между людьми. В языке кто-то обязательно
говорит о чем-то и притом кому-то. В отличие от абстракт¬
ного мышления, где каждая категория имеет самостоятель¬
ное значение и объединяется другой только в порядке логи¬
ческой системы, язык всегда говорит о каком-нибудь объек¬
те, с которым тот или иной субъект находится в состоянии
сознательного общения. Это касается любой грамматической
категории, но мы сейчас подвергнем рассмотрению только
одну категорию падежа.
Всякий падеж тоже есть и некоторого рода субъект и не¬
которого рода объект и некоторого рода отношение между
субъектом и объектом. Это отношение субъекта и объекта,
характерное для языка вообще, выражается в разных частях
речи по-разному. Когда мы говорим о падеже, то, очевидно
речь едет об мм^ни, т. е. об отношении субъекта к объекту
в том виде, как оно дано в имени. В имени тоже что-то го¬
ворится о чем-то, т. к. иначе оно было бы бесполезно для
целей осмысленного общения. В имени есть то, о чем что-ни¬
будь говорится, то, что именно говорится, и то, как именно
говорится. Вот это субъект — объектное отношение и есть ка¬
тегория падежа. Падеж есть субъект — объектное отношение,
выраженное в имени и средствами только одного имени. От¬
сюда обычное определение падежа в традиционной лингви¬
стике. Его определяют то как отношение имени к предложе¬
нию, т. е. как выражение функционирования имени в предло¬
жении, то как отношение к предложению и вообще словосо¬
четанию, то как вообще отношение имени к любым другим
15*
227

элементам связной речи. По-видимому, это последнее и са¬
мое широкое определение падежа — есть и самое правильное.
Мы, по крайней мере, остановимся пока на нем, не отрицая
других возможных определений.
Само собой разумеется, что падеж, понимаемый в таком
широком смысле слова, является категорией весьма богатой;
и неудивительно после этого, что количество флективных па¬
дежей в языках весьма разнообразно, а теоретически падеж
вообще мыслим в бесконечно-разнообразном виде и потому
количество падежей, с точки зрения теоретической граммати¬
ки, принципиально бесконечно. Конечно, никакой язык не мо¬
жет формально зафиксировать все свои падежи полностью.
Падеж, как мы его определили выше, вообще даже не есть
флективная категория и потому может выражаться какими
угодно другими языковыми средствами, вовсе не только
флексиями. Мы остановимся, однако, на флективно-выражен¬
ных падежах, поскольку наличие флексий уже во всяком слу¬
чае требует соответствующего семантического и коммуника¬
тивного анализа. Если оставить в стороне зват. п., который
связан с предложением чисто внешним образом (поскольку
само предложение в нем совсем не нуждается), то в санскри¬
те мы найдем 7 падежей, в старославянском и русском язы¬
ках — 6, в классической латыни — 5, в древнегреческом — 4,
в современном немецком — 3, в английском — вместо преж¬
них 4-х падежей, собственно говоря, только — 1 падеж, кро¬
ме общего падежа (а, именно, родительный принадлежности,
в местоимениях же намечается 2 падежа), во французском —
1 общий падеж или, другими словами, ни одного флек¬
тивного падежа. В архаических языках мы находим целые
десятки падежей. И вообще некоторые лингвисты считают
проблему падежа неразрешимой. Это происходит от того, что
у лингвистов почти всегда возникает желание втиснуть все
падежное многообразие языков в те или иные строго-отче¬
каненные категории. В этом смысле проблема падежа, конеч¬
но, неразрешима. Но как раз математическое учение об
окрестности дает возможность обозревать бесконечные па¬
дежные различия без погружения в неисчислимость и в бес¬
порядочную спутанность падежей и учит нас находить зако¬
номерности в тех областях, которые на первый взгляд, ка¬
залось бы, лишены всякого порядка и закономерности.
Попробуем обозреть результаты традиционной описательной
науки в области русского языка, дополняя их некоторыми
наблюдениями из других языков; и попробуем реально убе¬
диться в том, что математическое учение об окрестности
дает здесь лингвистам в руки весьма мощное орудие для
установления закономерностей в падежной области.
228

5. ИЛЛЮСТРАТИВНЫЙ МАТЕРИАЛ ИЗ ОБЛАСТИ
УЧЕНИЯ О ПАДЕЖАХ
Рассмотренные у нас выше математические принципы мы
попробуем сейчас демонстрировать на категориях грамматики
и. главным образом, на падежах. По необходимости мы
д«элжны будем приводить многочисленные примеры из обла¬
сти лексики и семантики. Чтобы не сбивать читателя с толку,
мы тут же должны сказать, что в данном случае нас никак
не будет интересовать ни лексика, взятая сама по себе, ни
взятая сама по себе семантика. Ведь лексика и семантика
являются той областью (вернее, одной из областей), где
грамматические категории находят для себя осуществление
и воплощение. Теоретически рассуждая, теория падежей во¬
все не нуждается ни в какой лексике, ни в какой семантике и
даже ни в каких морфологических показателях. И то, и дру¬
гое и третье может иметь бесконечно разнообразный вид; и
формулировка падежной категории ни в какой мере от этого
не зависит. Можно было бы не приводить никаких лексико¬
морфологических или семантических примеров, а просто дать
отвлеченное определение падежа и обозначить какими-нибудь
условными знаками все разновидности каждой падежной ка¬
тегории. Так часто и поступают те структуралисты, которые,
выставляя тот или иной отвлеченный тезис, не могут или
не хотят приводить реальных примеров из естественных язы¬
ков, чтобы тем самым тщательно охранить логическую чи¬
стоту своего формализованного тезиса. Зато, однако, тем
самым эти исследователи делают свой тезис непонятным
с точки зрения естественных языков. Так поступать мы не
будем, и буквенные обозначения необходимых для нас логи¬
ческих деталей не будут нас устраивать. Мы просто станем
вести себя так, как ведет себя всякий грамматист естествен¬
ного языка, т. е. мы будем формулировать и падеж вообще,
и каждый отдельный падеж и разновидности отдельных па¬
дежей, тут же приводя примеры из естественных языков и
нисколько не стесняясь никакой лексикой и никакой семан¬
тикой. Нужно только помнить, что приводимые нами лексико¬
семантические примеры являются не чем иным, как только
демонстрацией падежа вообще, данного отдельного падежа
и категориальных разновидностей данного отдельного паде¬
жа. Необходимо выработать в себе привычку понимать всю
падежную область как определенную систему грамматиче¬
ских, а именно, чисто категориальных отношений, которая
для своего теоретического конструирования нисколько не
нуждается ни в фонологии, ни в морфологии, ни в лексике,
ни в семантике, хотя свою подлинную реализацию она на¬
ходит именно в этих областях. Только тогда чистота пред¬
ложенного у нас выше математического метода будет соблю¬
229

дена, и только тогда можно будет говорить о методологиче-
ски-последовательном применении математики к грамматике.
Это обязательно нужно иметь в виду в наших рассуждениях
о падеже как о коммуникативно выраженном отношении
имени к имени или имени к действию, т. е. об отношении
субъекта и объекта действия в пределах имени.
Необходимо сделать и еще одно предварительное заме¬
чание. Оригинальность грамматических категорий, их услов¬
ная самостоятельность и их несводимость ни на какие дру¬
гие языковые уровни заставляет нас не только оберегать
чистоту падежной категории, но также и ее структурную
многомерность, которая часто возникает вместо более прими¬
тивной линейной структуры. Так, например, привлечение
кроме существительного также и прилагательных, числи¬
тельных или местоимений создает при характеристике дан¬
ного падежа некую определенную многомерность. Часть речи,
привлекаемая для характеристики падежа, осложняет его
структуру и из линейной делает ее многомерной. Окрестность
можно понимать и не только на основе корневой морфемы
как инварианта и морфологических показателей как вариа¬
ции, но и на основе любого аффикса как инварианта, а всех
прочих элементов слова как вариаций. Ясно, что при таком
положении дела принцип многомерности тоже должен полу¬
чить большое значение.
Наконец, приступая к иллюстративным материалам по
падежам, мы должны обратить внимание еще и на то, что
необходимо отгородиться от тех проблем, которые, может
быть, и существенны для нас, но которые не входят в план
нашего изложения. Именно, с точки зрения логики, все ос¬
новные категории, несомненно, должны быть точно определе¬
ны; а то, что остается без определения, должно так и ква¬
лифицироваться как пока еще не подвергшееся точному
определению. Так, падеж предполагает наше знание о том,
что такое имя, о падежах которого будет идти речь. А для
определения того, что такое имя, необходимо определить, что
такое часть речи. А для определения того, что такое часть
речи, необходим целый аппарат предварительных категорий,
поддающихся анализу только с большим трудом. Мы не бу¬
дем определять ни того, что такое морфема или слово, ни
того, что такое часть речи, ни того, что такое имя. Согласно
нашему плану это в данном очерке должно остаться без
определения. Да и понятию падежа мы даем, скорее, только
рабочее определение. Существо же этой категории тоже тре¬
бует особого анализа и притом в специальной работе, а не
там, где этот падеж является только одной из возможных и
притом весьма многочисленных иллюстраций. Сейчас для нас
существенно только то, что падеж является коммуникативно
выраженным отношением одного имени к другому или отно¬
230

шением между именем и действием. Называя эти два члена
отношения субъектом и объектом, мы тоже, собственно го¬
воря, еще весьма далеки от логической точности, так что
окончательные разъяснения по данному вопросу тоже могут
даваться только в специальной работе. Сейчас нас интересует
только само отношение двух элементов связной речи, без
которого в учении о падежах нельзя двинуться ни на шаг.
Все прочие логические уточнения с самого начала не входят
в план нашего очерка.
Переходя к иллюстрации этих субъект-объектных отноше¬
ний в имени, которые обычно именуются падежами, мы преж¬
де всего будем исходить из того положения дела, когда субъ¬
ект может иметь нулевое общение с объектом. Такой субъект
ведь тоже нужно иметь в виду, поскольку подобного рода
общение также есть своеобразная ориентация субъекта в
окружающей его действительности. Именительный падеж есть
демонстрация как раз такого субъекта, который пока еще
несоотнесен ни с какими другими, окружающими его, объ¬
ектами. Правда, это еще не значит, что он указывает на какую-
нибудь абсолютно изолированную метафизическую субстан¬
цию. Субъект, выступающий в им. п., является носителем бес¬
конечного числа предикаций и потенциальной заряженности
любыми соотношениями со всеми возможными для него
объектами. Тем не менее им. п. говорит только об активной
смысловой значимости субъекта, как такового, об его неза¬
висимой смысловой активности, хотя тут же ясно, что эта
независимая активность готова каждое мгновение перейти
из общей и потенциальной в какую-нибудь частичную, но уже
конкретную активность. Если всякий падеж есть категория
отношения данного имени к другим элементам связной речи,
то им. п. — есть категория соотношения субъекта с самим
собою. Им. п. говорит, что субъект есть именно субъект, а не
что-нибудь другое. Поэтому вся объективная характеристика
такого субъекта мыслится только потенциальной и потому
в им. п. не выражается ровно никакого отношения субъекта
к объекту.
Между прочим, античные грамматисты сделали огромную
и роковую ошибку, назвав этот падеж так, что его единст¬
венной функцией как будто бы является только одно наиме¬
нование предмета. Собственно говоря, уже и каждый падеж
что-нибудь именует, т. е. является им. п. Да и может ли че¬
ловеческое слово вообще употребляться так, чтобы ровно
ничего не именовать, ровно никакого предмета не называть?
Даже т. н. служебные слова или частицы только в порядке
недоразумения противопоставляются т. н. знаменательным
словам, как будто бы союз или предлог действительно ничего
не обозначают, ничего не «знаменуют», т. е. ничего не зна¬
чат. Если они ничего не значат, то им вообще нет места
231

в языке. Если же союз и предлог что-нибудь значат, то они
тоже являются «знаменательными» словами, только их зна¬
чения относятся к более сложным предметам, которые нужно
уметь формулировать. Тем более ошибочно именовать неза¬
висимый субъект «именительным падежом». Этот падеж пра¬
вильнее было бы назвать субстанциальным падежом (casus
substantialis), а не просто именительным. Но терминология
здесь, конечно, не при чем. Дело здесь заключается в неза¬
висимости существования, а не просто в наименованности.
Теперь пойдем дальше, т. е. перейдем от независимого
субъекта к окружающим его объектам. Чтобы соблюсти стро¬
гую логическую последовательность и не излагать падежи во
всей их сумбурной семантике, будем исходить из максималь¬
но пассивного объекта, переходить к его постепенно нара¬
стающей активности и заканчивать той его максимальной
смысловой активностью, которая приравнивает его уже к
им. п., но не к им. п. независимого субъекта, а к им. п. неза¬
висимого объекта.
Подыскивая в индоевропейских языках и, в частности, в
русском языке, такой максимально пассивный падеж, мы, не¬
сомненно, наталкиваемся на т. н. винительный падеж. Терми¬
нология его тоже достаточно уродлива и тоже восходит к на¬
ивности античных грамматистов. Впрочем, последние рас¬
суждали еще более уродливо, назвав его не просто вин. п.,
но даже почему-то «обвинительным» падежом (accusare
именно значит «обвинять»). Секрет этой уродливой термино¬
логии очень прост. Хотели попросту сказать, что этот падеж
обозначает собою тот предмет, в направлении которого раз¬
вивается действие глагола, имея в виду особенно переходные
глаголы. Такой предмет и трактовался как «причина» дейст¬
вия или «вина» для данного глагольного действия. Но, если
это так, то, конечно, было бы гораздо правильнее назвать
этот падеж или casus causalis, «причинный падеж», или
casus obiectus, «противолежащий падеж», объективный па¬
деж, casus obiectivus, пад. «объективный». Здесь, вообще го¬
воря, мыслится полная пассивность объекта. Субъект или
целиком его создает, уничтожая его вместе с тем — «есть
рыбу», «стирать пятно», «рубить лес», «срывать цветы», а
также оставляя его в законченном виде, — «писать письмо»,
«рисовать картину», «варить кашу», даже с некоторыми при¬
знаками самостоятельности, — двойной винительный в раз¬
ных языках и в том числе в старославянском, — «постави
уношу князя им» (имея в виду второй из этих двух вини¬
тельных); или объект оказывается уже готовым, а субъект
им только овладевает, — «купить книгу», «убить медведя»,
«надеть платье». При этом овладевание объектом может
мыслиться и в отношении качественном, качественно-количе¬
ственном, — асе. relationis или respectivus, в греч. яз. calos
232

to soma («прекрасный телом»); или только в количественном,
имея в виду его пространственное, временное, весовое, во¬
обще то, или иное частично-количественное овладевание, —
«пройти километр», «посвятить всю жизнь», «заплатить три
копейки». Таковы же многочисленные значения вин. п. и в
других индоевропейских языках, и прежде всего в санскрите,
греческом, латинском, старославянском яз. Когда объект не
создается, а является уже готовым для субъекта, и субъект
им только овладевает, то в этом втором случае, конечно,
объект становится гораздо более самостоятельным. Он еще
более самостоятелен тогда, когда субъект действия им не
овладевает, а только стремится к нему, движется в его на¬
правлении. Это нарастание активности объекта, который вна¬
чале мыслится совершенно пассивным, из приведенных при¬
меров вполне очевидно. Ясно, что между указанными у нас
выше категориями вин. п. существует также и бесконечное
количество промежуточных звеньев. Так, объект в выражении
«принимать гостей» более активен, чем в примере «возить са¬
лазки», но более пассивен, чем в выражении «воспитывать де¬
тей» или «любить цветы» (имея в виду покупку и разведение
цветов, а также постоянное ухаживание за ними). Проме¬
жуточные оттенки неисчислимы даже здесь в пределах ука¬
занных выше категорий вин. п. в русском языке.
Так, в санскрите соединения вин. п. отвлеченного предме¬
та с глаголами «ходить», «приходить» создает идею соответ¬
ствующего процесса («проходить», «достигать», «старика»,
«стареть»). Подобного рода вин. п., в котором плохо диффе¬
ренцируется движение, и предмет, в направлении которого
происходит движение, по-видимому, менее пассивен, чем
вин. п. в русском не только «варить кашу», но и «воспиты¬
вать детей», таков же, напр., вин. п. внутреннего объекта в
греческом и латинском языках (сравни «думу думать», «шут¬
ку шутить»). А когда санскрит начинает понимать вин. п.
существительного или чаще прилагательного в смысле наре¬
чия, то ввиду несвязанности наречия в смысле управления с
другими членами предложения делает этот падеж еще более
активным, чем указанный нами сейчас русский вин. п. с обо¬
значением количества. Греческие и латинские вин. п. при та¬
ких глаголах, которые по-русски требуют других падежей
или падежей с предлогами, явно нужно понимать более пас¬
сивно, чем соответствующие русские падежи. Если мы по-гре¬
чески глагол «поступать несправедливо» или «оказывать доб¬
ро» ставим с вин. п., то, очевидно, предмет глагольного дей¬
ствия мыслится здесь пассивнее, чем в русском дап. п., и мало
чем отличается от обозначения тех объектов, которые указы¬
вают только направление действия, а не на его качественное
содержание. Таковы же и вин. п. в греческом и латинском
языках при verba affectuum. Винительный падеж такого ти¬
233

па активнее простой качественности объекта, определяющего
собою направление действия. Он активнее также и того ви¬
нительного в древних языках, который обычно называется
accus. relationis или aocus. graecus. С другой стороны, вто¬
рой винительный падеж в греческом, латинском, старославян¬
ском двойном винительном указывает, наоборот, на слишком
большую самостоятельность предмета, выходящую за пре¬
делы того, что мы видели сейчас в русском языке. Правда,
эта самостоятельность здесь не только не достигла той ак-
тив1ности субъекта, которая мыслится в именительном паде¬
же, но даже и той потенциальной активности, которую мы
сейчас увидим в русском дательном падеже, и той обобщен¬
ной активности, которую мы найдем в родительном падеже.
Поэтому она в сущности здесь пока еще чрезвычайно пас¬
сивна. Самостоятельность действия, или, вернее, существова¬
ния, скорее зависит здесь от управляющего глагола, чем от
самого вин. п., который все еще достаточно пассивен.
В итоге предложенных выше замечаний о вин. п. в рус¬
ском и др. языках, имея в виду семантическую структуру
этого падежа, в смысле последовательного нарастания его
активности, можно было бы предложить приблизительно ни¬
жеследующую схему, которая, конечно, отнюдь не бесспорна,
требует всякого рода уточнений и дополнений и вообще яв¬
ляется только построением кое-каких не очень твердых вех
в безбрежном семантическом поле этого падежа.
1) Объект не только впервые создается, но тут же и уни¬
чтожается субъектом глагольного действия, — «жарить ры¬
бу», «есть рыбу», «стирать пятно», «срывать цветы». 2) Объ¬
ект впервые создается, но тут же не уничтожается, а оста¬
ется в том виде, как он создан — «писать письмо», «стро¬
ить дом». 3) Объект, далее, хотя и создается субъектом гла¬
гольного действия, но начинает функционировать в подчерк¬
нутом виде самостоятельно, уже вне всякой зависимости от
субъекта, как, напр., второй винительный в обороте двойно¬
го винительного. 4) Объекту, далее, остается целиком осво¬
бодиться от создавания его субъектом, и он теперь начинает
мыслиться как нечто субстанциальное, независимое от него,
несмотря на грамматическую зависимость, как, напр., вин. п.
в выражениях «рассматривать картину» или «фотографиро¬
вать здание». Здесь уже сам субъект начинает интересовать¬
ся объектом и к нему стремиться. С другой стороны, посте¬
пенно смелеющий объект не только становится целью стрем¬
ления для субъекта, но уже 5) начинает характеризовать
собою тот субъект, который его создавал, либо качествен¬
но — асе. relationis, — либо количественно, — «пройти два
километра». 6) Объект получает далее настолько большую
самостоятельность, что субъекту уже приходится овладевать
им извне, как чем-то существующим еще до всякого гла¬
234

гольного действия. И это сопротивление объекта либо пас¬
сивно, — «возить салазки», либо активно — «ловить рыбу»,
«убить медведя». 7) Действенность объекта дорастает до
необходимости для субъекта глагольного действия считаться
с таким объектом и в более сложном смысле слова. Когда
мы говорим «принимать гостей», мы имеем в виду весьма
сложную систему отношений хозяев и гостей. «Гости» — это
не «салазки» и не «рыба» и уж тем более не «километры».
Когда мы говорим «разводить цветы», тут, пожалуй, возни
еще больше. Цветы надо посадить или купить, их надо по¬
ливать и вообще за ними ухаживать, и это очень длительно.
Само собою разумеется, что вин. п. в таком выражении как
«воспитывать детей» еще самостоятельней и сложнее и для
субъекта еще ответственнее. 8) Активность объекта может
оказаться даже вполне равной активности субъекта, как,
напр., в греч. gameo, «вступаю в брак», с вин. п., поскольку
при вступлении в брак это вступление одинаково совершает¬
ся и мужчиной и женщиной. Ясно, что тут уже рукой подать
и до прямого нападения объекта на субъект, того или иного
прямого воздействия на него, вопреки грамматической пас¬
сивности вин. п. вообще. Греч, глагол manthano значит
«учусь», но он ставится с вин. п., который в данном случае
указывает на то, чему именно учится субъект глагольного
действия. Поэтому грамматически субъект в данном случае
мыслится действующим на объект, а фактически и коммуни¬
кативно оказывается, что объект действует на субъект. То же
самое мы имеем и в таких греч. глаголах, как thaymadzo,
«удивляюсь», с вин. п., или langchano, «получаю по жребию»,
тоже с вин. п. или lanthano, «я скрыт от кого или чего»,
причем лицо или предмет, от которого субъект здесь скры¬
вается, стоит в вин. п. Если раньше объект только еще соз¬
давался субъектом или субъект самостоятельно вступал с
ним в какие-нибудь связи, то во всех приведенных только что
случаях субъект оказывается совершенно пассивным, а вся
активность принадлежит объекту в вин. п. Весьма активны
вин. п. при verba affectuum в греч. dedienai, trein или лат.
timeo, metuo. 9) Вин. п. способен выражать собою даже та¬
кой объект, который почти неотличим от направленного на
него субъекта и ничтожно мало дифференцирован от дейст¬
вия субъекта. Таков вин. п. т.н. «внутреннего объекта»,—
«думу думать», «шутку шутить», «дело делать». 10) Наконец,
подобно тому как вначале объект в вин. п. был всецело соз¬
данием соответствующего субъекта и даже мог от него по¬
гибать, подобно этому в языках нередки случаи, когда объ¬
ект, поставленный в вин. п., тоже и нападает на субъект
глагольного действия и даже его полностью уничтожает, как,
напр., в лат. pereo aliquem (Плавт), «я погибаю от кого».
Сюда же можно отнести вин. п. в таких русских выражениях
235

как «получить смертный приговор», «погубить свою жизнь»
или «иметь неизлечимую болезнь». В одном отношении и еще
большей самостоятельности достигает вин. п., когда он ста¬
новится наречием. Этим адвербиальным наречиям, конечно,
очень далеко до самостоятельности им. п. Однако в системе
предложения они уже вполне свободны от всякой зависимо¬
сти, от какого-нибудь управления со стороны имен или гла¬
голов, — «хорошо», «плохо», «быстро», с аналогичными фак¬
тами из греч., лат. и др. языков.
Нечего и говорить о том, что возможны и всякие другие,
промежуточные звенья между указанными значениями вин. п.
Во всяком естественном языке этих оттенков вин. п. беско¬
нечное количество. Можно сказать, что сколько контекстов
имеется для вин. п., столько же имеется и различных семан¬
тических оттенков вин. п.
Напомним еще раз, что, приводя разные примеры на
вин. п., мы отнюдь не занимаемся ни семантикой специально,
ни лексикой специально. Если мы скажем, что формально —
грамматически вин. п. обозначает максимально пассивный
объект, а семантически он может обозначать любую степень
активности этого объекта, то эти наши слова ни в каком слу¬
чае нельзя принимать в том смысле, что мы нарушаем един¬
ство предмета грамматики и сбиваемся на семантику. Дело
здесь совсем не в семантике, которая привлекается здесь
только для иллюстрации падежной категории, а дело исклю¬
чительно в категориальной дифференциации самой же грам¬
матической категории падежа. И, собственно говоря, тут да¬
же и нельзя было бы говорить о противоположности фор¬
мально-грамматической и семантической точки зрения. Эти
обе точки зрения продиктованы одним стремлением пони¬
мать грамматику коммуникативно. И то, что обычно назы¬
вается формально-грамматическим подходом — есть фиксация
более общей коммуникативной значимости падежа; а то, что
мы в нашем очерке называем семантической трактовкой, от¬
носится только к более конкретной коммуникативной значи¬
мости падежа.
Допустим теперь, что наш объект становится еще более
активным. Он не только не создается впервые в результате
действия субъекта, т. е. в результате глагольного действия,
но даже и не просто воспринимает воздействие на него субъ¬
екта, сам оставаясь вполне пассивным, но теперь уже сам
начинает активно действовать. Но пусть его действие, в по¬
рядке нашей структурной последовательности, пока еще толь¬
ко потенциально. Здесь тоже возможны бесконечные оттенки,
но два из них сами собой бросаются в глаза в русском языке.
Во-первых, эта потенциальность объекта может тракто¬
ваться только в виде простой и самой общей опосредствован-
ности потенциального действия объекта. Это т. н. предложный
236

падеж. Предлог «в» указывает на нечто совершающееся внут¬
ри предмета, предлог «на» имеет в виду поверхность пред¬
мета, предлог «при» — пребывание рядом с предметом, пред¬
логи «о» и «по» говорят о действиях, отделенных от
предмета каким-нибудь расстоянием или временем. В угро-
финских языках имеются падежи, которые без всяких пред¬
логов уже сами по себе указывают на объекты самых раз¬
нообразных действий субъекта. Эти действия указывают и на
пребывание внутри объекта, а также и на проникновение
внутрь этих объектов, на выхождение изнутри предмета
наружу, на движение сверху вниз или снизу вверх, на пре¬
бывание предмета на поверхности другого предмета, около
него или вообще вне его, включая сопровождение, соучастие,
лишение или сравнение. Падежи здесь обозначают и состоя¬
ние предмета и переход в новое состояние, достижение им
других предметов и даже превращение в них. Объекты здесь
большей частью до некоторой степени активны, потому что
нечто совершается именно в связи с ними. Однако говорить
об их реальной активности еще рано. Активность эта пока
еще вполне потенциальна, являясь только общим условием
для тех или других действий субъекта в связи с ними. Дру¬
гими словами, активность тут -не только потенциальна, но и
опосредствованно-потенциальна. Это падеж — опосредство¬
ванно-потенциального объекта.
Во-вторых, потенциальность объекта может получать и
вполне непосредственный характер. Это — непосредственно¬
потенциальный падеж. Субъект тут все еще очень силен, но
он уже считается с объектом, с его нуждами, с его интереса¬
ми, с его скрытыми или явными возможностями, которые
вот-вот могут стать и реальной активностью, но пока еще не
становятся ею. Понвидимому, это по преимуществу т. н. да¬
тельный падеж. Напрасно, однако, говорится, что дат. п. —
есть падеж косвенного объекта. Падеж объекта и «прямого»
и «косвенного» — это вин. п. или предложный п., а не дат. п.
Терминологическая путаница поддерживается здесь еще и
тем, что все падежи кроме им. п. тоже обычно называются
косвенными. И потом, что значит в данном случае косвен¬
ность? «Ловить рыбу» указывает, вероятно, скорее на кос¬
венность, чем на прямоту, ведь «доверять товарищу», «радо¬
ваться успеху», «вредить здоровью» — это те выражения, ко¬
торые предполагают гораздо более прямое и непосредствен¬
ное отношение к объекту, чем в таких выражениях как «ве¬
сить килограмм», «чинить звонок» или «колоть дрова». Но,
конечно, и здесь дело не в терминологии. Дело здесь в том,
что объект, оставаясь сам по себе пассивным, тем не менее
уже одним фактом своего существования вызывает в окру¬
жающих его субъектах те или другие переживания и даже
заставляет их так или иначе действовать. Объект активен
237

здесь пока только как цель глагольного действия, более или
менее отдаленная, или как причина, но только как причина
невольная, активно никак не реализуемая, как такая цель,
которая пока еще ставится только тем же субъектом глаголь¬
ного действия. Но дат. п. в русском языке достигает выра¬
жения и более активных действий предмета. Собственно го¬
воря, оставаясь в пределах дат. п., мы и в этих случаях все
еще не имеем прямой активности объекта, а, скорее, только
говорим об активности его состояний, переживаний или вооб¬
ще претерпеваний. Активность здесь не сама субстанция
объекта в том виде, как она активна в субъекте, когда он
выступает в им. п. Активны здесь, скорее, состояния этой
субстанции, те или иные ее внутренние свойства и качества,
но не она сама. В таких выражениях как «мне весело», «мне
скучно», «мне холодно», «Ивану померещилось», «скотине
привольно на лугу» — активен пока еще не сам объект пред¬
ложения, но активно, скорее, его окружение. Однако этот
объект, выраженный здесь в дат. п., почти уже готов стать
подлинным субъектом. Ему пока не хватает самостоятельной
субстанциальности, поскольку он здесь — нечто воспринимаю¬
щее, претерпевающее и, тем самым, пассивное. Но по своему
внутреннему состоянию этот объект здесь уже вполне акти¬
вен и переживает эту активность вполне непосредственно.
Поэтому дат. п. и можно назвать непосредственно-потенци¬
альным, непосредственно воспринимающим, не субстанциаль¬
но, но акциденциально-активным.
В греческом языке можно наблюдать очень интересные
переливы семантических оттенков дательного падежа иной
раз такие тонкие, что грамматисты даже не имеют возмож¬
ности зафиксировать их терминологически. Если распределить
значение греческого дательного падежа в порядке нарастаю¬
щей его смысловой активности, то наиболее пассивным да¬
тельным падежом придется считать такие падежи, как dat.
loci, temporis, mensurae, modi. Когда грек понятие «В Пифо¬
не» выражал просто дательным падежом без предлога от
слова «Пифон», то, очевидно, это предполагает очень боль¬
шую пассивность смыслового проявления этого Пифона. Де¬
ло сразу получает другой оборот, когда дательный падеж
привлекается в греческом языке для выражения точки зре¬
ния, как напр., в выражении: «плывущим пятый день» в
смысле «с точки зрения плывущих был пятый день». Еще бо¬
лее активность пробуждается в dat. respectivus, или dat.
relationis, когда, напр., приписывается предмету какое-нибудь
свойство «по природе», или «от природы». «Природа», по¬
ставленная здесь в дательном падеже, уже заметно действует,
заметно проявляет себя. Далее идет dat. ethicus «вы у меня
(дат. без предлога) не шумите». Еще шаг вперед, и — мы
получаем дательный принадлежности, или dat. possessivus.
238

«У меня есть деньги» содержит более сильный дательный
падеж: «у меня (дат. без предлога), чем в выражении «вы у
меня не шумите». Дальнейшее усиление активности идет по¬
следовательно в падежах: dat. sociativus, instrumenti, causae,
auctoris, и предикативный дательный в двойном дательном.
В таком выражении как «я пользуюсь собакой в качестве
сторожа», где слова «в качестве сторожа» передаются по-
гречески простым дательным падежом без предлога, «сторо¬
жем», активнюсть объекта, несомненно, выступает весьма
сильно, содержа в себе уже элементы активности субъекта.
Впрочем, подобного рода греческий дательный падеж семан¬
тически очень сложен, поскольку оттенки инструментальности
целевого использования образа действия причинности и жи¬
вого, более или менее самостоятельного действия, предика¬
тивности и еще чего-то другого переплетаются и сплавляют¬
ся здесь в один неразличимый комплекс. Остается отбросить
эту акциденциальную активность, эту потенциальную под¬
верженность или воспринимаемость и заменить активностью
самой субстанции, и — мы получаем уже активную субстан¬
циальность, не потенциальную, но реальную активность, ко¬
торая, вообще говоря, и выражена в т. н. род. п. и твор. п.
Это не может быть независимой реальной активностью са¬
мого субъекта, поскольку таковую выражает особый падеж,
т. е. падеж именительный. Во всех т.н. «косвенных» падежах
речь все время идет не о самом субъекте (это — сфера
им. п.), но только об объекте предложения. Однако здесь вся
сущность дела в том и заключается, что этот объект из со¬
стояния полной пассивности через потенциальность приходит
к своей полной активности, продолжая все время оставаться
все же предметом действия, а не его субъектом.
Род. п. во всех языках очень сложен. Он содержит неис¬
числимое множество семантических оттенков, которые невоз¬
можно даже и обозреть, а тем более формулировать. Остает¬
ся только, как везде, устанавливать некоторого рода вехи или
узловые пункты на линии непрерывной семантической теку¬
чести этого падежа и с точки зрения истории этого падежа
и с точки зрения его описательно или диалектически-постро-
яемой системы. Самый термин «родительный падеж» тоже
достаточно уродлив, т. к. остается неизвестным, кто тут ро¬
дители и кто дети, и кто кого здесь порождает. Изучение фак¬
тического функционирования этого падежа в языках свиде¬
тельствует о том, что в основном это, действительно, есть
падеж какого-то рода или родового понятия, соотнесенного с
тем или другим его видовым представителем. Поэтому, если
уже пользоваться понятием рода, то лучше было бы назвать
его casus generalis, т. е. «родовой» падеж, но уже никак не
casus genetivus, т. е. никак не «род. п.».
239

Эта родовая общность род. п. дает возможность выражать
при его помощи объект уже и в качестве субъекта, более или
менее активного, но не перестающего быть в то же самое
время объектом, т. к. иначе это был бы уже просто им. п.
Прежде всего, в отличие от дать п., где активность объек¬
та доведена только до степени свойственных ему внутренних
состояний, род. п. уже прямо выражает субъект, хотя оттен¬
ков этой субъективности в данном случае бесконечное коли¬
чество. Род. п. говорит о лишении объекта, — «лишаться
брата» и даже об его отсутствии, — «нет денег». В этих слу¬
чаях объект в род. п. только с виду слабее объекта в дат. п.
В тех выражениях, где род. п. указывает на лишение или от¬
сутствие чего-нибудь негласно или бессознательно мыслится
долженствование для предмета существовать, а его вот нет.
Другими словами, род. п. в этих случаях уже говорит о ре¬
альности активного субъекта, хотя и мыслит его пока отри¬
цательно. Этот субъект, выраженный род. п., может и
впервые только создаваться, — «постройка здания»; дости¬
гаться, когда он уже существует, — «ждать погоды», «доби¬
ваться назначения» и просто быть объектом для чего-ни¬
будь, — «не любить лжи», «ловля рыбы». Несомненно,
должна существовать какая-нибудь разница между объектом
в вин. п. и объектом в род. п. Когда мы говорим «ловить
рыбу», мы рассматриваем рыбу только как объект нашего
действия, хотя он, может быть, до некоторой степени и со¬
противляется глагольному действию. Когда же мы говорим
«ловля рыбы», то род. п. «рыбы» указывает на то, что су¬
ществует и рыба вообще, которую никто не ловит; и род. п.
в данном случае указывает только на известный участок рыб¬
ной области вообще. Вот этого-то как раз и не было в объ¬
екте, выражаемом в дат. п. Другими словами, род. п. объекта
сильнее и в смысловом отношении активнее, чем вин. п. объ¬
екта. Этим же характером отличается, по-видимому, род. п.
сравнения, — «ярче молнии».
Итак, род. п. уже способен выражать объект как субъект,
во всяком случае в его бытии, в его реальности, в его суще¬
ствовании. Но дальше он оказывается способным выражать
субъект также и со стороны его разных признаков, — «лай
собаки»; качеств, — «человек большого ума»; количеств, —
«три рубля». Сюда же относится и род. п. даты, — «1-ое ян¬
варя». Этот субъект становится еще более сильным, когда он
указывает на материал, из которого состоит объект, —
«шкаф карельской березы», и уж тем более, когда он владеет
чем-нибудь, когда что-нибудь ему принадлежит, — «комната
бабушки», причем эта принадлежность может быть то более
органической, — «рука человека», то более механической, —
«ошейник собаки». Принадлежность растет до вхождения в
самый субъект, когда последний расценивается в виде какой-
240

нибудь целости, из которой берется та или иная часть, а са¬
ма целость понимается либо измерительно, — «бутылка ви¬
на», либо разделительно, — «выпить вина». Разделительность
сильнее измеренности, подобно тому, как намеренность, вы¬
ражаемая род. п., сильнее, чем измеренность в вин. п., —
«пить вино».
Однако оставим признаки, качества и количества субъ¬
екта. Последний станет, конечно, еще сильнее, если мы заго¬
ворим об его внутренних состояниях, — «радость труда», еще
сильнее, когда речь пойдет о жизненных отношениях, —
«ученик школы». И, наконец, максимальной активности субъ¬
екта достигает выраженный род. п. объект, когда он стано¬
вится просто действующим субъектом, то менее активным, —
«советы учителя», то более активным, — «работа учителя».
Структурная последовательность значений род. п. особен¬
но заметна в греческом языке, где эта последовательность
при известном способе изложения приобретает даже какой-то
фигурный характер.
Если мы возьмем семантику род. п. при существительных
в этом языке, то здесь, прежде всего, необходимо различать
gen obiect. gen. subiect. С точки зрения интенсивности и са¬
мостоятельности второй, конечно, значительно сильнее перво¬
го. Но дело не в этом. Gen. obiect. обозначает: 1) объект ни¬
кому не принадлежащий, — «забота о детях», epimeleia ton
paidon; 2) объект в его избыточном или недостаточном про¬
явлении, gen. copiae et inopiae, — «избыток, недостаток про¬
довольствия»; 3) объект в его сравнении с другими объекта¬
ми, gen. comparat; когда он их 4) объемлет, gen. partiiiv,
или 5) является их причиной, gen. causae, — «удивление пе¬
ред мудростью», sophias, или просто чем-нибудь отличается
от них, лишается их или удаляется от них. Таким образом,
род. п. объекта в порядке последовательного нарастания его
смысловой интенсивности выражает сначала объект сам по
себе, взятый полностью или неполностью, потом сравнивает
его с другими объектами и в результате этого сравнения ли¬
бо отделяется от них, либо охватывает их собою и даже яв¬
ляется их причиной. Род. п. как порождающая категория
выступает здесь весьма реально.
Еще больше этот рельеф заметен в греческом языке на
gen. subiect. Здесь род. п. сначала обозначает объект, у ко¬
торого или при котором что-то находится и который по этому
самому получает характер субъекта, — «страх врагов». Этот
объект все более и более становится субъектом, объект, ока¬
зывается, далее, уже владетелем или обладателем чего-ни¬
будь, gen. poss. Он, далее, есть породитель чего-нибудь, gen.
originis и даже материально с ним отождествляется, gen.
materiae, — teichos lithoy, «каменная стена», букв, «стена
16 Зак. 1395
241

камня», причем отождествление это может быть, наконец, и
не полным, но частичным, — gen. qualit. et quantit.
Еще более рельефно выступает порождающая семантиче¬
ская модель в греческом языке для род. п. в зависимости от
глагола. Род. п. в этом случае сначала есть предмет 1) слы¬
шания, чувствования, узнавания, потом 2) памяти, желания,
стремления, заботы, 3) дотрагивания, касания, достижения,
начинания и участия. Над этим объектом в род. п. далее
4) начальствуют, властвуют или командуют и вообще его
превосходят. В дальнейшем этот объект подвергается еще
более глубокой обработке. Он 5) оценивается, обвиняется,
осуждается, наказывается, оправдывается. Наконец, этот
объект, со всех сторон воспринятый, разобранный и оценен¬
ный истощает свою значимость для глагольного действия и
становится предметом 6) удаления от него, его лишения, пре¬
кращения всякого действия и, в конце концов, забвения. Раз¬
ные степени субъектной значимости такого объекта в род.
п. очевидны сами собой, равно как и их структурно-смысло¬
вая последовательность. Субъект глагольного действия сна¬
чала только еще приближается к такому объекту, издали его
примечает, начинает все более и более его чувствовать и
усваивать, потом прямо нападает на него, овладевает им,
производит над ним суд и, используя его до конца, оставляет
его, бросает его и даже забывает о нем. Это — вполне дра¬
матическая структура род. п.
В заключение этих кратких замечаний о род. п. напомним
то, о чем мы говорили вначале: род. п. выражает собою ак¬
тивность объекта, но по преимуществу, не по его субстанции,
а пока только по его родовой общности. Поэтому, имеем ли
мы здесь в виду приближение к объекту, овладевание им,
разделение его, суд над ним, слушание и восприятие его
и т. д. и т. д. везде мыслится здесь, что все, что слышно о нем,
о чем происходит суд над ним, что помнится в нем, что за¬
бывается о нем и что покидается в нем и т. д. и т. д. — есть
только известная часть его самого, какой-то его определен¬
ный момент, какая-то его разновидность, а сам он гораздо
шире всего этого, гораздо богаче всего этого и в отношении
этого является более высокой родовой общностью. В этом и
состоит его сила в сравнении с рассмотренными выше паде¬
жами, потому что приближение, овладевание, качественное и
количественное определение, создавание, уничтожение и пр.
мы имели почти и во всех других падежах.
Наибольшей активности достигает тот объект, который
выражается твор. п. Творческим субъектом этот объект стал
еще на стадии род. п. Твор. п. только углубляет эту актив¬
ность объекта, все более и более берущего на себя функции
действующего субъекта. Субъект выступает здесь сначала со
своей качественной стороны — «пахнуть сеном», куда очевид¬
242

ным образом примыкает и твор. п. ограничения — «сильный
духом». Дальше с последовательным нарастанием активности
идут: твор. п.; признака, — «лететь пулей», разных обстоя¬
тельств, — пространства, времени, способа и образа дейст¬
вия, — «ехать полями», «отдыхать летом», «идти твердой по¬
ходкой»; орудия или средства действия, — «рубить топором»,
предикативным неполным, — «назначить директором» и пол¬
ным, — «быть директором», действующего лица или предме¬
та, — «написано Пушкиным», «освещено луной». Последний
падеж настолько глубоко превращает объект в реальную
субстанцию, что почти уже ничем не отличается от им. п., а
иной раз даже и просто им заменяется с незначительным и
трудноуловимым оттенком, — «он был учеником» и «он был
ученик». Поскольку, однако, это все же твор. п., а не им. п.,
остается ясным его объектное происхождение. Это не про¬
сто субъект действия, но все еще пока объект действия,
ставший субъектом действия.
Заметим только одно обстоятельство. Твор. п. орудийный
легко может показаться менее активным, чем, например,
род. п. активной деятельности. Тут, однако, необходимо иметь
в виду, что род. п. «леса» в таком выражении как «рубка ле¬
са» указывает на некую родовую общность, в отношении
которой нечто предпринимается, а именно «рубка», да и то
неизвестно, предпринимается ли цельно или частично. Что
же касается выражения «рубить топором», то твор. п. «топо¬
ром» выступает уже не как родовая общность, а как некий
конкретный и вполне единичный предмет, при помощи кото¬
рого действуют уже не в общем смысле слова, но вполне кон¬
кретно и единично. Поэтому заряженность действием в ору¬
дийном твор. п. гораздо больше, чем в род. п. активной дея¬
тельности.
Предикативный твор. п. по своей активности может быть
превзойден только отыменным наречием, если иметь в виду
свободу наречия от принципа управления во фразе. Когда мы
говорим «днем», «ночью», «зимой», «летом» и т. п., то мы,
несомненно, имеем дело с весьма устойчивым и притом впол¬
не независимым объектом. Другими словами, объект здесь
уже перестал быть объектом, а стал самостоятельным субъ¬
ектом, по крайней мере настолько, чтобы стать не менее сво¬
бодным и независимым членом предложения, чем подлежа¬
щее этого последнего. Если именительный падеж выражает
собою субъект действия и носителя бесконечных определен¬
ных предикатов, об активности которых не ставится и вопро¬
са, то в отыменном наречии эти предикаты настолько полу¬
чили большую активность, что выступают уже самостоятель¬
но, без всякой связи с каким-нибудь своим носителем или с
каким-нибудь другим самостоятельным и определенным субъ¬
ектом. Поскольку все признаки родовой общности, составляю¬
16*
243

щие род. п.» мы расположили так, что они подводят нас к са¬
мостоятельной субстанции как к носителю всех этих обще¬
родовых признаков, т. е. к им. п., отыменное же наречие
есть некий общеродовой и вполне определенный признак не¬
определенной субстанции, то можно сказать, что вся драма
признаковой борьбы и переходов внутри род. п. разыгрывает¬
ся между отыменным наречием, образованным при помощи
твор. п., и им. п. Род. п. — есть выражение активного объек¬
та, взятого пока еще только в его родовой общности, т. е.
в виде тех или иных его признаков. Что же касается им. п.,
то он выражает не признаковую родовую общность, но дей¬
ствующую субстанцию как носителя этих общеродовых при¬
знаков.
Впрочем, если привлечь другие индоевропейские языки, то
еще более сильная активность объекта выражена, кажется,
в латинском abl. absolutus, где твор. п. уже прямо берет на
себя все функции подлежащего, и от его пассивности остает¬
ся только самая слабая формальная зависимость, да и та
граничит с чисто номинальной вариацией. Старославянский
дательный самостоятельный и греческий gen. absolutus тоже
представляют собою самые «сильные формы объектной ак¬
тивности в пределах каждого из этих падежей в сравнении со
всеми другими их значениями. Но из всех этих «самостоя¬
тельных» падежей сильнее всего, конечно, латинский аЫ.
abs., поскольку твор. п. и вообще сильнее дат. п. и род. п. в
смысле выражения активности объекта.
Семантическая последовательность падежа в русском язы¬
ке — винительный, предложный, дательный, родительный,
творительный — в отдельных частностях может оспариваться,
но общая смысловая закономерность развития этих падежей
едва ли может подвергаться сомнению. Это особенно стано¬
вится ясным, если мы проследим значение какого-нибудь од¬
ного слова во всех этих падежах. Возьмем слово «отец».
Максимальная пассивность значения этого слова, т. е. мак¬
симальная зависимость его от других элементов связной речи
и, прежде всего, от субъекта глагольного действия, несомнен¬
но, выражается падежом винительным. Убыль пассивности и
нарастание активности объекта, которое мы выше характе¬
ризовали при помощи категорий создавания, овладевания и
достижения или вообще стремления к чему-нибудь отчетливо
заметно в таких выражениях как «рисовать отца» (в смысле
создавать портрет отца), «пленить отца», «искать», «найти
отца», «убедить отца». Активность объекта, продолжающая
расти в предложи, п., в связи с опосредствованным определе¬
нием его теми или другими независимыми от него действия¬
ми, тоже ясно демонстрируется выражениями: «увидеть в
отце», «увидеть на отце», «увидеть при отце», «говорить об
отце». С отпадением опосредствованное™ действий, связан¬
244

ных с объектом, активность этого последнего растет в при-
Ч1ИП1но-целево1м 1отношени1и и в отношении его внутреннего со¬
стояния: «помогать отцу», «радоваться отцу», «отцу приятно».
Род. п., понимающий пассивную предметность уже как субъ¬
ект (хотя пока еще и как зависимый), выражает эту актив¬
ность в отношении ее реальности или нереальности, — «нет
отца», «бояться отца», «изображение отца», «ожидание отца»
(в смысле «кто-то ждет отца»), «не любить отца»; в отноше¬
нии ее признаков, — «походка отца»; качеств, — «талант от¬
ца»; количества, — «большинство отцов»; принадлежности, —
«дом отца»; внутреннего состояния, — «гнев отца»; жизнен¬
ных отношений, — «брат отца» и активной деятельности, —
«приказание отца», «подвиг отца». Субъектная активность
объекта завершается твор. п., где она выражается не только
качественно, — «вести себя отцом», ограничительно, — «до¬
вольный своим отцом», в виде признака, — «считать отцом»
или разных обстоятельств, — «клясться, хвалиться отцом», но
и орудийно, — «воспользоваться отцом», лично-деятельно, —
«сказано отцом» и, наконец, предикативно, — «быть отцом».
Если миновать мелкие детали, которые могут быть то бо¬
лее, то менее подробными, а также то более, то менее спор¬
ными, то, кажется, можно с полной уверенностью утверждать
постепенное нарастание в пассивном объекте его субъектив¬
ной активности по мере перехода от таких выражений как
«видеть отца» к таким выражениям как «письмо пишется от¬
цом» или «он стал отцом».
Однако, делая заключение о падежах, полезно отвлечься
не только от употребления падежей в тех или иных языках,
но даже и от названия самих падежей, поскольку с каждым
падежным термином соединяются самые разнообразные се¬
мантические элементы, и эти последние могут по-разному рас¬
пределяться по тем или иным флективным падежам, иной раз
довольно точно характеризуя данный падежный термин, а
иной раз проникая и в разные другие падежные области и
тем самым создавая неточность и расплывчатость падежных
терминов. Отвлечемся от падежных терминов и сосредоточим¬
ся только на той семантике, которая охватывается ими цели¬
ком, независимо от распределения ее по отдельным терми¬
нам. Тогда получится следующая картина.
Падеж есть отношение имени к тем или иным связным
элементам речи, т. е. к другому имени или действию или к
субъекту глагольного действия. Но отношения всяких А и В,
или связь между ними, зависимость между ними возможны
только тогда, когда эти А и В, во-первых, остаются самими
собою, а во-вторых, когда они несут на себе печать своей
взаимосвязи. Поэтому объект, выражаемый падежом, есть,
во-первых, он сам, своя собственная сущность, или субстан¬
ция, и, во-вторых, то действие, которое он оказывает на дру¬
гой объект или воспринимает его от другого объекта.
245

Падеж как субстанция может быть самостоятелен и акти¬
вен, и падеж как выражение зависимости его объекта от вся¬
кого другого тоже может быть в разной степени самостояте¬
лен и активен.
Рассмотрим падежи в их внутренней сущности, или суб¬
станции. Эта их сущность, или субстанция, когда она само¬
стоятельно активна, может быть либо самостоятельно-актив¬
ной в полном смысле слова, т. е. безусловно самостоятель¬
ной, — и это выражается в им. п., либо она может определять
себя только со стороны какой-нибудь своей конкретной част¬
ности, — и тогда это, — приблизительно, — твор. п.; либо
определяющим в ней является только ее тоже собственная
родовая сущность, — и тогда она, — приблизительно, — род. п.
Далее эти три падежа выражают самостоятельную субстан¬
цию, взятую саму по себе и определяемую ею же самою, но
в то же время разными ее аспектами.
Теперь возьмем субстанцию не активно-самостоятельную,
но только потенциальную. Тем самым она будет зависеть уже
не сама от себя, но от чего-нибудь другого. Например, от
субъекта глагольного действия. И тут она может определять¬
ся этим другим либо непосредственно, — приблизительно, —
дат. п.; либо опосредствованно, и тогда это, приблизитель¬
но— предл. п. Наконец, выражаемая в падеже субстанция
может потерять даже и свою потенциальную активность и
стать чисто пассивной, тогда это, — приблизительно, вин. п.
Таким образом, падежи представляют собою, с точки зрения
выражаемого ими объекта, бесконечно разную самостоятель¬
ность и активность, начиная от полной и безусловной само¬
стоятельной активности, и тогда это уже, собственно говоря,
не объект, но субъект, как носитель всевозможных предика¬
тов, и кончая полной пассивностью, доходящей до полного ее
исчезновения.
Теперь формулируем другую сторону отношения имени к
посторонним именам или действиям, а, именно, сторону свя-
заппости с ними, сторону проявления выражаемой ими суб¬
станции. Ничем не ограниченная способность проявлять себя
как носителя бесконечных предикатов, а также как та или
другая ее единичность и общность уже формулирована нами
выше в им., твор. и род. падежах. Как же проявляет себя
потенциальная субстанция? Она проявляет себя либо непо¬
средственно, — дат. п.; либо проявление это чем-нибудь опо¬
средствованно, и тогда это — предлож. п. Полная пассивность
субстанции, соотносясь с другими субстанциями, тоже может
проявлять весьма разнообразную внешнюю активность в рам¬
ках своей 'субстанциальной пассивности. Это не только всег¬
да внешне обусловленная (как в дат. п. или предл. п.), ню еще
и только спорадически проявляющая себя активность объек¬
та, выраженного в вин. п. Она может доходить, как сказано,
246

и до полного исчезновения. Таким образом, и с точки зре¬
ния своей внешней связанности с другими объектами и, сле¬
довательно, с точки зрения своей внешней проявленности, па¬
дежный объект тоже бесконечно разнообразен, начиная от
более или менее самостоятельной активности и, кончая, до¬
ходящей до полного ее исчезновения в абсолютной пассив¬
ности.
Короче говоря, падеж, как отношение имени к другим эле¬
ментам связной речи, выражает это отношение с бесконечно
разнообразной интенсивностью как самостоятельно взятых
элементов вне этого отношения, так и того нового, что при¬
вносится в них в результате их взаимоотношения.
6. ПАРАДИГМА СКЛОНЕНИЯ КАК ОКРЕСТНОСТЬ
Если теперь подвести общий итог приведенным выше опи¬
сательным материалам по вопросу о значении падежей и
при помощи математического учения об окрестности превра¬
тить эту описательность в строго-обоснованную объяснитель¬
ную теорию, то мы получим следующее.
Учение о грамматических категориях базируется на фун¬
даментальном восходящем ряде категорий: 1) частное значе¬
ние частной грамматической категории (для падежей это бу¬
дет, напр., родительный принадлежности); 2) общее значение
той или иной частной категории (род. п.); 3) общее значение
данной общей категории (падеж вообще); 4) система всех
категорий данного рода как целое (парадигма склонения);
5) система разнородных категорий как целое (имя, часть ре¬
чи, речь, язык). Может представиться недостаточным, некри-
тичеоким и обывательским -обычное употребление здесь таких
выражений, как «имеется категория», «(имеется ряд катего¬
рий», «частное» и «общее» «значение» категорий, «переход»
одной категории в другую, «система» категорий, «целое»
и т. д. Для того, чтобы эти обывательские выражения стали
критически обработанными понятиями, воспользуемся учени¬
ем об окрестности.
Само понятие окрестности возникает тотчас же как толь¬
ко мы поставим вопрос: как возможны все эти, перечислен¬
ные нами, члены восходящего грамматического ряда? Каж¬
дый отдельный член этого ряда возможен только потому, что
есть и другой член этого ряда; а всякий другой член возмо¬
жен только потому, что между этими двумя мыслим еще и
третий категориальный оттенок; и т. д. и т. д. В итоге оказы¬
вается, что каждая категория из фундаментального грамма¬
тического ряда возможна только потому, что около нее су¬
ществует другая категория, любым образом близкая к ней,
что расстояние между двумя категориальными оттенками мо¬
жет быть меньше любой заданной величины. Вот эта сово¬
купность бесконечного числа категориальных оттенков, могу¬
247

щих приблизиться к данной категории на расстояние меньше
любой заданной величины, и есть окрестность этой катего¬
рии. Пусть винительный падеж есть выражение максимальной
пассивности объекта. Чтобы такой винительный падеж был
возможен, необходимо появление его с бесконечным числом
разных оттенков пассивности объекта. Другими словами, для
этого необходимо, чтобы он входил в соответствующую окрест¬
ность. Так, все члены упомянутого основного грамматического
ряда входят каждый в свою окрестность; и весь основной
грамматический ряд есть не что иное, как ряд категориаль¬
ных окрестностей. Кроме того, каждый категориальный от¬
тенок есть только та или иная степень приближения к какой-
нибудь категории, т. е. каждая категория — есть предел для
как угодно близко расположенных к ней категориальных от¬
тенков. Как предел каждый член основного грамматического
ряда обладает определенным положением и устойчив, т. е.
является, как говорят, постоянной величиной. Но тот же са¬
мый член основного грамматического ряда, как бесконечно
близко стремящийся к другому члену, неустойчив, как бы не¬
прерывно движется, является, выражаясь математически, ве¬
личиной переменной.
Понятие окрестности с ее предельными и приближенными
величинами впервые дает возможность научно поставить во¬
прос о том бесконечно разнообразном функционировании, ко¬
торое находит для 'себя в языке каждая грамматическая ка¬
тегория. Это бесконечно разнообразное функционирование
грамматических категорий в естественных языках (категории
фонемы, лексемы и синтагмы тоже не составляют здесь ни¬
какого исключения) вполне закономерно приводят нашу
мысль о какой-то непрерывности и сплошности фактического
употребления категорий или, выражаясь математически, к
некоему континууму значений. Если мы, например, определим
падеж как отношение имени к другим элементам связной
речи, выраженное в самом же имени и средствами самого же
имени, то, обращаясь к естественным языкам и пытаясь как-
нибудь осмыслить нерасчленимое глобальное состояние паде¬
жей, мы прежде всего наталкиваемся на то, что так и нужно
назвать падежным континуумом. И в состоянии такой непре¬
рывной сплошности естественные языки, взятые сами по себе,
конечно, не могут быть предметом науки о языке и, в част¬
ности, предметом грамматики. Волей-неволей приходится вно¬
сить то или иное расчленение в этот глобальный континуум
и формулировать значение тех или иных отдельных падежей.
Тут, однако, на стадии элементарного описания, дело на¬
чинается с неимоверной путаницы, кричащей о необходимо¬
сти применения того или иного систематического метода опи¬
сания. Почти всегда школьная грамматика только и оста¬
навливалась на констатации тех или иных, более или менее
248

грубых и прерывных точек на линии 'надежного континуума.
Говорили об именительном, родительном и т. д. падежах, при¬
чем тут же оказывалось необходимым заговаривать и об от¬
дельных частных значениях каждого падежа. Когда же изу¬
чивший грамматику данного языка обращался к связным тек¬
стам из этого языка, то этих частных значений каждого паде¬
жа сразу же оказывалось настолько много, что невозможно
было даже и закреплять все эти падежные оттенки при по¬
мощи какой-нибудь специальной терминологии; и дело оста¬
валось, вообще говоря, на стадии почти только интуитивного
понимания падежных категорий. Введение понятия окрест¬
ности, не будучи в состоянии формализовать падежные кате¬
гории до конца (это, впрочем, не только не требуется, но и
принципиально невозможно), во всяком случае дает извест¬
ную точку зрения на падежный континуум и приучает про¬
изводить расчленения без отрыва от интуитивной языковой
глобальности. Языковые категории оказываются расчленимы-
М’И и раздельными, но теория окрестности дает возможность
научно и вполне точно судить о бесконечно разнообразной
распределенности выделенных моментов и об их как угодно
близком (а, следовательно, и как угодно далеком) взаимном
соотношении. Такое положение дела с языковыми категория¬
ми дает нам в руки одну очень важную установку, которую
часто игнорируют лингвисты как прежних времен, так и те¬
перешние.
Именно, краеугольным камнем науки о языке является
наше твердое и убежденное сознание того, что язык есть яв¬
ление общественное, что он появился ради общения созна¬
тельных и мыслящих людей между собою и что его специ¬
фической функцией является функция коммуникативная в
широком смысле слова. Если бы языковеды хорошо представ¬
ляли себе, что такое коммуникативная функция языка, то за
развиваемую здесь у нас теорию окрестности они схватились
бы обеими руками.
Ведь коммуникация заключается в том, что из безбреж¬
ного моря действительности мы выбираем нечто такое, о чем
мы хотим сделать сообщение другому человеку и в соответ¬
ствующей обработке того, что мы почерпнули в безбрежной
действительности. Но теория окрестности как раз и приучает
нас, во-первых, к тому, чтобы видеть вокруг себя безбреж¬
ную, необозримую и бесконечную действительность, во-вто¬
рых, чтобы выбирать из этой действительности по своей соб¬
ственной воле то, что мы находим нужным сообщить другому,
и, в-третьих, чтобы обрабатывать этот сообщаемый материал
так, чтобы он был доступен и понятен другому человеку.
Каждая языковая теория, подобно точке в окружающей ее
окрестности, обязательно предполагает эту окрестность, т. е.
она есть наша произвольная выборка из бесконечного числа
249

соседних категорий, как угодно близких к ней или как угодно
далеких от нее. Каждая категория и каждый ее оттенок в
буквальном смысле слова есть символ целой бесконечности
других категорий и других категориальных оттенков, неся на
себе весь их семантический груз и только выставляя на пер¬
вое место из этого груза какую-нибудь одну смысловую спе¬
цифичность. Однако для коммуникации мало выбрать что-
нибудь одно из безбрежного моря действительности. Еще
необходимо это одно обработать так, чтобы оно было понятно
другому, т. е. дать его в структурно-упорядоченном виде, а
не в виде сумбурном и глобальном. Теория окрестностей
достигает этого своим учением о предельных точках, которые
как раз и являются принципом упорядочения всех точек, для
которых они являются пределами. В связи с этим и каждую
языковую категорию мы тоже понимаем структурно, имея в
виду как ее внутреннее единораздельное членение, так и ее
тоже единораздельное соотношение с другими 'категориями.
А это все и значит, что теорию точечных множеств, которая
сама по себе есть отвлеченно-количественная математика,
но ни в каком случае не коммуникативно-функционирующий
язык реально-жизненного человеческого общения, мы приме¬
няем как раз в области этого последнего, переводя отвлечен¬
но-математическое и чисто числовое построение на язык ком¬
муникативных функций человеческо-цельного сознания.
Вот почему в языкознании не играют никакой роли ма¬
тематические обозначения и формулы и никакие учения о
постоянных и переменных величинах, если их понимать ко¬
личественно и ограничиваться только их количественными
операциями. Поскольку, однако, числю, количество и величи¬
на — есть универсальные категории для всего существующего
и мыслимого, получая в каждой области бытия и мышления
свою специфику, несводимую ни на какие другие области
бытия и мышления, постольку и в языковой области мы имели
право (и не право, а обязанность) использовать математиче¬
скую теорию точечных множеств с необходимостью перевести
ее на коммуникативный язык и рассуждать уже не о точках,
но о категориях, и не об окрестностях, но о тех или иных
системах, тех или иных грамматических категориях.
Итак, теория точечных множеств нужна в языкознании
только для обоснования коммуникативных функций языка и
речи; и взятая сама по себе, она относится совсем к другой
науке и без специфического перевода на язык лингвистики
остается не имеющей никакого значения для лингвиста.
Заметим также, что и другие математические дисципли¬
ны совершенно не годятся для лингвистики, если они не пе¬
реведены на язык этой науки. Так, например, математиче¬
ская логика, которую многие применяют к лингвистике, взя¬
тая сама по себе, тоже не имеет никакого отношения к науке
250

о языке, поскольку она трактует об отношениях вообще. Язы¬
кознание же не есть наука об отношениях вообще и, в част¬
ности, об отношениях математических и логических, но толь¬
ко об отношениях чисто языковых, например, грамматиче¬
ских. Нельзя сказать даже и того, что предложение есть
отношение между подлежащим и сказуемым. Когда в мате¬
матической логике устанавливается отношение между двумя
высказываниями, то вовсе не имеется в виду направление
этого отношения, а без учета этого направления не получает¬
ся и картины данного предложения. Если «брат читает газе¬
ту», то тут имеется в виду не просто отношение между братом
и газетой, но отношение с определенным направлением, по¬
скольку именно брат читает газету, а не газета читает брата.
Поэтому математическая логика, взятая как теория чистых
отношений, совершенно не годится для лингвистики как для
самостоятельной дисциплины и ничего в ней не объясняет.
Нужно еще переработать математическую логику в смысле
коммуникативной структуры отношений, и только тогда она
может принести некоторую пользу науке о языке1)- Таким
образом, теория точечных М1нож1еств только в своем коммуни¬
кативном истолковании может принести пользу языкознанию,
ничем не отличаясь в этом отношении от других математиче¬
ских дисциплин.
7. СТРУКТУРА И МОДЕЛЬ В СВЯЗИ С ПОНЯТИЕМ
ОКРЕСТНОСТИ
Однако учение об окрестности дает научную базу и для
двух других, тоже весьма необходимых категорий в изуче¬
нии языка, а именно, для категорий структуры и модели.
Взяв на линии категориального континуума известное ко¬
личество точек, мы можем трактовать их как целое, и это
целое в свою очередь может браться и с конечным и с бес¬
конечным числом состояний. Структура и есть единораздель¬
ная цельность, данная вместе с принципом своего упорядоче¬
ния в виде конечного или бесконечного числа состояний, как
система определенного соотношения этих последних. В случае
бесконечного числа состояний учение об окрестности и, в ча¬
стности, учение о предельных точках, дает нам метод точного
распределения и взаимного соотношения этих бесконечных
состояний.
!) Ср. ст. А. И. Уемова, Е. А. Уемовой, «Логические функции падеж¬
ных конструкций». (Сборн. «Логико-грамматические очерки», М., 1961,
стр. 138—142).
251

Модель — есть то же самое, что структура, но взятая уже
не в своем чистом и самостоятельном виде, а как осущест¬
вленная на тех или иных разнородных материалах. Одну и ту
же статуэтку можно нарисовать на бумаге, отчеканить на
камне, отлить из металла, сделать из стекла, вырезать из
дерева. Структура этой статуэтки везде будет одинаковая, но
ее реализация на разных материалах каждый раз будет раз¬
ная. Если под параметром понимать то, что привходит в
структуру не в качестве элемента самой структуры, но в ка¬
честве элемента, происходящего извне и функционирующего
в связи только с реализацией одной и той же структуры в
разных областях, то под моделью необходимо будет пони¬
мать структуру в определенных параметрических условиях.
Пусть падеж есть, как мы сказали выше, соотношение
имени с теми или другими элементами связной речи. И пусть
основную роль в этом соотношении будет играть этот разно¬
образный элемент связной речи, который соотносится с дан¬
ным именем. Тогда структурой падежа явится связка или
пучок отношений данного имени к тому пли другому элемен¬
ту связной речи, а принципом упорядочения этой структуры
та или иная смысловая активность этого элемента связной
речи. Винительный, предложный, дательный, родительный,
творительный и именительный падежи оказываются, вместе
взятые, единораздельной структурой потому, что в них видна
и категориальная целостность падежа вообще и принцип вос¬
ходящей активности объекта, о соотношении которого с тем
или другим самостоятельным субъектом, говорит данный
падеж. То же самое необходимо сказать и об отдельных раз¬
новидностях каждого падежа и о системе падежей как о па¬
радигме склонения, и о системе частей речи, взятой как
целое.
С другой стороны, моделью падежа явится в данном слу¬
чае реализация отвлеченной категории падежа с его внутрен¬
ней структурой на материалах того или иного естественного
языка. При всем категориальном тождестве какого-нибудь
падежа в разных естественных языках модель его в этих
языках будет всегда разная, т. к. все категориальные моменты
и оттенки, принципиально заключенные в общем понятии па¬
дежа, выступают в 'каждом языке с разной интенсивностью
и с разной конфигурацией, а, может быть, иной раз и совсем
не выступают и выражаются какими-нибудь другими, отнюдь
уже не падежными средствами. Так, в разных индоевропей¬
ских языках родительный, дательный, местный и отложитель¬
ный падежи то сливались в одной морфологической катего¬
рии, то разделялись, то получали предложное осложнение.
Поэтому правы те современные лингвисты, которые вво¬
дят в грамматику понятие порождения, хотя часто понимают
под этим совсем не то, о чем говорим мы. С нашей точки зре-
252

ния, принцип порождения уже неотъемлем от понятия струк¬
туры, т. к. о структуре мы уже сказали выше, что она обяза¬
тельно содержит в себе принцип упорядочения составляющих
ее элементов. Ведь если неизвестно как переходить от целого
к его частям и от одной части целого к его другой части, а
также и ко всему целому, то такое целое для нас вовсе не
является структурой. Но принцип упорядочения это, собствен¬
но говоря, и есть принцип порождения, только с несколько
большим выдвижением вперед активно-смыслового становле¬
ния цельности внутри нее самой в виде ее частей или в виде
ее элементов или частей. Этот принцип порождения еще
больше выражен в понятии модели, поскольку структура
осложняется здесь параметрическими условиями своей реа¬
лизации. Поэтому выражение «порождающая модель» яв¬
ляется, с нашей точки зрения, излишним. Всякая модель и
даже всякая структура обязательно есть нечто порождающее.
Так, поставив себе задачу распределения падежей и всех их
оттенков на линии падежного континуума на основе восхо¬
дящей смысловой активности, выражаемого в падеже объек¬
та, мы тем самы'м выразили в этом принципе восходящей
активности тот принцип упорядочения и, следовательно,
принцип порождения, без которого немыслим никакой падеж
как структура и никакой падеж как модель.
8. НЕКОТОРЫЕ ОБОБЩЕНИЯ ТЕОРИИ ЯЗЫКОВЫХ
ОКРЕСТНОСТЕЙ
Мы коснулись только наиболее элементарного учения об
окрестности и только самых первых определений, с которых
начинается математическая теория точечных множеств. Но
уже и эти первые определения требуют целого ряда теоре¬
тико-множественных категорий, тоже весьма полезных для
точного построения лингвистики. Мы не будем развивать их
в настоящей работе, а укажем только на некоторые весьма
интересные термины.
Выше мы определяли, что такое предел последовательно¬
сти. Сейчас надо к этому добавить, что вовсе нет никакой
необходимости, чтобы .множество категорий — точек только и
состояло из предельных точек. Если точку, не являющуюся
пределом, назвать изолированной точкой, то возможно ка¬
кое угодно множество, состоящее из конечного или бесконеч¬
ного числа изолированных точек. Множество всех чисел на¬
турального ряда является, напр., бесконечным множеством,
но оно не содержит в себе никаких предельных точек. Совре¬
менному лингвисту уже давно пора понимать, что когда он
свой анализ какой-нибудь грамматической категории сводит
к перечислению наличных в естественном языке отдельных ее
253

значений, то в этом случае он бессознательно пользуется
теорией множеств, состоящих из одних изолированных точек,
хотя бы этих изолированных точек и было бесконечное коли¬
чество. Точно также давно пора понимать и то, что указания
какого-нибудь основного значения того же падежа и накло¬
нения есть учение о множестве с одной и единственной пре¬
дельной точкой, причем тот, кто отвергает в языке выражен¬
ность основного значения грамматической категории, а при¬
знает только одни приближенные значения этой категории,
тот выносит предельную точку множества за границы самого
множества, что с математической точки зрения также вполне
допустимо.
Далее тот, кто рассматривает конкретное значение грам¬
матической категории в определенных границах и в то же
самое время находит бесконечно разнообразные значения
этой категории, тот по известной теореме Больцано-Вейер-
штрасса должен постулировать хотя бы одну предельную
точку такого множества. И вообще без понятия предела
очень трудно оперировать в лингвистике с бесконечным чис¬
лом оттенков той или иной грамматической категории в жи¬
вом языке и, тем более, в живой речи. При этом предельных
точек множества может быть сколько угодно, хотя бы и бес¬
конечное количество. Так оно и имеет место в естественных
языках, где категориальные оттенки .варьируются и дробят¬
ся в необозримом количестве, т. е. всегда по своему числу
бесконечны. По-видимому, вообще любая точка бесконечного
грамматического множества является предельной точкой. И
математика имеет особый термин для обозначения такого бес¬
конечного множества, которое только и состоит из одних
предельных точек. Это — т. н. плотное в себе множество.
А если все предельные точки множества содержатся в нем
самом и не находятся вне его, то такое множество называет¬
ся замкнутым. Но плотность в себе легко объединить с зам¬
кнутостью и, — тогда мы получаем т. н. совершенное мно¬
жество. Вероятно, идеальный анализ функционирования
грамматической категории в языке по необходимости должен
всю совокупность этих конкретных функций данной категории
в языке понимать как совершенное множество.
Не имеет никакого значения то обстоятельство, что грам¬
матисты не в оилах изыскивать без конца все более и более
дробные, т. е. все более и более тонкие примеры конкретного
функционирования грамматической категории в связи с тео¬
рией совершенного множества. Тут важно не перечислять
все эти тонкие оттенки (фактически они не перечислимы), а
важно иметь такую точку зрения на язык, которая заставля¬
ла бы исследователя интуитивно воспринимать все эти бес¬
конечные оттенки. Все горе современной школьной описатель¬
ной грамматики в том и заключается, что она почти всегда
254

оперирует, выражаясь математически, только изолированны¬
ми точками языковых множеств, и что она тем самым не при¬
учает нас прислушиваться к бесконечно разнообразному
функционированию грамматических категорий в естественных
языках.
Других понятий учения о точечных множествах мы здесь
не будем приводить, отсылая читателя к другим работам по
математике и лингвистике, и уж тем более не будем приво¬
дить других методов математического построения граммати¬
ки, выходящих за пределы теории окрестности и вообще тео¬
рии точечных множеств.
В предыдущем изложении мы говорили главным образом
о грамматических категориях и по преимуществу о падежах.
Во избежание неправильного подхода читатель должен иметь
в виду, что в предыдущем основной темой были отнюдь не
грамматические категории, а также и не падежи, но только
теория точечных множеств и, в частности, теория окрестно¬
сти в применении к языковой области вообще. И граммати¬
ческая категория и падеж были у нас только иллюстрацией
этой совершенно общей теории, причем падежи были выбра¬
ны из-за сравнительной легкости и общедоступности их со¬
временного анализа. На самом же деле теория точечных
множеств имеет универсальное значение для построения вся¬
кой вообще теории языка. Даже и в области грамматических
категорий нужно говорить, напр., о спряжении нисколько не
меньше, чем о склонении. В области синтаксиса простого и
сложного предложения, в области словообразования, в обла¬
сти фонологии, в области лексикологии и лексикографии вся
эта проблематика окрестностей находит для себя весьма
важное место и требует тщательной разработки. Так, на¬
пример, в области словоизменения или словообразования
вместо того, чтобы базироваться на корневой морфеме и изу¬
чать флективные вариации, т. е. говорить о падежах, можно
было бы базироваться на приставках, суффиксах или флек¬
сиях и, наоборот, говорить о вариациях корневой морфемы
при одной и той же приставке, при одном и том же суффик¬
се или при одной и той же флексии. Тут тоже возникли бы
свои окрестности, свои предельные точки, свои приближенные
величины, свои структуры и свои модели. Это особенно важ¬
но еще и потому, что словоизменительные и словообразова¬
тельные показатели далеко не всегда отчетливо различаются
между собою в языках и часто выступают одни вместо дру¬
гих. И вообще решительно во всей области языка, где толь¬
ко фиксируется какой-нибудь условно постоянный элемент в
окружении его бесконечных вариаций, там уже мы бессозна¬
тельно оперируем с учением об окрестности, и давно пора эти
бессознательные операции традиционной лингвистики пре¬
вратить в сознательную теорию точечных множеств. Фонема,
255

например, конечно, тоже является предельной точкой для
бесконечного пр1ибл1иж1ения к ней ее речевых вариантов, т. н.
фонемоидов, или аллофонов. Тем самым учение о точечных
множествах находит свое безусловное место и в области фо¬
нологии. Итак, теория точечных множеств имеет универсаль¬
ное значение для науки о языке при условии, конечно, учета
всей его коммуникативно-семантической стихии (как это мы
делали на примерах с падежами) и при условии принципи¬
ального и окончательного отказа от сведения языка на ко¬
личественные операции, т. е. при отказе от лингвистики, как
от чисто математической науки.
9. ПОНЯТИЕ СЕМЕЙСТВА
Перейдем теперь к понятию семейства, которое тоже
должно получить одно из первых мест в общем языкознании.
Изложение этого вопроса дано в указанных выше работах
О. С. Кулапиной и И. И. Ревзина. Мы, однако, будем писать
понятно и притом именно в целях структурного анализа, а
не в целях нагромождения ничего не говорящих математиче¬
ских знаков и значков.
Ни одно слово не стоит особняком, но всегда входит в
какой-нибудь определенный класс. Взяв такие слова, как
«стола», «дерева», «цветка», мы сразу же замечаем, что эти
слова относятся к одному грамматическому классу или к од¬
ной грамматической категории, а именно, к существительно¬
му в род. п. ед. ч. Некоторые слова, обладающие тем же са¬
мым морфологическим показателем, вовсе не относятся к од¬
ной и той же категории. Так слова «стола» и «человека»
относятся к разным грамматическим категориям, потому что
первое из этих слов есть действительно род. п. ед. ч., а вто¬
рое, кроме этого, может быть также и вин. п. ед. ч. Далее,
и вообще слова могут относиться к одной и той же катего¬
рии независимо от своего морфемного состава и могут от¬
носиться к одной категории даже и без всяких морфологиче¬
ских показателей, равно как и мопут в условиях отсутствия
морфологических показателей относиться к совершенно раз¬
ным категориям. Так, слова «человеку», «женщине», «време¬
ни» (в фразе «нашему времени свойственна высокая цивили¬
зация»), «депо» (в фразе «нашему депо присуждено перехо¬
дящее знамя»), несмотря на разные флексии все относятся к
одному и тому же семейству дат. п. ед. ч. С другой же сто¬
роны, несмотря на одинаковость флексии, несклоняемые сло¬
ва несут на себе функцию любых падежей, — «пальто», «мет¬
ро», «депо», следовательно относятся в разных падежах к
совершенно разным семействам. Будем относиться к каждой
категории слов более строго, отбрасывая все другие призна-
256

ки слов, подпадающих под данную категорию. Всю совокуп¬
ность слов, строго относящихся к данной категории, назовем
множеством слов или классом слов. А то, что все такие слова
подобраны по какому-нибудь одному признаку, а не по ка¬
кому-нибудь другому (хотя всякий другой признак вполне
может тут присутствовать) или по нескольким признакам, но
опять-таки четко отличным от всех других признаков, назо¬
вем непересекающимся множеством. Всякое множество слов,
непересекающееся ни с каким другим множеством слов, на¬
зовем семейством слов.
Это понятие семейства чрезвычайно важно для лингви¬
стики. Только его не нужно упрощать и говорить о нем вне
всякого структурного оформления. То, что существует ро¬
дительный падеж и что в этом падеже может выступать бес¬
конечное количество разных слов, это знает всякий школь¬
ник, и для этого не нужно вводить понятия семейства. Цен¬
ность этого понятия возникает для нас только при условии
учета следующих трех обстоятельств.
Во-первых, нужно исходить из сопоставления самой кате¬
гории и подпадающих под нее слов. Другими словами, для
теории семейства важны не просто родительные падежи ог¬
ромного количества слов, но сама эта, так сказать, родитель-
ность и сама эта, так сказать, надежность. Традиционному
лингвисту необходимо отделаться от слепой констатации кон¬
кретных род. п., т. е. конкретных слов естественного языка,
выступающих в род. п. Категория род. п. должна выступить
в своем отвлечении от конкретных род. п., как некая катего¬
риальная общность, как некая абстракция, формулируемая
сама по себе и потому существующая для научного мышле¬
ния самостоятельно. Но этого, конечно, мало.
Во-вторых, для учения о семействе безразлична также и
конкретная значимость каждого род. п. в естественных язы¬
ках. Здесь важно определенное отношение всех род. п. между
собою и как можно было бы выразить это их отношение?
Очевидно, это их взаимоотношение определяется исключи¬
тельно только отнесенностью их к данной языковой катего¬
рии. Они совершенно одинаково относятся к данной катего¬
рии, какой бы конкретной семантикой они ни отличались
между собою. Назовем это отношение слов, тождественных
в смысле отнесенности к одной и той же языковой категории,
эквивалентностью. В обывательском смысле опять-таки нет
ничего удивительного в том, что слова, относящиеся к одной
и той же категории, сходны или тождественны между собою
в смысле этой отнесенности. Однако и здесь мы слишком
слепо и слишком глобально воспринимаем каждый конкрет¬
ный падеж в естественном языке. Для нас сейчас важен кон¬
кретный падеж в естественном языке не в своей семантиче¬
ской полноте и смысловой неразличимости, смысловой нерас-
17 Зак. 1395
257

члененности. Мы сейчас изучаем не кирпичи здания, взятые
сами по себе, но то, как они объединены между собою, тот
цемент, который превращает безразличную кучу никак не
связанных между собой кирпичей в цельное кирпичное зда¬
ние. Когда мы говорим об эквивалентности слов, входящих
в одну и ту же категорию, мы констатируем именно тот це¬
мент, который превращает отдельные разрозненные слова в
единое и цельное множество слов данной категории. И если
мы не будем фиксировать эквивалентности слов одной и той
же категории, то и понятие семейства слов окажется не¬
нужным.
В-третьих, невозможно также и сводить слова одной и
той же категории только на их взаимную эквивалентность.
Не будем забывать, что эти слова все-таки разные; и по¬
этому их родовая сущность присутствует в каждом из них не
только везде тождественно, но и везде различно. Поэтому,
имея, с одной стороны, общую родовую сущность или катего¬
рию, куда относятся данные слова, а с другой стороны, эк¬
вивалентность всех таких слов, мы должны уметь представ¬
лять себе это общее тождество слов данной категории вместе
с их различиями, спаянными путем эквивалентности. Полу¬
чается вместо спутанной и глобальной массы слов данной ка¬
тегории некото-рая их, каждый раз вполне оригинальная,
единораздельная цельность. Все слова данной категории
различны ввиду своей семантической оригинальности, но все
они и вполне тождественны ввиду своей принадлежности к
одной и той же категории. Поэтому мы не ошибемся, если
скажем, что семейство слов есть их единораздельная цель¬
ность, каждый раз определяемая той или иной языковой ка¬
тегорией. Такое понимание слов одной и той же категории,
названное у нас семейством, выявляет свою структурную
оформленность; и в этом главнейшая ценность понятия се¬
мейства.
Семейство может пониматься не только как структура, но
и как модель. Это особенно видно из математического опре¬
деления семейства, каковое определение, правда, в очень
обедненном виде, и фигурирует в структуральной лингвисти¬
ке. Семейством линий является множество линий данной
структуры в тех или иных параметрических условиях. Так,
окружность круга, обладающая своей собственной и вполне
неподвижной структурой, может занять разное место и может
иметь разные размеры в зависимости от своего положения
относительно осей координат. Всякая такая окружность, с
одной стороны, будет моделью окружности вообще, а, с дру¬
гой стороны, также исходным моментом для разного рода
геометрических операций в связи с данным параметрическим
положением окружности.
258

10. СЕМЕЙСТВО В СВЯЗИ С УЧЕНИЕМ
О НЕПРЕРЫВНОСТИ И ЭКВИВАЛЕНТНОСТИ
Тут же выясняется и огромное обеднение, которое проис¬
ходит с понятием семейства в его лингвистической интерпре¬
тации. А именно, структуралисты, как и в понятии окрест¬
ности, забывают здесь о принципе непрерывности, без кото¬
рого само это понятие почти теряет свой смысл. Именно, ког¬
да математики говорят о семействе линий или поверхностей,
то они имеют в виду множество линий или поверхностей, не¬
прерывно зависящих от одного или нескольких параметров.
Все дело здесь в том, что параметры, взятые в известном на¬
правлении, нарастают вполне непрерывно. А это значит, что
здесь необходимы все те рассуждения о предельных величи¬
нах, о величинах постоянных и переменных, о структурах и
моделях, что и в теории точечных множеств. Переводя на
язык лингвистики, мы на этом основании должны сказать,
что слова одной и той же категории берутся с самой разно¬
образной степенью взаимного сближения или расхождения.
Принадлежа к одной и той же структуре, т. е. входя в одну
и ту же категорию, семантически они представляют собою
полную непрерывность; и если каждый раз они являются ка¬
кой-то точкой, то эта точка входит в определенную окрест¬
ность. Отсюда все те выводы теории точечных множеств,
которые раньше применялись у нас для понимания окрест¬
ностей в языке. Следовательно, вопреки методам некоторых
структуралистов, понятие семейства мы будем вводить в
лингвистику только в связи с его структурными и модельны¬
ми функциями, а не просто »как метафизически неподвижный
факт соотнесенности слов одной и той же категории. В этой
соотнесенности, если брать ее отвлеченно, нет ничего ни
структурного, ни модельного.
Далее, рассуждая о взаимной эквивалентности слов, под¬
падающих под одну и ту же категорию, мы наталкиваемся
еще на одно понимание этой эквивалентности, которое вве¬
дено структуралистами, но которое тоже пока еще не полу¬
чило окончательной ясности в связи с гипнозом квазимате-
матических операций и массы всякого рода знаков и значков
не только ненужных, но и мешающих ясному пониманию
предмета. Освободив изложение от этой вредной обозна-
чительной схоластики, мы получаем следующую простую и
ясную и весьма ценную для лингвистики концепцию.
Дело в том, что взаимную эквивалентность слов, подпа¬
дающих под одну и ту же категорию, можно заменить экви¬
валентностью функционирования их в тех или других фразах
или, другими словами, эквивалентностью их окружения в тех
или других фразах. Для ясности дела, будем сначала гово¬
рить не о фразах вообще, но о предложениях. Всякое пред¬
17*
259

ложение, состоящее из тех членов, о которых учит школьная
грамматика, хотя и выступает в языке во всей своей семанти¬
ческой и коммуникативной полноте, всегда представимо и
просто в виде некоей системы отношений, т. е. как некоторого
рода остов, скелет или каркас, в котором каждый элемент
может быть заменен каким угодно другим элементом, лишь
бы он не нарушал данной системы отношений, или данного
остова предложения. Так, подлежащее может быть выражено
каким угодно существительным, лишь бы оно играло роль
именно подлежащего в данном предложении. То же и со ска¬
зуемым и со всеми другими членами предложения. Эта про¬
стейшая мысль выражена у И. И. Ревзина при помощи такой
абракадабры: «Пусть дана фраза: А = хь х2 ... хп. Сопоста¬
вим с каждым словом Xj класса В (xj при данном разбие¬
нии В. Иначе говоря, устроим отображение множества слов
на множество классов. Цепочка классов В (xi) В (х2) . . .
В (хп), соответствующая данной фразе А приданном разбие¬
нии В, будет называться В — структурой фразы А и обозна¬
чаться «В (А)»1)- В конце концов дело просто сводится к
тому обобщенному виду предложения, который был в про¬
стейшей форме демонстрирован еще Л. В. Щербой при помо¬
щи получившего большую известность предложения: «Глокая
куздра будганула бокра и кудлявит бокренка». А эта демон¬
страция формального остова предложения, как известно, была
выдвинута еще Ф. де Соосюром. Если мы представим себе,
что каждый член этого предложения, «глокая», «куздра» и
пр. может быть заменен каким угодно другим словом, не на¬
рушающим данного общего вида или остова предложения, то
мы и получим здесь то, что структуралисты называют «струк¬
турой — В». Это есть просто система соотношений членов
предложения в том или другом цельном предложении с от¬
влечением от конкретной семантики каждого такого члена
предложения. Это совершенно понятно без всяких А, В, хь
Xj, хп—без всяких понятий отображения, классов, цепочек
и т. д. Наоборот, эти важные понятия отображения, класса,
цепочки и т. д. сами впервые только и делаются понятными,
если мы на основании школьных представлений уже знаем,
что такое предложение и что такое член предложения. Итак,
усвоив себе понятие структуры предложения на основании
вполне школьных и элементарных представлений, попробуем
теперь заговорить более точным, математическим языком.
Назовем формальный остов предложения его структурой.
Назовем каждый член предложения классом слов, которые
не только эквивалентны между собою, но и эквивалентны от-
!) И. И. Ревзин, ук. соч., стр. 62.
260

яосительно структуры предложения, а структура предложения
эквивалентна относительно каждого слова, входящего в дан¬
ный класс. Тогда и всякое новое слово, дополняющее данную
структуру предложения, и, тем самым, ее расширяющее, тоже
может быть заменено какими угодно другими словами, экви¬
валентными между собою, эквивалентными данному допол¬
нительному слову и, тем самым, эквивалентными относитель¬
но данного расширенного предложения. Тем самым, эквива¬
лентность слов данной категории вполне может быть замене¬
на эквивалентностью тех предложений, куда данное слово
входит в качестве определенного члена предложения; и
самый член предложения можно определить как класс слов
эквивалентных относительно структуры предложения. А сама
взаимная эквивалентность слов одной и той же категории
или одного и того же класса может быть выражена при по¬
мощи эквивалентного положения этого класса в структуре
эквивалентных между собою предложений. Другими словами,
взаимная эквивалентность слов одной и той же категории или
одного и того же класса, может быть определена и как экви¬
валентность его окружения в эквивалентных между собою
предложениях.
Заметим также, что определение эквивалентности при
помощи эквивалентного окружения дает возможность более
глубоко понимать эквивалентные между собою слова. Стоит
только представить себе, что не одна фраза эквивалентна от¬
носительно нескольких слов (как, например, «кипит» и «кош-
ша пьет» эквивалентны относительно слова «молоко»), но
сразу несколько фраз или вообще все фразы эквивалентны
относительно какого-нибудь слова, как сразу становится яс¬
ным, что это слово приобретает свою собственную характе¬
ристику, уже не зависимую от тех фраз, которые являются в
отношении него эквивалентными. Это еще более уточняет ха¬
рактеристику членов предложения, делая его не только эле¬
ментом структуры предложения, но одновременно и чем-то
самостоятельным, т. е. совершенно самостоятельным классом
слов, не пересекающимся ни с каким другим классом.
Сразу же видно, что если под классом слов понимать се¬
мейство слов, то понятие семейства получает здесь гораздо
более сильную структурную характеристику, чем в том слу¬
чае, когда мы не выходили за пределы самого класса слов
и рассматривали слова только с точки зрения отнесенности
их к определенной категории.
Что такое есть предложение, об этом знают все школьни¬
ки. Но вот в современной лингвистике ощущается огромная
потребность отходить даже от той формальной семантики, при
помощи которой характеризуются предложения. Мы являемся
свидетелями огромной потребности еще больше формализо¬
вать предложение, чем это делали Ф. де Соссюр и Л. В. Щерба.
261

Для этого вводится понятие фразы, которое, вообще го¬
воря, мало понятно: «...фразой называется любая последо¬
вательность слов и, например, любая часть обычного предло¬
жения также есть фраза. Наконец, для общности удобно
считать, что фраза может быть пустой, т. е. не содержать ни
одного слова»1)- Дело ясно: фраза есть какое угодно соче¬
тание слов, хотя бы и вполне бессмысленное. Тут, правда, не
вполне понятно, что такое слово. Однако, для полной ясности
и для полной общности необходимо и здесь понимать под
словом вообще любое сочетание звуков, хотя бы и бессмыс¬
ленное. Итак, выставляется требование понимать под фразой
любое осмысленное или бессмысленное сочетание слов как
любых осмысленных или бессмысленных сочетаний звуков.
Важно отношение звуков между собой и отношение звуковых
комплексов между собою; но совершенно неважно, что озна¬
чают данные звуки, что означают комплексы звуков и что
означают комплексы комплексов этих звуков. Поскольку
исследователи отвлекаются здесь от семантической полноты
звуков слов и предложений, а семантическая полнота коре¬
нится только в осмыслении звуков слов и предложений, т. е.
в их морфемном характере, назовем бессмысленное сочета¬
ние звуков или слов аморфным, или, лучше сказать, безмор-
фемным сочетанием. Здесь, однако, структуралисты часто
проявляют неожиданную стыдливость; и хотя им, несомненно,
хочется оперировать с аморфными структурами, идти на то,
чтобы создать откровенную логику аморфных структур, они
часто не решаются и предпочитают оперировать с самыми
обыкновенными и вполне осмысленными предложениями. Тем
не менее, мы считаем, что существует не только логика мор¬
фемных структур, но и логика аморфных структур, только
надо иметь мужество формулировать ее до конца и не за¬
игрывать с традиционной лингвистикой, основанной на изу¬
чении естественных языков.
11. ЛОГИКА БЕЗМОРФЕМНЫХ СТРУКТУР
С точки зрения последовательного формализма, семейство
слов вовсе не есть семейство слов одной и той же категории,
потому что термин «категория» уже вносит момент содержа¬
ния и делает формальную характеристику неясной. Можно,
впрочем, оставить термин «категория» и без внесения в него
какого-нибудь определенного смысла и обозначать его каки¬
ми-нибудь внеморфемными символами А, В, С и т. д. В каж-
]) Ук. соч., стр. 66, прим. 26.
262

дую такую категорию будут действительно входить какие
угодно слова. Но само это выражение «какие угодно» тоже
отнюдь не бессмысленно, но означает нечто определенное.
Получатся и категории с каким угодно значением и подп -
дающие под них слова тоже с каким угодно значением, У
такой общей категорией явится для нас^наличие в слове з у-
ка А выступающее в нем единственный раз. Тогда под эту
категорию попадет бесчисленное количество слов, т. к. слов,
содержащих в себе звук А только единственный раз, практи¬
чески действительно существует бесчисленное количество.
И мужество всех таких слов будет представлять собой с -
мую настоящую единораздельную цельность, т. е. будет оол -
дать определенной структурой и будет являться определенной
моделью. Правда^ такая структура и такая модель, будуч
безморфемными, не будут иметь никакого отношения к языку,
и наука о ним не будет языкознанием. Там не менее это
будет очень точная наука и, попросту говоря, математика,
стоит только все эти слова, подпадающие под данную катего¬
рию, и ме подобного рода категории, обозначать буквами.
Это нисколько не бессмысленно, а, наоборот, 'выражено мак¬
симально точно, как и для таблицы умножения вовсе необя¬
зательно, чтобы мы ее применяли только к яблокам или к
огурцам, но она имеет значение сама по себе.
Равным образом и при определении эквивалентности слов
при помощи их эквивалентных окружений тоже нет никакой
нужды базироваться на морфемном анализе. Возьмем не пред¬
ложение, но систему каких угодно отношений между слова¬
ми, пусть хотя бы отношения эти и были бессмысленными.
И пусть входящие сюда слова являются комплексами каких
угодно звуков, о морфемном характере которых не ставится
и вопроса. Другими словами, пусть у нас будут только бес¬
смысленные звуки, бессмысленные комплексы звуков и бес¬
смысленные отношения между этими комплексами. Все равно
выражение «А имеет такое-то (или вообще какое угодно) от¬
ношение к В» имеет вполне определенный смысл, только не
нужно вносить какое-нибудь специфическое содержание в
символы А и В и в термин «отношение». Имея такую фразу
«А имеет отношение к В», мы можем подыскать любое коли¬
чество фраз, обладающих такой же структурой. И это будут
вполне эквивалентные между собою фразы. Мы можем та¬
кого рода фразу расширить каким-нибудь дополнением. Но
«виду содержательной бессмысленности подобного рода фраз
необходимо тут же признать, что наше дополнение может
быть каким угодно и отношение его к данной фразовой струк¬
туре тоже может быть каким угодно. И все эти какие угодно
дополнения и отношения будут иметь у нас точнейший фор¬
мальный смысл, потому что термины «какое угодно» или «как
угодно» являются терминами вполне осмысленными и подчи¬
263

ненные им отношения равно как и основанные на них струк¬
туры будут вполне эквивалентны. Таким образом, определе¬
ние семейства слов не связано прямым образом с морфемным
анализом; и определяем ли мы его как класс каких угодно
слов, относящихся к какой угодно категории, или определяем
его через эквивалентность относящихся к нему слов с какими
угодно словами, входящими в какие угодно структуры, все
равно оно останется для нас определенной единораздельной
цельностью, т. е. окажется и структурой и моделью.
Так должны были бы поступать те структуралисты, кото¬
рые под фразой понимают «что угодно». Однако подобного
рода формализм почему-то ими не выдерживается до конца,
и не почему-то, но просто потому, что тут с полной откровен¬
ностью выявилась бы совершенная чуждость структурализма
лингвистике, и он с полной откровенностью остался бы просто
в пределах только математики, которая действительно и по
полному праву исключает все качественные характеристики
из своих числовых операций. Вместо этого начинают приво¬
дить примеры не фраз с «каким угодно» значением, но са¬
мое обыкновенное и притом правильно построенное предло¬
жение. Начинают приводить фразы «с многоточием», взывать
к «отмеченности» фразы и даже давать определение падежа,
несмотря на то, что предложение вовсе не есть «какая угод¬
но» фраза, и «отмеченная» структура iBioiBce не есть «какая
угодно» структура (да, кроме того, и самый термин «отмечен¬
ность» для лингвистики не нужен, поскольку эта последняя
только и оперирует с одними «отмеченными» фразами); а
приравнение непересекающихся классов, входящих в струк¬
туру фразы, падежам уже предполагает точную характери¬
стику понятия о падежах, т. е. основано на логической ошибке
petitio principii. Впрочем, уже само понятие непересекающих-
ся классов тоже далеко выходит за пределы формализма с
его «каким угодно» пониманием фразы, и возможно только
на путях качественного и содержательного анализа слов и
возникающих из них категорий слов.
12. РЕАЛЬНАЯ СТРУКТУРНО-МОДЕЛЬНАЯ РОЛЬ
понятия
СЕМЕЙСТВА В ЛИНГВИСТИКЕ
После всего этого у читателя может возникнуть вопрос:
да нужно ли вообще вводить в лингвистику понятие семей¬
ства, дает ли оно что-нибудь новое и нельзя ли обойтись без
него средствами традиционного учения о предложении? По
нашему глубокому убеждению, математическое понятие се¬
мейства, несмотря на уродливое использование его у струк¬
туралистов или, точнее говоря, вопреки полному неиспользо¬
ванию его в структурной лингвистике или использованию его
264

только словесно, понятие это весьма важно для лингвистики,
если только мы не будем оставлять в стороне его структурные
моменты и не будем впадать в логическую ошибку petitio
principii.
Прежде всего отбросим это антилингвистическое понятие
«какой угодно» фразы. Всякая фраза является для нас либо
самым обыкновенным предложением, либо той или иной его
разновидностью. Определим предложение и член предложе¬
ния независимо ни от математики, -ни от теории структур, по¬
скольку то и другое, взятое самостоятельно, не имеет никако¬
го специального отношения к языку и является предметом
самостоятельной науки, имеющей всеобщее приложение (в
том числе, конечно, и к языку). Под «словом» тоже не будем
понимать «набор» и тоже «каких угодно» звуков, но — только
минимальную морфемную систему, а под морфемой — опять-
таки не «что угодно», но — определенный комплекс звуков,
выражающий собою то или иное внезвуковое значение. В свя¬
зи с этим определим предложение как коммуникативно выра¬
женную предикацию, когда что-нибудь говорится о чем-ни¬
будь и притом как-нибудь, с той или иной степенью дета¬
лизации.
Само собой разумеется, сущностью предложения вовсе не
является передача или сообщение о тех или иных конкрет¬
ных предметах мысли или чувственного восприятия, но толь¬
ко известного рода система отношений. При этом, однако,
чтобы не впадать в антилингвистический формализм, не бу¬
дем просто говорить о системе отношений, а скажем, какая
именно система отношений здесь мыслится. Члены, между
которыми предложение устанавливает то или иное отноше¬
ние, действительно могут быть какими угодно. Но система
этих отношений здесь вовсе не какая угодно. Прежде все¬
го— веред нами здесь такая система отношений, которая
обеспечивает для нас предицирование чего-нибудь о чем-ни¬
будь. А затем эта предицирующая система отношений долж¬
на быть обязательно коммуникативно выраженной.
Может быть не всякому понятно, что такое предицирова¬
ние. Ввиду этого мы, претендуя на полную ясность, должны
сейчас же сказать, что предицирование чего-нибудь о чем-ни¬
будь есть установление тождества чего-нибудь с чем-нибудь
и 'притом тождества либо полного, либо частичного. Уста¬
новление чисто логического тождества двух членов отноше¬
ния, будь то тождество полное или частичное, не относится
ни к языку, ни к грамматике. Для языка и для науки о языке
оно должно быть еще и коммуникативно выраженным *).
9 Подробнее о языковой коммуникации — А. Ф. Лосев, О коммуни¬
кативном значении грамматических категорий (Статьи и исследования по
языкознанию и классич. филологии. Учен. Зап. МГПИ им. Ленина, М.,
1965, стр. 196—232).
265

Этот термин «коммуникация» может быть и опущен, если мы
будем понимать коммуникативно уже и самый термин «пре-
дадфование». Таким образом, предложением является для
нас коммуникативно-выраженная система предицирующих
отношений, а членом предложения тот или иной элемент
этой системы. Предложение явится, таким образом, комму¬
никативно выраженным логическим суждением, а суждение
есть констатация того или иного отношения между двумя
или несколькими предметами мысли. Все эти определения,
пусть условные и пусть хотя бы даже и неточные (сейчас для
нас дело не в точности определения, которую можно понимать
по-разному и которую легко заменить другим представле¬
нием о точности), даются нами без всякой математики и без
всякого учения о структурах или моделях, потому что и ма¬
тематика и структурное моделирование сами по себе внека-
чественны и независимы ни от какого семантического содер¬
жания. Они уже предполагают известнным тот предмет,
который они обрабатывают числовым образом и который они
трактуют структурно и модельно. Этим мы избегаем тот ко¬
ренной порок формалистического структурализма, который
выше мы назвали логической ошибкой petitio principii. И те¬
перь, уже владея данными нам наперед традиционной линг¬
вистикой предметами, посмотрим, что же дает нам здесь
математическое понятие семейства.
Дело не в том, что все слова можно разбить на непере-
секающиеся классы, т. е. на такие слова, которые относятся
только к тем или другим определенным категориям, и в от¬
ношении этой отнесенности к тем или другим категориям не
перепутываются, а распределяются по тем или другим, резко
отличным одна от другой категориям. Тут нет ничего ни
структурного, ни модельного. Если непересекающиеся между
собою классы слов мы назовем семействами слов, то, во-
первых, данную общую категорию слов мы будем представ¬
лять себе во всей ее отвлеченности, а, во-вторых, каждая та¬
кая отвлеченная категория слов будет присутствовать у нас
в каждом слове, под нее подпадающем, и притом присутст¬
вовать вполне целиком и везде одинаково, но вместе с тем
и везде по-разному. Другими словами, вместо неопределен¬
ных обывательских выражений традиционной логики и грам¬
матики, что слово «относится» к тому или другому «классу»,
что слово «подпадает» под ту или иную категорию,
что все «однотипные» слова «составляют» один и тот же
«класс», вместо веего этого мы предлагаем достаточно стро¬
го разработанное в логике и диалектике учение о целом и
частях или хорошо разработанное в математике учение о
множествах.
Диалектика и математика с неопровержимой точностью
демонстрируют нам отношения между целыми и его частями,
266

когда целое не расчленяется без остатка на свои части, когда
оно по сравнению с ними представляет собой новое качество
и не является простой и механической их суммой, и когда
В'се части целого, будучи совершенно различными и даже раз¬
дельными, в то же самое время сохраняют в себе свою со¬
отнесенность с целым, и это целое присутствует в них нерас-
члененно и нераздельно. Математики тоже достигли большой
виртуозности в своих теориях о соотношении множества и
его элементов между собою, об упорядоченности множества,
об эквивалентности или подобии множеств между собою, о
подмножествах и о разбиении множества на эти подмно¬
жества.
Вея эта точнейшая диалектика и математика вполне при¬
менима и к традиционному, обывательскому и чересчур уж
интуитивному представлению о распределении слов по их не-
пересекающимся множествам и классам. Другими словами,
семейство слов является для нас той единораздельной цель¬
ностью, или множеством, или классом, или структурой, или
моделью, где множество слов берется не во всей их комму¬
никативно-семантической полноте, но как наглядно данная
система отношений, как фигурно-мыслимая, единораздельная
цельность.
Точно так же, с нашей точки зрения, играет большую роль
и то наглядное, а также и вполне точное представление о
каждом слове, входящем в данный класс, когда оно опреде¬
ляется не логическими свойствами самого же класса, но
положением данного слова в том или другом словесном окру¬
жении. Если соотношение слов, образующих данный класс
слов, не пересекающийся ни с каким другим классом слов,
мы назовем эквивалентностью, то эту эквивалентность мы
можем определить и при помощи понятий предложения и
члена предложения.
Теперь мы уже знаем, что такое предложение и что та¬
кое член предложения, и потому мы теперь не будем бояться
этих терминов, а, с другой стороны, не будем бояться и petitio
principii. Ясно, что каждый член предложения в самом точ¬
ном смысле слова является элементом того множества, в ви¬
де которого выступает предложение, т. е. состоит с этой цель¬
ной структурой в точно определенном соотношении. Однако
выше мы определяем предложение именно как определенного
рода систему отношений независимо от конкретной семантики
каждого элемента этого отношения. Следовательно, каждый
элемент этого отношения может быть заменен и любым дру¬
гим словом, не выходящим за пределы пропозициональной
значимости этого элемента (по-латыни «предложение» —
propositio); и о каждом члене предложения можно говорить,
что он несет на себе пропозициональную значимость или
функцию. Поэтому каждый член предложения является це-
267

лым классом слов, непересекающимся ни с каким другим
классом. И потому взаимная эквивалентность слов, входящих
в данный класс, является в то же самое время и эквивалент¬
ностью их, с точки зрения одинакового их пропозициональ¬
ного функционирования, т. е., попросту говоря, с точ¬
ки зрения одинакового вхождения их в одно и то же пред¬
ложение, с точки зрения их взаимозаменимости в данном
предложении.
Эти взаимозаменимые слова, очевидно, тоже являются не
чем иным, как семейством. Но семейство слов в данном слу¬
чае получит свое определение не как единораздельная цель¬
ность внутри данного класса слов, но как единораздельная
цельность слов, могущих заменить тот или иной член пред¬
ложения без нарушения грамматической правильности этого
последнего.
Понятие семейства важно для лингвистики еще в одном
отношении, которое обычно игнорируется у структуралистов.
Если мы вспомним, что такое, например, семейство кривых в
геометрии, то уже элементарные учебники говорят нам об од¬
ной и той же структуре кривой линии, положение которой
определяется тем или иным параметром, а все эти парамет¬
ры образуют собою непрерывную сплошность. Так, например,
одна и та же по своей структуре парабола может быть беско¬
нечно различными способами расположена относительно осей
координат. Переводя это на язык лингвистики, мы должны
сказать, что если под классом слов понимать такие слова,
которые подпадают под какую-нибудь общую категорию, и
если эту отнесенность к данной категории понимать как опре¬
деленного рода структуру, то, очевидно, слов с подобного
рода структурой окажется в естественных языках бесчислен¬
ное количество, и по своей значимости они могут как угодно
близко подходить одно к другому и как угодно далеко рас¬
ходиться, т. е. быть пределами последовательностей тех или
иных семантических точек. Образуется своего рода семанти¬
ческий континуум значимости всех слов, относящихся к дан¬
ной общей категории. Вполне ясная и уже элементарная
диалектика будет здесь говорить нам, что этот семантический
континуум слов, образующий одно и то же семейство, может
быть в любой своей точке зафиксирован как нечто условно
устойчивое и неподвижное, так что весь данный континуум, с
одной стороны, и не содержит в себе никаких устойчивых
точек (иначе он не обеспечивал бы бесконечных и текучих
семантических вариаций данного слова в бесконечных кон¬
текстах естественного языка) и в то же самое время содержит
в себе бесконечное количество такого рода устойчивых точек
(иначе язык, состоящий только из одного семантического
континуума, перестал бы быть орудием осмысленного обще-
268

ния). Этот семантический континуум только и может обеспе¬
чить собою все разнообразие значений слов естественного
языка, а тем не менее понятие такого континуума целиком
отсутствует в традиционной лингвистике. И введение в об¬
ласть этой последней понятия семейства (конечно, взятое не
ради звонкой математической словесности, но взятое по
существу) вполне обеспечивает 'собою необходимую для линг¬
виста фиксацию бесконечного текучего и взаимопроницаю-
щего семантического разнообразия слов, хотя о семантиче¬
ском континууме может идти речь в лингвистике, кроме того,
еще и в других, самых разнообразных смыслах.
Применение математического понятия семейства в области
изучения естественных языков весьма важно также и в от¬
ношении установки четкого понятия структуры и модели. Мы
уже говорили о том, что подведение слов под те или иные
единобразные категории ровно ничего не содержит в себе
ни структурного, ни модельного. Только понимание семейст¬
ва как единораздельной цельности и способно фиксировать
собою его структурный характер. Это ясно само собою уже
из одного того, что исходный элемент множества слов, обра¬
зующих собою данный класс, является определенного рода
категорией совершенно одинаково присутствующей во всех,
подчиненных ей словах и в то же самое время присутствую¬
щей в них каждый раз вполне своеобразию и специфично.
С другой стороны, обратим теперь внимание на тот се¬
мантической континуум, который образуется из бесконечного
разнообразия слов, подпадающих под одну и ту же катего¬
рию. Даже если количество слов, подпадающих под данную
категорию, и было бы конечным, то и в этом случае мы уже
могли бы говорить о разнообразном воспроизведении данной
общей категории слов, подпадающих под данную категорию,
а эту общую категорию трактовать пак то, что порождает
собою все эти отдельные слова данной категории. Однако
вся эта картина становится гораздо более яркой, если мы
представим себе, что количество слов, подпадающих под дан¬
ную категорию, бесконечно, и что их семантическая характе¬
ристика может как угодно сближаться и как угодно расхо¬
диться. Здесь уже воочию становится ясным то обстоятельст¬
во, что каждое слово данной категории основано на
репродукции этой категории, что эта репродукция бесконечно
разнообразна и непрерывно меняется в естественных языках
в зависимости от контекста, что каждое слово данной (кате¬
гории есть перенесение этой категории в новую среду и пред¬
полагает для себя бесконечно разнообразные контекстуальные
материалы, что исходная общая категория есть оригинал, а
каждое конкретное слово этой категории есть все новое и
новое воспроизведение этого оригинала категории на все
новых и новых материалах, но при условии точного соблю¬
269

дения единства самого принципа этого воспроизведения. Ко¬
роче говоря, каждое слово данной категории есть модель дан¬
ной категории, отличная от данной категории как структуры
тем, что эта категория — структура погружена в сферу ста¬
новления и в каждый момент этого становления дает свой
новый результат, несущий на себе печать своего оригинала,
а также и потенцию своего дальнейшего становления и, сле¬
довательно, бесконечное разнообразие также и результатов
этого становления.
Таково огромное богатство, получаемое нами из правиль¬
ного и последовательного применения математического поня¬
тия семейства в области лингвистики. Эта последняя, несом¬
ненно, получает отсюда гораздо более живой характер, и
становится способной избегать абстрактного и дискретного
расчленения языка на взаимно изолированные элементы и по¬
нимать язык как непрерывное и динамическое становление
ясно очерченных коммуникативных структур.
13. ОКРЕСТНОСТЬ И СЕМЕЙСТВО
Еще один вопрос требует ясного разрешения, чтобы не
было путаницы в обсуждаемых нами здесь понятиях окрест¬
ности и семейства. Именно, то и другое учение связано с
принципом непрерывного становления или континуума. Вся¬
кая окрестность предполагает хотя бы одну предельную точ¬
ку; а раз появляется понятие предела, то вместе с этим по¬
является и понятие бесконечно большого приближения к это¬
му пределу и накопление таких точек, расстояние между ко¬
торыми, может стать меньше любой заданной величины. Но
семейство также предполагает бесконечно близкое схожде¬
ние элементов между собою, подпадающих под ту общую
категорию, которой характеризуется данное семейство. Это
может вносить путаницу; и потому необходимо поставить в
самой отчетливой форме вопрос о том, в чем же заключается
подлинное сходство и подлинное различие окрестности и
семейства.
Когда мы говорим об окрестности, например, какой-ни¬
будь грамматической категории, это значит, что мы ставим
вопрос о других грамматических категориях, более менее
близких к нашей исходной категории. Окрестность падежа,
как мы видели выше, есть наличие разных других падежей
то более, то менее близких к нашему исходному падежу, взя¬
тому, так сказать, в качестве начала отсчета. Здесь ставится
вопрос о том, что происходит с бесконечно разнообразными
элементами родовой общности, когда мы их рассматриваем
в контексте этой последней и с точки зрения этой последней.
Если родовой общностью является, например, именительный
270

падеж, то бесконечно разнообразные единичные ее предста¬
вители в виде отдельных падежей бесконечно варьируются по
своей семантике, так что родовая сущность падежа является
как бы неподвижным образцом для бесконечных падежных
вариаций, а все падежи, взятые в целом, получают значение
образца для бесконечно разнообразной семантики. Вот поче¬
му модель склонения называют парадигматической моделью.
Эта парадигматическая модель есть, следовательно, система
единичных представителей данной общеродовой категории.
Совсем другое дело, учение о семействе. Здесь не ставит¬
ся никакого вопроса о разных категориях, но только вопрос
о подчинении отдельных представителей данной категории,
однако уже в другом смысле. В теории окрестности ставился
вопрос о том, как единичные представители данной общей
категории ведут себя в контексте этой общей категории, т. е.,
например, какие морфемы превращают данную систему мор¬
фем в падеж, и сколько таких падежей вообще возможно для
данной системы морфем. Когда же заходит речь о семействе,
то мы интересуемся не тем, как варьируются единичные
представители данной общей категории в контексте этой по¬
следней, но как сама эта общая категория варьируется в
контексте своих бесконечно разнообразных положений в язы¬
ке и в речи. Парадигма склонения была для нас окрестностью
падежей в том смысле, что мы обращали главное внимание
на эти отдельные падежи, котрые при своем бесконечном
разнообразии все же демонстрировали собою ту или иную
вариацию падежа вообще. Здесь мы рассматривали виды в
контексте рода. Однако можно и род рассматривать в кон¬
тексте его бесконечных видовых состояний. В склонении
можно обращать внимание не на бесконечные падежи в све¬
те падежа вообще, но на падеж вообще, в свете его беско¬
нечно разнообразных и единичных представителей. Для этого
необходимо падеж или вообще тот или иной элемент языка
рассматривать в контексте живого потока языка и речи и
наблюдать, что с ним происходит в бесконечных контекстах
того и другого. Такую модель называют синтагматической мо¬
делью, поскольку здесь имеется в виду бесконечное разнооб¬
разие данного языкового элемента в тех или других связных
контекстах. Окрестность есть парадигматическая модель и со¬
держит в себе тенденцию от вида к роду, поскольку, напр.,
данная морфемная вариация падежа рассматривается как
падеж вообще, который тут, являясь «образцом» (парадиг¬
мой), «склоняется». Семейство же есть синтагматическая
модель и содержит в себе тенденцию от рода к виду, по¬
скольку, напр., данная морфема рассматривается в бесконеч¬
но разнообразном контексте, который по-разному «связан»,
т. е. является всегда разной синтагмой и всегда по-разному
варьирует нашу исходную общую морфему. Таким образом,
271

чтобы не выходить за рамки одного и того же примера и не
впадать в излишнее усложнение, можно сказать, что одна
и та же парадигма склонения может пониматься и как пара¬
дигматическая модель окрестности, если обращать внимание
на самые падежи, как на нечто самостоятельное, т. е. пони¬
маться системно, и как синтагматическая модель семейства,
если обращать внимание на само склоняемое слово, т. е. по¬
ниматься в связи с разным его семантическим окружением
в потоке речи, т. е. динамически. Окрестность — есть модель
межкатегориальная. Семейство же есть модель элементов,
относящихся к одной и той же категории, т. е. модель внутри-
категориальная.
Возьмем категорию вин. п. и будем искать для нее окрест¬
ность. Таковой окрестностью, очевидно, будут другие одно¬
родные категории, т. е. другие падежи, жак угодно сближен¬
ные и как угодно друг от друга удаленные. Исчерпав все
такие падежи и притом изучив их взаимно-структурное по¬
строение и их системную цельность, мы и получим окрест¬
ность для вин. п., как и вообще для всякого другого падежа.
Окрестность есть, таким образом, системная цельность раз¬
ных видовых категорий на фоне общей цельности категорий
данного рода вообще. Для падежей это есть, попросту говоря,
парадигма склонения. Возьмем теперь тот же вин. п., но не
будем разыскивать другие категории падежа, т. е. все другие
падежи, для получения их цельной системы. Останемся толь¬
ко с одной этой категорией вин. п. Но пусть в то же самое
время мы начнем двигаться по всему бесконечному потоку
человеческой речи и разыскивать не другие падежные кате¬
гории, но те реальные слова или имена, которые подпадают
под нашу категорию вин. п. Раньше, взяв вин. п. «собаку»,
мы для получения окрестности переходили к другим падежам
этого слова и получали падежи: «собака», «собаки», «собаке»,
«собакою», «о собаке». Теперь же, имея вин. п. «собаку» и
разыскивая все вообще вин. п., которые можно найти в бес¬
конечном потоке человеческой речи, мы будем находить
«кошку», «лисицу», «белку», «корову», «курицу» и т. д. и т. д.
Бесконечное множество всех этих семантически-различных
вин. п., разных по смыслу, но совершенно эквивалентных по
своей принадлежности к одной и той же грамматической ка¬
тегории, мы теперь и будем называть семейством.
Итак, окрестность есть цельная система разных категорий,
объединенных в одной обще-родовой категории; семейство
же есть цельная система разных элементов (например, слов),
подпадающих под одну и ту же общую грамматическую кате¬
горию. Конечно, привлечение категории падежа в данном слу¬
чае является для нас только примером. Можно говорить и не
только о грамматических категориях и не только о склоняе¬
мых словах. Можно говорить и о звуках, и о самостоятель¬
272

ных лексемах, и о синтаксических окрестностях, и семействах
и вообще о любой языковой категории. Поэтому для соблю¬
дения необходимой здесь общности, нужно говорить не о па¬
деже, но о языковой категории вообще, и не о словах, но о
конкретных элементах, входящих в языковую категорию и
являющихся единичными или индивидуальными представи¬
телями этой последней.
14. ЛОГИЧЕСКАЯ, А НЕ ФАКТОЛОГИЧЕСКАЯ ПРИРОДА
СТРУКТУРАЛИЗМА
Наконец, необходимо ответить еще на один вопрос, кото¬
рый, несомненно, возникает у большинства лингвистов, ра¬
ботающих без использования таких понятий как окрестность,
семейство, структура или модель. Часто спрашивают: какое
же конкретное значение имеют все эти математические по¬
нятия для лингвистики, что они дают нового, какие новые
факты открывают они для исследователя естественных язы¬
ков или хотя бы, какой метод дают они для нахождения но¬
вых фактов, для их классификации, для их осмысления и
обобщения, какие новые законы языкового развития получаем
мы здесь в сравнении с теми, которые устанавливает тради¬
ционная лингвистика? Подобного рода сомнения вполне за¬
конны, вызываются чисто научными и вполне искренними
стремлениями двигаться вперед на путях строгой пауки, от¬
нюдь не содержат в себе ничего обскурантного или даже
просто отсталого и настоятельно требуют для себя простого
и ясного разрешения. Однако структуралисты и здесь далеко
не всегда последовательны, часто проявляют отсутствие на¬
учного мужества и бояться раскрыть подлинный секрет своей
науки.
Нужно прямо и откровенно сказать: никаких новых фак¬
тов языка, никаких новых методов изучения языкового раз¬
вития, никаких новых законов языка, будь то исторических,
будь то систематических, структуральная лингвистика никог¬
да не устанавливала, не имеет никаких средств установить,
даже не должна их устанавливать, а должна все это пре¬
доставить методам т. н. традиционной лингвистики. Струк¬
туральная лингвистика имеет своей целью, как показывает
само ее название, устанавливать только структуры языка.
Однако структура какого бы то ни было предмета еще не
есть самый предмет. Формулировать структуру возможного
предмета еще не означает того, что этот предмет существует
в действительности. С другой стороны, найдя тот или иной
предмет в окружающей нас действительности, мы тем самым
оказываемся еще очень далекими от точного представления
его структуры. Та структуральная лингвистика, которая
18 Зак. 1395
273

строит только чистые структуры как таковые, вовсе не есть
лингвистика, т. к. она при установлении своих структур еще
не пользуется естественными языками и, самое большее, на¬
ходится еще пока на стадии математики. Ведь и сама мате¬
матика, решив, напр., то или иное уравнение, или установив
какой-нибудь тип и структуру пространства, исходит вовсе
не из данных чувственного опыта и ни о какой реальной дей¬
ствительности пока не говорит. Рано или поздно эти, на пер¬
вый взгляд чисто отвлеченные построения математики, под¬
тверждаются или могут подтвердиться также и реальным
чувственным опытом, как это случилось, напр., с неэвклидо¬
вой геометрией. Но это вовсе необязательно, и многие точней¬
шие математические выкладки до сих пор так и остаются на
стадии отвлеченной теории.
Имея в виду такое положение дела с вопросом о структу¬
рах и моделях, спросим теперь себя еще раз, что же нового
дают нам все эти предложенные выше учения об окрестно¬
стях и семействах или о структурах и моделях?
Да, никаких новых фактов языка мы отсюда не получили
и никаких новых законов языкового развития мы не открыли.
Но мы превратили наши неточные и обывательские представ¬
ления о языке в нечто вполне точное и вполне научное. В об¬
ласти учения о падежах мы, например, не открыли ни одного
нового семантического оттенка того или другого падежа в
том или ином контексте в тех или иных естественных языках.
Эти новые оттенки может вскрыть только эмпирическая ра¬
бота над реальными историческими памятниками традицион¬
ными методами описания исторических переходов и метода¬
ми статистики. Однако учение об окрестностях дало нам
точку зрения на падежной континуум, на его возможное рас¬
членение и на диалектическое движение всех оттенков се¬
мантики данного падежа и всех падежей в целом. А ведь
вместо этого в традиционной лингвистике мы имеем, самое
большее, только перечисление небольшого числа взаимно-изо¬
лированных значений данного падежа без всякой обобщаю¬
щей точки зрения и без всякого метода, который превращал
бы данное перечисление изолированных элементов в едино¬
раздельную цельность структуры или модели. Точно также
слепое подведение эмпирически находимых нами значений
падежа под данную общую категорию падежа обладает слу¬
чайным и вполне сумбурным характером. Мы же при помо¬
щи понятия семейства превратили этот сумбур опять-таки в
единораздельную целость структуры и модели.
В конечном итоге учение о структурах и моделях, в своем
чистом виде не имеющее никакого отношения к языку и на¬
ходящее для себя самое принципиальное и самое почетное
место только в математике, при своем разумном использова¬
нии в области языка уточняет наши эмпирически полученные
274

языковые категории, приводит в ясный и четкий порядок сле¬
пым образом обнаруженные законы и правила языкового
развития и вносит в паши языковые представления ту стро¬
гость и точность, которые приобщают лингвистику к области
точных наук о действительности. Мы не привели ни одного
нового факта языка, но зато эмпирически открытые факты и
законы языка мы сумели представить сееб в такой строгой
и ясной системе, которая достигает степени наглядной фигур-
ности и граничит с точнейшими выводами самой точной нау¬
ки. Структуралисты должны создаться, что они не в силах
открыть новых фактов и новых законов естественного языка,
а не прятаться за кулисами псевдоматематических формул
и исчислений. Только тогда они смогут доказать нам огром¬
ную полезность своей науки; и только тогда представители
традиционной лингвистики, успокоенные тем, что никто не
мешает им открывать все новые и новые факты и законы
естественных языков, могут пойти на дальнейшие логические
уточнения своих фактов и законов, т. е. когда за структура¬
лизмом останутся только законы логики языка, а изучение
самого языка останется за традиционной и индуктивной нау¬
кой о фактах, законах и правилах естественных языков.
15. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Тремя основными чертами отличается предлагаемое на¬
ми учение о грамматических структурах и моделях от боль¬
шинства современных работ по структуральной лингви¬
стике.
Во-первых, наше учение об окрестности, структурах и
моделях дается на основе точного определения используемых
нами категорий окрестности, семейства, структуры и модели,
в то время как большинство современных структуралистов
уклоняется от этих определений.
Во-вторых, мы не побрезговали окунуться в традиционную
и даже школьную грамматику с ее элементарными наблюде¬
ниями в области естественных языков и с ее примитивным
описанием относящихся сюда интуитивных фактов языка.
Отвлеченные формулы и схемы, даже при условии их мате¬
матической точности, без использования интуитивных дан¬
ных, которые фиксируются в традиционном языкознании, от¬
носятся к какой-то весьма оригинальной области, пусть весь¬
ма точно построенной и вполне имеющей пра/во на свое
самостоятельное существование; но область эта не есть об¬
ласть лингвистики и не имеет прямого отношения к грам¬
матике естественных языков.
В-третьих, ввиду привлечения нами элементарных фактов
описательной грамматики естественных языков и ввиду ба-
18*	275

зирования грамматического анализа на интуитивных данных,
вполне доступных для проверки и уточнения, наш анализ
претендует на понятность для массового языковеда. Предло¬
женное выше рассуждене о лингвистическом применении по¬
нятий окрестности и семейства, предполагает только знание
элементарной математики и элементарной грамматики, выход
за пределы которых подробно объясняется и мотивируется.
Само собою разумеется, что всегда найдутся люди, не имею¬
щие интереса ни к математике, ни к грамматике или имею¬
щие интерес только к одной из этих дисциплин. В таком слу¬
чае им не следует читать такие рассуждения, примером ко¬
торых является наше предыдущее рассуждение, да они и
сами едва ли захотят заниматься подобного рода предметом.
Зато те, для которых близки проблемы точного построения
грамматики, в нашем популярном изложении теории лингви¬
стических окрестностей и семейств, найдут все необходимые
разъяснения для начального изучения математически-грам-
матических проблем. Современные же структуралисты очень
скупы на приведение элементарных фактов естественного
языка, в огромном большинстве случаев не приводят даже
пояснительных примеров и пишут в таком стиле, который ма¬
ло кому понятен и имеет в виду только избранную небольшую
кучку исследователей.
В-четвертых, наконец, мы должны еще и еще раз под¬
черкнуть, что наше рассуждение об окрестностях и семейст¬
вах, а также и вообще о структурах и моделях, имеет в виду
исключительно интересы лингвистов и надеется помочь по¬
строению не чего другого, но именно лингвистики, как само¬
стоятельной науки. Наше рассуждение не имеет никакого
отношения к инженерам и техникам, которые стремятся пре¬
вратить живой язык в нечто такое, что можно было бы удоб¬
но заложить в машину и получить из этого какой-нибудь тех¬
нический эффект. Чтобы добиться, например, возможности
машинного перевода с одного языка на другой, невозможно
обойтись без специальной обработки живого языка, без его
механического препарирования, без его утонченной формали¬
зации. Однако эта техника машинного перевода не имеет
никакого отношения к теории самого языка или имеет к ней
отношение более или менее случайное.
Когда часовщик делает часы, он тоже должен разбивать
живое течение времени на мертвые куски, переводить живое
время на язык мертвого пространства, находить в сплошной
текучести временного потока те или иные неподвижные точки,
оформлять их так, чтобы они указывались стрелками часов
на неподвижном циферблате, и даже оформить их при по¬
мощи боя или звона, при помощи звучания колокольчика и
даже с привлечением всяких других звуков, вроде голоса
кукушки, и даже целой музыки. Имеет ли какое-нибудь от¬
276

ношение это дробление вечно подвижного времени на непо¬
движные и строго изолированные точки к философской, ло¬
гической, психологической, эстетической и всякой другой
теории времени? Вивисекция живого времени и разнообраз¬
ная комбинация его изолированных точек дает в руки ча¬
сового мастера огромное орудие, с помощью которого он соз¬
дает предмет такой глубочайшей жизненной важности, как
часы карманные, стенные, башенные и те, которые входят как
один из элементов в еще более сложные технические системы.
И кто из здравомыслящих людей будет протестовать против
часового производства, как бы этому последнему не прихо¬
дилось в технических целях дробить живое время и по-раз¬
ному комбинировать эти раздробленные моменты времени?
Однако и здравомыслящий часовщик тоже не будет входить
в логические или философские проблемы времени, а будет
предоставл1ять это работникам в области логики или фило¬
софии.
Поэтому, не будем удивляться тому, что для машинного
перекодирования языка необходима специальная вивисекция
языка, неведомая лингвистике как самостоятельной науке.
Все эти математические обозначения и формулы, все эти
чуждые языкознанию, математические термины, все эти не¬
понятные классическим лингвистам формалистические мето¬
ды, все это, вероятно, необходимо для машинно-технических
операций с языками. Во всяком случае, все эти математиче¬
ские или псевдоматематические термины, формулы и методы
подлежат ведению только соответствующих инженеров и
техников, и последнее слово по этому предмету — только за
ними. Об их пользе или необходимости могут судить не линг¬
висты, а только сами же инженерны и техники. Последние,
правда, могут консультироваться у лингвистов. Но заранее
можно сказать, что консультация эта может происходить
только в весьма ограниченных размерах, т. к. лингвисты ни¬
чего не понимают и не обязаны понимать в технике. И это
только естественно. Иначе всякая часовая фабрика тоже кон¬
сультировалась бы у философов, логиков, психологов, эсте¬
тиков, физиологов и прочих специалистов, которые изучают
проблему времени и пространства. В силу такого рода об¬
стоятельств инженерам и техникам приходится создавать
свои собственные концепции языка независимо от теоретиков
и историков языка, для которых язык во всяком случае не
может быть вычислительной или вообще информационной
машиной, а есть живой и самостоятельный организм, подле¬
жащий изучению меньше всего при помощи своей формали¬
зации, а больше всего при помощи органических методов,
сохраняющих в целости отдельные органические проявления
языка и их связь с языковым органическим целым. Меньше
всего о технической аппаратуре могут судить лингвисты, по¬
19 Зак. 1395
277

скольку они являются представителями самостоятельной и
специфической дисциплины. Они создают свои собственные
теории языка без превращения его в мертвый механизм и с
единственным намерением — отразить в теории языка то, что
создается самим же языком в процессе его исторического раз¬
вития, когда он является живым организмом. Но инженеры
и техники, которые изготовляют языковые машины, тоже не
имеют никакого права давать указания теоретикам и исто¬
рикам языка. Это было бы похоже на то, как если бы изго¬
товители граммофонов и патефонов давали Шаляпину ука¬
зание о том, что и как нужно петь, а от теоретиков, компо¬
зиторов и историков музыки они потребовали бы механиче¬
ской переделки музыки на машинный лад. Несомненно, ин¬
женеры языковых машин и лингвисты должны друг у друга
учиться, но они не должны забывать специфики тех областей,
в которых они работают. Навязывание науке о языке аб¬
страктных математических и технических формул и обозна¬
чений так же нелепо, как и навязывание лингвистами своих
теорий работникам в области техники.
В предложениях у нас выше рассуждениях о языковых
окрестностях и семействах, мы и хотели поучиться у матема¬
тиков, ни на минуту не забывая в то же самое время и спе¬
цифики самой языковой области.
278

БИБЛ ИОГРАФИЯ
(на русском языке)
ОБЩИЕ ТРУДЫ ПО ТЕОРИИ СТРУКТУР И МОДЕЛЕЙ
А. Тарский. Введение в логику и методологию дедуктив¬
ных наук. М., 1948. А. И. Уемов. Индукция и аналогия. Ива¬
ново, 1956. Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат.
М., 1958. В. А. Штофф. К вопросу о роли модельных пред¬
ставлений в научном познании. (Учен. Зап. Л. Г. У., 1958,
№ 248, серия философские науки, вып. 13). А. А. Зиновьев,
И. И. Ревзин. Логическая модель как средство научного ис¬
следования (Вопр. филос. 1960, № 1). В. А. Штофф. Гно¬
сеологические функции модели. (Там же. 1961, № 12).
А. А. Брудный. Знак и сигнал (Там же, № 4). Л. О. Резни¬
ков. О роли знаков в процессе познания. (Там же, № 8).
В. И. Свидерский. О диалектике элементов и структуры. М.,
1962. А. И. Уемов. Аналогия и модель. (Вопр. филос. 1962,
№ 3). Л. О. Вальт. Мысленный эксперимент. (Учен. Зап.
Тартусского Гос. унив. 1962, вып. 124). В. Г. Афанасьев.
О принципах классификации целостных систем. (Вопр. фи¬
лос. 1963, № 5). Б. С. Украинцев. Информация и отражение.
(Там же). В. Н. Глушков. Гносеологическая природа ин¬
формационного моделирования. (Там же, № 10). В. А. Штофф.
К критике неопозитивистского понимания роли модели в по¬
знании. (Сборн. «Филос. марксизма и неопозитивизм». Изд.
МГУ. 1963). Его же. Об особенностях модельного эксперимен¬
та. (Вопр. филос. 1963, № 9). Его же, роль моделей в по¬
знании. Л., 1963. Л. О. Вальт. Соотношение структуры и эле¬
ментов. (Вопр. философ. 1963, № 5). Э. Добльхофер. Знаки
и чудеса. М., 1963. В. К. Прохоренко. Противоречие структу¬
ры — противоречие дифференцированности и целостности.
(Вопр. филос. 1964, № 8). В. А. Веников. Некоторые методо¬
логические проблемы моделирования. (Там же, № 11).
А. Н. Кочергин. Роль моделирования в процессе познания.
(Сб. ст. «Некоторые закономерности научного познания». Но¬
19*
279

восибирск, 1964). Б. А. Глинский, Б. С. Грязнов, Б. С. Дынин,
Е. П. Никитин. Моделирование как метод научного исследо¬
вания. М., 1965. И. Б. Новик. О моделировании сложных си¬
стем. М., 1965. Чжао Юань-жень. Модели в лингвистике и
модели вообще. (Сборн. «Математич. логика и ее примене¬
ние». М., 1965). Л. В. Смирнов. Математическое моделирова¬
ние развития. (Вопр. филос. 1965, № 1). В. А. Штофф. Мо¬
делирование и философия. М., 1966. С. Е. Зак. Качественные
изменения и структура. (Вопр. филос. 1967, № 1). Б. С. Гряз¬
нов, Б. С. Дынин, Е. П. Никитин. Гносеологические пробле¬
мы моделирования. (Там же, № 2). Н. Д. Андреев. Статисти¬
ко-комбинаторные методы в теоретическом и прикладном
языковедении. Л., 1967. Г. А. Климов. Фонема и морфема.
М., 1967. О. С. Широков. Методика фонологического описания
в диахронии. Минск., 1967.
ТРУДЫ ПО МОДЕЛЯМ В ОТДЕЛЬНЫХ НАУКАХ
Н. Бурбаки. Очерки по истории математики. И. Бар-Хил¬
лел. О рекурсивных определениях в эмпирических науках.
(Сб. «Математическая лингвистика». М., 1964).
В. А. Штофф. О роли модели в квантовой механике.
(Вопр. филос., 1958, № 12). Г. Гельм. Границы применимости
в физике механических моделей. (Новые идеи в философии.
СПб, 1912, № 2). Н. А. Умов. Физико-механич. модель живой
материи. Соч. т. 3. М., 1916. Л. О. Вальт. О познавательной
функции модельных представлений в современной физике.
(Вестник ЛГУ. 1961, № 5, сер. филос. экономики и права,
вып. 1). В. П. Бранс-кий. Философское значение проблемы
наглядности в современной физике. Л., 1962. И. Б. Новик.
Наглядность и модели в теории элементарных частиц. (Фи¬
лос. проблемы физики элемент, частиц. М., 1963). Н. Ф. Ов¬
чинников. Понятие материи и современные знания о ее струк¬
туре. (Вопр. филос. 1964, № 11). Г. В. Жданов. Информаци¬
онные модели в физике. (Там же, № 7). Ю. А. Жданов.
Моделирование в органической химии. (Там же, 1963, № 6).
И. Т. Фролов Гносеологические проблемы моделирования
биологических систем. (Вопр. филос. 1962, № 2). Его же.
Философская интерпретация проблемы органической целост¬
ности. (Там же, 1963, № 7). Сб. ст. «Моделирование в био¬
логии» под ред. Н. А. Бернштейна. М., 1963. А. А. Ляпунов.
Об управляющих системах живой природы и общем понима¬
нии жизненных процессов. (Проблемы кибернетики. 1963,
вып. 10). О сущности жизни. М., 1964. (Сборн. ст.).
И. Т. Фролов. Очерки методологии биологического исследо¬
вания. М., 1965. В. С. Гурфинкель, И. В. Достова, А. Т. Ша¬
талов. Математическое моделирование жизненных процессов.
(Вопр. филос. 1966, № 11). И. А. Акчурин, М. Ф. Веденов,
280

Ю. В. Сачков. Методологические проблемы математич. моде¬
лирования в естествознании. (Там же, 1966, № 4).
Сб. ст. «Процессы регулирования в моделях экономич.
систем». Под ред. Я. 3. Цыпкина и Б. Н. Махалевского. М.,
1961. М. М. Борнгард. Моделирование процесса обучения
узнаванию на универе, вычисл. машине. М., 1962.
В. С. Тюхтин. О природе образа. М., 1963. И. В. Михай¬
лова. К вопросу о модельном характере представлений.
(Методологии, проблемы современной науки. М., 1964).
Л. М. Веккер. Восприятие и основы его моделирования. Л.,
1964. Н. М. Амосов. Моделирование мышления и психики.
Киев., 1965. А. А. Леонтьев. Языкознание и психология. М.,
1966. А. В. Напалков, Ю. В. Орфеев. Новые пути моделиро¬
вания психики. (Вопр. филос., 1966, № 10).
Л. Б. Ительсон. Математич. моделир. в психологии и пе¬
дагогике. (Вопр. филос., 1965, № 3).
У. Р. Эшби. Введение в кибернетику. М., 1959. И. А. Мель¬
чук. К вопросу о «грамматическом» в языке — посреднике.
(Машинный перев. и прикладн. лингвистика. М., 1959). Н. Д.
Андреев, Л. Р. Зиндер. Основ, проблемы прикладн. лингвисти¬
ки. (Вопр. языкозн. 1959, № 4). А. Тьюринг. Может ли машина
мыслить? М., 1960. Н. Д. Андреев, Вяч. Вс. Иванов,
И. А. Мельчук. Некоторые замечания и предложения отно¬
сительно работы по машинному перев. в СССР. (Машинный
перев. и прикланд. лингвистика, 1960, № 4). О. С. Кулагина.
Составление при помощи машины алгоритма анализа текста.
(Докл. на конференции по обработке информации, машин,
перев. вып. 9. М., 1961). У. Эшби. Конструкция мозга. Про¬
исхождение адаптивного поведения. М., 1962. Н. М. Амосов.
Моделирование информации и программ в сложных систе¬
мах. (Вопр. филос. 1963, № 12). Ф. Джордж. Мозг как вы¬
числит. машина. М., 1963. А . В. Гладкий. Грамматики с
линейной памятью. (Алгебра и логика. Семинар, т. 2, вып. 5.
Новосибирск, 1963). Г. Клаус. Кибернетика и филос. М., 1963.
И. Б. Новик. Гносеологии, характеристика кибернетич. моде¬
лей. (Вопр. филос. 1963, № 8). Его же. Кибернетика и филос.
М., 1963. Г. Джекобсон. О моделях воспроизведения. (Кибер¬
нетический сборн. М., 1963, № 7). Н. Винер. Новые главы
«кибернетики». М., 1963. А. Н. Колмогоров. Автоматы и
жизнь. (Возможное и невозможное в кибернетике. М., 1963).
У. Эшби. Что такое разумная машина. (Там же). А. Анохин.
Точки над «i» (Там же). Н. Г. Арсентьева. О синтезе пред¬
ложений русск. яз. при помощи машины. (Научно-технич.
информация. 1963, № 6). В. М. Глушков. Мышление и кибер¬
нетика. (Вопр. филос. 1963, № 1). М. Мастерман. Изучение
семантич. структуры текста для маш. перев. с помощью язы¬
ка-посредника. (Математич. лингвистика. М., 1964). Н. Хом¬
ский. Лингвистика, логика, психология и вычислительные
281

устройства. (Там же). А. В. Гладкий. Алгоритм распознава¬
ния конфигураций для класса автоматных языков. (Проб¬
лемы кибернетики, вып. 12. М., 1964). Г. В. Вакуловская,
О. С. Кулагина. Об одном способе анализа текста. (Там же).
Н. Г. Арсентьева. Исследование текстов, синтезированных
машиной. (Там же, вып. 15. М., 1965). В. В. Чавчанидзе.
Модели науки и кибернетика. (Кибернетика, мышление,
жизнь. Сб. ст. М., 1964). А. С. Ахиезер. От экономических
моделей к экономическ. кибернетике. (Вопр. филос. 1965,
№ 7). С. Бир. Кибернетика и управление производством. М.,
1965. А. Моль. Теория информации и эстетическое восприятие.
М., 1966. И. Земан. Познание и информация. Гносеологич.
проблемы кибернетики. Перев. с чешского. М., 1966.
языковые СТРУКТУРЫ И МОДЕЛИ
Я. Линцбах. Принципы филос. языка. Опыт точного язы¬
кознания. П. — г., 1915. Ф. де Соссюр. Курс общей лингвисти¬
ки. М., 1933. Э. Сэпир. Язык. Введение и изучение речи. М.,
1934. С. К. Шаумян. О сущности структурной лингвистики.
(Вопр. языкозн. 1956, № 5). В. А. Звегинцев. Проблема зна¬
ковости языка. М., 1956. А. А. Реформатский. Что такое
структурализм? (Вопр. языкоз1н. 1957, № 6). Вяч. Вс. Иванов.
Языкознание и математика. (Бюлл. Объединен, по пробле¬
мам машин, перев. 1957, № 5). Его же. Код и сообщение.
(Там же). Его же n-мерное пространство языка. (Там же).
С. К. Шаумян. Структурная лингвистика как имманентная
теория языка. М., 1958. Вяч. Вс. Иванов. Теорема Геделя и
лингвпстич. парадоксы. (Тез. конф, по маш. перев. М., 1958).
С. К. Шаумян. Логический анализ понятия структуры языка.
(Там же). Его же. Генерализация и постулирование конст¬
руктов в изучении структуры языка. (Тез. совещ. по мате-
матич. лингвистике. Л., 1959). В. И. Григорьев. Что такое
дистрибутивный анализ? (Вопр. языкозн. 1959, № 1). Г. Гли¬
сон. Введение в дескриптивную лингвистику. М., 1959. К. Хан¬
сен. Пути и цели структурализма. (Вопр. языкозн., 1959,
№ 4). Н. Д. Андреев, Л. Р. Зиндер. Основн. проблемы при-
кладн. лингвистики. (Там же). Б. В. Горнунг. О характере
языковой структуры. (Там же, № 1). Эта статья дает несо¬
крушимую критику односторонностей структурализма, на
которую еще до сих пор не появилось достаточно вразуми¬
тельного ответа. Н. Д. Андреев. Моделирование языка на
базе его статистич. и теоретико-множествен, структуры. (Тез.
совещ. по математич. лингвистике. Л., 1959). И. И. Ревзин.
О некоторых понятиях теоретико-множественной концепции
языка. (Вопр. языкозн., 1960, № 6). И. А. Мельчук. О тер¬
минах «устойчивость» и «идиоматичность». (Там же, № 4).
И. И. Ревзин. О логич. форме лингвистич. определений при¬
282

менения логики в науке и технике. М., 1960. А. М. Мухин.
Функцион. лингвистич. единицы и методы структурного ана¬
лиза языка. (Там же, 1961, № 1). Ю. Д. Апресян. Что такое
структурная лингвистика? (Иностр, яз. в школе. 1961, № 3).
Л. С. Бархударов. О некоторых структурных методах линг¬
вистич. исследования. (Там же, № 1). О. С. Ахманова.
К вопросу об основных понятиях метаязыка лингвистики.
(Вопр. языкозн. 1961, № 5). О. С. Ахманова, И. А. Мельчук,
Е. В. Падучева. О точных методах исследов. языка. М., 1961.
К. И. Бабицкий. Алгоритм расстановки слов во фразе при
независимом русск. синтезе. (Маш. перев. Труды Инс-та Т. М.
и В. Т. АН СССР, вып. 2, М., 1961). Р. Л. Добрушин. Мате-
матич. методы в лингвистике. (Математич. просвещ., вып. 6,
М., 1961). М. И. Белецкий. Несколько моделей языка. (Докл.
на конф, по обработке информаций, машинному перев. и ав¬
томатич. чтению текста. М., 1961). В. В. Бородин. К модели
описания языка. (Там же, вып. 6). Б. М. Лейкина. Некоторые
аспекты характеристики валентностей. (Там же, вып. 5).
Г. С. Цейтин. К вопросу о построении математич. моделей яз.
(Там же, вып. 3). С. К. Шаумян. Философск. идеи В. И. Ле¬
нина и развитие современного языкозн. (Краткие сообщ.
И-та славяноведения, 1961, № 31). И. И. Ревзин. Модели
языка. М., 1962. Его же. Об одном подходе к моделям ди¬
стрибутивного фонологии, анализа. (Проблемы структурн.
лингвистики. М., 1962). А. А. Зализняк. О возможной связи
между операционными понятиями синхронного описания и
диахронией. (Симпоз. по структурн. изучению знаковых си¬
стем. М., 1962). Е. Курилович. Понятие изоморфизма. (Очер¬
ки по лингвистике. М., 1962). Вяч. Веев. Иванов. О языках
с максимальной гибкостью. (Тез. докл. на V Междун. мето-
дич. семинаре преподавателей Вузов соц. стран. М., 1962).
Д. Н. Ленской. Об одном применении алгебры бинарн. от-
нош. в лингвистике. (Уч. Зап. Кабардино-Балкарск. ун-та,
вып. 16. Сер. физ.-мат. Нальчик, 1962). Ю. И. Левин. Мате¬
матика и язык. (Математика в школе. 1962, № 5). А. А. За¬
лизняк, Вяч. Вс. Иванов, В. Н. Топоров. О возможности
структурно-типологич. изучения некоторых моделирующих
семиотич. систем. (Структурно-типологич. исследования. М.,
1962). Симпозиум по структурному изучению знаковых си¬
стем. М., 1962. Сборн. ст. «Проблемы структурн. лингвисти¬
ки». Под ред. С. К. Шаумяна. М., 1962. Сборн. ст. «Струк¬
турно-типологич. исследования». Под ред. Т. Н. Молошной.
М., 1962. А. А. Уфимцева. К вопросу о лексико-семантич.
системе языка. (Вопр. языкозн. 1962, № 4). Н. Холмский. Три
модели описания языка. (Кибернетич. сборн., вып. 2. М.,
1963). А. Бегиашвили. Критич. анализ современной лингвистич.
философии. (Вопр. филос. 1963, № 10). М. В. Мачавариани.
О взаимоотношении математики и лингвистики. (Вопр. язы-
283

козн. 1963, № 3). Вяч. Вс. Иванов. Некоторые проблемы
современной лингвистики. (Народы Азии и Африки, 1963).
Сборн. ст. «Исследования по структурн. типологии» под ред.
Т. Н. Молошной. М., 1963. И. И. Ревзин. Некоторые замеча¬
ния о методах введения математич. терминов в лингвистику.
(Славянска лингвистична терминология. София, 1963).
А. В. Гладкий о распознавании замещаемости в рекурсивных
языках. (Алгебра и логика. Семинар, т. 2, вып. 3. Новоси¬
бирск, 1963). Л. О. Резников. Гносеология прагматизма и се¬
миотика Ч. Морриса. (Вопр. филос. 1963, № 1). Ю. М. Лот¬
ман. О разграничении лингвистич. и литературоведческого
понятия структуры. (Вопр. языкозн. 1963, № 3). И. И. Рев¬
зин. Об одной синтаксич. модели. (Там же, № 2). Сборн. ст.
«Основные направления структурализма» под ред. М. М. Гух-
ман, В. Н. Ярцевой. М., 1964. Д. С. Уорт. Об отображении
линейных отношений в порождающих моделях языка. (Вопр.
языкозн. 1964, № 5). А. К. Жолковский. Работы Сэпира по
структурной семантике. (Маш. перев. и прикладн. лингвисти¬
ка. 1964, № 8). Его же. О правилах семантич. анализа. (Там
же). Н. Хомский, Дж. Миллер. Введение в формальный ана¬
лиз естественных языков. (Кибернетич. сборн. Нов. сер.,
вып. 1. М., 1965). П. Н. Денисов. Принципы моделирования
языка. М., 1965. (С обширн. библиографией по проблемам
машин). С. К. Шаумян. Структурн. лингвистика. М., 1965.
В. И. Абаев. Лингвистич. модернизм как дегуманизация нау¬
ки о языке. (Вопр. языкозн. 1965, № 3). А. Ф. Лосев. О труд¬
ностях изложения математич. лингвистики для лингвистов.
(Там же, № 5). И. И. Ревзин. Структурн. лингвистика и
единство языкозн. (Там же, № 3). Ю. В. Рождественский.
О современном строении языкозн. (Там же). Н. Хомский.
Объяснительн. модели в лингвистике. (Математич. логика. М.,
1965). Г. И. Мачавариани. Рец. на сборн. «Основн. направле¬
ния структурализма» (Вопр. языкозн. 1965, № 6). Л. Ф. Пи-
чурин. К вопросу о применении математики в языкозн. (Там
же, № 4). Статистико-комбинаторное моделирование языков.
(Сб. ст. под ред. Н. Д. Андреева. М — Л., 1965). Ф. Уит-
фильд. Критерии для модели языка. (Математич. логика и
ее применение. М., 1965). Ю. А. Шрейдер. Характеристики
сложности структуры текста. (Научно-технич. информация,
№ 17, 1966). С. Н. Сыроваткин. Об одной попытке усовер¬
шенствования порождающих моделей языка. (Вопр. языкозн.
1966, № 1). В. Г. Гак. Опыт применения сопоставит, анали¬
за к изучению структуры значения слова. (Там же, № 2).
А. В. Гладкий. О формальных методах в лингвистике. (Там
же, № 3). Арн. Чикобава. К вопросу о путях развития со¬
временной лингвистики. (Там же, № 4). П. С. Кузнецов. Еще
о гуманизме и дегуманизации. (Там же). А. Г. Волков. Язык
как система знаков . М., 1966. С. Я. Коган. Проблема языка
284

в филос. Гегеля и экзистенциализм. (Вопр. филос. 1966, № 4).
Сборн. ст. «Проблемы лингвистич. анализа» под ред.
Э. А. Макаева. М., 1966. А. В. Гладкий. Лекции по матема-
тич. лингвистике для студентов НГУ. Новосибирск, 1966.
Ю. Д. Апресян. Идеи и методы современной структурн. линг¬
вистики. М., 1966. Л. А. Абрамян. Основн. понятия семиотики.
(Вопр. языкозн. 1966, № 10). Н. Хомский, М. П. Шютценбер-
же. Алгебраич. теория контекстно-свободных языков. (Кибер¬
нетический сборн. Нов. сер. вып. 3. М., 1966). И. И. Ревзин.
Метод моделирования и типология славянск. яз. М., 1967.
Н. И. Филичева. Понятие синтаксич. валентности в работах
зарубежн. лингвистов. (Вопр. языкозн. 1967, № 2). Пражский
лингвистич. кружок. Сборн. ст., составл., ред. и предисл.
Н. А. Кондрашова. М., 1967. (Очень важное издание, содер¬
жащее первые структуральн. высказывания, особенно в об¬
ласти фонологии). А. Ф. Лосев. Логическая характеристика
методов структуральной типологии. (Вопр. языкозн. 1967,
№ 1).
ФОНЕТИКА И ФОНОЛОГИЯ
Л. В. Щерба. Русские гласные в качественном и количе¬
ственном отношении. СПб, 1912. Его же. Фонетика французск.
яз. Л. — М., 1937. А. А. Реформатский. Проблема фонемы
в американск. лингвистике. (Уч. зап. МГПИ т. V, вып. 1, М.,
1941). А. Н. Гвоздев. О фонологии, средствах русск. яз.
М. — Л., 1949. О. С. Ахманова. Фонология. М, 1954. А. А. Ре¬
форматский. О соотношении фонетики и грамматики. (Вопр.
грамматич. строя. М., 1955). Р. И. Аванесов. Кратчайшая
звуковая единица в составе слова и морфемы. (Там же).
Его же. Фонетика современного русск. языка. М., 1956.
Л. Р. Зиндер. Об одном опыте содружества фонетиков с
инженерами связи. (Вопр. языкозн. 1957, № 5). Е. Д. Поли¬
ванов. Фонетич. конвергенции. (Там же, № 3). В. А. Успен¬
ский. К определению падежа по А. Н. Колмогорову. (Бюлл.
объединен, по проблемам машин, перев. 1957, № 5).
П. С. Кузнецов. Об основных понятиях фонологии. (Там же).
И. И. Ревзин. По поводу определения фонемы, данного
проф. П. С. Кузнецовым. (Там же). С. К. Шаумян. Понятие
фонемы в свете символич. логики. (Там же). П. С. Кузнецов.
О дифференц. признаках фонемы. (Вопр. языкозн. 1958, № 1).
Его же. Об основн. положениях фонологии. (Там же, 1959,
№ 2). Н. И. Дукельский. Метод пересадки звуков речи в фо¬
нетике. (Там же, 1958, № 1). Л. Р. Зиндер. Несколько слов
о значении сопоставит, фонетики. (Там же). С. К. Шаумян.
История системы дифференциальных элементов в польском
яз. М., 1958. Его же. Логич, анализ понятия фонемы. (Ло¬
гические исследования. М., 1959). М. В. Гордина. К вопросу
285

о фонеме во вьетнамском языке. (Вопр. языкозн. 1959, № 6).
С. К. Шаумян. Двухступенчатая теория фонемы и дифферен¬
циальных элементов. (Там же, 1960, № 5). А. Мартине.
Принцип экономии в фонетич. изменениях. М.,	1960.
С. К. Шаумян. Операционные определения и их применение в
фонологии. (Применение логики в науке и технике. М.,
1960). Л. Р. Зандер. Общая фонетика. Л., 1960. Н. С. Трубец¬
кой. Основы фонологии. М., 1960. Т. Я. Елизаренкова. Диффе¬
ренциальные элементы согласных фонем хинди. (Вопр. язы¬
козн., 1961, № 5). Н. Н. Леонтьева. Модель синтеза русской
фразы на основе семантич. записи. (Тез. докл. на конф, по
обработке информации, маш. переводу и автоматич, чтению
текста. М., 1961). А. А. Реформатский. Дихотомии, классиф.
дифференц. признаков и фюнематич. модель языка. (Вопр.
теории языка в совр. зарубежн. лингвистике. М., 1961).
О. А. Норк, 3. М. Мурыгина, Л. П. Блохина. О дифференц.
признаках фонемы. (Вопр. языкозн. 1962, № 1). М. В. Раев¬
ский. Возникн. и становл. фонемы (s) в немецк. языке в све¬
те диахронии, фонологии. (Там же, № 2). С. И. Бернштейн.
Основн. понятия фонологии. (Там же, № 5). А. Е. Кибрик.
К вопросу о методе определения дефференц. признаков при
спектральном анализе. (Там же). Л. Н. Засорина. Модель
именного склонения для русск. письменного текста. (Проб¬
лемы структурн. лингвистики. М., 1962). К. И. Бабицкий.
К вопросу о моделировании структуры простого предложения.
(Там же). С. Я. Фитиалов. О моделировании синтаксиса в
структурн. лингвистике. (Там же), Ю Д. Апресян. О поня¬
тиях и методах структурн. лексикологии. (Там же).
С. К. Шаумян. Структурн. методы изучения значений. (Лек¬
сикографии. сборн. № 5, 1962). Т. П. Ломтев. Относительно
двухступенчатой теории фонем. (Вопр. филос. 1962, № 6).
М. Р. Хмелевская. О фонемн. составе французск. яз. К исто¬
рии развития дифференц. признаков. (Филол. науки. 1962,
№ 4). Ю. К. Лекомцев. Основн. положения глоссематики.
(Вопр. языкозн. 1962, № 4). С. И. Бернштейн. Основн. поня¬
тия фонологии. (Там же, № 5). В. К. Журавлев. Проблемы
фонологии и фонетики на V Международн. съезде славистов.
(Там же, 1964, № 2). В. Н. Белозеров. Формальн. определение
фонемы. (Там же, № 6). В. В. Колесов. О некот.
особенн. фонол. модели, развивающей аканье. (Там
же, № 4). Г. Е. Корнилов. О составе фонем и их
аллофонах в системе диалектов чувашек, яз. (Там же).
Ю. Я. Глазов . Морфофонемика и синтактофонемика классич.
тамильского из. (Там же, № 3). Ф. Херари, Г. Пейпер. К по¬
строению общ. исчисления распред, фонем. (Математич. линг¬
вистика. М., 1964). В. И. Григорьев. Статистич. распознава¬
ние и дифференц. признаки фонем. (Вопр. языкозн. 1964,
286

№ 3). О. Г. Карпинская. Типология рода в славянск. яз.
(Там же, № 6). И. И. Ревзин. К логич. обоснованию теории
фонологии, признаков. (Там же, № 5). В. А. Успенский. Одна
модель для понятия фонемы. (Там же, № 6). О. С. Широков.
О соотношении фонологии, системы и иастотности фонем.
(Там же, № 1). Г. Е. Корнилов. О составе фонем и их алло¬
фонах в системе диалектов иувашск. яз. (Там же, № 4).
И. И. Ревзин. От структурн. лингвистики к семиотике. (Вопр.
филос. 1964, № 9). В. М. Жирмунский. Общие тенденции фо-
нетич. развития германск. яз. (Вопр. языкозн., 1965, № 1).
Л. Мошинский. К фонологии просодии, элементов в слав. яз.
(Там же, № 2). Г. А. Хабургаев. О фонологии, условиях раз¬
вития русск. аканья. (Там же, № 6). Т. П. Ломтев. Об одной
возможности истолкования фонологии, развития. (Там же,
№ 3). В. А. Виноградов. Рец. на раб. Н. Pilch, Phonem-
theorie 1. (Там же, № 5). Р. Г. Пиотровский. Моделирование
фонологии, систем и методы их сравнения. М., 1966. Тез. докл.
по проблемам фонологии, морфологии, синтаксиса и лексики
(на материале языков разн. систем). М., 1966. Л. В. Бондар-
ко, Л. Р. Зин дер. О некот. дифф е ренци а л ьн. признаках русск.
согл. фонем. (Вопр. языкозн. 1966, № 1). М. И. Стеблин —
Каменский. К теории звуковых изменений (Там же, № 2).
О. С. Ахманова. Фонология. Морфонология. Морфология. М.,
1966. Исследов. по фонологии. (Сборн. ст. под ред. С. К. Шау¬
мяна) М., 1966. Л. В. Бондарко. Структура слова и характе¬
ристики фонем. (Вопр. языкозн. 1967, № 1). В. И. Григорьев.
Модуляционная природа речи и дифференц. признаки фонем.
(Там же).
ГРАММАТИКА И ДРУГИЕ ЯЗЫКОВЕДЧЕСКИЕ ОБЛАСТИ
М. Н. Алексеев, Г. В. Колшанский. О соотношении логич.
и грамматич. категорий. (Вопр. языкозн. 1955, № 5).
А. А. Реформатский. Введение в языкознание. Изд. 2-ое. М.,
1955. М. В. Панов. О слове как единице языка. (Учен. Зап.
МГПИ т. 51, вып. 5, 1956). Р. Л. Добрушин. Элементарная
грамматич. категория. (Бюлл. Объединения по проблемам
маш. перев. № 5, 1957). К. А. Левковская. О принципах
структ.-семантич. анализа языковых единиц. (Вопр. языкозн.
1957, № 1). В. Ингве. Синтаксис и проблема многозначно¬
сти. (Машин, перевод. М., 1957). О. Есперсен. Философия
грамматики. М., 1958. П. С. Кузнецов. О последовательности
построения системы языка. (Тез. конф, по маш. перев. М.,
1958). О. С. Кулагина. Об одном способе определения грам¬
матич. понятий на базе теории множеств. (Проблемы кибер¬
нетики, вып. 1. М., 1958). Т. Н. Молошная. Вопр. различия
омонимов при маш. переводе с англ. яз. на русск. яз. (Там
же). И. И. Ревзин. О соотношении структурн. и статистич. ме¬
287

тодов в современной лингвистике. (Вопр. статистики речи.
Л., 1958). Его же «Активная» и «пассивная» грамматика
Л. Щербы и проблема машинного перевода. (Тез. конф, по
маш. перев. М., 1958). Т. Н. Молошная. Алгоритм перев. с
англ. яз. на русский. (Проблемы кибернетики, вып. 3, 1960).
И. М. Яглом, Р. Л. Добрушин, А. М. Яглом. Теория инфор¬
мации и лингвистика. (Вопр. языкозн. 1960, № 1). Н. Д. Слю-
сарева. Лингвистич. анализ по непосредственно составляю¬
щим. (Там же, № 6). А. А. Холодович. Опыт теории подклас¬
сов. (Там же, № 1). В. Г. Адмони. Развитие структуры
простого предложения в индоевроп. яз. (Там же). И. А. Мель¬
чук. К вопросу о «грамматическом» в языке — посреднике.
(Маш. перев. и прикладн. лингвистика. М., 1960, № 4).
Е. В. Падучева. Об отношении падежной системы русск. су-
ществит. (Вопр. языкозн. 1960, № 5). 3. М. Волоцкая. Уста¬
новление отношения производности между словами. (Там же,
№ 3). Т. М. Николаева. Что такое трансформационный ана¬
лиз? (Там же, № 1). Н. Н. Леонтьева. ;Модель синтеза русск.
фразы на основе семантич. записи. (Докл. на конф, по обра¬
ботке информации, машин, перев. и автоматич, чтению тек¬
стов, вып. 9. М., 1961). И. А. Мельчук. Некоторые вопросы
маш. перев. за рубежом. (Там же, вып. 6, М., 1961).
Ю. С. Мартемьянов. О кодировке слов для алгоритма авто¬
матич. синтаксич. анализа. (Там же, вып. 10. М., 1961).
Р. Б. Лиз. О переформулировании трансформационных грам¬
матик. (Вопр. языкозн. 1961, № 6). Его же. Что такое транс¬
формация? (Там же, № 3). Ф. Пап. Трансформационный
анализ русск. присубстантивных конструкций с зависимой
частью — существительным (Publicationes instituti philologiae
slavicae Universitatis debreceniensis, Debrecen, 1961). Вяч.
Веев. Иванов. Некоторые соображения о трансформац.
грамматике. (Тез. докл. на конф, по структурной лингвистике.
М., 1961). Л. Н. Иорданская. Два оператора для обработки
словосочетания с «сильным ударением». М., 1961. А. В. Иса¬
ченко. О грамматич. значении. (Вопр. языкозн. 1961, № 1).
В. М. Жирмунский. О границах слова. (Там же, № 3).
Э. А. Макаев. К вопросу об изоморфизме. (Там же, № 5).
Н. С. Поспелов. О некоторых закономерностях в развитии
структурн. типов сложно-подчиненного предложения в русск.
лит .яз. XIX в. (Там же, № 6). Е. И. Шендельс. О грамматич.
полисемии. (Там же, 1962, № 3). Н. Хомский. Несколько ме¬
тодологии. замечаний о порождающей грамматике. (Там же,
№ 4). Ю. Д. Апресян. К вопросу о структурн. лексикологии.
(Там же, № 3). Н. А. Слюсарева. О методах структурн. линг¬
вистики в исследовании словарного состава языка. (Филоло¬
гии. науки. 1962, № 3). Н. Хомский. О некоторых формальн.
свойствах грамматик (Кибернетич. сборн. № 5, 1962).
Р. Б. Лиз. о возможностях проверки лингвистич. положений.
288

(Вопр. языкозн. 1962, № 4). И. А. Мельчук. Об алгоритме
синтаксич. анализа языковых текстов. (Маш перев. и при-
кладн. лингвистика. 1962, № 7). А. Хилл. О грамматич. от¬
меченности предложений. (Вопр. языкозн. 1962, № 4).
М. В. Панов. Словообразование (в кн. «Русский яз. и сов.
общ-во». Алма-Ата, 1962). Его же. Синтаксис. (Там же).
Ю. Д. Апресян. Метод непосредственно составляющих и
трансформационный метод в совр. структурн. лингвистике.
(Русск. яз. в национальной школе. 1962, № 4). Л. Н. Засо¬
рина. «Порядок слов при синтезе русск. предложения. (Ма¬
териалы по математич. лингвистике и маш. переводу, вып. II.
Л., 1963). Л. Н. Иорданская. О некоторых свойствах пра¬
вильной синтаксич. структуры. (Вопр. языкозн. 1963, № 4).
А. В. Исаченко. Бинарность, привативные оппозиции и грам¬
матич. значения. (Там же, № 2). И. Лесерф. Применение
программы и модели конфликтной ситуации к автоматич, син¬
таксич. анализу. (Научно-технич. информ. 1963, № 10).
И. А. Мельчук. Автоматич, анализ текстов. (Сборн. ст.
«Славянское языкозн.». Докл. сов. делегации. М., 1963).
Р. Ружичка. О трансформационном описании т. н. безличных
предложений в совр. русск. лит. языке. (Вопр. языкозн. 1963,
№ 3). С. К. Шаумян, П. А. Соболева. Аппликативная порож¬
дающая модель и исчисление трансформаций в русск. яз. М.,
1963. Ю. А. Шрейдер. Машинный перев. на основе смыслового
кодирования текстов. (Научно-технич. инф. 1963, № 1).
М. И. Лекомцева, Д. М. Сегал, Т. М. Судник, С. М. Шур.
Опыт построения фонологии, типол, близкородственных яз.
(Славянск, языкозн. Докл. сов. делегации. М., 1963).
И. А. Мельчук. О «внутренней» флексии в индоевр. яз. (Вопр.
языкозн. 1963, № 4). Вяч. Вс. Иванов, В. Н. Топоров. К ре¬
конструкции праславянского текста. (Там же). Ю. С. Степа¬
нов. Некоторые основания трансформационного синтаксиса
французск. яз. (Вопр. языкозн. 1963, № 3). С. К. Шаумян.
Порождающая лингвистич. модель на базе принципа двухсту¬
пенчатости. (Там же, № 2). А. В. Гладкий. Конфигурацион¬
ные характеристики яз. (Проблемы кибернетики, вып. 10. М.,
1963). М. И. Белецкий, В. М. Григорян, И. Д. Заславский.
Аксиоматич. описание порядка и управл. слов в некот. типах
предложений. (Математич. вопр. кибернетики и вычисл. тех¬
ники, № 1. Ереван, 1963). А. В. Гладкий. Алгоритмич. приро¬
да инвариантных свойств грамматик непосредственно состав¬
ляющих. (Алгебра и логика. Сем. т. 3, вып. 2. Новосиб.,
1964). С. Маркус. Грамматич. род и его логич. модель. (Ма¬
тематич. лингв. М., 1964). Сборн. ст. «Трансформационный
метод в структурн. лингвистике» под ред. С. К. Шаумяна.
М., 1964. И. А. Мельчук. Автоматич, синтаксич. анализ. Ново¬
сиб., 1964. Д. Г. Мэтьюз. Разрывность и ассиметрия в грам¬
матиках непосредственно составл. (Математич. лингв. М.,
289

1964). Л. Небеский. Об одной формализации разбора предло¬
жений. (Там же). Е. В. Падучева. Некоторые вопр. перев. с
информационно-логич. яз. на русск. (Научно-технич. информ.
1964, № 2). Ее же. Синтез сложных предложений с одно-
значн. синтаксич. структурой. (Там же, № 6). Ю. С. Степа¬
нов. О предпосылках лингвистич. теории значения. (Вопр.
языкозн. № 5). Фр. Данеш. Опыт теоретич. интерпретации
синтаксич. омонимии. (Там же, № 4). А. А. Зализняк,
Е. В. Падучева. О связи яз. описаний с родным яз. (Програм¬
ма и тез. докл. в летней школе по вторич. моделирующим си¬
стемам. Тарту, 1964). Л. Н. Засорина. Трансформации как
метод лингвистич. эксперимента. (Трансформ, метод в струк¬
турн. лингв. М., 1964). А. В. Гладкий. Об одном способе фор¬
мализации понятия синтаксич. связи. (Проблемы кибернети¬
ки, вып. 11. М., 1964). М. И. Белецкий. Модель русск. яз.,
описывающая простые предложения без однородности. (На¬
учно-технич. инф. 1964, № 7). Л. Н. Иорданская. Свойства
правильной синтаксич. структуры и алгоритм ее обнаруже¬
ния. (Проблемы кибернетики, вып. 11. М., 1964). О. Г. Кар¬
пинская. Типол, рода в славянск. яз. (Вопр. языкозн. 1964,
№ 6). П. С. Кузнецов. Опыт формального опред. слова. (Там
же, № 5). Е. В. Падучева. О способах представления синтак¬
сич. структуры предложения. (Там же, № 2). С. К. Шаумян.
Трансформ, грамматика и аппликативн. порожд, модель.
(Трансформацион, метод в структ. лингв. М., 1964). П. А. Со¬
болева. О трансформ. анализе словообразовательных отноше¬
ний. (Там же). Т. М. Николаева. Трансформац. анализ при-
лагат. с прилагат.-управл. словом. (Там же). Т. Н. Мо-
лошная. Грамматич. трансф. англ. яз. (Там же). Л. Н. За¬
сорина Трансформ, как метод лингвистич. эксперимента в
синтаксисе. (Там же). Р. М. Фрумкина. Автоматизация. Ис¬
следов. раб. в обл. лексикологии и лексикографии. (Вопросы
языкозн. 1964, № 2). Ее же. Статистич. методы изучения
лексики. М., 1964. С. Я. Фитиалов. Трансформация в аксио-
матич. грамматиках. (Трансформ, метод в структ. лингв. М.,
1964). А. В. Гладкий. Исследов. по теории порождающих
грамматик. (Автореф. докт. дисс.). Новосиб., 1965. С. К. Шау¬
мян. Теория трансформации. (Вопр. языкозн. 1965, № 6).
Н. Г. Арсентьева. О двух способах порождения предложений
русск. яз. (Проблемы кибернетики, вып. 14. М.,	1965).
А. В. Гладкий. Некот. алгоритмич. проблемы для контекстно-
свободн. грамматик. (Алгебра и Логика. Сем. т. 4, вып. 1.
Новосиб., 1965). Его же. Алгоритмич. непознаваемость суще¬
ственной неопределенности контекстно-свободн. яз. (Там же,
вып. 4). Его же. Прямое док-во теоремы Мэтьюза. (Там же).
А. А. Зализняк. Классиф. и синтез именных парадигм совр.
русск. яз. (Автореф. канд. дисс.). М., 1965. М. В. Ломков-
ская. Исчисление, порождающее ядерн. русск. предлож. ч. 1.
290

(Научно-технич. инф. № 7, 1965; ч. II, № 9, 1965). О. Г. Кар¬
пинская. К сопоставл. род. систем славянск. и германск. яз.
(Тез. докл. на II Всесоюзн. конф, по славянско-герм. языко¬
зн. Минск, 1965). Е. В. Падучева. О понятии конфигу¬
рации. (Вопр. языкозн. 1965, № 1). И. И. Ревзин. Распро-
стран. теоретико-множествен, модели на случай грамматич.
омонимии. (Научно-технич. инф., 1965, № 3). С. К. Шаумян,
П. А. Соболева. Аппликативная порождающая модель и фор¬
мализация грамматич. синонимии. (Вопр. языкозн. 1965,
№ 5). О. М. Барсова. Основы проблемы трансформац. син¬
таксиса. (Там же, № 4). Л. С. Бархударов. К вопр. о бинар¬
ности оппозиций и симметрии грамматич. систем. (Там же,
1966, № 3). М. М. Маковский, Идентификация элементов
лексико-семантич. структур. (Там же, № 6). В. Г. Адмони.
Развитие структуры предложения в период формирования
немецк. национальн. яз. Л., 1966. О. Г. Карпинская. Методы
типологии, описания славянск. род. систем (Лингвистич.
исследования по общ. и славянск. типологии. М., 1966).
Из общих трудов по языкознанию отметим следующие:
Р. А. Будагов. Система языка в связи с разграничением его
истории и современного состояния. (Вопр. языкозн. 1958,
№ 4). Б. Н. Головин. Введение в языкознание. (Особ. гл.
«Фонетика», где развивается и учение о фонемах, стр. 30—
69). М., 1966; Ю. С. Степанов. Основы языкознания. М.,
1966 (Особ. гл. «Структура» с отделами о фонеме, морфеме,
порождающей грамматике и пр.; стр. 8—97). Большое коли¬
чество разного рода статей и исследований по всем вопросам
структурной лингвистики дается в издании — «Новое в линг¬
вистике», составл. В. А. Звегинцевым: № I. 1960; № II —
1962; № III — 1963; № IV— 1965. Имеется и общая библио¬
графия — «Структурное и прикладное языкознание». Библио¬
графии. указатель с 1918—1962, под ред. А. А. Реформатско¬
го. М., 1965.
291

СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Предисловие	3
I
ТЕОРИЯ ЯЗЫКОВЫХ МОДЕЛЕЙ В ЕЕ ТЕОРЕТИЧЕСКОМ
И ПРАКТИЧЕСКОМ ЗНАЧЕНИИ ДЛЯ ЛИНГВИСТИКИ
1.	Вступление	11
2.	Из истории термина	13
3.	Что такое языковая	модель	20
Схема конструирования (20). Теория множеств (20). Язы¬
ковая модель как теоретико-множественное понятие (22). Дело
не в теории множеств, но в языке, как цельной системе (24).
Субстрат и структура (26). Итого (28). Беспредметный и пред¬
метный момент в модели (31). Интерпретация (31)
4. Фонема как модель	34
Четыре момента в определении фонемы (34). Неоднород¬
ность признаков фонемы (37). Релевантность признаков фоне¬
мы (38). Членораздельность звуков речи и диалектика этой
членораздельности (39). Итого (40). Фонема, фонемоид и фи¬
зико-физиолого-психологический субстрат (41). Парадигматиче¬
ская звуковая модель (44). Синтагматическая звуковая мо¬
дель (47).
5. Грамматическая модель	49
Определение грамматики (49). Основные грамматические
категории (49).
6. Вопрос о практическом значении теории языковых моделей . . 	53
Пластика речи и языка (53). Пластика речи и ее внутрен¬
ний смысл (56). Теоретическое языкознание (57). Условия воз¬
можности построения языковых моделей (60).
7. Переход от описания к объяснению	64
Общая методологическая характеристика предложенного
выше изложения (64). Положительная и отрицательная сто¬
рона чистого описания (64). Новая задача (65).
II
ФОНОЛОГИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ И ЯЗЫКОВАЯ СИСТЕМА
А. Звуки речи в их непосредственной данности и в их опосредствен¬
ном отражении		67
1. Исходный речевой континуум	67
Сплошной речевой поток (67). Одноплановость речевого по¬
тока (68). Глобальность (68). Внеязыковый характер (68).
2. Исходный речевой континуум и теория отражения	69
Теория отражения (69). Язык и теория отражения (70).
292

Стр.
Звуки языка и теория отражения (70). Категории сущности и
явления в фонологии (70). Диалектика исходного речевого кон¬
тинуума и его отражения (71).
Б. Конструктивная сущность звука или фонема	73
1. Основной принцип фонемы	73
Тождество, различие и сходство звуков (73). Род и вид,
идея и материя, сущность и явление (74). Конструктивная сущ¬
ность (75). Другие термины для понятия конструктивной сущ¬
ности (76). Фонема и фонемоид (78). Вариация, аллофон и
дифференциальный признак (79). Независимость от положения
и чередования диалективных дублетов, исторических этапов и
вообще произношения (80). Становящаяся (текучая) конструк¬
тивная сущность (84). Генеративно-конструктивная и комму¬
никативная сущность (89). Двухступенчатая теория С. К. Шау¬
мяна в фонологии (93). Итого (105).
2. Содержание понятия фонемы	108
Дистинктивная, или смысло-различительная функция (108).
Нефонемные дистинктивные функции, наличные в фонеме (109).
Три коммуникативных типа фонемы (ПО). Дистинктивная функ¬
ция фонемы, взятая в ее предельном значении (112). Фонема
и морфема (115). Итог (117).
В. Прогрессивно-дефиниторная аксиоматика фонологического моде¬
лирования 		118
1. Задача предлагаемой аксиоматики	118
Существенный признак данной аксиоматики (118). Сходство
предлагаемой аксиоматики с нормальным типом других аксио¬
матик (118). Отличие предлагаемой аксиоматики (119). Клас¬
сификационная и модельно-порождающая аксиоматика (119).
Диалектическая система (120). Возможность и необходимость
других построений фонологической аксиоматики (121). Услов¬
ность предлагаемой аксиоматики (121). Неопределяемое и
недоказываемое в аксиоматике (125).
2. Звук и его признаки	127
Аксиома речевого континуума (127). Аксиома дистинк-
ции (129). Аксиома дифференциальных признаков (130).
3. Звуки и их взаимоотношения	131
Аксиома реляционности (131). Аксиома структуры (132).
Аксиома дифференциалов (134). Аксиома интегралов (135). До¬
полнительное замечание о классах и структурах (135).
4. Действительность, ее отражение в сознании (в частности, сущность
и явление)		136
Аксиомы знака (137). Аксиомы конструктивной сущно¬
сти (138). Итог аксиом конструктивной сущности и переход к
последующим аксиомам (149). Семасиологические аксио¬
мы (154). Несколько разъяснительных замечаний (159). Недо¬
статочность семасиологических аксиом (162).
5. Обратное отображение сознания в действительность	164
Аксиома самодвижения (164). Аксиомы объективирующего
акта (165). Аксиома фонематической градации (168). Аксиома
коммуникации (170). Аксиома конструктивно-технического
акта (171).
6. Фонема и ее модель	172
Что не есть модель? (172), Общее основание теории моде¬
лей (173). Аксиома структурно-смыслового функционирования
моделей (174). Аксиома модели как машины (176). Аксиома
кибернетической модели (177).
293

Стр.
7. Заключительные замечания	178
Логическая сущность фонологической аксиоматики (178).
Не нахождение новых фактов, но более совершенный способ их
изложения (179). Марксистско-ленинский метод в применении
к фонологии (180). Фонологическая аксиоматика и марксистско-
ленинская методология (182).
III
ТРУДНОСТИ ПОСТРОЕНИЯ ТЕОРИИ ГРАММАТИЧЕСКИХ
МОДЕЛЕЙ МЕТОДАМИ МАТЕМАТИЧЕСКОЙ ЛИНГВИСТИКИ
А. Вступительные замечания	184
1. Морфема, слово, фраза	185
Морфема и слово (185). Фраза (187).
2. Семейство и окрестность	190
Семейство (190). Окрестность (194). Категория (196).
Окрестность и семейство как грамматические категории (198).
3. Некоторые важные детали учения о грамматических категориях 	201
Элементарная грамматическая категория (201). Однород¬
ность, связанность и морфологичность категорий (203). Грамма-
тема (205).
Б. Заключительные замечания	205
О грамматическом моделировании вещи (205). Из литера¬
туры предмета (207).
IV
ОКРЕСТНОСТЬ И СЕМЕЙСТВО КАК ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ
КАТЕГОРИИ
1. Вступительные замечания	211
2. Структуралисты о понятии окрестности	213
3. Понятие окрестности в математике	216
4. Значение математического понятия окрестности для	лингвистики	218
5. Иллюстративный материал из области учения о падежах	.	.	.	229
6. Парадигма склонения как окрестность	247
7. Структура и модель в связи с понятием окрестности	251
8. Некоторые обобщения теории языковых окрестностей	255
9. Понятие семейства	256
10. Семейство в связи с учением о непрерывности и эквивалентности 250
11. Логика безморфемных структур	262
12. Реальная структурно-модельная роль понятия семейства в линг¬
вистике 		264
13. Окрестность	и	семейство	270
14. Логическая,	а	не фактологическая природа структурализма . . 	273
15. Заключение	275
16. Библиография	(на русском языке)	279
294

МОСКОВСКИЙ
ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ
имени В. И. ЛЕНИНА
№ 307
Профессор А. Ф. Лосев
ВВЕДЕНИЕ В ОБЩУЮ ТЕОРИЮ
ЯЗЫКОВЫХ МОДЕЛЕЙ
Л—107163	Подписано к печати 21.3.68 Объем 18,5 печ. л.
Форм. бум. 60Х90/1С Цена 1 руб. 20 коп. Зак. 1395—1967 г.
Типография ВАГШ
296