\*fc

\ш

ша

Ш

\

ШѢ

'■■'■„£.

'Sf

Ш^^^ШЯ\р: ­'.

й

Ji­ 7$­ /• 3/

jQpoeep

4

^

)Ѳн° 1950

/

/•>

АЛЬМАНАХИ
.зоа/гп&лбсупѳа,

г'

ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ. ЗАЛОЖНИКИ ЖИЗНИ.
■ АЛЕКСѢЙ РЕМИЗОВЪ. ПЯТАЯ ЯЗВА. ■
М. ПРИШВИНЪ. НИКОНЪ СТАРОКОЛѢННЫЙ.

КІ1Т1ГА

18

Изд­во „Ш И П О В Н И К Ъ"
Собр. сочин. Ѳедора Сологуба.
Томъ I. Стихи ..... Ц. 1
» II. Тяжелые сны. Ро­
манъ. Изд. 5­е . . » 1
» III. Разсказы . . . . » 1
» IV. Разсказы (арестъ
снятъ) ..... » 1
» V. Стихи ..... » 1
» VI. Мелкій бѣсъ. Ро­
манъ. Изд. 6­е. . » 1
» VII. Разсказы . . . . » 1
» VIII. Драмы ..... » 1
• IX. Стихи ..... » 1
» X. Сказки и статьи » 1
» XI. Разсказы . . . . » 1
» XII. Разсказы . . . . » 1

р. 50 к.
» 75 »
» 25 »
» 25 »
» 50 »
»
»
»
»
»
»
»

75
25
50
50
50
25
25

»
»
»
»
»
»
»

Сочин. С. Сергѣева­Ценскаго.
Томъ I. Разсказы . . . . Ц. 1 р. 25 к.
» И. Разсказы . . . . » 1 » 25 »
» Ш. Бабаевъ. Романъ.
»
»
»

Изд. 2­е

..... » 1 » 50 »

IV. Повѣсти и разск. » 1 » 25 »
V. Повѣсти и разск. » 1 » 25 »
VI. Разсказы. . . . (печат.).

Собр. сочин. А. Серафимовича.
Томъ I.
» И.
Ш.
IV.
V.
VI.

Разсказы.
Разсказы.
Разсказы.
Разсказы.
Разсказы.
Разсказы.

• . (печат.).
. . Ц. 1 р. 15. к.
. . (печат.).
(гот. къ печ.).
(гот. къ печ.).
(гот. къ печ.).

Сочин. Гр. Алексѣя Н. Толстого.
Томъ I.
» II.
» Ш.
• IV.

Разсказы . . . Ц. 1 р. 25 к.
Разсказы ... » 1 » 25 »
Сказки и стихи (печат.).
Двѣ жизни. Ром. (гот. къ печ.)

Николаевская 31.

Собр. сочин. Алексѣя Ремизова.
Томъ I. Неуемный бубенъ
и др. разсказы . .
» II. Часы и др. разск. .
» III. Крѣпость и др. раз.
» IV. Прудъ. Романъ.
Изд. 2­е......
» V. Крестовыя сестры
и др. разсказы. . .
» VI. Посолонь. Лимо­
нарь. Къ Морю
Океану. Сказки .
» VII. Отреченныя по­
вѣсти .....
» VIII. Русальныя дѣй­
ства......

Ц.1р.25к.
» 1 » 25 »
» 1 » 25 »
» 1 » 75 »
1 »25

» 1 » 25
1»25 »
1 »25

Сочиненія Бориса Зайцева.
Книга I.
» II.
» III.
» IV.

Разсказы
Разсказы
Разсказы
Разсказы

.
.
.
.

Ц.­р.50к.

» 1 » — »

» 1 » 25 »
(печат.).

Сочиненія Осипа Дымова.
Книга I. Власъ и др. разск. Ц. 1р. 25 к.
» II. Разсказы .... (печат.).
Сочиненія Георгія Чулкова.
Томъ I.
» П.
» Ш.
» IV.
» V.
» VI.

Разск. Из. 2­е. . . Ц. 1р. 25 к.
Разск. Из. 2­е. . .
1 » 25 »
Повѣсти и разск.
1 » 25 »
Стихи и драмы .
1 » 25 »
Статьи .....
1 » 25 »
Разсказы . . . . (печат.).

Сочиненія Марка Криницкаго.
Томъ I. Разсказы ..... Ц.1р.25к.
» II. Разсказы..... » 1 » 25 »
» Ш. Разсказы ..... » 1 » 25»

''

Заказ №

Ъ( • $ . Пор. №_____

Журнал/книга имеет: __________ стр.

­с >у

L 43, ііш ­­­­­­­­­­
­­­­­­­­­­табл>
табл> ­­­­­­­ к.арт>
№ № вып _________^gg /££с£&УІе

Примечания.

£j7£y^u^/2

LLf ­­ У

Расписка отв. за подготовку в переші.: __ ;

fci\ /) А

ЛИТЕРАТУРНО­
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ

АЛЬМАНАХИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА

„шпповникъ

а

Книга 18.
С.­ПЕТЕРБУРГЪ.
1913.

.'■'і

ч

I

Т­во „Екатерингофское
Печатное Дѣло", СПБ.,
Екатерйнгофскій пр., 10.
Тел. № 25­06 и 584­72,

КНИГА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

Содержание:
ѲВДОРЪ СОЛОГУБЪ. Заложники жизни.
АЛВКСѢЙ РВМИЗОВЪ. Пятая язва.
М. БРИШВИНЪ. Никонъ Староколѣнный.

ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ.

ЗАЛОЖНИКИ жизни
Драма въ пяти дѣйствіяхъ.

ПОСВЯЩАЕТСЯ АНАСТАС1И ЧЕБОТАРЕВСКОЙ.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.
Мяхаилъ.
Катя.
Лилитъ (Елена Лунагорская).
Алексѣй Ивановичъ Черн ецо въ.
Марія Петровна Ч е р н е ц о в a.
Константинъ Ѳедоровичъ Рогачевъ.
Клавдія Григорьевна Р о г а ч е в а.
Владиміръ Павловичъ С ухо в ъ.
My жикъ.
Бонна.
Дѣти, мальчикъ и дѣвочка.

]
J родители Михаила.
\
) Катины родители.

/

ДѢИСТВІЕ ПЕРВОЕ.

Жаркій лѣтній день клонится къ вечеру. Отъ рѣчки не вѣетъ
прохладою,—она такъ мелка, что ее можно легко перейти въ
бродъ.
Дворянская усадьба близъ деревни. Сразу видно, что ея хозяе­
ва—хозяева плохіе, и что средствъ и возможностей у нихъ ма­
ло. Садъ когда­то былъ красивъ,— красивъ онъ и теперь, но за­
пущенъ. Видны углы оранжереи и парниковъ,—но все это имѣ­
етъ довольно жалкій видъ. Въ саду малина и крыжовникъ,
яблони и груши. Изъ­за зеленѣющихъ деревьевъ виденъ помѣ­
щичій домъ, въ которомъ живутъ Катя и ея родители. Передъ
домомъ—большая открытая терраса.
і

На террасѣ сидятъ подростки,—К атя и Михаил ъ, влюблен­
ные другъ въ друга.
К а т я—дѣвушка лѣтъ шестнадцати. Очень милая на видъ.
Щеки у нея румяныя, глаза голубые. Она очень загорѣлая.
Шея, плечи и руки у нея открытый, ноги босыя. Платье на ней
свѣтлое, легкое, недлинное и простое покроемъ, но очень кра­
сивое, и сидитъ оно на ней такъ, словно всѣ складки его рас­
положены мудрымъ художникомъ, творящимъ красоту изъ про­
стой ткани.
13

Она здоровая и очень веселая. Любить посмѣяться и несложно
пошутить, подразнить кого­нибудь. Она любить свой домъ,
усадьбу, деревню, поля и лѣса и видимо наслаждается бли­
зостью къ природѣ. Движенія ея увѣренны и легки,—чувству­
ется, что она умѣетъ упорствовать и стремиться къ достиже­
ніямъ, и что вмѣстѣ съ тѣмъ въ ней много приспособляемости
и гибкости. Въ каждомъ движеніи ея сказывается, что ее безот­
четно радуетъ ощущеніе жизни, молодости и наивной красоты,
разлитое въ природѣ и въ ней самой,— и видно, что всѣ впе­
чатлѣнія бытія для нея свѣжи и первоначальны. Потому вся
она производить впечатлѣніе чистоты и наивной дѣтской
мудрости.
Михаил ъ—мальчикъ лѣтъ восемнадцати. Перешелъ въ послѣд­
ній классъ гимназіи. Учится хорошо. У него ясный и холод­
ный умъ и сильная воля. Онъ упрямо держится разъ избран­
наго пути. Случайное въ жизни мало его отвлекаетъ, —онъ на­
строенъ скорѣе трагически. Въ отношеніяхъ къ людямъ онъ
мягокъ, уступчивъ и добръ. Манеры у него неловкія, углова­
тыя, какъ у очень самолюбиваго подростка; иногда онъ кажется
грубымъ и дерзкимъ, но грубость эта только внѣшняя. Въ
немъ еще очень много дѣтской наивности и ребячества, самаго
зеленаго. Онъ не только прилежно учится, но и самъ читаетъ
много и выработалъ себѣ опредѣленное міровоззрѣніе. Онъ на­
клоненъ къ мечтательности и считаетъ это своимъ недостаткомъ;
эта мечтательность, и въ самомъ дѣлѣ, стоитъ въ нѣкоторомъ
противорѣчіи со свойствами его трезваго ума. Его влюбленность
въ Катю и радуетъ его, и смущаетъ. Ему досадно и то, что
онъ, плебей, пролетарій, влюбился въ эту красивую представи­
тельницу иного класса, которому онъ никакъ не можетъ симпа­
тизировать. Но онъ надѣется, что изъ Кати выработается хоро­
шая пролетарка и полезная работница.
Михаилъ высокъ, тонокъ и строенъ. Лицо у него худощавое,
загорѣлое и смуглое. Глаза черные, смотрятъ пристально и
упорно, съ напряженнымъ выраженіемъ. Брови густыя, черныя,
почти сросшіяся. Одѣтъ онъ въ свѣтло­сѣрую коломянковую
блузу, и вообще имѣетъ видъ обыкновеннаго провинціальнаго
гимназиста. Теперь онъ замѣтно взволнованъ и нервенъ.
К

Любуясь другь другомъ съ веселою дѣтскою нѣжностью, сквозь
которую просвѣчиваетъ почему­то грусть, они сидятъ у стола,
покрытаго скатертью кустарной работы съ наивнымъ, но очень
милымъ рисункомъ вышивки. На столѣ передъ ними тарелка съ
малиною, блюдечко съ мелкимъ сахаромъ и два пустыя блюдечка,
на одномъ изъ которыхъ двѣ чайныя ложки. Старуха, лица ко­
торой не видно, но въ которой нѣтъ ничего таинственнаго и сим­
волическаго, потому что это—только старая ворчунья няня, только
что поставила на столъ кувшинъ съ молокомъ, и уходить въ
дверь, ведущую въ домъ.
Катя заглядываетъ въ кувшинъ, дѣлаетъ недовольную гримасу,
и говорить:
— Ой, какъ мало молока! Точно котъ наплакалъ.
Слышенъ ворчливый голосъ уходящей:
— Будетъ съ тебя, баловница.
Катя накладываетъ ягоды на блюдечко Михаилу, потомъ себѣ.
Наливаетъ молока, и они принимаются ѣсть ягоды, весело раз­
говаривая.
Кат я.—Я малину страсть какъ люблю! Какъ сестру родную.
Смѣется.
Михаилъ.—Малина хороша. Но я больше люблю кры­
жовникъ.
Катя.—И я люблю крыжовникъ.
Катя быстро срывается съ мѣста и бѣжитъ куда­то черезъ
садъ. Легкій бѣгъ ея, какъ полетъ, и песокъ дорожекъ весел»
смѣется подъ ея ногами.
М и ха и л ъ.—Катя, куда ты помчалась?
Катя издали звонко кричитъ:
і*

— Сейчасъ я тебѣ крыжовнику принесу.
Михаилъ, оставшись одинъ, задумчиво помѣшиваетъ ложечкою
въ блюдцѣ. Лицо его становится мрачнымъ и рѣшительнымъ.
Издали доносится снова Катинъ голосъ. Катя за сценою кри­
читъ нараспѣвъ:
— Ботъ и крыжовникъ. вотъ и крыжовникъ, жовникъ, жов­
н'икъ, жовникъ!
Михаилъ вздрагиваетъ, выпрямляется и принимаетъ безпечный
и веселый видь, что ему, однако, плохо удается. Катя бѣжитъ
обратно. Въ ея рукахъ деревянная лакированная чашечка съ
гсрыжовникомъ. На бѣгу Катя кладетъ въ ротъ нѣсколько ягодъ
крыжовника.
Катя.—Вотъ тебѣ, ѣшь, наслаждайся. Великолѣпный кры­
жовникъ!
И она съ удовольствіемъ ѣстъ крупныя ягоды.
Михаилъ (строго). —А зачѣмъ ты его съ кожицей ѣшь?
Это—гадость.
Катя. —Ничего не гадость. Съ кожицей гораздо вкуснѣе.
М и х а и л ъ.—Этого не можетъ быть.
Катя. —Попробуй, если твои принципы тебѣ позволяготъ.
Самъ увидишь.
Она говорить насмѣшливыя слова необиднымъ тономъ и весело
смѣется. Ея смѣхъ звонокъ, но не громокъ, и когда слушаешь
его, вспоминаются золотые легкіе колокольчики.
Михаилъ хочетъ нахмуриться, но неожиданно для себя смѣется.
Быстро цѣлуетъ Катю.
Катя (быстрымъ полушопотомъ).—А зачѣмъ ты меня цѣ­
луешь?
Михаилъ (такъ же).—Вкусно!
Катя.—Еще увидятъ.
!<і

Притворяется испуганною, и съ комическимъ ужасомъ огляды­
вается, но не выдерживаетъ этой роли, и смѣется.
Михаилъ (весело). —Ну, ты, кажется, не очень­то боишься.
СВстъ крыяшвникъ, по ея примѣру, съ кожицею).—А и правда,
съ кожицею вкуснѣе. А надъ принципами смѣяться нельзя.
Катя.— О! Нельзя! Вотъ еще! Смѣяться не грѣшно надъ
тѣмъ, что кажется смѣшно.
Михаил ъ.—Мало ли что кажется!
Катя (скороговоркою). —Хочу, и смѣюсь. Хочу, и смѣюсь.
Кому какое дѣло!
Михаилъ.—Все­таки съ кожицею крыжовникъ есть вредно.
Кат я.—А мнѣ полезно. Что въ ротъ полѣзло, то и полезно.
Михаилъ.—Кожица ягоды можетъ засѣсть въ червеобраз­
номъ отросткѣ слѣпой кишки, и отъ этого можетъ случиться
аппендицитъ. Болѣзнь непріятная и опасная.
Катя. —Можетъ, можетъ! Страсти какія! Мало ли что можетъ!
Вотъ пойду въ лѣсъ, а меня змѣйка­скоропейка можетъ ужалить.
Михаилъ.— А зачѣмъ .ты все лѣто босикомъ ходишь?
Катя.—Мнѣ нравится, вотъ зачѣмъ.
Михаилъ смотр и тъ на К а т ю задумчиво, и меланхолически улы­
бается. Говорить съ искусственной веселостью:
— Это ты у Лилитъ научилась босикомъ ходить.
Катя.— О, у Лилитъ! Нѣтъ, у деревенскихъ бабъ, а не у
Лилитъ.
Лицо ея хмурится на минуту, и эти слова звучатъ ревниво.
Вдругъ она обнимаетъ Михаила, и говорить страстно:
— Я тебя такъ люблю, какъ еще никогда нигдѣ никто никого
не любилъ.
Цѣлуются торопливо.
Михаилъ (вздрагивая).— Кто­то идетъ.
Катя. —Папа идетъ.
Оба замолкаютъ въ чувствѣ неловкости, и отодвигаются другъ
отъ друга. .
2

17

II.

Черезъ садъ на террасу входитъ Рогачевъ. За нимъ идетъ
мужикъ, безъ шапки, очень грязный и лохматый; останавли­
вается въ саду передъ террасою.
Рогачевъ почему­то съ перваго взгляда производить впеча­
тлѣніе прогорающаго помѣщика, каковъ онъ и есть. Манеры у
него барскія, и разговоръ, какъ у провинціальнаго сеньора, съ
оттяжкою, а движенія суетливыя, въ глазахъ безпокойная ласко­
вость, и въ мысляхъ путаница и суета. Онъ любить пріятности
жизни, и на всякую работу смотритъ, какъ на докуку. Онъ обла­
даетъ тою степенью приспособляемости, которая помогаетъ лю­
дямъ его типа держаться кое­какъ на поверхности жизни и при
случаѣ играть кое­какую роль въ обществѣ. На свою судьбу и
на свои дѣла онъ смотритъ легкомысленно, и всегда находится
въ обаяніи сладкихъ надеждъ.
Роста онъ выше средняго. Тонокъ, прямъ и ловокъ. Борода, по­
лусѣдая, расчесана на двое. Онъ одѣтъ въ свѣтло­сѣрый лѣтній
костюмъ. На головѣ соломенная шляпа, въ рукѣ тросточка, слиш­
комъ тонкая для деревни.
Въ чертахъ Катина лица много сходства съ отцомъ, — но у Кати
все живѣе, сильнѣе и красивѣе выражено.
М и х а и л ъ (вставая).—Здравствуйте, Константинъ Ѳедоро­
вичъ.
Рогачевъ (сухо).— Здравствуйте, Миша.
Мужикъ. —Явите Божескую милость.
По его тусклымъ глазамъ и по унылой фигурѣ видно, что онъ
уже несчетное число разъ повторилъ эту нудную фразу и готовъ
еще повторять ее безъ конца. Но лицо его злое, и въ тягучемъ
звукѣ голоса порою прорываются злобныя нотки.
Рогачевъ (досадливо отмахиваясь отъ мужика).—Ну, подо­
жди до будущей недѣли. Получу и отдамъ.
Мужик ъ.—Да я ужъ сколько разъ приходилъ къ вашей
милости!
18

Рогач ев ъ.—Ну, иди, иди. Не до тебя.
Мужикъ повторяетъ тупо и упрямо:
—Явите Божескую милость.
Рогачевъ ворчитъ:
—Какой грязный мужикъ!
Уходитъ въ домъ.
III.
Мужикъ поднимается на нижнюю ступеньку передъ входомъ
на террасу, и говоритъ К а т ѣ:
— Барышня, скажите папенькѣ, что какъ до зарѣзу нужно.
Кат я.—Хорошо, скажу. Ты бы, голубчикъ, пришелъ завтра.
Мужикъ.—Главная причина, никакъ не способно. То есть
такъ нужно, такая нужда!
Катя.—Ты бы на кухню пошелъ.
Мужикъ. —Можетъ быть, будетъ милость какая? Ужъ я
тутъ подожду.
Стоитъ, и тупо смотритъ на окна помѣщичьяго дома.
Михаилъ (негромко). — Онъ своихъ денегъ просить, по­
тому и стоитъ безъ шапки.
Дѣтямъ обоимъ неловко. Они ѣдятъ ягоды и говорятъ въ
полголоса.
Кат я.—У насъ денегъ мало, а ягодъ много. Ъшь не хоч у
Михаилъ.— Вы можете продавать ягоды.
Катя.—Да неужели?
Михаил ъ. —Правда, можете.
Катя.—Представь себѣ, мы такъ и дѣлаемъ! Мы даже
грибы продаемъ. Да толку мало, и денегъ мало. Только, по­мо­
ему, лучше много ягодъ, чѣмъ много денегъ.
2*

10

М и х а и л ъ (съ улыбкою). —­Ну, едва ли!
К ат я (убѣжденно).— Правда! Ты самъ подумай: если у
тебя много ягодъ, ты ихъ можешь ѣсть, когда хочешь и сколько
хочешь.
Михаилъ (улыбаясь). — Мило!
Кат я. —А если у тебя много денегъ, а хочется просто на
просто ягодъ, простыхъ, лѣсныхъ, садовыхъ, такъ ихъ не всегда
и на деньги купишь.
Оба смѣются, такъ, просто, не ея словамъ, а тому, что весело.
Мужикъ (угрюмо и негромко).— Смѣйся. смѣйся!
Катя хмурится и смотритъ на мужика сердито.
пятится въ садъ.

Мужикъ

IV.
Изъ дома выходитъ суетливою и взволнованною походкою Рога­
чевъ, и досадливо говоритъ мужику:
— Ты все еще здѣсь?
М у ж и къ. — Куда­жъ мнѣ итти! Я за своими деньгами при­
шелъ. Итти мнѣ некуда.
Рогаче въ растерянно повторяетъ:
— Онъ все еще здѣсь! Ыѣтъ, вы на него поглядите!
Мужик ъ.—Явите Божескую милость.
Р о г а ч ев ъ. — Экземпляръ! Чудовище обло, огромно, озорно,
стозѣвно и вояй.
Мужик ъ.—Явите Божескую милость.
Р о г а ч е в ъ.— Удивительно бѣдный лексиконъ у этихъ лю­
дей! Твердитъ одно и то же съ упорствомъ, достойнымъ лучшаго
примѣненія.
Михаилъ (насмѣшливо).—Элоквенціи не обучался. Не
пожелалъ пройти полнаго курса гуманитарныхъ наукъ.
Рогачевъ смотритъ на Михаила досадливо, и говоритъ:
— Что­то вы къ намъ ужъ очень зачастили, Миша.
Михаил ъ. —Что­жъ, вамъ жалко малины? Или крыжовника?
20

Катя смотритъ на Михаила укоризненно, и качаетъ головою.
Р о г а ч е в ъ.—Удивительный у васъ вкусъ къ рѣзкостямъ,
Миша!
М и х а и л ъ (густо краснѣя). —Извините.
Р о г а ч е в ъ.—Не можете же вы серьезно думать, что мнѣ
жалко какой­то тамъ малины! Какія глупости! А кстати, Миша,
не найдется ли у васъ три рубля? Сумма, изъ­за которой меня
преслѣдуетъ этотъ настойчивый гражданинъ.
Катя (краснѣя, съ укоромъ).— Папа!
Михаил ъ.—Я съ удовольствіемъ.
Хочетъ вытащить кошелекъ.
Y.

Въ это время изъ дома стремительно выходитъ Рогачева. Это—
невысокаго роста дама, наклонная къ полнотѣ. Чопорная, важ­
ная и трогательная. Лучеобразныя морщинки въ углахъ ея
глазъ и весь складъ ея лица говорятъ о добротѣ безтолковой
и безполезной. А всѣ ея движенія, связанно­величественныя и
совсѣмъ не идущія къ ея коротенькой и благодушной фигурѣ,
показываютъ, что она заряжена болыпимъ количествомъ самомнѣ­
нія, и что она очень увѣрена въ своемъ дворянскомъ превосход­
ствѣ надъ людьми иныхъ положеній. Но такъ какъ она одѣта
съ болыпимъ вкусомъ, то ея претензіи кажутся оправданными,
и вся она производить впечатлѣніе любезной и серьезной ба­
рыни. Она любить и умѣетъ занимать деньги,— дѣлаетъ она это
съ истинно ­барскою непринужденностью. Вообще, когда она про­
сить чего­нибудь, то кажется вполнѣ естественнымъ и несомнѣн­
нымъ ея право на то, чтобы всѣ ей помогали и услуживали.
М и х а и л ъ (вставая и кланяясь).— Здравствуйте, Клавдія
Григорьевна.
Рогачева (очень сухо).— Здравствуйте, молодой чело­
вѣкъ. Давно не видались. (Мужику). Ты все еще здѣсь?
Мужик ъ.—Явите...
Р о г а ч е в а.— Нахалъ!
Мужик ъ.—Божескую милость.
21

Рогачева (стремительно подходя къ Михаилу).— Нѣтъ
ли, Миша, у васъ трехъ рублей, заплатить этому нахалу?
М их а и л ъ сконфуженно вынимаетъ кошелекъ, и говорить:
— Да, вотъ у меня есть какъ­разъ одна трехрублевка.
Р огачев а (любезно). — Пожалуйста. Ну вотъ, большое
вамъ спасибо, Миша. Завтра я вамъ непремѣнно отдамъ. Констан­
тинъ Ѳедоровичъ, вотъ возьми, отдай этому субъекту.
Уходитъ такъ же стремительно, какъ и пришла.
VI.
Рогачевъ разсматриваетъ трехрублевку съ нѣкоторымъ со­
жалѣніемъ: надо отдать.
Катя.—Давно­ли, папа, ты получилъ сто двадцать рублей,
а ужъ опять у тебя нѣтъ денегъ.
Рогачевъ. — Сто рублей — не деньги. Это — маленькія
деньги. Вотъ три рубля, когда ихъ нѣтъ, вотъ это — болыпія
деньги. Ну, гражданинъ Акимъ, получай, твое счастье.
М у ж и к ъ, благоговѣйно принимая деньги негнущимися, коря­
выми пальцами, бормочетъ:
— Спаси тебя Господь! Дай тебѣ Господи добраго здоровья!
Рога чевъ, посвистывая и помахивая тросточкою, уходитъ въ
домъ.
Мужи к ъ (кланяясь Катѣ).—Спаси тебя Христосъ, барышня!
Дай тебѣ Господи добраго здоровьица и женишка хорошаго.
(Неторопливо уходя, бормочетъ:)—Жретъ ягоды съ лоботрясомъ.
ѴП.
Катя спрашиваетъ Михаила:
— Ты послѣднія деньги отдалъ?
Михаил ъ.— Да мнѣ сейчасъ не нужно.
22

Катя, ласкаясь къ Михаилу, говорить:
— Миша, скажи, что ты во мнѣ любишь? Что ты больше
всего любишь?
Михаилъ.— Твой смѣхъ. Онъ точно золотой колокольчикъ.
Катя (тихо).—А еще что?
Михаилъ. —Твою радость. Ты рада жизни, и солнцу, и
вѣтру, и дождику рада,—ну, всему, всему. И когда ты прихо­
дишь, все вокругъ звенитъ и смѣется отъ радости.
Катя (еще тише).—А еще что?
Михаилъ.—А еще твои босыя ножки. Онѣ такія загорѣ­
лыя, и такія тонкія, какъ у лѣсной царевны, летающей по воз­
духу на легкихъ, легкихъ крыльяхъ. А когда она идетъ по
землѣ, былинки и песчинки приникаютъ къ ея ногамъ, и пѣ­
луютъ ея босыя ноги, и шепчутъ ей съ кроткою, нѣжною лю­
бовью: ты— наша, ты—земная, но когда ты съ нами, земля наша
превращается въ земной рай, невинный и счастливый.
Катя улыбается мечтательно и весело.
Михаилъ тихо привлекаетъ ее къ себѣ. Они цѣлуются долго
и нѣжно.
Михаилъ спрашиваетъ:
— А ты, Катя, что во мнѣ любишь?
Катя отвѣчаетъ весело:
— Я? Что люблю? Вотъ, придумалъ. Да я все люблю.
Михаил ъ. —А что­нибудь особенно любишь?
Катя (улыбаясь).— Люблю.
Михаилъ.—А что?
Катя.— А. вотъ то. Это самое.
Михаилъ.—Ну, скажи, не шали.
Катя смотритъ на Михаила внимательно, и говорить серьезно:
— Я люблю въ тебѣ то, что ты—такой серьезный. И у тебя
этотъ вихоръ упрямый такой милый. Ни за что его не пригла­
дишь. Ты—серьезный и забавный такой.
Михаилъ (улыбаясь).—Что же тутъ забавнаго?
23

Кат я.—Ты иногда вотъ такъ нахохлишься и думаешь, какъ
Марій на развалинахъ Кареагена.
Смѣется.
Михаилъ.—Вотъ, вотъ. Такъ меня и нарисовала Лилитъ.
Михаилъ вынимаетъ изъ бокового кармана въ блузѣ запис­
ную книжку, достаетъ изъ нея небольшой рисунокъ на листкѣ
бумаги, и показываетъ его Катѣ.
Катя всматривается, весело смѣется, и говоритъ:
— Похожъ, похожъ, какъ двѣ капли воды.
Но вдругъ она сердито хмурится, и досадливо кричитъ:
— Противная Лилитъ! Какъ она смѣетъ!
Плачетъ.
Михаилъ, лаская и утѣшая Катю, говоритъ:

жать.

— Ну, полно, что ты! Что­жъ тутъ обиднаго!
Кат я. —Какъ она смѣетъ! Я никому не позволю тебя оби­
И вдругъ опять смѣется.

Михаил ъ.— Стрекоза!
Катя. —Пожалуйста! Я ужъ не стрекоза, мнѣ уже шест­
надцать лѣтъ.
Михаилъ, улыбаясь, передразниваетъ:
— Шешнадцать лѣтъ!
Катя.—Противненькій, не смѣй смѣяться надо мною!
Михаил ъ. —Если бы я былъ поэтомъ, я написалъ бы
о тебѣ такую поэму, какихъ еще никто не писалъ.
Катя.— О, такую скучную?
Смѣется.
24

Михаилъ.—Ахъ ты, стрекоза!
Катя напѣваетъ:
— Стрекоза, стрекоза, коза, коза! Стрекоза, рикоза, коза, аза!
Кружится по террасѣ, легкая и веселая, и потомъ садится ря­
домъ съ Михаиломъ и обнимаетъ его.
Михаилъ.— Какъ хорошо намъ будетъ вмѣстѣ съ тобою,
Катя! Я буду работать. Я буду строить,—мосты, дороги, высокія
башни. Изъ желѣза, камня и стали я буду строить, какъ не
строили раньше. Новая красота будетъ въ томъ, что я построю,—
красота линій такихъ легкихъ и такихъ простыхъ. Очарованіе
взоровъ повиснетъ на паутинѣ стальныхъ канатовъ, и люди про­
славятъ имя мое, и я приду къ тебѣ увѣнчанный и славный, —
потому что все это я сдѣлаю для тебя, сильный силою моей
любви къ тебѣ. Только моимъ ремесломъ будетъ все это, что я
построю изъ камня, желѣза и стали,— а призваніемъ моимъ бу­
детъ вмѣстѣ съ тобою строить жизнь новую, счастливую, свобод­
ную, не такую, какъ эта. Легкую жизнь и простую, какъ мостъ,
повисшій надъ бездною на паутинѣ стальныхъ канатовъ.
Катя (съ восторгомъ).— Жизнь новую, счастливую, свобод­
ную! О, и я буду строить ее съ тобою вмѣстѣ! Какъ хорошо ты
говоришь, Михаилъ! Да, это— правда, жизнь надо строить, какъ
строятъ дома и храмы.
Михаилъ взволнованно ходитъ по террасѣ, потомъ останавли­
вается передъ Катею, и говоритъ:
— По закону, мы уже могли бы повѣнчаться.
Катя (грустно).—Они смѣются.
Михаил ъ.—Катя, ты еще поговори со своими родите­
лями...
Кат я.—Говорила.
Михаилъ продолжаетъ:
— И, какъ только я поступлю въ Институтъ, такъ мы и
повѣнчаемся.
25

Кат я.—Говорила. Они только смѣются. Да вѣдь и твои ро ­
дители противъ.
Они оба грустны. Проходитъ краткій мигъ печальнаго молчанія.
Михаилъ задумчиво смотритъ на аллеи сада, и говоритъ:
— Сегодня я самъ скажу. Будь, что будетъ. А если отка­
жутъ, мы умремъ. Да?
Катя отвѣчаетъ ему тихо:
— Да. А ты принесъ ядъ?
Михаилъ.—Да, принесъ.
Катя (боязливо и задумчиво).—Мнѣ кажется, что я никогда
не умру.
Михаилъ.—Нѣтъ, ужъ, вѣрно, придется намъ умереть.
Катя.—Скорѣе умру, чѣмъ тебя разлюблю. А онъ хорошо
дѣйствуетъ, твой ядъ?
Михаилъ. —Дѣйствуетъ моментально. Не успѣешь про­
глотить, и ужъ готово.
Катя. ­01 Это не хорошо!
Михаилъ.— А ты бы хотѣла долго мучиться?
Катя.—А вдругъ они увидятъ, что мы умираемъ, и раска­
ятся, и согласятся! Тогда можно принять противоядіе, 'и живо­
живо повѣнчаться, чтобы они и опомниться не успѣли. А если
моментально, такъ это неудобно.
Михаилъ.— Одно изъ двухъ,—или умирать, такъ ужъ
серьезно, или такъ только слова говорить.
Катя молча плачетъ.
Михаилъ.—Что же ты плачешь?
Катя молчитъ.
Михаилъ (ревниво).—Тебѣ жалко разстаться съ Сухо­
вымъ?
Катя.—Миша, ты на меня на сердись. Вѣдь умирать­то
всякому страшно, такъ какъ же не поплакать!

Катя плачетъ. Михаилу жалко ее. Утѣшаетъ, лаская тихо и
молча.
VIII.
Внезапно входитъ Рогачева. Михаилъ вздрагиваетъ, века­
киваетъ, отходитъ отъ Кати, задѣваетъ за стулъ, ироняетъ его.
Р о г а ч е в а—Миша, у васъ невозможный манеры.
Михаил ъ.—Я не очень объ этомъ сожалѣю. Я не гото­
влюсь быть свѣтскимъ шаркуномъ, какъ этотъ развязный и глу­
поватый Суховъ.
Рогачева (непріязненно).— Кѣмъ же вы хотите быть?
Охотникомъ въ американскихъ преріяхъ? какъ у Майнъ­Рида или
у Купера?
Михаилъ (сухо).—Нѣтъ, я просто хочу быть полезнымъ и
дорогимъ работникомъ. Я буду инженеромъ.
Р о г а ч е в а.—Ну, что­жъ, это выгодно. Только до этого вамъ
еще далеко. Учиться много надо. А Суховъ навѣрное будетъ
предводителемъ дворянства. Онъ очень милый, и вамъ не слѣ­
дуетъ бранить его.
IX.
Входитъ Рогачевъ. Онъ смотритъ на Мишу съ притворнымъ
выраженіемъ удивленія, и говоритъ:
—А я думалъ, Миша, что ужъ вы ушли.
Михаилъ.—Мнѣ надо съ вами поговорить.
Р о г а ч е в ъ. — Послушаемъ.
Садится и закуриваетъ папиросу. Видъ у него легкомысленный
и веселый.
Михаилъ.—Я люблю Катю.
Р о г а ч е в ъ.—Утѣшилъ!
Катя (рѣшительно).— И. я люблю Михаила.
27

Р огачева (укоризненно). — Очень хорошо, нечего сказать!
Есть чѣмъ похвастаться!
Рогаче в ъ.— А сколько вамъ лѣтъ, Миша?
Михаил ъ. —Восемнадцать. Я, правда, еще очень молодь*
Но это ничего не значитъ. Я уже и теперь зарабатываю уроками.
Черезъ годъ я буду студентомъ. Студенты многіе женатые.
Однимъ словомъ, я прошу Катиной руки. Мы подождемъ годъ, и
когда я буду студентомъ. мы повѣнчаемся.
Р о г а ч е в а.—Восхитительно!
Рогачевъ и Рогачева смѣются.
Рогач евъ.— Ромео и Юлія, трогательная драма!
Рогачева.—Вы, Миша, доучитесь сначала, а ужъ потомъ
думайте о такихъ глупостяхъ. Вы еще мальчикъ, и ничего не
имѣете.
Михаилъ.—Я люблю Катю, и не могу безъ нея жить.
Рогачева.— Она еще совсѣмъ дѣвочка, и вамъ не слѣду­
етъ кружить ей голову. А тебѣ, Катя, стыдно!
Катя.—А тебѣ, мама, не стыдно было, когда ты полюбила
папу?
Р о г а ч е в а.—Такъ вѣдь мнѣ тогда не шестнадцать лѣтъ
было!
Михаилъ. —Значитъ, вы мнѣ отказываете?
Р о г а ч е в ъ. —А вы что думали? И вы ужъ лучше бы къ
намъ не ходили. Хорошаго мало.
Катя.—А три рубля у него взяли!
Рогачева (строго).— Катя, не говори глупостей! Его деньги
не пропадутъ. Ну, пойдемъ, Константинъ Ѳедоровичъ. Съ нимъ
нечего разговаривать, надо сказать его родителямъ.
Рогачевъ и Рогачева уходятъ.
X.

Катя и Михаилъ смущенно смотрятъ другъ на друга. Заря
пылаетъ на небѣ, и бросаетъ пламенѣющій отсвѣтъ на ихъ сму­
щенный лица.
28

Катя (растерянно).—Ну вотъ, конечно. Что же намъ теперь дѣ­
лать? Да ужъ видно, одно остается.
Изъ­за сцены слышенъ голосъ Чернецов а:
— Михашгъ здѣсь?
XI.
Входятъ Чернецовъ и Чернецов а.
Чернецовъ —земскій врачъ. Ростомъ малъ. Худощавый и весь
сѣренькій. Его крылатка слишкомъ широка. Въ рукахъ у него
толстая суковатая палка. Онъ носитъ синія очки. Курить очень
много. Угрюмъ, вдумчивъ и принципіаленъ. Любитъ играть въ
шахматы. Веселенькіе стишки, которые онъ любитъ цитировать,
странно противорѣчатъ угрюмости его лица. Говорить низкимъ
голосомъ, а стихи читаетъ искусственнымъ басомъ.
Чернецов а—тоже, какъ и мужъ, мала и суха. Волосы, уже
начинающіе сѣдѣть, у нея острижены довольно коротко, и вьются.
Она носитъ свѣтло­синія очки. Куритъ еще больше, чѣмъ мужъ,
и еще принципіальнѣе его. Одѣта всегда въ черномъ. На го­
ловѣ—канотьерка съ черною лентою. Смотритъ серьезно и вдум­
чиво, и, когда она слушаетъ кого­нибудь молча, то кажется, что
она не одобряетъ того, что слышитъ.
Катя и Михаилъ смущенно молчать.
Чернецов ъ.—Ну вотъ и я. Здравствуйте, Катя. Вашъ
папа дома?
Катя.— Здравствуйте, Алексѣй Ивановичъ. Папа дома.
Здравствуйте, Марія Петровна.
Чернецов а.—Мой Алексѣй Иванычъ дня безъ шахматовъ
прожить не можетъ.
Чернецовъ:
— Жаръ свалилъ, повѣяла прохлада.
Длинный день покончилъ рядъ заботь,
29

По дворамъ давно загнали стадо,
И косцы вернулися съ работъ.
Чернецова.—Я удивляюсь, Алексѣй Иванычъ, что ты
такъ любишь цитировать буржуазные стишонки. Точно ты не
знаешь настоящихъ, хорошихъ стиховъ.
Чернецов ъ.—Иду я сегодня утроыъ мимо рѣчки, и вижу
очень живописную картину: Екатерина Константиновна, припод­
нявши юбочки, переходить рѣчку въ бродъ. Колѣнки открытия,
на лицѣ блаженство, въ рукѣ большой букетъ цвѣтовъ, и вообще
очень живописно.
Чернецова. —Алексѣй Ивановичъ, ты долженъ былъ отвер­
нуться.
Чернецов ъ.—Принципіально ты права. Я и отвернулся­
Сначала я думалъ, что это—глупенькая Лилитъ. Гляжу,—а это—
наша умненькая Катя.
Катя убѣгаетъ, смѣясь.
XII.
Чернецова.—А ты, Михаилъ, все съ Катею?
Михаилъ.—Я ее люблю.
Чернецовъ.—Напрасно. Ты—мальчикъ умный, а она—
дѣвочка пустенькая, малоразвитая и буржуазная.^
Михаилъ.— Она— прелесть и одинъ восторгъ! И какая же
она буржуазна! Она не похожа на кисейную барышню, и изъ
нея.выйдетъ хорошая пролетарка.
Чернецов ъ.—Изъ чего ты это заключаешь?
Михаилъ.— Да вотъ, напримѣръ, она босая все лѣто
ходить.
Чернецов ъ. —Ты, Михаилъ, очень наивенъ.
Но бойся, путникъ смѣлый,
Въ ея попасться сѣть,
Иль кончикъ ножки бѣлой
Нечаянно узрѣть.
30

Михаилъ.— Она посмотритъ,— и все словно радуется. Да
нѣтъ, вы не можете этого понять.
Чернецовъ.—Гдѣ ужъ намъ!
О мечтатель! Наслаждайся
Блескомъ красоты,
Но остерегайся
Углекислоты.
Михаилъ.—Почему же углекислота?
Чернецовъ. —Да ужъ такъ написано. Изъ пѣсни слова
не выкинешь.
Михаилъ.—Я ее люблю.
Чернецов ъ.—Углекислоту? Напрасно.
Михаилъ.— Я люблю Катю.
XIII.
Катя возвращается, и несетъ цвѣты въ двухъ зеленыхъ вазахъ
изъ обожженной глины.
Чернецов а.—Откуда у васъ эти цвѣты? У васъ такихъ,
кажется, не было.
Катя.—Я стащила у Лунагорскихъ.
Чернецов а.—Стащили! Развѣ это можно!
Катя.—Ну, они не разсердятся.
Чернецов а. —А вы признаете частную собственность на
продукты труда?
Катя.—Да вѣдь и вы, Марія Петровна, противъ частной
собственности. Вѣдь вы—марксистка.
Чернецов а.—Я отрицаю частную собственность только
на орудія производства, а не на продукты труда.
Катя.—Все равно.
Чернецов а. — Далеко не все равно.
Чернецовъ:

ѣ

Ходитъ птичка весело
По тропинкѣ бѣдствій,
31

Не предвидя отъ сего
Никакихъ послѣдствій.
Чернецов а.— Меня возмущаетъ эта безпринципность.
Катя. —Лунагорскіе очень богаты. Что имъ сколько­нибудь
цвѣточковъ!
Чернецов а.—Легкомысліе и полнѣйшая безпринципность.
И зачѣмъ вы всегда заставляете Михаила быть съ вами?
Катя.—Онъ самъ.
Михаилъ. —Я самъ.
Чернецов а. —Видите, какъ онъ повторяетъ ваши слова.
Катя.—У него и своихъ словъ много.
Чернецов а. —Онъ еще совсѣмъ мальчикъ, и вы напрасно
кокетничаете съ нимъ.
Катя (съ реверансомъ).— Я еще тоже дѣвочка. Мнѣ гдѣ же
еще кокетничать! Я едва умѣю лепетать.
Чер нецов а.—Вы, Катя, ужасно легкомысленны, и въ ва­
шемъ возрастѣ это даже странно. Можно не удивляться вашей
безпринципности,— это не отъ васъ зависитъ,—но такое легко­
мысліе!
Катя дѣлаетъ реверансъ, и уходитъ черезъ садъ. Проходя за
куртинами, говоритъ, какъ цыплятъ скликая:
— Принцыпъ. цыпъ, цыпъ, цыпъ!
Михаил ъ.—Катя, что ты дѣлаешь?
Катя.—Мои принципы зову,—можетъ быть они найдутся.
Цыпъ, цыпъ, цыпъ, принципъ! Цыпъ, цыпъ, цыпъ!
Приплясывая и напѣвая эти слова, убѣгаетъ въ глубину сада.
Чер нецов а.—Она плохо воспитана.
Михаилъ.—Мама, я съ тобою не согласенъ. Воспитана­то
она не плохо, —только совсѣмъ не по­нашему.
XIV.
Изъ дому выходятъ Рогачевы. Здороваются съ Чернецо­
вымп. Слышны обычныя фразы привѣтствій:
32

—
—
—
—
—
—
—
—
—
—■

Здравствуйте, Марія Петровна.
... Клавдія Григорьевна.
... Алексѣй Иванычъ.
... Константинъ Ѳедоровичъ.
Какъ поживаете?
Какъ ваше здоровье?
Благодарю васъ, ничего.
Отлично, благодарю васъ.
Что новенькаго?
Ну, что у насъ можетъ случиться новагоі
XV.

Возвращается и Катя. Улучивъ минуту, когда старшіе, занятые
обрядомъ привѣтствій, на нихъ несмотрятъ, Михаилъ иКатя
торопливо цѣлуются. Эти бѣглые поцѣлуи особенно заманчивы
для нихъ, потому что въ нихъ есть элементъ опасности.
Теперь, когда родители Михаила и Кати сошлись вмѣстѣ, ясно
выступаетъ разница между этими двумя по­разному интеллигент­
ными семьями, ­ семьею помѣщиковъ и семьею интеллигентныхъ
пролетаріевъ. Все легко и даже легкомысленно у Рогачевыхъ, —
все тяжеловѣсно, даже веселость, у Чернецовыхъ.
Рогачева (язвительно).—Покорно васъ благодарю, Марія
Петровна.
Чернецов а. —За что же это?
Рогачева.— За сынка.
Р о г а ч е в ъ.—Вашъ сынокъ обнаруживаетъ легкомысленные
поступки.
Чернецовъ.—Это прискорбно. А въ чемъ дѣло?
Рогачевъ.—Да вотъ, молодой человѣкъ проситъ руки
нашей Кати.
Чернецовы и Рогачевы смѣются, и укоризненно смотрятъ
на Михаила и Катю. Говорятъ всѣ вмѣстѣ.
Чернецов ъ.—Принципіально я противъ раннихъ браковъ.
3

33
ІйЯяЛ

Чернецов a.—Вы меня простите, Клавдія Григорьевна, я
васъ уважаю, но я думаю, что моему сыну надо искать невѣсту
изъ пролетарской семьи.
Рогач ев а. —Семья тутъ не при чемъ, Марія Петровна.
Чернецовъ. —Рано, рано, Михаилъ.
Р о г а ч е в ъ. —У него ни кола, ни двора,—вы меня извините,
Алексѣй Ивановичъ,—а за нею что? Земля заложена и переза­
ложена.
Рогачева. — Нынче ужъ нѣтъ дѣтей. Такой мальчикъ,—
и вдругъ! Извольте радоваться!
Ч е р н е ц о в а.— Совсѣмъ еще дѣвочкй, —и вдругъ!
Рогачевъ (примирительно). —Это—дѣтское. Не стоитъ объ
этомъ спорить. Сыграемте лучше въ шахматы, Алексѣй Ивановичъ.
XVI.
Смѣясь и разговаривая всѣ вмѣстѣ, Рогачевы иЧернецовы
уходятъ въ домъ.
Катя плачетъ. Михаилъ что­то шепчетъ ей.
По дорожкамъ сада медленно проходить Л и л и т ъ, дѣвочка лѣтъ
пятнадцати, высокая и тонкая. Лицо у нея смуглое, худое, не­
красивое. Глаза очень большіе, черные, съ длинными рѣсницами;
брови черныя, лежатъ красивыми дугами. На головѣ цвѣты,
бѣлые и желтые, полукругомъ положенные спереди. Пестрая и
странная, но очень красивая одежда, короткая, до колѣнъ откры­
вающая стройныя, босыя, загорѣлыя ноги. Движенія у Лилитъ
медленныя и странный. Она почти никогда не смѣется.
Лилитъ подходитъ къ террасѣ, всматривается, и говорить безъ
выраженія:
— Здѣсь плачутъ.
Катя. —Лилитъ пришла.
Отираетъ слезы, и сходитъ въ садъ. Цѣлуется съ Лилитъ. Онѣ
тихо разговариваюсь.
34

\

XVII.
На террасу выходитъ Чернецовъ и говоритъ Михаилу:
— Нѣтъ ли у тебя, Михаилъ, трехъ рублей?
М и х а и л ъ (въ замѣшательствѣ). —Трехъ рублей?
Чернецовъ (смущенно). — Видишь ли, принципіально я,
конечно, противъ того, чтобы брать у тебя деньги, заработанныя
тобою. Но видишь ли, вышло такъ, что мнѣ до зарѣзу надо гдѣ­
нибудь достать три рубля. Такой случай. Нѣтъ ли у тебя трехъ
рублей?
Пренебрегая капиталомъ,
Искалъ сокровищъ для души,
Всю жизнь стремился къ идеаламъ,
А увидалъ одни шиши.
Такъ­то вотъ,— и не хочешь, да попросишь.
Михаилъ смущенно вынимаетъ кошелекъ и говоритъ:
— Нѣтъ ничего. Вотъ, пусто.
Ч е р н е ц о в ъ.— На нѣтъ, конечно, и суда нѣтъ. Но только
я не понимаю, куда ты тратишь. У тебя вчера еще были
деньги.
Михаилъ.­ Папа, ты забываешь, что у меня могутъ быть
свои потребности.
Чернецовъ.— Потребности! Довольно странно. Тебѣ еще
рано. И ты бы могъ со мною посовѣтоваться прежде, чѣмъ
мѣть потребности. Если не довѣряешь мнѣ, какъ отцу, то по­
совѣтовался бы со мною, какъ съ врачомъ.
Михаилъ краснѣетъ багряно, и говоритъ звенящимъ голосомъ:
— Папа, ты меня не такъ понялъ. Это —цинично, то, что
ты говоришь.
Чернецовъ. —Ну, ну, не кипятись, пожалуйста. Такъ
нѣтъ? Этакая досада!

Идетъ къ двери, бормоча:
— Ахъ, иной у неба
Проситъ только хлѣба,
А другому нуженъ
И обѣдъ и ужинъ.
Въ дверяхъ останавливается, и говоритъ:
— А тамъ Суховъ пріѣхалъ. Не люблю этого жирнаго
франтика. Зубы скалитъ, все принципіальное осмѣиваетъ, а у
самого только два принципа,—не зѣвай, и угождай сильнымъ
міра сего. Карманъ себѣ набьетъ, и карьеру сдѣлаетъ. Ловкачъ­
Уходитъ.
ХѴ1П.
Катя, проходя съ Л и л и т ъ мимо террасы, услышала эти слова,
и опечалилась. Говоритъ тихо:
— Опять Суховъ.
Михаилъ на террасѣ одинъ задумчиво слѣдитъ за Катею.
Л и л и т ъ спокойно отвѣчаетъ К а т ѣ:
— Веселый и любезный Суховъ.
Катя.— Онъ веселый, и умѣетъ разсмѣшить, а мнѣ съ.
нимъ невесело. Онъ милый, но я его не люблю.
Лил итъ.— Суховъ­ милый? Нѣтъ, онъ— злой хищникъ. У
него уши мохнатыя, глаза зеленые, а когти онъ прячетъ.
Катя.—И такъ ты его нарисовала?
Лил итъ.—Да.
Кат я.—Покажи.
Лилитъ.—Хорошо. У меня дома. Приди. Я покажу.
Катя. — Ты и на меня нарисуешь карикатуру? Я тебя
боюсь, і
36

Лилитъ.—Я не страшная.
Катя.—А зачѣмъ ты карикатуры рисуешь на Михаила?
Лилитъ останавливается передъ Катею, становится передъ
нею на колѣни, и говоритъ просительно
— Прости!
Смотритъ на Катю снизу вверхъ пристально, и стоитъ въ позѣ
молящей.
Катя испугана; говоритъ:
— Что ты дѣлаешь, Лилитъ! Зачѣмъ это! Встань!
«Пилит ъ.—Прости.
Катя (со страхомъ). — А ты не будешь на Михаила ка­
рикатуръ рисовать?
Лилитъ.—Не буду. Прости.
Катя торопливо и съ волненіемъ говоритъ:
— На меня можно, на всѣхъ можно, на него нельзя.
Лилитъ.— Не буду. Прости.
Катя.—Я тебя прощаю, Лилитъ.
Л и л и т ъ.—Благодарю.
Поднимается^медленно, и цѣлуетъ Катю.
Катя.—Ты странная. Ты меня испугала. У меня сердце
бьется. Зачѣмъ ты стала на колѣни?
Лилитъ.—Я не знаю. Ты не сердись.
XIX.

За дверью на террасу слышенъ въ домѣ веселый и шумный
разговоръ. Выходятъ на террасу, продолжая разговаривать, Ро­
гачева и Сухов ъ.
Сухов ъ—невысокаго роста молодой человѣкъ, довольно пол­
37

ный, жизнерадостный. Лицо красивое, веселое и невыразитель­
ное. Одѣтъ элегантно. У него большое и доходное имѣніе въ
этой губерніи. Гдѣ­то служить; служба у него очень необре­
менительная, но видная. Имѣетъ всѣ шансы на то, что на бли
жайшихъ выборахъ пройдетъ въ предводители дворянства.
С у х о в ъ (продолжая).—Ну и можете себѣ представить,
окатило буквально съ головы до ногъ.
Хохочетъ.
Рогачева (со смѣхомъ, ласково).—Какой кретинъ! Боже
мой, какая глупостьі
Видно, что она сама влюблена въ Сухова,—такъ нѣжно смотритъ
на него.
Михаилъ, выходя изъ своей задумчивости, смотритъ на Сухо­
в а мрачно.
Оуховъ (здороваясь съ Михаиломъ).— А, строитель Соль­
несъ! Серьезенъ и строгъ, какъ всегда.
Михаилъ. —Вы, должно быть, любите дразнить глупыхъ
птицъ. Но я вамъ не индюкъ.
Сух овъ.— Охотно вѣрю вамъ на слово. Нѣтъ людей серь­
езнѣе гимназистовъ. Жаль, жаль, что вы еще не цѣлый инже­
неръ.
Михаилъ. — Почему вы объ этомъ жалѣете?
Сухов ъ. —Кое­что строю. Такъ, пустячекъ, больше для за­
бавы и для извода денегъ.
Р о г а ч е в а.—Ну, это вы такъ только говорите. Вы хоть и
молодой, а отличный хозяинъ.
С у х о в ъ, и за нимъ Рогачева спускаются съ террасы въ
садъ. Л и л и т ъ отходитъ въ глубину сада, и останавливается въ
тѣни большого дерева. Катя идетъ навстрѣчу Сухову.
Сухов ъ.—А вотъ и Катя. А мы васъ ищемъ, ищемъ. Ну,
дайте ваши лапки. Можно поцѣловать?
38

Катя. — Нельзя.
Суховъ. —Нѣтъ, мнѣ­то можно.
Цѣлуетъ ея руки.
Катя.—Вы дерзкій. Я вамъ говорю, нельзя.
Сухов ъ. —А я говорю, можно. Вы, Катя, моя невѣста, а я—
вашъ женихъ. Это рѣшено и подписано, правда?
Катя.—Смотрите, не ошибитесь.
Суховъ. —А вы смотрите, не занозите ножки.
Р о г а ч е в а. —Она у меня еще такой наивный ребенокъ.
Суховъ (глядя наЛилитъ).—Откуда ты, прелестное дитя?
Рогаче в а.—Это—наша сосѣдка, Лилечка Лунагорская.
Славная дѣвочка, хотя немножко избалованная.
Суховъ.—А, Лилитъ! Да мы съ вами знакомы.
Лилитъ, стоя въ отдаленіи, говоритъ очень спокойно:
—Я вовсе не дѣвочка.
Суховъ (со смѣхомъ).—Не дѣвочка? А кто же ты? Маль­
чикъ въ юбочкѣ?
Л и л и т ъ. —Я—сказка. Смотри, какіе у меня широкіе глаза.
Я—сказка лѣсная, лунная.
Суховъ.—Иди къ намъ.
Лилитъ.—Нѣтъ, я уйду въ лѣсъ. Я тебя боюсь.
Убѣгаетъ.
XX.

Суховъ.— Очаровательная дикая дѣвочка. Такая некраси­
вая, но интересная очень! Странная.
Рогач ев а.—Она очень мило рисуетъ.
Михаилъ говоритъ съ тихимъ злорадствомъ, притворно­любез­
нымъ голосомъ:
— Лилитъ и на васъ, Владимиръ Павловичъ, карикатуру
39

нарисовала: глаза зеленые, уши острыя и мохнатыя, зубы острые,
а когти спрятаны.
Суховъ хохочетъ, и весело говоритъ:
— Вотъ такъ красавецъ!
Рогачева (досадливо краснѣя).—Какая дерзкая, избало­
ванная дѣвочка! Я бы ее... Да вы, Миша, сочинили?
Михаилъ.­—Нѣтъ, я сказалъ правду. Я—плебей, и не
усвоилъ благовоспитанной манеры лгать.
Суховъ наконецъ почувствовалъ ядъ насмѣшки, и разсердился,
но не показываетъ этого, и говоритъ спокойно и любезно:
— Все это мило въ маломъ количествѣ и на болыномъ
разстояніи. Смотрите, Катя, не подражайте очень этой дикаркѣ.
Не стоитъ, милая Катя.
Катя (съ досадою).—О, милая! Я не хочу быть для васъ
милою.
Суховъ говоритъ тономъ легкой шутки:
— Милые бранятся, только тѣшатся. А не стоитъ, Катя,
потому, что васъ то я не отпущу въ лѣсъ.
Михаилъ.—Вы испугали милую сказку Лилитъ, и жизнь
моя, Катя, боится васъ, потому что вы—хищникъ.
Рогачева строго смотритъ на Михаила.
Сухов ъ.—Какое краснорѣчіеі Вы, молодой человѣкъ, слиш­
комъ трагически смотрите на вещи.
Михаилъ.—А вы, зрѣлый человѣкъ, смотрите на нихъ
драматически.
Суховъ. —Ого, драматически! Я думалъ, вы скажете,—■
комически. Я, мой другъ, и драмамъ, и трагедіямъ предпочитаю
оперетку. Я хочу быть лѣтъ черезъ двадцать министромъ, и по­
тому всего усерднѣе хожу въ балетъ. Дррраму предоставляю
вамъ, серьезнѣйшій изъ гимназпстовъ.
Михаилъ.—Теперь вы ломаете фарсъ, а драма ваша еще
впереди.
40

Сухов ъ (притворяясь испуганнымъ).—Ой, ой, ой, не пу­
гайте! Какія страсти!
Рогачева (любуясь Суховымъ). —Васъ не испугаешь.
Сухов ъ.—Боюсь очень огорчить васъ, Катя, но долженъ
все­таки вамъ сказать, что сегодня я никакъ не могу пробыть у
васъ долго. Лучше и не просите...
Катя.—Да я и не прошу.
Суховъ.—...Сейчасъ уѣзжаю.
Катя.—Я очень рада. Пріѣзжайте поскорѣе туда, куда­ни­
будь отъ насъ подальше.
Показываетъ рукою вдаль, и смѣется.
Р о г а ч е в а.— Катя, какъ это грубо! Какъ тебѣ не стыдно!
Катя (досадливо).—Очень стыдно, — только того, что я ни­
какъ не могу его отвадить. Онъ ни на что не обидится. Что ему
ни скажи, онъ притворится, что услышалъ любезность. Дипло­
матъ! Быть ему посломъ въ Парижѣ!
Суховъ хохочетъ.
Рогачева говоритъ укоризненно и строго:
— Катя* Ты себѣ очень много позволяешь.
Суховъ.—Не будемъ ссориться, Катя. Вѣдь мы друзья.
И вы угадали, что меня вамъ не обидѣть. Очаровательныя дер­
зости идутъ къ вашей сельской простотѣ и къ загорѣлымъ, какъ
у крестьяночки, ручкамъ и ножкамъ. А будетъ время, и къ
вамъ такъ же пойдутъ любезныя слова, которыя будетъ мило
говорить жена предводителя.
Катя (запальчиво).—Мой,­ онъ не будетъ предводителемъ!
Сухов ъ.—Или, по крайней мѣры, не долго останется имъ.
Еѣтъ, Катя, будущее мы оставимъ въ покоѣ, а теперь лучше
скажите мнѣ, что вы хотите, чтобы я вамъ привезъ. Вѣдь и ма­
ленькія деревенскія дѣвочки съ босыми ножками любятъ малень­
кіе подарочки. Я пріѣду послѣзавтра.

41

XXI.
Тихо разговаривая, на террасу выходятъ Рогачевъ и Чер­
нецовъ.
Катя смотритъ на Сухова, угрюмо хмуря брови, и иослѣ не­
долгаго молчанія говорить быстро и невесело:
— Привезите мнѣ какую­нибудь очень веселую книжку.
Такую, которую можно дать даже умирающему, чтобы онъ
смѣялся.
Суховъ смотритъ на нее, не понимая, и не знаетъ, что
сказать.
Рогачева говорить строго:
— Катя, не говори глупостей.
Чернецовъ, вполголоса:
— Вынимаетъ новое
Онъ серебрецо,
Но она суровое
Дѣлаетъ лицо.

.

Су ховъ­ Стишки собственная сочиненія?
Чернецов ъ.—Нѣтъ, я этимъ не занимаюсь.
Искать по старымъ книжкамъ
Веселенькихъ стишковъ.
Изъ папки ребятишкамъ
Вырѣзывать коньковъ,
Плясать, да такъ, чтобъ скука
Бѣжала съ чердака,—
Ой­ли, вотъ вся наука
Бѣдняги чудака.
Произносить и эти стихи такимъ уяылымъ басомъ, что всѣ улы­
баются.
42

Суховъ. —Веселенькіе стишки, правда! Ну, что­жъ, Катя
я поищу вамъ такую книжку. Клавція Григорьевна, позвольте
откланяться. Мнѣ пора.
Р о г а ч е в ъ.—Нѣтъ, нѣтъ, какъ хотите, безъ ужина я васъ
не отпущу. Чѣмъ Богъ послалъ.
Р о г а ч е в а.—Пожалуйста, Владимиръ Павловичъ! Когда
еще вы домой попадете! У насъ ужъ накрыто. Пожалуйста!
Чернецов ъ.—А мы къ домамъ.
Рогачевъ и Рогачзва, увиваясь около Сухова, и вмѣстѣ
съ нимъ уходя въ домъ, не замѣчаютъ ;Чернецова.
XXII.
На террасѣ остаются Чернецовъ и Михаил ъ.
Чернецовъ.—Пора, пора, Михаилъ, пора домой.
Михаил ъ.—Я ухожу.
Чернецовъ идетъ къ двери въ домъ, и говорить:
— Попрощаться надо съ хозяевами. Видишь, и Катя ушла.
И она, надѣвъ мантилью,
Затворила свой балконъ;
Закуривъ свою манилыо,
Спать уходитъ нѣжный донъ.
— Такъ­то, братецъ, пора.
Уходитъ въ домъ, и за нимъ уходитъ туда же Михаилъ.
XXIII.
Холодѣющій воздухъ тихъ и ясенъ.
Черезъ садъ медленно проходитъ Л и л и т ъ. Въ догорающихъ
лучахъ зари лицо ея племенѣетъ. Капельки росы дрожать на
13

ея ногахъ. Лилитъ останавливается у террасы за липою. Изъ
дому выходятъ Чернецов ъ, Чернецова и Михаил ъ,
и идутъ черезъ садъ.
Чернецовъ говорить тихо:
— Не люблю этого франта. Не люблю. И ты его не любишь,
Михаилъ. Ты изъ ревности, а я принципіально не люблю.
Чернецов а.—Принципіально говоря, этотъ субъектъ и
не можетъ быть иныыъ. Это — естественный продуктъ своей
среды.
Чернецовъ.—Ты не совсѣмъ права. Изъ этой среды
все­жъ таки выходили...
Лилитъ тихо подходить къ Михаилу, — онъ идетъ позади
своихъ родителей; Лилитъ дотрагивается до его руки. Миха­
илъ останавливается. Чернецов ъ и Чернецова уходятъ;
они, увлеченные своимъ разговоромъ, не замѣтили, какъ подо­
шла Лилитъ, и не видѣли, какъ отсталъ отъ нихъ Михаилъ.
XXIY.
Тихо спрашиваетъ Лилитъ.­
— Михаилъ, ты ее любишь?
Михаилъ отвѣчаетъ:
— Люблю.
Л и л и т ъ.—Ты ее любишь. Я сегодня стояла передъ нею
на колѣняхъ. Я поцѣлую, склонясь до земли, ея ноги. Не бойся,
Михаилъ, я не убью ее. Я не ревную. Все, что ты любишь, для
меня свято.
Тихо уходитъ.
Михаилъ зоветъ негромко:
— Лилитъ!

и

Лилятъ не отвѣчаетъ и уходитъ.
Ми х аил ъ.—Лилитъ! Какая ты странная!
XXV.
Заря догорѣла. Сумерки сгущаются.
Изъ дому выходить Катя.
Въ прохладѣ и прозрачности яснаго вечера отчетливо слышать
М и х а и л ъ, какъ скрипнула ступенька террасы, какъ на до­
рожкѣ шелестятъ песчинки подъ босыми Катиными ногами. Сла­
достно холодѣя отъ восторга и печали, Михаил ъ улыбается
Катѣ.
Катя молча обнимаетъ Михаила, плачетъ, и говорить:
— Я не разлюблю тебя никогда, никогда. На жизнь и на
смерть мы съ тобою вмѣстѣ.
М и хайл ъ.—Вмѣстѣ. Умремъ вмѣстѣ. Я не могу жить
безъ тебя. Лучше умереть. Все въ этой жизни такъ противно.
Кат я. —Я не хочу умирать, Миша!
Михаилъ. —Что же намъ дѣлать?
Кат я. —Я еще такъ мало жила. Я еще хочу жить. Не надо
смерти. Брось тотъ ядъ, который ты принесъ.
Михаил ъ.—Катя, развѣ страшно умереть вмѣстѣ? Какъ
умеръ этотъ день, и мы умремъ. Развѣ тебѣ страшно умереть
со мною?
Кат я.— Я хочу жить. Счастія хочу, и побѣды надъ жизнью.
Мы молоды и сильны, и побѣдимъ. Развѣ не мы хозяева жизни?
Развѣ не намъ принадлежитъ завтрашній день, когда мы будемъ
сильны и свободны?
М и х а и л ъ. —Катя, ты же сама говорила, что намъ надо
умереть! Соглашалась со мною. А какъ до дѣла дошло, такъ
ты и на попятный дворъ. Трусиха!
Кат я.—Я не трусиха. Умереть не страшно. Никакой храб­
рости не надо. Для жизни больше надо храбрости.
45­

Видно, что М и х а и л ъ обидѣлся. Тяжелая пауза. К а т я въ за­
мѣшательствѣ. Порывается сказать что­то, и не знаетъ, какъ
начать.
М и х а и л ъ долго и сурово молчитъ. Наконецъ говоритъ угрюмо:
— Я могу и одинъ.
Катя (плача).—Глупый, не надо! Не надо умирать. Развѣ
для того пришли мы на эту землю, чтобы умереть такъ рано?
А гдѣ же та красота, которую ты долженъ повѣсить надъ безд­
нами на паутинѣ изъ стальныхъ канатовъ? А гдѣ та жизнь но­
вая, прекрасная, свободная, счастливая, которую мы съ тобою
должны создать? Михаилъ, прекрасный мой, мы должны жить.
Склоняется къ его колѣнямъ, и цѣлуетъ его руки. На сценѣ
совсѣмъ стемнѣло.
Михаил ъ.—Тогда уйдемъ отсюда вмѣстѣ.
Кат я. — Намъ еще учиться надо. Куда же мы пойдемъ? Я
тебѣ только мѣшать буду. Въ годы борьбы и достиженій ты дол­
женъ быть одинъ и работать, а я буду ждать. Тридцать лѣтъ
готова ждать, какъ въ англійскомъ романѣ.
Плачетъ и смѣется.
Михаил ъ.—Я поступлю въ Институтъ, ты на курсы.
Кат я.—Я — маленькая глупая дѣвочка. Книги — хорошо.
Ахъ, какъ много въ нихъ хорошагоі Учиться, узнавать — к&кая
въ этомъ радость! Но это и такой большой, большой трудъ. Если
я буду сидѣть у тебя на колѣняхъ, какъ же ты будешь учиться?
Мы будемъ ждать.
Михаил ъ.—Чего ждать?
Кат я.— Пока мы будемъ сильными.
За сценою слышенъ голосъ Чернецов а:
— Михаилъ, гдѣ же ты?
Михаил ъ.—Я буду сильнымъ. Я буду сильнымъ. Я вер­
46

нусь къ тебѣ побѣдителемъ. Если мы не сумѣли умереть, мы
будемъ жать,—и побѣдпмъ.
Порывисто цѣлуетъ ее, и убѣгаетъ.
XXVI.
Катя плачетъ долго, и напѣваетъ тихо, сидя на ступенькѣ тер­
расы, и покачиваясь:
— Всли­бъ, сердце, ты лежало
На рукахъ моихъ,
Все качала бы, качала
Я тебя на нихъ,
Словно мать дитя родное
Съ тихою мольбой,—
И затихло­бъ, ретивое,
Ты передо мной.
Но въ груди моей сокрыто,
Заперто въ тюрьму,
Ты доступно, ты открыто
Одному ему.
XXVII.
Входить Лилитъ. Говоритъ негромко:
— Катя, не плачь. Не стоитъ плакать. Хочешь, я тебяутѣшу?
Поднимается луна. Катя быстро встала со ступеньки, и при­
слушивается. Тихій голосъ, Лилитъ кажется ей чужимъ и не­
знакомымъ.
Робко и тихо спрашиваетъ Катя:
— Кто это? Кто здѣсь!
Лилитъ.—Это я, Лилитъ.
Катя. —Ахъ, Лилечка! Я тебя не узнала.
47

Л и л и т ъ.—Ты подремли, я тебя утѣшать буду, пѣсенку спою .
Кат я.—Чѣмъ ты меня утѣшишь?
Лилитъ.—Смотри, какіе у меня болыліе глаза, какія у
меня тонкія руки. Смотри, какая сказка я, тихая, лѣсная. Сядь
здѣсь на ступени, и дремли.
Усаживаетъ Катю на ступеньки террасы, сама садится у ея ногъ
и нѣжно гладитъ ея руки. Напѣваетъ тихо:
— Острою сѣкирой ранена береза,
По корѣ сребристой покатились слезы.
Ты не плачь, береза, бѣдная, не сѣтуй,
Рана не смертельна, вылѣчишься къ лѣту,
Будешь красоваться, листьями убрана, —
Лишь больное сердце не залѣчитъ раны.
Склоняется тихо, и цѣлуетъ Катины ноги.
Катя сидитъ неподвижно, какъ зачарованная, и говоритъ,—и
страхъ слышенъ въ ея голосѣ:
— Лилитъ, что ты дѣлаешь? Не пугай меня, сказка моя
милая, мечта моя лунная. Зачѣмъ ты цѣлуешь мои босыя ноги?
Онѣ въ пыли.
Л и л и т ъ. —Вѣдь и я его люблю.
Катя.—Ты? Михаила?
Быстро встаетъ.
Лилитъ осталась у Катиныхъ ногъ и отвѣчаетъ ей:
— Да. А онъ на меня и смотрѣть не хочетъ. А вѣдь я же
не плачу!
, Катя.—О, ты его любишь! Ты смѣешь его любить!
Лилитъ.—Глупая, чего же ты сердишься? Вѣдь я тебѣ
не мѣшаю. Люби его, люби моего милаго.
Катя.— Ты не смѣегаь его любить! Онъ мой.
Лилитъ.—И пусть будетъ твой. И возьми его. Я вѣдь
ничего не требую. Я только люблю.
Катя.—Никому его не отдамъ.
Конецъ перваго дѣйствія.
48

ДЪЙСТВІЕ ВТОРОЕ.
I.
Прошло четыре съ половиною года. Конецъ декабря. Зимній
день, морозный, бѣлый, ясный. Рогачевы живутъ въ городѣ, н
Катя еще у родителей, хотя имъ и хочется поскорѣе выдать
ее замужъ.
Рогачевы влачатъ странное существованіе людей, проживающихъ
послѣднее. Рогачевъ служить по выборамъ. Получаетъ жало­
ванье, которое кажется ему ничтожнымъ. Къ службѣ онъ отно­
сится небрежно, да и ладить съ людьми не умѣетъ. Имъ недо­
вольны, и вторично не выберутъ.
Имѣніе, конечно, въ упадкѣ,— обременено долгами, не разъ
назначалось къ продажѣ, но пока Рогачевымъ удавалось кое­
какъ спасать имѣніе. Теперь окончательное разореніе близко, и
Рогачевы мечтаютъ выдать Катю замужъ за Сухова, надѣясь,
что онъ поможетъ имъ освободить имѣніе хоть отъ части
долговъ.
Городская квартира Рогачевыхъ обставлена старыми вещами,
вывезенными изъ имѣнія, дорогими и интересными. Нѣтъ нагро­
можденія вещей, и вся обстановка обличаетъ хорошій, строгій
вкусъ.
і

49

Катя выросла, похорошѣла. Ей уже двадцать лѣтъ. Она— силь­
ная и здоровая дѣвушка. Теперь она обвѣяна мечтами, и все
время находится въ мечтательно­эротическомъ настроеніи. Она
уже не такая смѣшливая, какъ прежде, но все еще веселая и
жизнерадостная. Ей жалко родителей, и хочется спасти имѣніе,
но она вѣритъ въ побѣду свою надъ жизнью.
Михаила она любитъ по­прежнему нѣжно. Темная страстность
томитъ ее, но сближенія съ Михаиломъ она боится,—боится по
мѣшать ему стать сильнымъ и свободнымъ, истиннымъ господи ­
номъ жизни.
Посрединѣ комнаты Катя стоитъ одна. Въ ея рукахъ красиво­
переплетенная книга,—собраніе стиховъ Зинаиды Гиппіусъ. Стоя
лицомъ къ только­что раздвинувшемуся занавѣсу, Катя гово­
ритъ, читая названіе стихотворенія:
— Любовь—одна.
Прижимаетъ открытую книгу къ груди, и смотритъ прямо пе­
редъ собою. Мечтательная и немного испуганная улыбка на ея
губахъ, и кажется, что стѣна передъ нею развѣялась, и что она
гліідитъ въ глаза многихъ, въ темнотѣ широкаго театра ожи­
дающихъ ея словъ. Потомъ она опять поднимаетъ раскрытую
книгу, и медленно, громко читаетъ волнующія ее слова:
Единый разъ вскипаетъ пѣной,
И разсыпается волна.
Не можетъ сердце жить измѣной,
Измѣпы' нѣтъ: любовь ­ одна.
Мы негодуемъ, иль играемъ,
Иль лжемъ,—но въ сердцѣ тишина,
Мы никогда не измѣняемъ:
Душа одна,— любовь одна.
Однообразно и пустынно,
Однообразіемъ сильна,
Проходитъ жизнь... И въ жизни длинной
Любовь одна, всегда одна.
:,о

Лишь въ неизмѣнномъ—безконечность,
Лишь въ постоянномъ—глубина.
И дальше путь, и ближе вѣчность,
И все яснѣй: любовь—одна.
Любви мы платимъ нашей кровью,
Но вѣрная душа вѣрна,
И любимъ мы одной любовью...
Любовь одна, какъ смерть одна.
П.
Р^ог'ачева, ничуть не измѣнившаяся за эти годы, выходить и
говоритъ К а т ѣ:
— Я думала, Катя, ты съ кѣмъ­нибудь разговариваешь. А
это ты стѣнкамъ стихи читаешь. Нашла занятіе!
Катя смотритъ на мать, словно разбуженная, и говоритъ:
— Какимъ стѣнкамъ? Развѣ тамъ стѣна?
Рогач ев а.—А что же тамъ?
Катя мимо стѣнъ комнаты всматривается во что­то, чего не ви­
дитъ ея мать, дѣлаетъ широкій жестъ, и говоритъ:
­*­ Тамъ люди, тамъ жизнь!
Рогач ев а.—Ну, пусть тамъ, за стѣною, люди,—намъ­то
что до нихъ! Много ихъ, всякихъ лгодишекъ.
Катя разсѣянно улыбается и опять стоитъ молча, не глядя на
мать, всматриваясь во что­то далекое,—и кажется, что раскры­
ваются передъ нею неизмѣримыя дали жизни.
Рогачева безтолково и взволнованно мечется вокругъ нея, за­
ходить то съ одной стороны, то съ другой, старается заглянуть
въ Катино лицо сбоку, но почему­то не рѣшается стать передъ
нею, между ея неподвижнымъ взоромъ и темными ея видѣніями.
Наконецъ она говоритъ досадливо и робко:

— КатяІ Катя! Ну, куда ты смотришь? Что ты въ стѣну­то­
уставилась? Что мать пугаешь?
Катя поворачивается къ матери и говоритъ:
— А здѣсь мама, папа, милая старушка няня,—маленькій
міръ. Маленькій міръ, но липкій. Глупое сердце привязчиво.
Свой домикъ, свои вещицы, старыя, милыя, своя землица,—какое
глупое сердце! Тропинки, по которымъ я босикомъ ходила, земля
родная. Ахъ, маленькій міръ! Милый, тѣсный, замкнутый въ
себѣ. И для тебя, маленькій, я должна что­то сдѣлать, успокоить
ихъ, которые ждать не могутъ. Ты взялъ меня въ плѣнъ, и не
выпускаешь.
Рогачева.—Стиховъ начиталась. Ахъ, Катя, Катя!
Катя. —Что, мама?
Рогачева.—Ты, Катя, похорошѣла, выровнялась. Тебѣ
замужъ пора выходить.
Катя.— Скучно, скучно, мама! И ты, мама, и отецъ, оба вы
теперь только объ этомъ со мною и говорите.
Услышавъ, что Катя говоритъ понятными ей словами, Рога­
чева успокоилась, сѣла и говоритъ:
— Да какъ же не говорить­то, если это—правда! Конечно,,
пора! И есть за кого, слава Богу.
Катя.—Ахъ, старички мои милые, скучно мнѣ съ вами!
Во все время разговора съ матерью Катя безпокойно перехо­
дить съ мѣста на мѣсто, то сядетъ, то опять встанетъ. Книгу
она положила на столъ, но иногда возвращается къ ней, раз­
сѣянно перелистываетъ ее, и опять оставляетъ. То вещь какую­
нибудь переставитъ съ мѣста на мѣсто, то въ зеркало посмо­
трится.
Р о г а ч е в а.—Что ты, Катя, все твердишь,—скучно да скучно!
Почему же тебѣ, Катенька, милая моя, съ нами скучно ужъ
такъ?
Катя.—Да вотъ потому, что однообразные вы очень и
слабые.
52

Рогачева, начиная кипятиться, горячо говорить:
— Что значитъ слабые? Чего же ты отъ насъ хочешь? Что
намъ дѣлатьѴ Горы ворочать? Горъ никто не ворочаетъ.
Катя.—Да, горъ никто не ворочаетъ. Вы—милые, но ужъ
очень слабые.
Р о гач ев а.— Заладила одно — слабые! Вотъ обвиненіе
странное!
Катя.—Да я, мама, не обвиняю.
Р о г а ч е в а.—Не. можетъ же твой отецъ омужичиться, и
гроши изъ земли выколачивать, точно какой­нибудь кулакъ де­
ревенскій! У него не такой характеръ. Да онъ, наконецъ, не
такъ и воспитанъ.
Катя, разсѣянно улыбаясь, говоритъ тихо:
— Да, совсѣмъ не такъ.
Рогачева. помолчавши немного, и пытливо глядя на К а т ю,
говоритъ мягкимъ, убѣждающимъ тономъ:
— Выходила бы ты, Катя, за Владиміра Павловича. Чело­
вѣкъ онъ хорошій, добрый, простой, сердечный. Стоитъ на хо­
рошей дорогѣ. Молодъ, богатъ. Тебя онъ любитъ.
Катя.— Любитъ, любитъ! Ахъ, мама!
Р о г а ч е в а.— Всякое твое желаніе онъ исполнитъ. И отцу по­
можетъ обернуться. Сама знаешь, какія наши дѣла плохія. Того
и гляди, продадутъ съ молотка наше имѣніе.
Катя. —Захочу, выйду, захочу, нѣтъ. Зачѣмъ мнѣ Суховъ?
Я Михаила люблю.
Рогачева (наставительно). —А ты и объ отцѣ подумай.
Катя. —Папа служитъ.
Рогачева. — Что его служба! Гроши даетъ. Имѣніе не
сегодня, завтра, за долги продадутъ.
Кат я. —Продадутъ! Милые старички мои, плохіе вы хо­
зяева! Что мнѣ дѣлать съ вами!
Рогачева. —Изъ твоего Михаила еще нивѣсть, что бу­
детъ,— какой­то онъ, прости Господи, блаженный. А Суховъ
тутъ вотъ весь передъ глазами.

Ь\
і

Катя.—Да, на десятки лѣтъ заведенъ прочно.
Рогач ев а.—И тебѣ, Катя, надъ нимъ смѣяться грѣшно.
Онъ тебя любить.
Катя.—Любить! Мнѣ­то что?
Единый разъ вскипаетъ пѣной,
И разбивается волна.
Не можетъ сердце жить измѣной.
Измѣны нѣтъ,—любовь одна.
Стихи приводить Рогач еву въ нервное настроеніе. Она гово­
рить испуганно:
— Катя, ты опять видѣла Михаила?
Катя.—Да, я видѣла его у Лунагорскихъ. Я говорила съ
нимъ долго, долго.
Вздыхаетъ счастливо, улыбается и говорить радостно:
— Онъ сегодня обѣщалъ притти къ намъ.
Р о г а ч е в а.—Зачѣмъ?
Кат я.—Такія рѣдкія встрѣчи и такія сладкія!
Рогачева (сердито).—Зачѣмъ онъ придетъ? По­моему,
нечего ему у насъ дѣлать.
Катя (рѣшительно).—Я его пригласила.
Р о г а ч е в а.— Напрасно.
Кат я.—Я люблю, я хочу,— ахъ мама, ты этого не пони­
маешь!
Р о г а ч е в а. —Ты много понимаешь! Ничего хорошаго изъ
этого не выйдетъ.
Кат я.—Мой милый, мой прекрасный Михаилъ! Онъ ни­
когда не сдѣлалъ ничего недолжнаго. Онъ — благородный,
чистый. Онъ слишкомъ благородный. Онъ лучше меня.
Рогачева (съ досадою).—Ну, еще бы!
Кат я.— Я люблю, люблю его! Когда онъ будетъ сильнымъ,
я приду къ нему, и ничто меия не удержитъ. Посадите меня въ
темницу,—двери желѣзныя сломаю. Снимите съ меня одежды,—
голая пойду къ нему по шумнымъ улицамъ.
54

Рогачева (укоризненно). — Постыдись, Катя! Что ты го­
воришь! Какія порочныя у тебя мечты!
Кат я.—Не называйте нашу любовь порочною. Она чище,
чѣмъ то, что вы мнѣ готовите' съ этимъ Суховым^____
Р о г а ч е в а.—Катя, Катя, вѣдь только на тебя всѣ наши
надежды.
Въ ея рукахъ появляется платокъ, и она дѣлаетъ съ его по­
мощью демонстрацію плача.
Кат я.—Ахъ, все то же, то же, то же. Надоѣло!
Р о г а ч е в а. —Хорошо тебѣ такъ говорить, а намъ­то ка­
ково! На старости лѣтъ своего угла лишиться и остаться безъ
куска хлѣба.
Кат я.— Но вѣдь я не люблю Сухова. Я люблю Михаила.
Рогачева.—Любовь до гроба,— съ милымъ рай и въ
шалашѣ,— ахъ, всѣ эти глупости давно пора забыть. Какая
тамъ любовь! Въ жизни не о любви думать приходится, а о
томъ, какъ семью устроить.
Кат я.—Какой злой демонъ придумалъ семью, это подлое
учрежденіе, гдѣ всѣ у всѣхъ въ рабствѣ! И не на кого пенять,—■
такъ издавна повелось, все это, глупое, но все же трогательное,
жестокое, но милое.
III.
Входить Р о г а ч е в ъ. Онъ не измѣнился почти нисколько.
Имѣетъ такой же легкомысленно ­ бодрящінся видъ потертаго
судьбою, но ничему не научившагося человѣка. Только въ бо­
родѣ прибавилось нѣсколько сѣдыхъ волосъ, но борода под­
стрижена и причесана волосокъ къ волоску. Одѣтъ очень тща­
тельно и модно.
Р о г а ч е в ъ.— Мама съ дочкой, а тему разговора уга­
дываю.
Кат я.— Да, папа, все о томъ же.
Р о г а ч е в ъ. —И мы все капризничаемъ.
55­

Катя молча подходить къ окну и останавливается, полуот­
вернувшись отъ родителей.
Р о г а ч е в ъ.—Дѣлай, какъ знаешь, Катя, но помни, что
только на тебя вся наша надежда.
Катя (улыбаясь). —И ты, папа, хочешь, чтобы я сдѣлала
хорошую партію.
Р о г а ч е в ъ.—Я хочу тебѣ добра, Катя.
Кат я.—А если мнѣ еще съ вами хочется жить, дома, съ
тобою и съ мамой?
Р о г а ч е в ъ.—Живи, конечно. Развѣ же мы тебя выну­
ждаемъ? Только скоро у насъ у самихъ ничего не останется.
Кат я.—Ты такъ увѣренъ, папа, что на выборахъ твоя
партія провалится?
Р о г а ч е в ъ.—Какая тамъ партія! Это мнѣ все равно, я—
не партійный человѣкъ. А только второй разъ меня не выбе­
рутъ.
Кат я.— Зачѣмъ же ты, папа, держишься этихъ людей?
Р о г а ч е в ъ.—Не могу же я быть со всякими радикаль­
ными болтунами! , Мы должны поддерживать добрыя дворянскія
традиціи. А не выберутъ меня потому, что я горячъ, и ладить
со всякою дрянью не умѣю. Если я вижу, что онъ—прохвостъ,
я это ему прямо и говорю. Не выберутъ, знаю. Да если бы и
выбрали, все равно,—на землѣ такъ много долговъ, что долго
намъ ее за собою не удержать.
Кат я. ­­Ты, папочка, слишкомъ баринъ. Въ тебѣ мало де­
лового человѣка.
Рогачевъ говорить легкомысленнымъ и веселымъ тономъ:
— Нельзя ли безъ критики! Молоды еще вы, милая ба­
рышня, для того, чтобы дѣлать наставленія убѣленному сѣди­
ною отцу!
Катя нѣжно обнимаетъ его и говорить съ улыбкою:
— Извините, не буду! Только я совсѣмъ ужъ не такъ мо­
лода. Я все знаю.
56

Р о г а ч е в а. —Катя, можно Богъ знаетъ что подумать!
Рогач евъ.—Что же ты, напримѣръ, знаешь?
Катя,—Я знаю, что мужъ, за котораго выходятъ безъ любви,
.это вѣдь то же, что для мужчины, для юноши—проституция. Да
еще первый мужъ!
Р о г а ч е в ъ.—Что за глупости!
Р о г а ч е в а.—Катя, какъ тебѣ не стыдно говорить такія
гадкія слова!
Катя, танцуя, кружится по комнатѣ, и напѣваетъ:
— Единый разъ вскипаетъ пѣной,
И разбивается волна.
Убѣгаетъ.
IY.
Р о г а ч е в а.—Не уговорить мнѣ ее! Ужъ очень она влюблена
въ Михаила. Не выйдетъ она за Сухова.
Р_огачевъ.­­гНу, какъ не выйти! Выйдетъ. Суховъ богатъ,
молодь, красивъ, любезенъ. Всякая вышла бы за него. Студіо­
зусъ ему не соперникъ, хоть его маменька и увѣряетъ, что уча­
щаяся молодежь—гордость и надежда страны. Ну, Клавдія, я
ухожу. Надо у Нелѣниныхъ побывать.
Уходить и за нимъ идетъ Рогачева. Комната нѣкоторое время
пуста. Доносятся веселые молодые голоса.
V.
ВходятъКатя и Михаил ъ.
Онъ въ формѣ студента одного изъ высшихъ техническихъ
учебныхъ заведеній. Красивый, стройный молодой человѣкъ
двадцати двухъ лѣтъ. Держится спокойно и болѣе увѣренно,
Чѣмъ въ первомъ дѣйствіи. На лицѣ, холодномъ и спокойномъ,
■ явственно выраженіе твердой воли. Но видно, что еще онъ не
57

собралъ всѣхъ своихъ силъ и не достигъ совершеннаго само
обладанія. Иногда маска холоднаго спокойствія спадаетъ съ его­
лица, и подъ нею открывается ликъ волнующагося, невиннаго и
страстнаго юноши.
На жизнь Михаилъ смотритъ, какъ на борьбу и на подвигъ. '
Катю любить онъ неизмѣнно; для нея онъ сберегъ свою чистоту,
и она для него является залогомъ великихъ обѣщаній. Мечта о
ней манитъ его къ труднымъ достиженіямъ, и для нея онъ хо­
четъ строить новую жизнь, какъ строятъ мосты и храмы.
Въ своей обычной жизни Михаилъ и Катя далеки одинъ отъ
другого,— онъ учится въ столицѣ, она живетъ здѣсь, въ губерн­
скомъ городѣ. Встрѣчаются они не часто. Ихъ поцѣлуи и объ­
ятія еще невинны по­дѣтски.
Кат я. —Я такъ рѣдко тебя вижу. Ты уже нѣсколько дней
въ городѣ, а встрѣчаться съ тобою приходится то въ гостяхъ,
то въ театрѣ. Наконецъ­то собрался притти! Отчего ты не при­
ходишь къ намъ чаще?
Михаил ъ. —Милая моя Катя, твои родители и такъ смотрятъ
на меня косо. А если я поважусь ходить къ вамъ часто, такъ
они, пожалуй, попросятъ и совсѣмъ не ходить.
Катя.—О, посмѣли бы они это сдѣлать!
Михаилъ и Катя сѣли рядомъ, смотрятъ другъ на друга съ
грустною нѣжностыо и говорятъ.
Михаи лъ.— Вотъ, они предсказывали, что наша дѣтская
любовь исчезнетъ. Но проходятъ годы, и каждый прожитый день
расширяетъ и углубляетъ мою любовь.
Катя.—Нашу любовь! Наша любовь—святыня, и мы будемъ
ее хранить всегда.
Михаилъ.—Я люблю только тебя. Яивесьміръ только че­
резъ тебя понимаю. И что хочу дѣлать, все для тебя. Строить
легко и дерзко, въ простотѣ соединеній и линій открыть высо­
кую красоту, желѣзную сквозную мечту поставить надъ безднами,
мечту о тебѣ, единственная моя!
58

Катя.—Ты—счастливый! Живешь, мечтаешь, а мы... жи­
вемъ, не живемъ. Какъ тѣни на стѣнѣ... Михаилъ, а что я тебя
спрошу, ты мнѣ скажешь?
Михаилъ. —Конечно, скажу, все, что ты спросишь. Если,
конечно, самъ знаю.
Катя.—Ты, Миша, не сердись.
Михаилъ.—Да на что же?
Катя (волнуясь).—Видишь, какъ бы это тебѣ сказать...
ну, я знаю, ты меня любишь. Ну, конечно, ты мнѣ не измѣнишь.
Но я же знаю, ну, вѣдь это у всѣхъ бываетъ, это, это, такое
нечистое, грубое. Миша, Миша, скажи...
Михаилъ, словно заражаясь ея волненіемъ, говоритъ страстно:
— Нѣтъ, Катя, нѣтъ, нѣтъ. Этого не было, не было. Милая
Катя, вѣрь мнѣ, этого не было.
Катя. —Михаилъ, прости. (Плачетъ). Я знаю, ты—чистый,
благородный, а я—гадкая. У меня скверныя мысли.
Михаилъ.—Мы должны быть чистыми.
Катя. —Темная сила влечетъ меня,—и я, какъ слѣпая
бабочка. Я не понимаю, что во мнѣ, что со мною.
Михаилъ.— Милая моя, жизнь моя, Катя!
Катя. —Такъ люблю! Могу ли быть женою? Смѣю ли? Тво­
ею женою. Мнѣ кажется иногда, что я не стою тебя. Ты лучше
меня, чище меня, ненаглядный мой!
Михаилъ.— Повѣрь мнѣ, Катя, обуздывать мою стра­
стность, подавлять въ себѣ всѣ эти дикія желанія,— чего мнѣ это
стоить! Иногда я спрашиваю себя,— да во имя чего я это дѣлаю?
Но я гоню отъ себя эти искусительныя мысли. Я хочу быть
чистымъ, я не хочу осквернить моей любви къ тебѣ неистовыми
порывами, потому­что я такъ люблю тебя!. Все нѣжнѣе . съ ка­
ждымъ днемъ. И нѣжность моя къ тебѣ такъ велика, что она
гаситъ во мнѣ жгучее пламя чувственности.
Катя мечтательно смотритъ въ даль, опять раскрывшуюся
передъ нею, и говоритъ:
— Да, вотъ ты опять уѣдешь, и опять я не увижу тебя
59

долго, долго! И только мечтать о теОѣ буду,—днемъ и ночью
сладко мечтать. И ждать!
Ми хаи л ъ.—Зачѣмъ же ты остаешься здѣсь? Сколько разъ
я звалъ тебя съ собою.
Катя. —Мои старички съ такою надеждою смотрятъ на
меня.
Михаилъ.—Для отживающихъ отдавать свои лучшіе го­
ды,—Катя, милая моя Катя, не ошибаешься ли ты?
Кат я.—Нѣтъ, не только для нихъ. Правда, мнѣ жаль ихъ,
и нашего имѣнія жаль, моей земли родной, —но не то, не то!
Не это главное.
Михаилъ.—А что же?
Кат я.—Расточать въ сѣрые будни то, что зацвѣтетъ
праздничнымъ цвѣтомъ? Нѣтъ, этого я не хочу. Бѣгать по гро­
шовымъ урокамъ, чтобы кое­какъ прожить, и изъ­за этого кое­
какъ учиться, и сдѣлаться зауряднымъ строителемъ,— къ этому
тебя тащить? Нѣтъ, этого я не хочу.
Михаил ъ.— Обо мнѣ ты не думай. Я силенъ, здоровъ и
настойчивъ. Я многое могу.
Катя.—О тебѣ не думать? Хорошо, такъ обо мнѣ подумай.
Ты долженъ вести меня къ побѣдѣ, къ жизни свободной, свѣт­
лоіі, счастливой, къ жизни, которую мы радостно сотворимъ изъ
грубаго матеріала этого косного бытія,—такъ радостно, что она
вся засіяетъ и заблещетъ, преображенная нашею волею.
Михаилъ. —Такъ, милая Катя, такъ,—не забывай этой
нашей задачи.
Кат я. —Къ этому празднику долженъ ты меня вести. Но
куда же ты поведешь меня теперь? На чердакъ на двадцатой
линіи Васильевскаго острова, или въ жалкую конуру гдѣ­нибудь
въ грязномъ переулкѣ на Пескахъ?
Мнхаилъ смотритъ на Катю съ удивленіемъ, и укоризненно
спрашйваетъ:
— Что ты говоришь, Катя?
Кат я.—Милый, я боюсь этой жизни. Я боюсь, что всѣ
мечты наши поблекнутъ подъ пылью мелкихъ ссоръ, и смѣхъ
мой,—помнишь? зопотые колокольчики, ты такъ называлъ мой
СО

смѣхъ, ­ мой легкій смѣхъ перевьется, опутается хриплымъ, про­
стуже ннымъ кашлемъ.
М и х аил ъ.—Ыѣтъ, Катя, это не такъ. Всѣ лишенія легко
преодолѣетъ гордая, молодая воля.
Катя говорить разсѣянно:
— Сначала трудъ жизни, потомъ радость ея.
Михаил ъ.—Ахъ, Катя, радость нельзя отложить до завтра.
Кат я.— Милый, милый!
Подходитъ къ роялю, разсѣянно беретъ нѣсколько аккордовъ изъ
Периколы, и поетъ:
— Навѣки твоя Перикола,
Но больше страдать не могу.
Михаил ъ.—Какія циничныя слова! Пѣвичка бросаетъ
своего милаго, потому что ее подпоили и обольстили хорошимъ
обѣдомъ!
Кат я. —А мнѣ, ты думаешь, легко? Но ты, Михаилъ, дол­
женъ мнѣ все простить, что бы я ни сдѣлала, потому что я люб­
лю только тебя.
Михаил ъ.—Что ты хочешь сдѣлать, Катя?
Катя со слезами на глазахъ повторяетъ стихи:
— Единый разъ вскипаетъ пѣной,
И разбивается волна.
Не можетъ сердце жить измѣной.
Измѣны нѣтъ—любовь одна.
Михаилъ тревожно спрашиваетъ:
— Катя, ты замышляешь что­то?
Кат я.—Милый, милый!
Цѣлуетъ и ласкаетъ Михаила. Потомъ, заслышавъ шаги въ со­
сѣдней комнатѣ, отходить къ окну, задумчиво глядитъ на улицу
и тихо говоритъ:
01

О, вѣщая душа моя!
О, сердце, полное тревоги!
О, какъ ты бьешься на порогѣ
Какъ бы двойного бытія!
VI.
Рогачева входить съ озабочешшмъ видомъ и говорить
— Ищу, ищу... А, здравствуйте, голубчикъ.
М и х а и л ъ подходить къ Рогачевой и цѣлуетъ ея руку.
Рогачева.—Не могу найти моего кошелька. Не въ твоей
ли. Катя, комнатѣ я его оставила? Поищи, милая.
Катя выходить.
VII.
Рогачева. —Сколько расходовъ въ городѣ, не приведи
Богъ! Ужъ я очень экономная хозяйка, а все­таки концы съ кон­
цами трудно сводить. Сегодня Константинъ Ѳедоровичъ доста­
нетъ денегъ, а пока... Кстати, Миша, если вы при деньгахъ, не
можете ли вы мнѣ дать до завтра десять рублей?
М и х а и л ъ.—Съ удовольствіемъ.
Совершенно такъ же, какъ въ первомъ дѣйствіи, М и х а и л ъ выни­
маетъ изъ кошелька десятирублевку и подаетъ ее Рогачевой.
Рогачева беретъ ее съ такими же/ какъ тогда, словами:
— Пожалуйста! Ну вотъ, большое вамъ спасибо, Миша. Я
вамъ непремѣнно завтра отдамъ.
Михаилъ. — Пожалуйста, не безпокойтесь. Мнѣ такъ скоро
эти деньги не понадобятся.
Рогачева садится на диванъ, принимаетъ довѣрчивый видъ и
говорить Михаилу:
62

— Голубчнкъ, скажу вамъ откровенно,—мы въ долгу, какъ
въ шелку. Одна надежда на Катю.
Михаилъ садится близъ нея и говорить невесело:
— Вамъ хочется выдать ее за богатаго.
Ро гач ев а.— Владиміръ Павловичъ въ нее влюбленъ, и
это для нея во всѣхъ отношеніяхъ превосходная партія. А вы,
Миша, никогда богатымъ не будете.
Михаилъ улыбается к спрашнваетъ:
— Почему вы такъ думаете, Клавдія Григорьевна?
Рогач ев а. —У васъ кто ни попроси, вы всѣмъ даете. А
зачѣмъ? Я то вамъ отдамъ, непремѣнно отдамъ изъ первыхъ же
хозяйскихъ денегъ, а вотъ мужу моему вы не давайте. Онъ ни
за что не отдастъ. Не любитъ онъ платить долги.
Михаилъ.—Глупъ вашъ Суховъ, и Катя его не любитъ.
Рогач ев а.— Она еще такъ молода. Полюбить, когда при­
выкнетъ.
Михаилъ.— Если захочетъ привыкать.
Рогач ев а. —Послушайте, Миша, я такъ давно васъ знаю,
я вѣдь васъ еще совсѣмъ мальчикомъ помню, такъ что я имѣю
право, надѣюсь, говорить съ вами откровенно.
Михаил ъ.—Конечно. И я это очень цѣню.
Рогач ев а.— Вы милый, хоть и угловатый немного.
Мих аилъ.— Благодарю.
Рогачева.— Не за что. Ужъ вы меня, старуху, извините.
Я, повѣрьте мнѣ, душевно была бы рада, если бы Катя вышла
за васъ. Но вѣдь вы, голубчикъ, сами понимаете, что это невоз­
можно.
Михаилъ съ внезапною, простодушно­юношескою грубовато­
стью говорить:
— Ну, все одна и та же пѣсня, которую и слушать до­
еадно!
Рогачева.— Вы, Миша, очень раздражительны, и это,
право, нехорошо.
63

Михаилъ. —Извините. Но я не понимаю, право...
Рогач ев а.—Да вѣдь у васъ, голубчикъ, ни кола, ни двора.
Родители помогать вамъ не могутъ,—не изъ чего. Чѣмъ же вы
жить будете, если повѣнчаетесь?
Михаилъ.—Надѣюсь, что я способенъ работать.
Р о г а ч е в а.—Голубчикъ, я же въ этомъ не сомнѣваюсь.
Но подумайте о своей будущности. Вамъ надо курсъ кончать.
А теперь много ли вы уроками достанете! А потомъ вамъ надо
дѣлать карьеру. И кто знаетъ, какія передъ вами откроются воз­
можности! Слишкомъ ранняя женитьба можетъ связать вамъ
руки.
Михаилъ. —Я не понимаю, на что вы намекаете, Клавдія
Григорьевна.
Рогаче в а.—Да прямо сказать, вамъ можетъ представиться
другая партія. Да и вообще жена васъ во всѣхъ отношеніяхъ
свяжетъ. Вамъ только лѣтъ тридцати пора будетъ жениться. А
вѣдь вы съ Катей почти погодки. Ей тогда уже двадцать восемь
лѣтъ стукнетъ. Не можетъ же она до такихъ лѣтъ сидѣть въ
дѣвицахъ.
Михаилъ. —И старше выходятъ замужъ.
Рогач ев а. —Да ей­то какая крайность! У нея хорошій
женихъ есть. Неужели вы ей счастія не желаете?
Михаилъ.—А въ чемъ, по­вашему, счастіе?
Рогач ев а.—Голубчикъ, не будемте философствовать. Ей
пора замужъ. Смотрите, она, какъ ошалѣлая, ходитъ, да стихи чи­
таетъ. А если, замужъ выйдя, надъ каждымъ грошемъ трястись
придется, такъ _ужъ плохое это счастіе!
Услышавъ знакомые въ сосѣдней комнатѣ голоса, Рогачева
суетливо встаетъ съ дивана, и говоритъ:
— Миша, пройдемте въ столовую,—тамъ подали чай.
Уходятъ.

U

ѴШ.
Комната нѣсколько времени пуста. Все слышнѣе за другою
дверью голоса, и наконецъ оттуда входятъ Катя и Суховъ.
С у х о в ъ почти такой же, какъ въ первомъ дѣйствіи, только
чуть­чуть пополнѣлъ. У Сухова въ рукахъ небольшой футляръ.
Катя.— Могли бы, Владиміръ Павловичъ, и не являться
такъ часто.
Суховъ.— Если бы не дѣла, повѣрьте, Катя, я бы всю
жизнь радъ былъ сидѣть у вашихъ ногъ.
Катя.—Покорно благодарю! По­моему, это очень скучно.
Сухов ъ.—А главное, невозможно. Дѣла. Такъ вотъ, за
невозможностью быть самому всегда съ вами, позвольте мнѣ вру­
чить вамъ этотъ простенькій браслетикъ.
Раскрываетъ футляръ. Что­то многоцвѣтное переливается въ
немъ радужными огнями.
Кат я.— О! Это очаровательно! Но съ чего вы вздумали,
что я это возьму? Отдайте это вашей невѣстѣ.
Сухов ъ.—Слушаю­съ! Ваше желаніе для меня законъ. А
такъ какъ моя невѣста—вы, Катя, то я и подношу вамъ эту
ничтожную вещицу. Она мала, но да будетъ она залогомъ моего
большого и искренняго чувства къ вамъ.
Катя.—Какой вы странный, Владиміръ Павловичъ! Зачѣмъ
вы хотите, чтобы я вышла за васъ замужъ? Вѣдь вы же знаете,
что я васъ не люблю!
Суховъ.—Я васъ люблю, Катя.
Катя.— Этого мало.
Су ховъ.—Дитя, что вы понимаете въ этомъ? Я васъ
люблю, — а меня вы полюбите.
гд Катя говоритъ задумчиво:
— А если никогда не полюблю?
Суховъ.—Что­жъ, сердцу не закажешь! Не полюбите,
тогда я силою держать васъ около не стану. Вы свободны.
а

65

Въ голосѣ Сухова звучитъ заносчивая самоуверенность.
Катя усмѣхается невесело, смотритъ, любуясь, на браслетъ
съ какою­то задумчивою грустью кладетъ его на столъ, оста­
вивъ футляръ открытымъ, и говоритъ невесело.
— Какая же это будетъ свобода, если я буду вашею же­
ною! Вотъ, уже и наручникъ вы для меня принесли, — цѣпь зо­
зотая, осыпанная драгоцѣнными, сверкающими камнями, но
все же цѣпь.
Суховъ.—Такую цѣпь не трудно разорвать. Время тере­
мовъ миновало. Если бы вамъ вздумалось вернуть себѣ свободу,
я не сдѣлаю вамъ никакихъ затрудненій, повѣрьте мнѣ. Я сми­
ренно прошу отъ васъ теперь только того, что вы можете мнѣ
дать сейчасъ: вашей руки. А ваше сердце я самъ завоюю, и въ
этомъ ужъ моя отвѣтственность, если всѣ старанія мои ока­
жутся неудачными.
И опять тотъ же заносчиво­самоувѣренный и легкій тонъ, гра­
ничащей съ тономъ легкой шутки.
Катя смотритъ мечтательно передъ собою, въ милыя дали
былого, и говоритъ тихо:
— Земля моя родная, милая,—мать земля сырая,—тропинки,
по которымъ я босоногая ходила,— невинные полевые цвѣточки,—
портреты дѣдовъ и пѣвучая рояль,—и старички мои усталые...
Вздыхаетъ глубоко, и, какъ разбуженная отъ милаго сна,
обращается опять къ Сухову:
— Такъ вотъ, какъ только я захочу отъ васъ уйти, вы
меня отпустите, да? Обѣщаете?
Сухов ъ.—Обѣщаю. Самое торжественное обѣщаніе даю.
Катя протягиваетъ руку Сухову и спрашиваетъ:
— Честное слово?
Суховъ говоритъ радостнымъ и увѣреннымъ тономъ:
— Честное слово! Оставляю вамъ всѣ права, а на себя беру
66

только обязанность быть вашимъ вѣрнымъ и преданнымъ дру­
гомъ и слугою.
Улыбается, радостно смотритъ Катѣ въ глаза, и цѣлуетъ
ея руку.
Кат я.—Смотрите же, вы дали честное слово. Потомъ не
пеняйте на меня, если я воспользуюсь вашимъ обѣщаніемъ.
Сухо в ъ (шутливо).—Моимъ торжественнымъ обѣщаніемъ!
Вотъ, поистинѣ, странный договоръ!
Кат я.—Странный, не странный, но вы дали слово.
Сухов ъ.—И я его сдержу, можете быть увѣрены.
Катя задумчиво подходитъ къ окну. Невесело смотритъ
на улицу.
Суховъ подходитъ къ Катѣ, осторожно заглядываетъ ей
въ лицо и спрашиваетъ:
— Милая Катя, что же вы мнѣ скажете?
Кат я.—Пока ничего, Владимиръ Павловичъ. Вы не должны
меня такъ торопить. Скажу потомъ. Скоро скажу. Можетъ быть,
скажу да, можетъ быть, нѣтъ.
IX.
Входятъ, тихо разговаривая, Рогачева и Михаил ъ.
Слышны слова.
Рогачев а. —Повѣрьте моей опытности, Миша.
Михаил ъ. —Опытъ, опытъ! Не далеко ушли бы мы съ
опытомъ прежнихъ поколѣній. Мы создадимъ новую жизнь.
Рогачев а. —И все это перемѣнимъ, не такъ ли? А, Вла­
димиръ Павловичъ. Какъ я вамъ рада!
• ,
Суховъ цѣлуетъ руку Рогачевой и говоритъ съ прит­
ворною скромностью самоувѣренности:
5*

67

— Если я вамъ еще не надоѣлъ.
Рогачева. — О, что вы говоритеі
это думать! А это что? Какая прелесть!

Какъ вы можете

Беретъ со стола браслетъ и любуется имъ. Суховъ не можетъ
удержать самодовольной улыбки.
Катя отвѣчаетъ невесело:
— Это—подарокъ Владимира Павловича. Цѣпочка мнѣ на
РУКУ­
Рогачева.— О, какой вы милый, Владимиръ Павловичъ!
Вы ее балуете. Она, право, не стоитъ такихъ дорогихъ по­
дарковъ, моя дѣвочка капризная. Она еще молода для такой
роскоши.
Суховъ. —Молодость и красота не нуждаются въ убо
рахъ, конечно,—и этотъ маленькій подарочекъ, мнѣ кажется, до
статочно скроменъ.
Р о г а ч е в а. —Милый Владимиръ Павловичъ, право, я не
знаю, какъ и благодарить васъ за то вниманіе, которое вы ока­
зываете моей дочуркѣ.
Суховъ.— Это я благодаренъ Екатеринѣ Константиновнѣ
за то, что она была такъ милостива, и не отвергла моего по­
дарка.
М и х а и л ъ стоитъ въ сторонѣ и смотритъ хмуро. Катя под­
ходить къ Рогачевой, говоритъ съ нею тихо, и обѣ онѣ ухо­
дить, межъ тѣмъ, какъ Суховъ подходитъ къ Михаилу
­ поздороваться.
X.

Сухов ъ.—Михаилъ Алексѣевичъ! Какая пріятная встрѣча!
М и х а и л ъ молча пожимаетъ ему руку.
Сухов ъ.—Вчера я видѣлъ васъ въ театрѣ, но не удалось
подоііти. Не правда ли, было очень мило въ общемъ?
68

Михаил ъ —Вы сегодня, Владимиръ Павловичъ, въ очень
хорошемъ настроеніи.
Сухов ъ.— По обыкновенно.
Михаил ъ. — Сегодня вы чему­то особенно радуетесь.
Можно полюбопытствовать, чему?
Суховъ.—Если хотите, да, я радуюсь.
Михаил ъ.—Чему же?
Сухов ъ. —Моему счастію.
Михаил ъ. —Васъ назначили вице­губернаторомъ.
Сухов ъ.—О, да вы— злой! Нѣтъ, до этого еще далеко.
Мое счастіе ближе.
М и х а и л ъ (ревниво).—Въ этомъ домѣ?
Сухов ъ.—Да.
Михаил ъ. —Вы увѣрены?
Сухов ъ.—Екатерина Константиновна почти обѣщала мнѣ.
Михаил ъ.— Почти! Вотъ вы чему радуетесь! И васъ
ничто не останавливаетъ?
Сухов ъ. —Не сердитесь на меня, голубчикъ. Я васъ
очень уважаю. Но ее я люблю, и уступить не могу.
Михаил ъ. —А я могу вамъ уступить? Я ее люблю, и она
меня любитъ.
Сухов ъ.—Въ этомъ, какъ и всегда въ жизни, кто силенъ,
тотъ и правъ. Да и что такое первая любовь? Она, какъ первый
снѣгъ,—растаетъ, забудется. Впрочемъ, что же намъ спорить?
Рѣшеніе зависитъ отъ Екатерины Константиновны.
Такъ разговаривая, они отходятъ въ глубину сцены.
XI.
Въ это время, продолжая начатый разговоръ, выходятъ Катя и
Лилитъ.
Л и л и т ъ еще выросла, и потому кажется тоньше, чѣмъ прежде.
На ея смугломъ лицѣ ярокъ румянецъ отъ мороза. Глаза бле­
стятъ радостно и немного дико. Ея движенія, какъ и прежде,
медленны, но теперь они красивы и изысканы. Одѣта въ тем­
ное, очень красивое платье, простое покроемъ, безъ украшеній.
во

Слышны слова:
Кат я.—Чтобы не омрачить нашей любви неизбѣжностыо
этихъ прозаическихъ вздоровъ, я готова принести эту жертву,
отдать эти годы.
Лилитъ.—Эти годы пройдутъ...
С у х о в ъ подходитъ къ Лилитъ и говорить ей:
— Милая художница, когда же вы намъ покажете вашу но­
вую картину?
Лилитъ пожимаетъ руку ему и Михаилу и говоритъ:
— Я еще только учусь. Здравствуй, Михаилъ.
Сухов ъ.—Ученица, подающая болыпія надежды. Но отчего
такъ непонятно то, что вы рисуете?
Лилитъ спокойно отвѣчаетъ:
— Мнѣ самой понятно.
Суховъ.—Ну, этого мало.
Разговаривая, Суховъ и Лилитъ выходятъ.
XII.
Катя медленно подходитъ къ Михаилу. Лицо ея грустно, но
спокойно.
День вечерѣетъ. Сумеречныя тѣни возникаютъ въ углахъ и
ширятся понемногу.
Михаил ъ. —Ты такъ рѣшила, Катя? Ты будешь женою
Сухова?
Катя.—Да, Михаилъ.
Михаилъ.. —Развѣ ты его полюбила?
Катя.—Нѣтъ, Михаилъ. Я люблю только тебя. Любила и
буду любить только тебя. Только тебя.
70

Михаил ъ.—Катя, Катя, подумай, что ты дѣлаешь!
Катя.—Михаилъ, не осуждай меня. Такъ надо.
Михаил ъ.— Зачѣмъ?
Катя говорить волнуясь, почти плача:
— Мнѣ тяжело, Михаилъ, но я на вѣрномъ пути. Я не
могу иначе. Вѣрь мнѣ, я вѣрна только тебѣ. Иду къ другому,
но вѣрная душа вѣрна. Мы никогда не измѣняемъ. Душа одна,—
любовь одна. Пламя, горящее въ моемъ тѣлѣ, тобою зажжено.
Что­то темное, чувственное увлекаетъ меня. Я, какъ слѣпая ба­
бочка. Но черезъ слабость мою, черезъ паденіе мое иду къ силѣ,
къ побѣдѣ, къ тебѣі А ты для меня—единственный. Милый мой,
прекрасный мой Михаилъ, вѣрь мнѣ!
Михаилъ.—Катя, я тебѣ вѣрю.
Катя. —Теперь мы разстанемся. Мы сдѣлаемъ все, чего хо­
тятъ отъ насъ люди, милые и страшные люди этого дня, наши
случайные владыки. Какъ оброкъ, какъ дань, отдадимъ имъ эти
наши годы, мы, еще слабые, еще плѣнные, еще бѣдные залож­
ники жизни. Сегодня мы еще въ плѣну, а завтра, завтра мы по­
бѣдимъ, мы будемъ сильны, мы будемъ господами жизни. И
тогда легко, легко я стряхну эти глупыя цѣпи, и приду къ
тебѣ, мой милый, прекрасный мой Михаилъ.
Михаилъ.—Я тебѣ вѣрю. Хочу вѣрить. Въ душѣ моей
отчаяніе. Но отчаяніе мое свѣтлое. Оно свѣтлѣе радости.
Катя, обнявъ Михаила, ллачетъ.
За окнами сгущаются сумерки.
Михаил ъ.—Жизнь моя, ты отходишь отъ меня! За тем­
ную даль тяжелыхъ лѣтъ отходишь ты отъ меня. Мое отчаяніе
велико, но. и радостно оно, какъ счастіе. Богъ срастилъ вершины
счастія и горя,—вотъ, теперь, въ горькій часъ разлуки я по­
нялъ это мудрое древнее слово.
Катя.—Михаилъ, будь сильнымъ! Милый мой, прекрасный
Михаилъ!
Михаил ъ.—Да, Катя, я буду сильнымъ.
71

Катя. —Мы побѣдимъ, Михаилъ. Вѣрь, что мы побѣдимъ.
Будущее—наше.
Михаилъ. —Я буду безпощадно­сильнымъ.
Кат я.—Теперь пора. Разстанемся. Пора, пора.
Катя обнимаетъ Михаила и, плача, долго цѣлуетъ его. М и­
х а и л ъ молча ласкаетъ ее, проводя рукою по ея волосамъ и
спинѣ, и шепчетъ ей нѣжныя слова утѣшенія. Наконецъ Катя
отрывается отъ этихъ горькихъ лобзаній и быстро идетъ къ
двери. Навстрѣчу ей выходитъ Лилитъ.
Кат я.—Лилитъ, милая Лилитъ, утѣшь его, какъ меня утѣ­
шала.
Порывисто обнимаетъ и цѣлуетъ Лилитъ и уходить.
XIII.
Въ комнатѣ становится все темнѣе. За окномъ на улицѣ зажгли
фонарь. Свѣтъ отъ него, слабый и странный, падаетъ въ ком­
нату, —и изъ открытыхъ направо и налѣво дверей ­ тянутся по­
лосы свѣта.
Лилитъ подходитъ къ Михаилу, и говоритъ ему тихо и
спокойно:
— Михаилъ, такъ надо.
Михаилъ.— Что тебѣ, Лилитъ?
Лилитъ.—Михаилъ, глупый, что же ты тоскуешь?
Михаилъ.— Я не тоскую, Лилитъ. Во мнѣ радость, потому
что я люблю Катю, и она отъ меня ушла. Но ты этого не пой­
мешь.
Лилитъ.—О, не пойму! Глупый! Я тебя люблю, • сегодня и
всегда, когда ты захочешь, а она любитъ тебя въ далекомъ, въ
побѣдѣ надъ жизнью. А мнѣ и жизни не надо. Такъ, живу не­
множко, вечерняя, ночная. Луну люблю, и свѣтъ фонарей элек­
трическихъ ла улицѣ, и кабачки, гдѣ музыка. Рисовать люблю,—
и тебя люблю, потому что ты любишь другую.
72

Михаилъ.—Ты—странная и милая, Лилитъ.
Лилитъ.—Я— радостная нынче, мечта свѣтлая и тиха .
Михаилъ.—Отчего же ты не смѣешься, не улыбаешься?
Л и л и т ъ.— Моя радость—тихая и грустная, какъ тѣ ца­
ревны мечтательнаго рая, которыхъ я пишу,—свѣтлыя, въ чер­
ныхъ хитонахъ.
Михаилъ. —Въ твоей радости—безуміе и забвеніе. И на
твоихъ картинахъ лунный свѣтъ, а не солнечный,— но картины
твои все­таки прекрасны.
Л и л и т ъ.—Я не люблю солнца, я люблю луну. Я—лунная Ли­
литъ, какъ та, которая была создана раньше Евы, та, которая
первая любила Адама. И вотъ теперь...
Михаилъ. —Ты все мечтаешь,'і Лилитъ.
Лилитъ продолжаетъ:
— ... Опять тихо, опять темно, опять я тебя люблю.
Михаилъ.—Хочешь, Лилитъ, я провожу тебя до твоего
дома?
Лилитъ.—Пойдемъ вмѣстѣ, Михаилъ.
Михаил ъ.—Куда?
Лилитъ.—Сначала пойдемъ въ кабачекъ. Тамъ весело.
Михаилъ.—Нѣтъ, Лилитъ, сегодня я не хочу веселья.
Лилитъ. —Мы сядемъ въ сторонкѣ, пивка немножко вы­
пьемъ, музыку послушаемъ, погрустимъ и посмѣемся. А потомъ
пойдемъ вмѣстѣ.
Михаил ъ.— Куда?
Лилитъ. —Михаилъ, возьми меня съ собою.
Михаилъ.—Милая, добрая Лилитъ, я не тебя люблю.
Везконечная нѣжность къ тебѣ въ моемъ сердцѣ, но я не тебя
люблю, милая, безумная Лилитъ!
Прячась за портьерою, Катя слушаетъ ихъ разговоръ.
Лилитъ. —А я люблю тебя, Михаилъ. Дай мнѣ быть около
тебя эти годы. А когда ты скажешь мнѣ,— уйди, Лилитъ,—я
уйду­
М и х а и л ъ.—Если ты, Лилитъ, такъ хочешь,—что жъ, приди
73

ко мнѣ, живи со иною. Но помни, я ее люблю, и всегда буду
любить, а тебя не полюблю.
Лилитъ.—Я буду помнить, Михаилъ. И въ безнадежности
есть счастіе.
Михаилъ.—И когда я скажу тебѣ,—уйди, Лилитъ,—ты
уйдешь.
Лилитъ.—Да, я только пока у тебя побуду.
Михаил ъ.—Милая, безумная Лилитъ, какая печаль тебя
ждетъ!
Лилитъ.— Печаль—хорошо.
Михаилъ.—Ты будешь плакать?
Лилитъ.—Лилитъ никогда не плачетъ. У Лилитъ нѣтъ
слезъ. Ну, что жъ, идемъ въ кабачекъ? Тамъ хорошо, тамъ му­
зыка играетъ. Или у тебя денежковъ нѣтъ? Ты имъ послѣднія
отдалъ? Да вѣдь мы немножко. Я тебѣ своихъ дамъ.
Вынимаетъ маленькій кошелечекъ, высыпаетъ на ладонь нѣ­
сколько серебряныхъ монетокъ, подаетъ ихъ Михаилу, и
говорить:
— Пойдемъ въ кабачокъ, пропьемъ пятачокъ.
Михаилъ (улыбаясь).—Немного у тебя денежекъ, Ли­
литъ. Ну, ничего, у меня еще осталось достаточно. Пойдемъ,
Лилитъ, моя милая лунная мечта. Погрустимъ, помечтаемъ съ
тобою, пока не придетъ за мною жизнь моя. Пойдемъ, милая
Лилитъ.
Лилитъ.—Купи мнѣ розу. За гривенникъ. Купишь, ми­
лый?
Михаилъ. —Куплю, Лилитъ.
Михаилъ и Лилитъ уходятъ.
XIV.
Выходить Катя. Тихо идетъ по комнатѣ. Дойдя до выходной
двери, опускается на колѣни, опирается на стулъ рукою, пла­
74

четъ, и, не отводя глазъ отъ двери, за которою скрылся Миха­
илу говоритъ тѣ же стихи:
— Единый разъ вскипаетъ пѣной,
И разбивается волна.
Не можетъ сердце жить измѣной,
Измѣны нѣтъ,—любовь одна.
Склоняется головою на стулъ, и плачетъ по­дѣтски неудержимо.

Конецъ второго дѣйствія.

75

ДѢЙСТВІЕ ТРЕТЬЕ.
I.
Прошло еще восемь лѣтъ. Михаилъ стяжалъ себѣ своими по­
стройками извѣстность и соетояніе. Онъ много работаетъ. Толь­
ко что кончилъ постройку своего дома.
Съ Михаиломъ живетъ Лилитъ,—доживаетъ послѣдніе дни сво­
его грустнаго счастія, луннаго, мечтательнаго, таинственнаго.
Домъ Михаила простъ и прекрасенъ, какъ и все, что онъ дѣ­
лаетъ. Въ домѣ нѣтъ лишнихъ вещей, и тѣ, который есть, про­
изводятъ впечатлѣніе мудрой согласованности и красоты.
Передъ зрителями открывается комната, очень высокая. Задняя
стѣна этой комнаты закрыта болыпимъ зеленовато­бѣлымъ зана­
вѣсомъ на бронзовомъ толстомъ прутѣ. Занавѣсъ слегка про­
свѣчиваетъ, словно за нимъ скрыта широкая арка въ ярко­освѣ­
щенный покой; оттуда доносятся легкіе звуки грустной музы­
ки,— кто­то искусный играетъ на рояли лунную сонату Бетхо­
вена.
Съ правой стороны комнаты—одно, очень широкое, окно, изъ
котораго льются потоки яснаго луннаго свѣта. На лѣвой сторо­
нѣ—каминъ, въ которомъ пылаютъ угли. На лѣвой же сторонѣ,
у занавѣса, стоитъ высокій бронзовый семисвѣчникъ.
Въ комнатѣ трое: Михаилъ, Чернецовъ и Лилитъ.
76

Михаилъ сидитъ у камина. Михаилу теперь тридцать лѣтъ.
Онъ очень красивый, сильный и спокойный; это его спокойствіе
даже кажется иногда чрезмѣрнымъ. У него небольшая борода,
черная, подстриженная ровно. На немъ домашній, красивый и
удобный нарядъ несовременнаго покроя.
Рядомъ съ Михаиломъ сидитъ Чернецов ъ. Постарѣлъ, но
не измѣнился. Курить папиросу за папиросою.
Въ глубинѣ комнаты, направо, у занавѣса, тамъ, гдѣ онъ яснѣе
всего освѣщенъ смѣшеніемъ луннаго свѣта и свѣта просвѣчи­
вающаго, Л и л и т ъ, въ черномъ хитонѣ, босая. Ея тонкія руки
обнажены. Она очень лѣдна и тонка, и въ лунномъ свѣтѣ ка­
жется неживою. На лицѣ "т лежатъ тусклыя тѣни утомленіе и
печали.
Она пляшетъ медленно и грустно,— и когда она пляшетъ, ка­
жется, что луна свѣтитъ только на ея пляску, что только для
нея пѣвучая плачетъ рояль. Когда ея пляска уноситъ ее отъ
окна къ мерцанію желтыхъ семи свѣчъ, она останавливается и
говоритъ о томъ, что мечтается ей. Она говоритъ тихо, безъ
внѣшняго паѳоса и безъ замедленія словъ. И тогда ярко­раска­
ленные угли камина бросаютъ на ея лицо, и на ея спокойныя
руки, и на ея легкія ноги, и на длинныя складки ея чернаго
хитона красноватый, зловѣщій отблескъ. Всѣ ея движенія сдер­
жанны и спокойны, и голосъ ея холоденъ и тихъ.
Во время ея пляски М и х а и л ъ и Чернецовъ тихо разго­
вариваютъ. Только иногда отдѣльныя фразы ихъ разговора
. слышны.
Михаил ъ. —Такъ­то, отецъ, жестокая жизнь!
Чернецов ъ. —Жестокая, Михаилъ.
Я книгу взялъ, возставъ отъ сна,
И прочиталъ я въ ней:
„Бывали хуже времена,
А не было подлѣй".
77

Л и л и т ъ останавливается передъ семисвѣчникомъ и говорить:
— Я—первозданная Лилитъ, первая жена человѣка, та, ко­
торую онъ отвергъ.
Пляшетъ.
Михаилъ. —Самая большая грусть моей жизни—то, что. я
разстаюсь съ Лилитъ.
Лилитъ.—Я была создана въ предразсвѣтныхъ сумер­
кахъ. Весь день томилась я жаждою встрѣчи. Мечтою и тайною
обвитая, подъ луною тихою и грустною пришла я къ моему ми­
лому, въ его наглядѣться глаза, съ его душою мою слить душу,
лунныя разсказать ему сказки, съ нимъ вмѣстѣ погрузиться въ
забвеніе грубаго бытія.
Пляшетъ.
Михаилъ.—Лилитъ—моя сказка. А отъ сказки уходятъ
къ жизни.
Л и л и т ъ.—Но возстали на меня буйныя земныя силы, и
возникла иная, и прогналъ меня милый мой.
Пляшетъ.
Чернецов ъ.—Я отдаю тебѣ справедливость, Михаилъ,
но принципіально не могу согласиться. Нѣтъ, не могу, какъ
хочешь.
Лилитъ.— Но не забылъ онъ меня, и не забудетъ. Въ
томные часы изнеможенія и печали я легкою тѣнью проходила
передъ нимъ, недостижимая и желанная.
Пляшетъ.
Михаил ъ.—Я никогда не забуду Лилитъ.
Л и л и т ъ.—И, когда пришелъ его смертный часъ, душу
его я вынула, и отнесла ее въ царство тѣней.
Пляшетъ.
Михаилъ.—Нѣтъ, отецъ, Катя должна уйти, отъ Сухова.
Она—моя, и теперь уже навсегда.
78

Л и л и т ъ.—И вотъ я живу нескончаемые вѣка, и прихожу
къ нему въ часы мечтаній сладостныхъ и лунныхъ и въ тем­
ныя минуты смертной истомы.
Пляшетъ.
Михаилъ. —Такъ надо, отецъ.
Лилитъ.—И когда восходитъ луна, къ ней мои прости­
раю руки, и о ней говорю и мечтаю.
Пляшетъ.
Музыка замолкла. Лилитъ подходитъ къ Михаилу и спо­
койно смотритъ на него.
Михаил ъ.—Милая мечтательница! Какъ ты хорошо тан­
цуешь! Благодарю тебя за твой радостный трудъ, за это очаро­
ваніе нашимъ взорамъ. Отдохни, посиди здѣсь, у камина.
Отходитъ къ окну, стоитъ задумчивый, освѣщенный луною, и
потомъ уходитъ.
П.
Лилитъ садится у камина и молча глядитъ на пыланіе его
углей. Чернецовъ тихо беретъ ея руку. Лилитъ подни­
маетъ на него грустный взглядъ.
Чернецовъ:
— Я скажу тебѣ всю правду,
Дай лишь на руку взглянуть.
Берегись, тебя твой милый
Замышляетъ обмануть.
Л и л и т ъ.—Нѣтъ, меня онъ не обманетъ.
Чернецов ъ.—Почему ты все про эту древнюю Лилитъ
вспоминаешь?
79

Лилитъ опять смотритъ на огонь и говорить тихо:
— Я о себѣ вспоминаю, о своемъ далекомъ и вѣчномъ.
Когда Катя ушла отъ Михаила, и Михаилъ взялъ меня къ себѣ,
я молилась, чтобы далъ мнѣ Богъ только хоть семь лѣтъ счастія.
И онъ услышалъ меня, и далъ мнѣ семь лѣтъ, и еще одинъ
годъ изъ милости. И вотъ, прошли всѣ мои сроки, и я должна
уйти.
Чернецов ъ.—Зачѣмъ же тебѣ уходить, Лилитъ?
Л и л и т ъ.—Зачѣмъ? Ахъ, не даромъ называютъ меня бе­
зумною! Я только семь лѣтъ вымолила. Вотъ они и прошли, и
прошелъ лишній годъ, данный мнѣ изъ милости.
Чернецов ъ.— Что же Михаилъ тебѣ сказалъ?
Л и л и т ъ.—Онъ сказалъ: скоро она, жизнь моя, придетъ
ко мнѣ, и тогда ты, Лилитъ, уйди. Тогда уйди. Такъ же это и
было рѣшено съ самаго начала.
Чернецов ъ.— Это нехорошо съ его стороны. Очень не­
хорошо.
Лилитъ съ умоляющнмъ жестомъ обращается къЧернецову
и говоритъ:
— Нѣтъ, не вините его. Не надо. Сердцу не прикажешь.
Любовь свободна, какъ вѣтеръ, пустынный и холодный однимъ,
и благодатный для другихъ.
Чернецов ъ.—Все­таки Михаилъ очень виноватъ передъ
тобою.
Л и л и т ъ. —Никто не виноватъ. Развѣ есть виноватые?
Ш.
Разговаривая, входятъ Михаилъ и Чернецов а. Лилитъ
опять молча смотритъ на огонь камина. Чернецовъ такъ же
молча куритъ.
Чернецов а. —Михаилъ, я тебѣ удивляюсь.
Михаил ъ.—Напрасно, мама.
80

Чернецов а.—Я не понимаю, Михаилъ, какъ можно въ
наши тяжелые дни тратить время на любовь и на красоту!
Михаил ъ.—А на что же и тратить время? На вражду и
на уродство?
Чернецов а.—Все время слѣдуетъ цѣликомъ посвятить
созидательной общественной работѣ.
Михаил ъ.—Работѣ время, потѣхѣ часъ.
Чернецов а.—И во всякомъ случаѣ, къ чему же эти
твои безумныя траты на обстановку?
Михаил ъ.—Мама, я люблю вещи. Плохой бы я былъ
строитель, если бы я самъ не любилъ вещей. И я достаточно
много работалъ, такъ что могу позволить себѣ это невинное удо­
вольствіе— окружить себя вещами.
Чернецов а.— Ты еще не уплатилъ своего долга на­
роду, —это разъ. А второе,—на стоимость этихъ вещей можно
было бы основать общеполезное предпріятіе, при чемъ, конечно,
форма и условія этого предпріятія могли бы быть опредѣлены
тобою въ соотвѣтствіи съ назрѣвшими потребностями той или
другой мѣстности.
М их а и л ъ. — Ахъ, мама, потребности той или другой
мѣстности всегда будутъ назрѣвать, а я владѣю только немно­
гими годами для личнаго счастія.
Чернецов а. —Какъ можно думать о личномъ счастіи,
когда вокругъ такъ много всякаго горя!
Михаилъ.— Милая мама, первый общественный долгъ
всякаго человѣка—быть счастливымъ и сильнымъ. Только силь­
ные и счастливые построятъ счастливый и разумный міръ.
Чернецов а.—По моему мнѣнію, ставка на сильныхъ —
не лучшій способъ выигрывать. А куда же дѣваться слабымъ и
несчастнымъ?
Чернецов ъ. —Ну, не ворчи, старуха. Пойдемъ­ка лучше
чай пить съ сухарями. Это намъ по зубамъ.
Ч е р не ц о в ы уходятъ.

6

ы

IV.
Михаил ъ. — Лилитъ, ты всегда любила черный цвѣтъ?
Л и л и т ъ.—Всегда.
Отходитъ отъ камина и останавливается передъ Михаилом ъ,
спокойная и покорная.
Михаилъ. —Онъ къ тебѣ почему­то идетъ, этотъ цвѣтъ
печали.
Лилитъ.—Это—цвѣтъ послѣдней свободы.
Слышенъ легкій стукъ въ дверь.
Лилитъ вопросительно взглядываетъ на Михаила и потомъ
говорить:
— Войдите.
V.
Входитъ Катя, въ свѣтломъ городскомъ платьѣ, красивомъ,
сшитомъ по модѣ завтрашняго дня.
Катя уже восемь лѣтъ замужемъ за Суховымъ. У нихъ двое
дѣтей, мальчикъ и дѣвочка. Катя прекрасна, весела и сильна.
Всѣ въ томъ городѣ, гдѣ живетъ Михаилъ, и гдѣ Суховъ зани­
маетъ видное положеніё, считаютъ ее примѣрною женою и нѣж­
ною матерью.
Послѣ нѣсколькихъ лѣтъ разлуки встрѣтилась она недавно съ
Михаиломъ, и отдалась ему спокойно, легко и радостно, какъ
счастію обѣщанному, хотя еще тайному, и потому неполному. И
вотъ нынѣ достигло своего зенита ея двойное бытіе,—бытіе жены
одного и страстной любовницы другого. Она часто приходитъ къ
Михаилу,— и все сильнѣй томитъ ихъ обоихъ то, что еще скры­
ваютъ они свою любовь. Открыто порвать съ мужемъ она еще
колеблется, хотя Михаилъ настаиваетъ на этомъ.
82

Когда Михаилъ и Катя вмѣстѣ, они кажутся достигшим
полиаго возможнаго на землѣ совершенства, образцами красоты
человѣческой въ ея наиболѣе общемъ выраженіи.
Отношенія между Катею и Лилитъ, какъ и прежде, предста­
вялютъ смѣшеніе дружбы и вражды, и обѣ онѣ, какъ жизнь и мечта.
Теперь, когда одна изъ нихъ нарядно одѣта, и другая въ чер­
номъ хитонѣ для танца, эта противоположность между ними со­
вершенно ясна.
Катя смотритъ на Л и л и т ъ съ боязливою злостью, и потомъ при­
нуждаетъ себя къ любезной и дружеской улыбкѣ. Лилитъ
идетъ навстрѣчу К а т ѣ, и смотритъ на нее съ обычнымъ, просто­
душнымъ спокойствіемъ. Онѣ цѣлуются.
Кат я.—У васъ никого нѣтъ?
Михаил ъ. — Никого чужихъ.
Цѣлуетъ Катину руку.
Лилитъ идетъ къ двери.
Кат я. — Куда же ты, Лилитъ?
Л и л и т ъ. —Тамъ его родители. Я къ нимъ пойду.
Катя.—Когда я прихожу къ Михаилу, ты, Лилитъ, всегда
уходишь.
Лилитъ.— Это тебя и сердить и радуетъ.
Катя.— Зачѣмъ же ты уходишь?
Лилитъ.— Мы занимаемъ его по очереди. Когда­нибудь
■будетъ иначе.
Уходитъ.
VI.
Катя и Михаилъ, оставшись одни, страстно цѣлуются.
Катя. — Мой милый, мой геніалышй строитель!
Михаил ъ. —Катя, что­же, говорила ты наконецъ съ Вла­
димиромъ Павловичемъ?
83

Катя.—Нѣтъ еще.
Михаи лъ.— Почему? Чего ты ждешь?
Катя.—Онъ такъ любитъ своихъ дѣтей.
Михаилъ.—Это—не причина. Пусть они ему и остаются.
Я не хочу больше скрывать нашу связь.
Катя.— Мнѣ жаль его.
Михаилъ.—Ты, можетъ быть, успѣла его полюбить?
Кат я.—Нѣтъ...
Грусть ложится на Катино лицо, и тихо говоритъ она:
— Мнѣ почти страшно, когда я думаю, что всѣ эти годы
могли бы и не быть, и что это мое двойное бытіе—только ошибка.
Какъ­будто я поступила по какому­то старому и уже обветша­
лому обряду. Зачѣмъ­то вошла я въ царство призраковъ, и вы­
вела оттуда живыхъ дѣтей. Я ихъ люблю, а иногда боюсь ихъ,
какъ чего­то недолжнаго.
Михаилъ говоритъ рѣшительно и настойчиво:
— Я хочу, чтобы все это было кончено.
Катя. —Но ты, Михаилъ, долженъ сдѣлать
шагъ, самый трудный.
Михаил ъ.—Какой?
Кат я.—Достроить свой домъ.

еще одинъ

Эти слова Катя произноситъ медленно и значительно, словно
означаетъ ими что­то большое.
Михаил ъ.— Мой домъ достроенъ. Для тебя строилъ я
его. Только для тебя. Онъ свѣтелъ и прекрасенъ, и теперь онъ
достроенъ.
Кат я.—Достроенъ!
Смотритъ на Михаила съ выраженіемъ тревоги и нерѣшитель­
ности, и говоритъ:
— Я боюсь, Михаилъ, что ты слишкомъ привязался къ
Лилитъ.
84

Михаил ъ.—Не будемъ говорить о ней. Она уйдетъ.
Кат я.—Когда же?
Михаил ъ.—Ты ревнуешь?
Кат я. —Да. Отпустилъ бы ты ее поскорѣе.
Михаил ъ. —Она сама уйдетъ. Не заботься объ этомъ,
Катя. Я всегда вѣрилъ твоей любви,—вѣришь и ты. Сквозь дол­
гіе годы пронесли мы нашу любовь,—и теперь ничто не омра
читъ ее.
Кат я. —Я не люблю картинъ, которыя пишетъ Лилитъ.
Такая грусть въ нихъ, и такъ онѣ далеки отъ жизни! Смотришь
на нихъ, и такое ощущеніе, словно не можешь вздохнуть. Не­
живая луна, и странныя, неживыя жеискія фигуры. И земля на
этихъ картинахъ—не наша родная земля, не та, которая такъ
нѣжна и такъ сурова подъ ногами, и небо—не наше небо.
Михаил ъ.—Какъ знать! Можетъ быть, земля Лилитъ и
небо Лилитъ лучше нашей земли и нашего неба.
Кат я.—Можетъ быть. Но мнѣ никакого нѣтъ дѣла до ея
мечтательныхъ странъ. Я люблю эту нашу землю,"" это небо и
эту жизнь.
Михаил ъ. —Лилитъ думаетъ, что недостойна любви эта
жизнь.
Кат я.—Развѣ не отъ насъ зависитъ сдѣлать эту жизнь
достойною любви? Послушай, Михаилъ, я хочу говорить съ Ли­
литъ. Говорить откровенно.
Михаил ъ.— Зачѣмъ?
Не удивленіе звучитъ въ этомъ вопросѣ, а словно какой­то укоръ.
Словно хочетъ Михаилъ сказать: не надо.
Катя отвѣчаетъ ему рѣшительно и настойчиво:
— Я хочу сказать Лилитъ, что люблю тебя, всегда люблю,
какъ преясце.
Михаилъ говоритъ спокойно:
— Она это знаетъ.
85

Катя с ъ выраженіемъ упрямства говорить:
— И все­таки я хочу сказать ей объ этомъ. Я хочу знать,
что она мнѣ скажетъ.
Михаил ъ.—Хорошо, дѣлай, какъ знаешь.
а т я. —Позови ее, Михаилъ, и оставь насъ однѣхъ.
Михаил ъ. —Подожди ее здѣсь.
Уходить.
VII.
Катя подходить къ камину и задумчиво останавливается пе­
редъ нимъ. Совсѣмъ такъ же, какъ незадолго до этого Дилигь,
она смотритъ на угли. Цвѣтъ ея лица, рукъ и платья пламе­
нѣетъ въ пыланіи углей, и глаза ея блестятъ.
Катя говорить тихо:
— Какая странная жизнь! Какая странная!
VIII.
Входить неторопливо Л и л и т ъ. Тихи шаги ея необутыхъ ногъ,
а складки ея чернаго хитона колеблются величественно, и вся
она похожа на безумную царицу полночной, таинственной страны.
Катя, почувствовавъ за своею спиною приближеніе Лилитъ,
быстро идетъ къ ней навстрѣчу. Странно различный, какъ
будто бы ни въ чемъ не похожія одна на другую, онѣ сходятся
молча.
Лилитъ спокойно ожидаетъ, что скажетъ ей Катя.
а т я словно не находить словъ, и движеніе рукъ ея выдаетъ
волненіе. Тогда начинаетъ говорить Лилитъ:
— Ты любишь Михаила. Ты опять любишь его.
86

Катя отвѣчаетъ ей нетерпѣливо:
— Да, люблю, люблю.
Л и л и т ъ— Онъ побѣдилъ, —и ты возвращаешься къ нему.
Холоденъ, спокоенъ, почти безвыразителенъ тонъ ея словъ,— и
тѣмъ больыѣе жалятъ они Катю.
Катя говоритъ быстро и гнѣвно:
— Онъ не могъ не побѣдить.
Л и л и т ъ.—Ты уже дала Михаилу минуты счастія.
Кат я.—Тебѣ­то что, безумная Лилитъ!
Гнѣвомъ и тоскою дышутъ быстрыя Катины рѣчи, и мраченъ
блескъ ея взоровъ.
Лилитъ смотритъ на нее пристально и говоритъ:
— Поэтому теперь тебѣ надо уйти отъ мужа.
К а т я. — О, Лилитъ, ты слишкомъ много заботишься обо
мнѣ и о Михаилѣ. Мы сами сумѣемъ устроить свою судьбу. Но
ты зачѣмъ остаешься здѣсь? Онъ тебя не любитъ.
Л и л и т ъ.—Я это знаю. Онъ меня не обманывалъ никогда.
Я никогда не думала, что моя жизнь съ Михаиломъ будетъ дол­
гою. Я знала, что онъ меня оставитъ, когда придешь ты. Оста­
вить для тебя.
Кат я.—Тебѣ­ развѣ трудно уйти отъ Михаила? Дѣтей у
тебя нѣтъ.
Л и л и т ъ­­Какія же дѣти! Я— не женщина, я—сказка.
Катя.— Годы прошли, такіе длинные для меня, такіе не­
нужные и докучные,—и каждый прожитый день только распа­
лялъ мою любовь къ Михаилу.
Л и л и т ъ.— Да, ты любишь Михаила.
Кат я.—Я знаю, онъ любитъ меня. Но еще не знаю, что
для него лучше, остаться ли съ тобою, или со мною жить. Если
такъ для него и для тебя будетъ лучше, я готова опять уйти
отъ него.
?":.

Л и л и т ъ. —Михаилъ всегда и во всемъ вѣренъ. Онъ лю­
бить только тебя.
Кат я. —А иногда мнѣ кажется, что ты, Лилитъ, вредно
вліяешь на Михаила, Эта мечтательность, эта экзальтація! Хоть бы
эта комната! Какой траурный видъ! Точно взято съ одной изъ
твоихъ картинъ. Недостаетъ только гроба и катафалка. Я ду­
маю, для него это вредно.
Л и л и т ъ. —Всѣ мы въ жизни вредны другъ для друга.
Но ты не бойся,—я уйду.
Кат я.—Ты говоришь,—уйду. Однако, ты не уходишь! По­
чему же ты не уходишь? Чего же ты ждешь?
Л и л и т ъ.—Я уйду отъ' Михаила въ тотъ самый день,
когда ты уйдешь отъ своего мужа и вернешься къ Михаилу.
Кат я.—Ты должна уйти раньше, Лилитъ.
Л и л и т ъ.—Зачѣмъ? Эти нѣсколько дней отчего не про­
быть мнѣ съ нимъ? Я беру только то, что ты бросаешь. Я ни­
чего ни отъ кого не отнимаю.
Катя (угрюмо).—Какое смиреніе!
Лилитъ.—Не сердись, Катя. Не стоить.
Кат я.—Ты хочешь показать Михаилу, что приносишь себя
въ жертву. Но это неправда. Я принесла въ жертву эти восемь
лѣтъ, а не ты. Моя измѣна Михаилу была только внѣшняя, и
онъ знаетъ это. Чтобы въ тяжелые годы борьбы онъ былъ сво­
боденъ и спокоенъ, я ушла отъ него. Но онъ вѣрилъ въ меня,
и зналъ, что я вернусь къ нему, какъ только онъ позоветъ меня.
Я притворствовала эти годы, чужою жила жизнью, подобіемъ
жизни, и была, какъ неживая,—ласкала нелюбимагр мужа, улы­
балась постылымъ людямъ, немилому рождала мужу дѣтей, и
носила личину нѣжной матери, вѣрной жены, любезной хозяйки,
очаровательной дамы. И все это я дѣлала только для Михаила.
Только его любя, я совершала этотъ обрядъ пустой жизни. Бъ
этомъ былъ подвигъ мой, моя жертва, мое двойное бытіе. И оно
приходить къ концу.
Л и л и т ъ.—Не надо говорить о жертвахъ. И ты, Катя, не
будь такою гордою. Не стоить.
Катя смотритъ на Лилитъ угрюмо, смѣется тихо и потомъ
говорить:
£і
л

— Я знаю, на что ты надѣялась.
Лилитъ. —Знаешь? Такъ скажи мнѣ. Я сама не знала
этого, и не знаю. На что же я надѣялась?
Кат я.—Ты надѣялась, что Михаилъ привяжется къ тебѣ,
что онъ тебя полюбитъ, и оставитъ у себя, а меня отвергнетъ.
«Пилит ъ.—Можетъ быть. Мало ли на что мы надѣемся!
Мало ли о чемъ мечтаемъі Жаждемъ чуда, —и нѣтъ для насъ
чуда. Бѣдныя мы!
Острою жалостью къ себѣ и къ Лилитъ пронизано Катино
сердце. И говорить Катя:
— Лилитъ, правда, бѣдныя мы.
Обнимаетъ Лилитъ и плачетъ.
Л и л и т ъ.—Не плачь, Катя, не надо. Ты придешь къ нему,
веселая и счастливая, а я уйду. Не плачь, утѣшься, вѣрь.
Кат я.—Будетъ, будетъ счастливая жизнь!
Конецъ третьяго дѣйствія.

ДЪЙСТВІЕ ЧЕТВЕРТОЕ.
1.
Прошелъ одинъ день.
Комната въ домѣ Сухова. Обстановка безукоризненная. Ни одинъ
предметъ не оскорбляетъ строгаго вкуса, но кажется, что и лю­
бимыхъ предметовъ здѣсь нѣтъ. Ничего индивидуальнаго, осо­
беннаго, обличающаго пристрастіе къ чему­нибудь. Какъ­будто
хозяева этого дома живутъ здѣсь только временно,—правда,
тратя болынія деньги на обстановку и на приличный образъ
жизни, но совсѣмъ не заботясь о завтрашнемъ днѣ. И потому
многіе предметы кажутся не употребляемыми, поставленными
только потому, что такъ принято и красиво.
Катя одна. Стоитъ посреди комнаты, словно ждетъ чего­то.
Потомъ медленно и спокойно идетъ къ столу, садится и раскры­
ваетъ книгу.
Рогачева осторожно входитъ и вкрадчиво говорить:
— Катя, ты одна?
Кат я.­— Какъ видишь, мама, одна.
Закрываетъ книгу.
по

Рогачев а. — Ну вотъ, и превосходно. Катя, я должна по­
говорить съ тобою серьезно. Надѣюсь, ты выслушаешь меня
внимательно.
Кат я.—Мама, этотъ разговоръ, можетъ быть, не такъ ужъ
необходимъ.
Рогачев а.—Нѣтъ, Катя, это очень важно.
Катя говоритъ со скучающимъ видомъ:
— Я слушаю, мама.
Рогачев а.—Катя, опомнись, пожалѣй себя! Что ты дѣ­
лаешь?
Катя принужденно улыбается и говоритъ:
— Что же я особеннаго дѣлаюѴ
Рогачев а.—Твое поведеніе занимаешь весь городъ.
Кат я.—Весь городъ всегда занимается чужими дѣлами.
Рогачев а. — Только Владимиръ Павловичъ еще ничего
не знаетъ. Но каково ему будетъ узнать это! Вѣдь это же скан­
далъ!
Катя.—Ахъ, мама! Что ты называешь скандаломъ?
Рогач ев а.— Ты каждый день бываешь у Михаила Аде­
ксѣевича. Яаконецъ, ужъ ни для кого не секретъ, что ты имъ
увлечена. Только бѣдный Владимиръ Павловичъ ни о чемъ яе
догадывается. Онъ такъ довѣрчивъ!
Катя.—Онъ узнаетъ.
Логачева.— Подумай, Катя, вѣдь ты замужемъ, ты—
мать. Твой мужъ занимаетъ такое положеніе въ обществѣ...
Катя. —На что мнѣ это положеніе?
Рогачев а, не слушая, продолжаетъ:
— ... При положеніи твоего мужа, если ты не порвешь съ
Михаиломъ немедленно, вѣдь это же будетъ скандалъ на весь
свѣтъ!
Катя отвѣчаетъ равнодушно:
— Пусть говорятъ, что хотятъ,—мнѣ­то что!
Ы

Р о г а ч е в а. —Катя, неужели тебѣ не жаль бѣднаго Влади­
мира Павловича?
Кат я. —Мама, вѣдь вы всѣ знали, что я люблю Михаила.
Вамъ захотѣлось очень, чтобы я вышла за Владимира Павловича.
Вотъ, я сдѣлала по­вашему. Но я и его не обманывала. Я тогда
же сказала ему, что уйду отъ него, когда захочу.
Р о г а ч е в а. —Но вы съ нимъ такъ хорошо жили! Всѣ ду­
мали, что ты любишь своего мужа.
Кат я.— За что­жъ мнѣ было его ненавидѣть? Но любить!
Нѣтъ, я его не любила, никогда не любила.
Рогач ев а. —Ты была съ нимъ такъ ласкова!
Катя говоритъ съ досадою и раздраженіемъ:
— Да, да, была. О, темная страстность, какою дорогою цѣ­
ною мы за нее расплачиваемся! Но это наконецъ пора кончить.
Рогачева.— А твои дѣти, Катя! Подумай о твоихъ не­
счастныхъ дѣтяхъ. Неужели тебѣ ихъ не жаль!
Кат я.— Несчастныя! Чѣмъ они несчастны, эти маленькія?
Вздоръ какой! Я уйду изъ этого дома къ Михаилу. Ужъ не могу
я больше терпѣть этого притворства.
Рогачева восклицаетъ съ паѳосомъ:
— Катя, ты этого не сдѣлаешь! Нѣтъ, не сдѣлаешь! Я этого
не допущу! Пока я жива, ты этого не сдѣлаешь!
Кат я. —Милая мама, какъ можешь ты мнѣ въ этомъ помѣ­
шать?
Рогачев а говоритъ повышеннымъ голосомъ, дѣлая за­
бавно­торжественные жесты:
— Я лягу передъ тобою на порогѣ этого дома, и только
черезъ мой трупъ ты уйдешь отсюда!
II.
і

Крадущеюся походкою входитъ бонна. Она высокая, костлявая,
сухая дѣвица лѣтъ тридцати, изъ обрусѣлыхъ нѣмокъ, „вполнѣ
S>2

приличная", какъ говорится въ газетныхъ объявленіяхъ. Лицо
у бонны длинное, сухое, желтое, постное, но сладкое. Глаза рыбьи,
съ застывшимъ выраженіемъ тупого любопытства. Уши торчатъ.
Носъ длинный и острый. Свѣтлые, жиденькіе волосы причесаны
гладко. На плоскомъ лбу совершенно явственно написано: сплет­
ница. И даже все боннино платье шумитъ сплетнею.
Рогачева вздрагиваетъ и застываетъ въ неловко­торжествен­
ной позѣ.
Бонна говорить кисло­сладкимъ голосомъ:
— Извините, пожалуйста, Екатерина Константиновна.
Катя спрашиваетъ досадливо:
— Что такое? Что вамъ надо?
Бонн а.— Простите, Екатерина Константиновна, я думала
вы однѣ. Я хотѣла насчетъ Павлушиныхъ башмаковъ. Но это не
къ спѣху. Извините.
Уходитъ.
III.
Катя. —Эта дура за мною подсматриваетъ и подслушиваетъ.
Р о г а ч е в а. —Женщина въ твоемъ положеніи должна вести
себя такъ, чтобы за нею нечего было подсмотрѣть и подслушать.
Она сбита съ высокаго тона, и переходить на слезливый:
— Катя, хоть родителей своихъ пожалѣй, меня и своего
бѣднаго отца.
Катя, смѣясь и плача, обнимаетъ мать, и говорить ей укориз­
ненно и нѣжно:
— Милая мама, смѣшная моя старушка, скучно мнѣ гово­
рить съ тобою.
95

Рогачева говоритъ слезливо:
— Владимиръ Павловичъ такъ много для насъ сдѣлалъ!
Катя быстро уходить. На порогѣ встрѣчается съ Суховым ъ,
но не останавливается.
IV.
С у х о в ъ очень располнѣлъ. Имѣетъ видъ любезнаго, дѣятель­
наго, счастливаго и самодовольнаго человѣка. Любитъ выра­
жаться краснорѣчиво и кругло,—думаетъ, что искусство про­
износить рѣчи скоро можеть ему пригодиться. Иногда онъ даже
увлекается своимъ краснорѣчіемъ. На службѣ онъ поставленъ
очень хорошо, и его всегда имѣютъ въ виду, когда думаютъ о
замѣщеніи какой­нибудь высшей должности. Онъ попрежнему
совершенно увѣренъ во всемъ своемъ,—въ своемъ положеніи,
въ своемъ богатствѣ, въ своей женѣ. Когда ему осторожно на­
мекаютъ на ухаживанія Михаила за Катею, онъ не обращаетъ
на это вниманія. И только въ послѣдніе дни начинаетъ смутно
безпокоиться.
С ухо в ъ говоритъ, останавливаясь на порогѣ:
— Катя, куда ты? У меня Михаилъ Алексѣевичъ... Ушла.
Входитъ и спрашиваетъ Рогачеву:
— Что это съ нею, Клавдія Григорьевна?
Рогачева отвѣчаетъ тихо, съ таинственнымъ видомъ:
— Владимиръ Павловичъ, вы не находите, что Михаилъ
Алексѣевичъ слишкомъ зачастилъ?
Уходитъ за Катею.
Суховъ говорить, растерянно разводя руками:
— Да? Вы думаете? Развѣ...
94

V.

Входитъ Михаилъ.
Суховъ. — Михаилъ Алексѣевичъ, отчего вы не купите
автомобиля?
У Сухова на лицѣ растерянность и недоумѣніе. Но скоро
онъ овладѣваетъ собою и опять беретъ спокойный и любезный
тонъ.
Михаил ъ.—Нѣтъ, я не люблю автомобилей. Вообще, не
люблю ничего автоматическаго.
Суховъ.—А вотъ граммофонъ—очень хорошо.
М ихаилъ.— Ыѣтъ, не нахожу, Владимиръ Павловичъ. Ме­
ханизмъ вмѣсто живого голоса— это очень нехорошо. Мертвое
подобіе жизни, безжизненное повтореніе одного и того же.
Суховъ.—Я думалъ, что вы, какъ инженеръ, наоборотъ,
все это любите.
Михаилъ. —Я люблю только рабочія машины.
Суховъ.—Я слышалъ,—васъ, Михаилъ Алексѣевичъ, мож­
но поздравить съ назначеніемъ?
Михаил ъ.— Это еще не совсѣмъ рѣшено.
Сухов ъ.—Толкуйте! Напрасно вы такъ скромничаете.
Я очень радъ за васъ. Разопьемъ шампанскаго.
Михаил ъ. — Я хочу сказать, что у меня совсѣмъ нѣтъ
желанія взять это мѣсто. Вѣрнѣе, что я откажусь.
Суховъ спрашиваетъ съ легкою насмѣшкою:
— По принципу?
Михаилъ отвѣчаетъ спокойно:
— У меня такъ много дѣла. Не стоитъ мнѣ брать на^себя
занятія административный. Мнѣ канцелярская дѣятельность не
по вкусу. Я только люблю строить.

Э5

С у х о в ъ смотритъ на него, снисходительно усмѣхаясь, и го­
ворить:
— Право, позавидуешь вамъ, Михаилъ Алексѣевичъ. Все у
васъ еще впереди, и въ то же время вы на вершинѣ силы. Всѣ
возможности открыты передъ вами.
Михаилъ (разсѣянно).—А вы, Владимиръ Павловичъ?
Сухов ъ.—А я? Что жъ, я счастливъ. Но моя жизнь уже
сдѣлана, уже я собираю осенніе плоды, мирно и успокоенно, и
почти механически подвигаюсь впередъ.
Михаил ъ.— И этимъ вы счастливы?
Сухов ъ.—Да. Я счастливъ такъ, что даже побаиваться
начинаю.
Михаил ъ.— Чего же вамъ бояться?
Сухов ъ. —Какъ Поликратъ, я бы перстень выбросилъ
судьбѣ въ жадную пасть моря, да боюсь, отдастъ, вернетъ. Но
я утѣшенъ тѣмъ, что со мною рука объ руку идетъ вѣрная по­
друга жизни. Пора и вамъ избрать себѣ жену по сердцу.
Михаилъ отвѣчаетъ, загадочно улыбаясь:
— Мой выборъ уже сдѣланъ.
Сухов ъ.—Лилитъ? Мы какъ­то не серьезно смотримъ на
эту связь. Она къ вамъ не подходитъ. Вы—человѣкъ живого
дѣла и трезваго ума, она— экзальтированная мечтательница. Все
равно, рано или поздно вамъ придется съ нею разстаться.
Михаил ъ.—Такъ вы совѣтуете мнѣ теперь же оставить
Лилитъ?
С у х о в ъ.— Она слишкомъ странная. Она молчитъ, когда
надо что­нибудь сказать, или говоритъ что­то непонятное. Когда
всѣ вокругъ нея смѣются, она даже не улыбнется. Это хорошо
было въ дѣтскіе годы, а теперь дико очень.
Михаил ъ. —Теперь она не рисуетъ карикатуръ.
Сухов ъ. —Да, но вѣдь я не потому.
Михаил ъ. —А если я все еще люблю Екатерину Кон­
стантиновну?
<.м;

Суховъ смѣется, и говорить:
— А вы, Михаилъ Алексѣевичъ, еще не забыли этой юно­
шеской исторіи?
Михаил ъ.—Иногда мы всѣ возвращаемся къ прежнимъ
годамъ и вспоминаемъ. Вѣрное же сердце и не забываетъ пер­
вой любви. Я не забылъ.
Встаетъ, протягиваетъ руку Сухову, и говоритъ:
— Теперь мнѣ пора. Прощайте, Владимиръ Павловичъ.
Сухов ъ.—Вы очень торопитесь, Михаилъ Алексѣевичъ.
Посидѣли бы. Катя сейчасъ выйдетъ.
Михаил ъ.—Простите, не могу. Мой привѣтъ Екатеринѣ
Константиновиѣ.
Суховъ.—Буду радъ навѣстить васъ на­дняхъ.
Михаилъ уходитъ. Суховъ провожаетъ его.
VI.
Катя возвращается. Прислушивается къ ихъ голосамъ. Стоитъ
неподвижная посрединѣ комнаты, и опять только блѣдность лица
и движеніе рукъ выдаютъ ея волненіе.
Входитъ Суховъ и говоритъ ей улыбаясь:
— Загордился нашъ строитель Сольнесъ.
Катя, вспыхивая, говоритъ съ неожиданною страстностью:
— Ему есть чѣмъ гордиться!
Суховъ внимательно смотритъ на нее и говоритъ:
— Я не понимаю, Катя,—ты стала какою­то нервною и без­
покойною.
Кат я.—Да? Ты находишь?
Она говоритъ это очень разсѣянно, и кажется, что она думаетъ
о чемъ­то другомъ, что не выходитъ у нея изъ головы.
7

97

Сухов ъ.—Меня это безпокоитъ очень, Катя. Можетъ быть,
тебѣ сегодня...
Онъ хочетъ сказать: нездоровится, но Катя нервно перебп­
ваетъ его, и говорить быстро и сухо:
— Чѣмъ же ты недоволенъ? Чего я не сдѣлала? Я родила
тебѣ мальчика и дѣвочку. Я продолжила твой родъ.
С у х о в ъ. —Катя, отчего ты говоришь со мной такъ хо­
лодно?
Катя старается подавить свое волненіе и принужденно­спокой­
нымъ голосомъ говорить:
— Такъ холодно? Нѣтъ, я этого не хотѣла. Я не хотѣла
сказать тебѣ непріятное.
Суховъ.— Не хотѣла, конечно. Я тебѣ вѣріо. А осталь­
ное,— я знаю, что моя славная, милая женушка любить пофило­
софствовать. Но это не мѣшаетъ ей быть превосходною хо­
зяйкою.
Кат я.—Конечно, я это и хотѣла сказать.
Суховъ. —Ты— моя милая, славная женка.
Онъ подходитъ къ ней и хочетъ поцѣловать ея руку.
Катя быстро отходитъ отъ него, и говоритъ рѣшительно:
— Все это кончилось, и я напоминаю тебѣ нашъ договоръ,
тогда, передъ свадьбою.
Суховъ останавливается, ошеломленный, посрединѣ комнаты,
и говоритъ:
— Что ты говоришь, Катя?
Кат я.—Я была тебѣ вѣрною женою.
меня. Я люблю Михаила и ухожу къ нему.
С у х овъ.—Катя, Катя, что же ты со
Кат я.—Я тебя не люблю. Какъ же я
Сухов ъ.—А эти восемь лѣтъ? Вѣдь
98

Теперь довольно съ
мною дѣлаешь?
могу жить съ тобою!
ты же меня любила?

К а т я.—Что же я въ этомъ понимаю? Что я могла понять?
Сухов ъ.—Кажется, непонятнаго мало.
Кат я.—Какъ слѣпая бабочка... Ахъ, да я же вамъ гово­
рила, что не люблю васъ.
Сухов ъ.—Катя, мнѣ больно.
Кат я.— Зачѣмъ же вы меня брали? Я васъ не обманывала.
Сухов ъ.—Я думалъ, что это было только дѣтское увле­
чете. Я думалъ, что съ годами это пройдетъ.
Катя.—Любовь одна, какъ смерть одна.
Сухов ъ.—Притомъ же онъ сошелся съ другою.
Кат я. —Онъ любитъ только меня.
С у х о в ъ спрашиваетъ гнѣвно:
— А эта несчастная дурочка Лилитъ была для васъ только
ширмою?
Кат я. —Удѣлъ слабыхъ—обманывать и таиться. У каждаго
есть своя пора слабости и своя пора силы.
Сухов ъ.—Такъ внезапно... Я совсѣмъ подавленъ всѣмъ
этимъ, что ты мнѣ сказала.
Кат я.—Ты зналъ, что я тебя не люблю. Я не скрывала.
Сухов ъ.—Ты—подлая. Ты ограбила мою душу!
Катя.— Ты самъ этого захотѣлъ. Я тебѣ говорила...
Сухов ъ.—Долгіе годы ты играла комедію. Подлая, подлая!
Ты взяла у меня все, а когда твой любовникъ разбогатѣлъ, ты
идешь къ нему. Подлая, подлая!
Кат я.— Ты далъ мнѣ слово, что отпустишь меня.
Сухов ъ. —Я такъ вѣрилъ въ тебя!
Кат я.—Вѣрнѣе, въ себя. Въ свою силу, въ свою власть.
Вѣрилъ во власть традиціонныхъ словъ и гіонятій.
Сухов ъ.— Я вѣрилъ въ тебя, потому что восемь лѣтъ
подрядъ ты обманывала меня. Такъ искусно ты притворялась
любящею женою! Какая низость!
Катя.— Ты правъ, я виновата,—пусть такъ, но вѣдь это
же ровно ничего не мѣняетъ въ нашемъ положеніи.
Сухов ъ.— Гдѣ же у васъ правда, гдѣ совѣсть? Гдѣ ваши
принципы?
99

Катя. —Не ты ли самъ любилъ повторять: кто силенъ,
тотъ и правъ? О какой же правдѣ теперь ты говоришь? Не ты
ли самъ смѣялся надъ принципами Чернецовыхъ? О какихъ же
принципахъ теперь ты заботишься? Ты пожинаешь то, что сѣялъ.
Суховъ.—Какъ злобно, какъ язвительно говоришь ты со
мною!
Кат я.—Прости. Нѣтъ, я не хочу говорить злыя слова. Но
я должна отъ тебя уйти. Прощай.
Уходитъ.
Конецъ четвертаго дѣйствія.

100

ДѢЙСТВІЕ ПЯТОЕ.
I.
Комната третьяго дѣйствія. Ясный день. Торжественно и печально.
Лилитъ, одѣтая, какъ въ третьемъ дѣйствіи, и Чернецов ъ.
Цымъ его папиросы какъ­то странно соотвѣтствуетъ черному хи­
тону Лилитъ.
Чернецовъ.—Куда же ты теперь пойдешь, Лилитъ?
Л и л и т ъ, не слушая его и словно продолжая, говорить:
— Вотъ и пришло время, когда мнѣ надо отойти, уйти. Здѣсь,
около человѣка, я, лунная сказка., веселая немножко, но больше
грустная, тихо п рѣдко смѣющаяся, и вовсе не проливающая
слезъ, я, бѣдпая Лилитъ, провела мои восемь лѣтъ, и ухожу въ
лазурную тишину моей пустыни.
Чернецовъ. —Куда лее ты пойдешь, Лилитъ?
Лилитъ.— Куда­нибудь. Что же, мой срокъ прошелъ. Ахъ,
опять для меня повторилась моя старая, старая исторія любви! Въ
раю иервозданномъ къ первому человѣку, созданному Богомъ,
пришла, изъ ночныхъ его грезъ возникшая, прекрасная, тихая
Лилитъ, я. Дни первой, лунной Лилитъ проходятъ скоро,—и при­
ходить вторая, законная, вѣчная жена, Ева къ своему Адаму.
Чернецовъ. —Далъ ли онъ тебѣ денегъ, Лилитъ?
Л и л и т ъ.—Конечно. Онъ далъ мнѣ много денегъ. Ему ничего
не жаль. Онъ—великодушный и сильный.
101

Обходитъ комнату и говоритъ:
— Прощайте, прощайте, милые предметы, любимые моимъ
милымъ! Прощайте, прощайте! Да будетъ счастіе и радость въ
этомъ домѣ! Пусть никто здѣсь никогда не заплачетъ, какъ и я
не пролила здѣсь ни одной слезы.
II.
ВходятъКатя и Цйаилъ.
Катя озарена радостью освобожденія. Ея движёнія легки и быстры,
какъ движёнія юной дѣвушки, и кажется, что счастіемъ сожжены
эти восемь лѣтъ заложничества. Лицо пылаетъ румянцемъ, глаза
блестятъ. Ея платье похоже на то, которое было на ней въ пер­
вомъ дѣйствіи, и опять, какъ тогда, она босая.
Увидѣвъ Лилитъ, Катя слегка отуманилась. Медленно подхо­
дитъ она къ Лилитъ, становится передъ нею на колѣни,
цѣлуетъ ея руки, и говоритъ:
—Ты сохранила мнѣ его, милая Лилитъ! Милая Лилитъ!
Лилитъ.—Ты меня благодаришь? За что же?
Поднимаетъ Катю и цѣлуетъ ее.
Катя.— За эти годы, когда мы были заложниками жизни, и
ты, всегда свободная, утѣшала его.
Лилитъ. —Я его люблю. А онъ меня не любить. Такъ надо.
Мы были на вѣрномъ пути. Прощай, Михаилъ. Вотъ, я ухожу.
Михаил ъ.—Милая Лилитъ, прощай!
Цѣлуетъ ее.
Лилитъ и Катя смотрятъ одна на другую.
Лилитъ.—Не жалѣй меня, Катя. Я жила съ тѣмъ, кого лю­
била. И сколько разъ я готова была тебя жалѣть: вѣдь ты жила съ
нелюбимымъ человѣкомъ!
102

Кат я.—Готова была меня жалѣть?
Л и л и т ъ. —Да,—но не жалѣла. Зачѣмъ жалѣть! Въ сво­
бодѣ всегда есть жестокость. Потому кроткіе всегда несутъ яр­
мо. Прощай, Катя.
Катя, плача, обнимаетъ Л и л и т ъ.
Л и л и т ъ уходитъ, и, провожая ее, уходитъ Чернецов ъ.
Михаил ъ.— Она уходитъ изъ моей жизни, оставляя въ
ней незабываемую печаль.
Катя смотритъ на него, улыбаясь, и опять вся сіяетъ радостью.
III.
Дверь отворяется, и входятъ Катины д ѣ т и: мальчикъ и дѣвоч­
ка. Они румяныя, здоровыя, спокойныя. Одѣты нарядно и кра­
сиво. Идутъ, и кажутся заведенными куклами.
За ними идетъ бонна. Па ея лицѣ жадное любопытство, отъ
котораго носъ ея кажется длиннѣе, острѣе и желтѣе обычнаго;
онъ, точно изъ крашенаго свинца, тяжелый, и тянетъ ея голову
впередъ. Глаза моргаютъ часто. Въ рукахъ, странно сжатыхъ,
колышется редикюльчикъ,—и кажется, что тамъ копошится
грязненькая сплетнишка.
Михаилъ уходитъ и черезъ нѣсколько времени возвращает­
ся съ двумя коробками, въ которыхъ, повидимому, положено
что­то сладкое. Ставитъ эти коробки на столъ близъ Кати.
Кат я.—Дѣти, зачѣмъ вы сюда пришли?
Д ѣ т и говорятъ довольно безвыразительно:
— Мамочка, мамочка, пойдемъ поскорѣе домой. Намъ безъ
тебя скучно.
Кат я.—Милые мои, я здѣсь останусь навсегда. А вы
должны жить съ папочкой.
103

Д ѣ т и.— Мамочка, мамочка, иди къ намъ. Мы хотимъ по­
играть съ тобою, а безъ тебя мы скучаемъ.
Катя укоризненно смотритъ на бонну и говоритъ:
— Зачѣмъ вы привели сюда дѣтей?
Бонна.—Простите, Екатерина Кинстантиновна. Мы гуля­
ли. Дѣти очень просились.
Видно, что лжетъ.
Кат я.—Нѣтъ, милыя дѣти, я не пойду къ вамъ. Идите
скорѣе, папѣ скучно васъ ждать.
Дѣти говорятъ наивно:
— Нѣтъ, мама, ему не скучно, онъ сидитъ въ кофейнѣ
Жакмино, гдѣ такія вкусныя пирожныя. Нѣтъ, ему не скучно.
Кат я. —Милыя дѣти, я никогда не вернусь къ вамъ.
Д ѣ т и.— Милая мама, отчего ты не хочешь къ намъ вер­
нуться?
Кат я.— Потомъ вы узнаете, а теперь вамъ этого не по
нять.
Д ѣ т и.— Мы и теперь поймемъ, скажи намъ, милая мама.
Катя.— Милыя дѣти, я нашла моего стараго друга, кото ­
раго я всегда любила. Я буду жить съ нимъ всегда. Что же вы
въ этомъ поймете?
Д ѣ т и.—Твой другъ—этотъ господинъ съ черною бородою?
Кат я.—Да, дѣти, это онъ.
Беретъ со стола коробки, на которыя дѣти давно уже погля­
дывали.
Глаза у дѣтей оживились. Дѣти спрашиваютъ:
— У него много сладкихъ конфетокъ?
Кат я.—Вотъ, онъ вамъ даритъ это.
Даетъ дѣтямъ по коробкѣ.
104

Д ѣ т и, захвативъ коробки забавно­неловкимъ жестомъ, повора­
чиваются къ Михаилу, и благодарятъ его: д ѣ в о ч к а дѣлаетъ
реверансъ, м а ль ч и к ъ шаркаетъ ножкою, и оба говорятъ
вмѣстѣ:
— Благодарю васъ.
Кат я.— Теперь, милыя дѣти, идите. Слушайтесь папочку
во всемъ, будьте добрыми и умными, и да благословить васъ
Богъ. Прощайте, дѣти.
Цѣлуетъ дѣтей.
Дѣти прощаются и уходятъ.
За ними уходитъ бонна, дрожа отъ любопытства, повертывая
во всѣ стороны остренькую мордочку и порывисто нюхая воздухъ.
IV.
я.­Мнѣ кажется, что это бьки какія­то ненастоящія,
стилизованный дѣти. Что они говорили! Какой вздоръ! Бѣдныя,
глупыя! Онъ ихъ каучилъ этой ерундѣ, а самъ сидитъ въ ко­
фейнѣ Жакмино и ждетъ.
Михаил ъ.—Я видѣлъ его изъ окна. Онъ вышелъ изъ
кофейни и ходилъ по тротуару, потомъ быстро перешелъ на
эту сторону. Онъ ждетъ своихъ дѣтей у подъѣзда.
Кат я.— Сейчасъ онъ самъ придетъ сюда.

Раздается

гдѣ­то не близко рѣзкій звонокъ, за нимъ другой,
третій, все яростнѣе.

Михаил ъ.— Это— онъ. Ты бы ушла, Катя.
Катя.— Я не боюсь. Я не хочу прятаться.
105

Доносится бѣшеный крикъ. Слова не слышны. Катя и
х а и л ъ молча прислушиваются.

Мн­

Врывается С у х о в ъ. Онъ взбѣшенъ. М и х а и л ъ идетъ ему
навстрѣчу. Вслѣдъ за Суховымъ входитъ Чернецовъ.
С у х о в ъ кричитъ:
— А, геніальный строитель! Набили себѣ карманъ на по­
стройкахъ, теперь есть на что содержать любовницъ!
Михаил ъ.—Успокойтесь, Владимиръ Павловичъ.
Сухов ъ.— Влюбленная парочка! Нѣтъ, господинъ инже­
неръ, вашъ расчетъ на этотъ разъ невѣренъ. Хапуга, тебѣ не
удастся это воровство!
Въ рукѣ у Сухова револьверъ, которымъ онъ безтолково раз­
махиваетъ.
М и х а и л ъ смотритъ на Сухова спокойно.
Чернецовъ бросается между ними и кричитъ:
— Остановитесь! Принципіально я не могу допустить,
чтобы споръ между интеллигентными людьми разрѣшался вы­
стрѣлами.
С у х о в ъ говоритъ злобно:
— Старый шутъ!
Бросаетъ револьверъ на столъ. Садится въ кресло у стола, за­
крываетъ лицо руками и рыдаетъ.
Катя, подходя къ нему, говоритъ тихо:
— Владимиръ Павловичъ, простите меня. Къ вамъ я ни­
когда не вернусь.
С уховъ, овладѣвая собою, быстро встаетъ и говоритъ:
106

— Меня извините, Екатерина Константиновна. Нервы не
выдержали. Прощайте.
Идетъ къ выходу. Въ дверяхъ останавливается и говоритъ:
— Мстить вамъ я не стану. Я презираю васъ обоихъ.
Уходитъ.
Чернецов ъ.—Я провожу его.
Идетъ за Суховым ъ.
VI.
Катя подходитъ къ Михаилу и цѣлуетъ его.
М и х а и л ъ спрашиваетъ:
— Катя, мы счастливы?
Катя.—Да, 'Мы счастливы. Безконечность жизни передъ
нами, и мы побѣдили.
М и х а и л ъ говоритъ задумчиво и невеселс :
— Мы счастливы.
Катя съ удивленіемъ спрашиваетъ:
— А ты сомнѣваешься?
Михаил ъ. —Нѣтъ, но счастіе мое обвѣяно грустью.
Катя.—Но мы все­таки побѣдили! Къ чему лее ты пове­
дешь меня теперь?
М и х а и л ъ. —Къ жизни свободной и радостной, къ твор­
честву жизни новой и счастливой, такой жизни, какой не было
до насъ.
Кат я.—А былъ день, ты звалъ меня къ смерти.
107

Ми хаи лъ.—­Я— господинъ жизни. Но мое господство ку­
плено цѣною утомленія и печали.
Катя.—Какъ сонъ, прошли эти годы.
Михаил ъ.—Какъ сонъ.
Кат я.—Мы снова юны. Мы снова дѣти.
Михаил ъ.—А Лилитъ?
Катя. — Лилитъ? Эта грустная, большеглазая сказка?
Мечта ночная, Лилитъ, ушла. Ушла къ тому, кто мечтаетъ.
VII.
Въ комнатѣ темнѣетъ. Отодвигается медленно занавѣсъ въ глу­
синѣ комнаты. Открывается залитая яркимъ свѣтомъ широкая
лѣстница въ семь ступеней, а за нею обширный, высокий, бѣлыіі
залъ. Передній иланъ сцены въ тѣни, и лицъ Михаила и Кати
не видно.
На верху лѣстницы стоитъ Лилитъ, въ черномъ хитонѣ. Но
теперь голова ея увѣнчана золотою діадемою, и торжественнымъ
свѣтомъ облито ея лицо.
Лилитъ.— Устала я, устала смертельно. Многіе вѣка
прошли надо мною,—ко мнѣ зову я человѣка, ­и, евершивъ
подвигъ мой, ухожу. И все не увѣнчана Дульцинея, и путь мой
далекъ предо мною.
К О Н В Ц Ъ.

108

АЛЕКС­ЬИ РЕМИЗОВЪ.

ПЯТАЯ ЯЗВА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЛЮДСКОЙ ПУТЬ

Въ Студенцѣ можно жить всякому, смотря по карману.
Въ Студенцѣ Бобровъ не новичекъ: двадцать лѣтъ безъ
малаго служить Бобровъ слѣдователемъ. Двадцать лѣтъ— не годъ,
за такой срокъ къ чему не привыкнешь, а, между тѣмъ, изъ
всѣхъ жителей студенецкихъ едва ли найдется еще кто, ну са­
мый послѣдній, ну, какой­нибудь Пашка­Пап анъ—изъ быв­
шихъ пажей босякъ мѣстный, о комъ бы говорилось съ такимъ
раздраженіемъ,— о слѣдователѣ Бобровѣ всякій разъ такъ гово­
рилось, словно впервые онъ на зубъ попался.
Александръ Ильичъ Антоновъ, студенецкій исправникъ, на
что ужъ, кажется, крутъ, а ничего.
— Баринъ ничего, только коготкомъ бьется!—говорить
про своего барина Филиппъ кучеръ.
А старикъ городовой Лукьяновъ столь же благодушно и
не безъ достоинства шевелить своею щетиною:
— Я устоялъ, потому что подъ Шипкою былъ.
Исправникъ бьетъ ладонью по шеѣ—такой пріемъ— и ви­
новный отъ неожиданности тутъ прямо носомъ и тыкался, или,
выставивъ костяшки средняго пальца, хватить тебя подъ под­
бородокъ, что ужъ вѣрнѣе и самого лагутинскаго кулака, а ста­
новой Лагутинъ —крѣпкорукъ, если въ сердцахъ, такъ тарарах­
нетъ, черезъ стѣнку пролетишь.
Слѣдователь Бобровъ за всю свою службу пальцемъ никого
не тронулъ, ну хоть бы такъ видъ сдѣлалъ—погрозилъ кому, и
8

113

даже такихъ пустяковъ не слышно: у слѣдователя, когда онъ
допрашиваетъ, руки всегда на столѣ,—пальцы сухіе, долгіе, какъ
пристыли.
Тоже и пить—пьянымъ Боброва никто не видалъ.
А въ Студенцѣ кто не пьетъ! Полицейскій докторъ Тороп­
цовъ Иванъ Никанорычъ, человѣкъ еще и совсѣмъ не ста­
рый, а за веселые деньки ноги у него, какъ тумбы, не сги­
баются. Петруша Грохотовъ—Райская птица, ветеренаръ, ну
этому что триста, то и три рубля, все одно, самый главный за­
водило, да и благодѣтель его, провизоръ Адольфъ Францевичъ
Глейхеръ,—Петруша, угождая, величаетъ нѣмца свѣтиломъ уче­
ности,—пьетъ аптекарь собственнаго изготовленія, составленную
изъ отравнаго зелья да изъ микстуръ горькихъ, какую­то такую
крѣпость, пойло, что ужъ безъ всякихъ шутокъ чтитъ себя пер­
вымъ мудрецомъ и химикомъ—кругосвѣтнымъ Менделѣевымъ.
Александръ Ильичъ, исправникъ, тоже не дуракъ выпить, правда,
съ пріобрѣтеніемъ у Жердева Чортовыхъ садовъ клятвенное
обѣщаніе исправничихѣ далъ, Марьѣ Северьяновнѣ, ничего и ни
подъ какимъ видомъ въ ротъ хмельного не брать и, пока что,
съ самаго Воздвиженья стойко обѣтъ несетъ. А кладбищенскій
попъ Спасовходскій—С окрушенный, впавъ во искушеніе отъ
пьянственнаго бѣса, до того допился, что голосъ у него однажды
остановился, и три недѣли молчалъ попъ, не могши ни слова
сказать, ни распорядиться, а заговорилъ вдругъ, когда попадья,
испробовавъ всѣ средства къ оголошенію батюшки, рѣшилась
на крайнюю мѣру и послѣднюю: вынула матушка изъ шифонь­
ерки двадцатипятирублевую бумажку, зажгла свѣчку и на гла­
захъ у попа стала жечь бумажку, —попъ и заговорилъ. Да чего
тамъ, всѣ попиваютъ; и дома, и въ гостяхъ, и въ клубѣ первое
удовольствіе выпить — пьютъ до широкаго свѣта.
И пить будто не выпиваетъ, пьянаго за дѣломъ Боброва не
видали, на службѣ трезвъ, и словъ такихъ неподходящихъ никто
отъ него и никогда не слышалъ.
А въ Студенцѣ за т а к и м ъ словомъ въ карманъ не ла­
зали, умѣли словцо заколодить: и такъ и этакъ самыми н е­
удачными словами бранились, оскорбляя память родителей, и
ужъ такъ неосторожно иной выразится, что хоть тащи его
къ мировому. Городской судья Налимовъ Степанъ Степанычъ—
114

Матюганскій надѣнетъ себѣ на шею цѣпь да такое другой
разъ выпалитъ, такъ затакаетъ, инда въ жаръ тебя броситъ. А
Сокрушенный попъ, какъ заговорилъ тогда, такъ съ тѣхъ поръ
все своими именами и называетъ, ничѣмъ не стѣсняясь, ни мѣ­
стомъ, ни лицомъ, ни временемъ, и, хоть на войнѣ и не былъ,
а прямо какъ по военному можетъ. А учитель духовнаго учи­
лища Шведовъ, развлеченія ради, съ Иетрушей Грохотовымъ
передѣлалъ всю хрестоматію Поливанова по своему и совсѣмъ
подъ стать судьѣ Налимову,—для старшаго возраста, и
ужъ въ такомъ неприличномъ видѣ ходила по рукамъ эта хре­
стоматія, стихи переписывались и заучивались старательно. Те­
леграфистъ Вася Кабанчик ъ, хоть и съѣлъ облизня, но
въ одномъ отношеніи, по имуществу своему, какъ выражался
Сачковъ, портной студенецкій, личность весьма примѣчательная,
сердцемъ простъ, и по сей день вѣруетъ, что любимый клубный
романсъ Не говори, что молодость сгубил а—поютъ
его хоромъ въ чувствительную минуту податной Стройскій.,
агрономъ Пряткинъ, секретарь земской управы Нѣмовъ и Гро­
хотовъ Петруша — самый и есть стихъ настоящій некрасовскій, а
не шведовское переложеніе для старшаго возраста.
Нѣтъ, кого другого, а ужъ слѣдователя на томъ свѣтѣ не
погонятъ въ заднія муки, не сидѣть ему въ озерѣ огненномъ.
И безобразій за Бобровымъ никакихъ не слышно.
А то другой и складенъ и все, какъ слѣдуетъ, а возьметъ,
да и выкинетъ, да такое, что и родныхъ не узнаешь. Купецъ
Тяжелкинъ— магазинъ готоваго платья—купецъ, какъ купецъ,
а вставилъ у себя въ лавкѣ большія зеркальныя стекла и на
радостяхъ что ли, чортъ его не знаетъ, или по природному
безобразію своему раздѣлся и, какъ есть, нагишомъ сталъ въ
базарный день у кассы всѣмъ на виду. Или Пашка­П а п а н ъ—
босякъ, ну, этотъ—шантряпъ, за стаканъ водки готовъ сдѣлать
все, что угодно, рубашка по поясъ и всѣ мелочи наружу, никуда
отъ него не скроешься, какъ банный листъ.
— Мадамъ, вы должны заплатить двугривенный, а то опо­
зорю!— изводитъ которую­нибудь чиновницу, пока своего не по­
лучитъ.
А для мѣщанокъ свой сказъ:
— Хочешь закричу, что ты гулящая, давай пяточокъ!
*

115

И даютъ, ничего не подѣлаешь.
Смѣшно сказать, чтобы за Бобровымъ что­нибудь такое чи­
слилось: нѣтъ за нимъ и безобразій, нѣтъ никакихъ несу­
разностей.
Опаринъ, голова студенецкій, своя гостиница, его же и
номера Барашкова, ктиторъ соборный, а такую взялъ повадку— не­
иначе просыпаться, какъ подъ зыкъ звонный и, хоть лей ты на
него холодную воду и хоть шпарь кипяткомъ, глазъ не раскроетъ,
только­что трубнымъ звукомъ и возможно съ одра поднять. А по­
номарь соборный Ф а р а о н ъ для протрезвленія кровь изъ себя
выпускаетъ, ковыряя въ носу: кровь покажется и будто бы въ
разумъ приходитъ. Тоже и Ивановъ купецъ, покойный Максимъ
Максимовичъ, рыбой торговалъ тухлянкой, взъѣлся на дочь
Зинаиду и заказалъ ей, чтобы не смѣла она у него куска хлѣба
брать, а когда онъ помретъ, не смѣла бы ходить на его могилу,
да такъ и въ духовной прописалъ. Или молодой Зачесовъ,— о
зачесовой свадьбѣ съ годъ говорили! Въ день вѣнчанья своего
послѣ ужина вышелъ Зачесовъ во дворъ прохладиться, очень
ужъ жарко было, да и пропалъ. На утро хватились: гдѣ, что?—
а молодая одна, ничего не знаетъ, плачетъ.
— Вышелъ,—говоритъ,— прохладиться и пропалъ
Бросились искать, туда­сюда, все ошарили,— нѣтъ нигдѣ­
Отецъ ужъ и денегъ не жалѣетъ, только­бъ найти, сто рублей
сулилъ, кто сына найдетъ. До трехъ часовъ искали и нашли
таки: на Медвѣжинѣ на рѣкѣ на берегу подъ лодкой спитъ.
Холодка искалъ, ну, и хорошъ!
Несуразностей за Бобровымъ нѣтъ, и на руку чистъ Бобровъ.
А нынче съ такой доблестью много­ль кого сыщешь: бе­
рутъ, сколько рука выможетъ. Взять хоть члена управы Семена
Михеича Рогаткина, такъ у податного Стройскаго нѣтъ для Ро­
гаткина другого имени, одно прозвище—жуликъ, прямо въ
глаза и гласно такъ и величаетъ:
— Жуликъ, мое почтеніе!
А Воздвиженскій батюшка о. Амвросій антиминсъ старовѣ­
рамъ продалъ:
— Куда, —говоритъ,—мнѣ такую святыню!— и продалъ.
Сказывали послѣ, антиминсъ этотъ воздвиженскій старовѣ­
рамъ влетѣлъ въ копейку.
116

Жизнь что ли тяжела стала, развелось ли много безработ­
ныхъ, что работу никоторую не работаютъ, ѣдятъ труды чужіе,
Богъ одинъ вѣсть, только этямъ дѣломъ не заниматься, скоро
чуть ли ужъ не въ грѣхъ вмѣнять будутъ.
Нѣтъ, и въ рѣкѣ огненной среди татей и разбойниковъ,
тамъ не мѣсто слѣдователю.
И на руку чистъ Бобровъ и не путанникъ какой, ни шашней
за нимъ, ни такъ какихъ знакомствъ не замѣчали, и только что
по должности слѣдователь, а, ей Богу, священствовать бы ему
въ Тихвинскомъ дѣвичьемъ монастырѣ вмѣсто о. Харитона.
Всякій знаетъ, что Прасковья Ивановна, слѣдователына,
женщина невзыскательная— гостиница несонная, и ни для
кого не тайна, что только и есть слѣдовательская дочка первая
Паша, а другія, хоть и Бобровы, а вовсе не бобровскія: Анюта
и Катя— товарища прокурора, Зина— лѣсничаго, а младшая
Саня—податного. Податной Стройскій, студенецкій ухаживатель,
Донъ Жуанъ, любитель поразсказать въ клубѣ о своихъ по­
хожденіяхъ и во всѣхъ подробностяхъ, не обошелъ и Прасковью
Ивановну и не мало вечеровъ посвятилъ ей. О. Николай Виногра­
дову протояопъ соборный, какъ­то бесѣдуя за трапезой въ кругу
друзей своихъ и пріятелей, признался, что бобровское воздер­
жаніе—явленіе необычайное, а Бобровъ — феномен ъ. А дело­
производитель полицейскаго управленія Петроуховъ, искусный
въ холощеніи котовъ, какъ­то въ шутку, конечно, перебирая чи­
новъ студенецкихъ, Боброва совсѣмъ исключилъ, не на шутку
полагая, что тутъ ему, по его части, дѣла быть не можетъ. Ну,
Петроуховъ, что Шведовъ учитель, въ блудъ вверженъ, все по
своему передѣлаетъ, но о. Николай не таковъ, разумомъ сѣцъ,—
слово протопопа глубинномудростно: Бобровъ фен оме нъ.
Еще бы! Стоитъ только подумать, что въ загробномъ ви­
дѣніи писано о то­свѣтномъ мѣстѣ, гдѣ томятся блудники и
релюбодѣи грѣшники, о блудномъ царствѣ, сколь необозримо
оно, и нѣтъ его больше и обширнѣе, и нѣтъ его тверже и силь­
нѣе! Значить, самимъ Богомъ такъ указано, да иначе и быть не
можетъ, и развѣ что обратить грѣхъ этотъ на пользу человѣ­
комъ. Старецъ Шапаевъ, праведенъ и святъ мужъ, не въ волѣ
своей ходитъ, а путемъ Господнимъ, и по любви, старецъ такъ
и сдѣлалъ, и ужъ не шумуруетъ, не шопотомъ лѣчитъ, не на­
117

говоромъ на масло, не травами, не бобомъ, не двѣнадцатыо клю­
чами, какъ бабушка Двигалка— Филиппьева, лѣчитъ старецъ
Шаиаевъ блудомъ.
И благонадеженъ Бобровъ, никакихъ даже и въ поминѣ за
нимъ не было дѣлъ ни въ гимназіи, ни въ универститетѣ, ни на
службѣ, чистъ Бобровъ, какъ поцѣлуй ребенка, по отзыву исправ­
ника, а на бобровскую кинарку, выпѣвающую нашъ русскій
гимнъ, зарится самъ Нахабинъ.
,
Моровой батюшка отъ вседневной обыдённой церкви,
членъ училищнаго совѣта, о Ландышевъ, ко всякой дырѣ гвоздь,
открылъ союзный отдѣлъ въ Студенцѣ и первымъ дѣломъ
занялся провѣркой жителей. И Нѣмовъ, секретарь управы, из­
давна числящійся подъ надзоромъ, попалъ въ крестовый списокъ
опасныхъ крамольниковъ, туда же попалъ и бывшій статистикъ
Смѣлковъ, неизвѣстно для чего собирающій птичьи яйца, туда же
попалъ и опаринскій конторщикъ Кулепятовъ, за пѣніе свое
вставай­подымайся, и три городскихъ учителя: Сарычевъ,
Глушковъ и Пыхачевъ—выписывали учителя вскладчину жур­
налы и читали ихъ вслухъ отъ доски до доски, и заштатный
юродствующій попъ Песоченскій за то, что на первой недѣлѣ
Великаго поста на идолобѣсіе уклонился, забывъ заповѣди Бо­
жія: — „позволилъ себѣ попъ предаваться пьянству, увеселеніямъ,
танцамъ, пѣнію нескромныхъ пѣсенъ и лакомству жареннаго
поросенка". А Бобровъ— Бобровъ не попалъ.
Какъ ни рылся, какъ ни копался попъ Ландышевъ, а найти
преступнаго ничего не могъ: церковь, правда, Бобровъ не часто
посѣщалъ, но зато въ табельный день всегда первый на молебнѣ.
Почтмейстеръ Аркадій Павловичъ Ярлыковъ не разъ вскрывалъ
письма и бандероли Боброва и такъ, по исконному обычаю поч­
товому, и по просьбѣ Ландышева, но все было дозволено и при­
драться не къ чему: изданія Археографической коммис­
сіи, Русской исторической библіотеки, Общества
любителей исторіи и древностей россійскихъ и
всякіе труды Академіи н а у к ъ .главнымъ образомъ.
И притомъ Бобровъ такой рѣдкій законникъ, ты скачи до
Лыкова и въ самомъ Лыковѣ такого, пожалуй, мудрено найти:
знаетъ Бобровъ наизусть не только законы всѣ— с водъ г о с у­
118

дарственныхъ законов ъ, но и какія ни на есть касаціон­
ныя рѣшенія сената.
Николай Басильевичъ Салтановскій, земскій начальникъ»
тоже законникъ, въ съѣздѣ только и знаетъ, что у пріятеля
своего уѣзднаго члена Богоявленскаго о статьяхъ справляется,
нѣтъ ли такихъ, что построже, и, кажется, будь его полная воля,
и самого себя лишилъ бы всѣхъ правъ состоянія. Да все это
одна безтолочь, безтолочь и ерунда, и недавно еще купавскаго
мужика къ каторгѣ присудилъ онъ на четыре мѣсяца, ну, ви­
данно ли это гдѣ, на четыре мѣсяца къ каторгѣ, не хуже урю­
пинскаго земскаго начальника Крупкина, который за зайца штрафъ
двадцать пять рублей кладетъ на всякаго охотника. Членъ Бо­
гоявленскій цыкаетъ на пріятеля, зарвавшагося въ законности,
и, хоть дружелюбно, по пріятельству, да не хорошо все­таки, ну,
а Боброву еще никто въ глаза брысь не говорилъ, да и не за
что, да и невозможно: либо языкъ прикусишь, либо словомъ по­
давишься. Онъ тебѣ сумѣетъ отклюнуться, его, небось, не обве­
дешь вкругъ пальца, на такого ногой не наступишь—колокъ,
рѣчистъ, смѣлъ.
А бобровская строгость, бобровское судебное безпристрастіе,
да отца родного подвелъ бы на висѣлицу, разъ законъ того по­
требовалъ бы, мать родную не пощадилъ бы, попадись такой
случай преступный, помереть готовъ на своей правдѣ, тѣло свое
дастъ на раздробленіе, крѣпокъ, стоекъ въ своемъ словѣ, въ два
пути не пойдетъ—моль на немъ всѣ зубы поломаетъ, какъ го­
ворилъ покойный голова Талдыкинъ. А точность,—статью не пе­
репутаетъ, точка въ точку, буква въ букву и самое путанное
перепутанное дѣяніе твое подъ статью подвздетъ; и неутомимая
цѣпкость,—за волосокъ ухватится и до корня дойдетъ, все на
чистую воду выведетъ, проныръ какой­то; и чутье пёсье,—носомъ
по воздуху учуетъ, такъ носомъ къ норѣ, къ гнѣзду разбойному
и придетъ, и ужъ ты прячься не прячься, какъ не хоронись, а
Боброву въ руки попадешься, Бобровъ тебя сцапаетъ.
Кто изловчится поймать вора?—Бобровъ.
Бобровъ умѣлъ дѣлать то, за что никто не умѣлъ взяться.
И кажется, искать такого слѣдователя да поискать, да мало,
и ужъ въ награду либо ему заживо памятникъ гдѣ на площади
поставить, обелискъ какой египетскій, какъ въ Лыковѣ губерна­
.

119

торъ Оладьинъ воздвигъ въ знакъ заслугъ своихъ на па­
мять себѣ и въ поученіе потомству, либо выбрать его почетнымъ
гражданиномъ города Студенца, какъ выбрали лѣсопромышлен­
ника Нахабина, который въ собственномъ автомобилѣ въ Лыковъ
ѣздитъ туда и обратно. Какой тамъ памятникъ, какое почетное
званіе, куда ужъ!
Четыре ѵстрашныя язвы: пагуба, губительство, тля, заиустѣ­
ніе, а пятая язва студенецкая—бичъ и истребитель рода человѣ­
ческаго—слѣдователь Бобровъ.
Всякій разъ, когда въ клубѣ ли, въ гостяхъ ли истощался
разговоръ, а въ молчанку играть было не совсѣмъ удобно, да и
неприлично: кто молчитъ, по Студенецкому значитъ, дуракъ,
всякій разъ въ такія дурацкія минуты приходилъ на умъ слѣ­
дователь Бобровъ, и начиналось перемываніе бобровскихъ косто­
чекъ. А такъ какъ самъ Бобровъ ни въ какія другія отноіпенія
съ обществомъ не вступалъ, кромѣ дѣловыхъ, то изъ всѣхъ под­
скрёбовъ, подскрёбковъ, слуховъ, подслушанныхъ оговоровъ со­
биралось самое сумасбродное добро для судовъ, рядовъ и пере­
судовъ, больше прохаживались насчетъ отношеній Боброва къ
женѣ, къ слѣдователыпѣ Прасковьѣ Ивановнѣ.
Рогачъ—вотъ что чаще услышишь, когда заходитъ рѣчь
о Бобровѣ.
И съ какимъ хихиканьемъ, съ какими ужимками, съ какимъ
гоготомъ обезьянскимъ выговаривался этотъ Рогачъ, но знали
прозвище и другое, почуднѣй Рогача— О г л о д о к ъ.
Былъ въ Студенцѣ нѣкто Исцовъ доброписецъ, ходатай по
дѣламъ, человѣкъ базарный, прошенія писалъ на базарѣ, онъ
же и космографъ— когда бывало солнечное затменіе, стекла коп­
тилъ. Въ своемъ драповомъ пальто и картузномъ кэпи, съ сво­
имъ вздернутымъ хрящеватымъ носомъ и козлиной бородкой, шатал­
ся Исцовъ по базару, помахивая красными длинными руками,—лѣ­
вая переломленная.
— Я, какъ пеликанъ,—говорилъ Исцовъ, скашиваясь на
свою переломленную руку.
Этотъ­то Пеликанъ ­Исцовъ и прозвалъ слѣдователя
Оглодкомъ.
Пеликанъ—совершенно вѣрно, живой пеликанъ, но при­
чемъ же оглодокъ—Бобровъ Оглодок ъ?
120

Все сіяло на немъ, безукоризненно чистое бѣлье, безупреч­
ная во всемъ опрятность, ровно подстриженная борода, не очень
коротко, не очень длинно, въ мѣру, ровный безъ хрипинки голосъ­
отчетливый чистый русскій гозоръ и безъ высокаго лыковскаго
оканья, и безъ московскихъ пряниковъ, чисто, какъ надо, и улыбка
одна и та же, блеснетъ и заморозитъ, а идетъ шибко и строго—
начальный человѣкъ, а когда станетъ и когда садится, когда
руку подастъ, такая во всемъ увѣренность, ровно за плечами
Петропавловская крѣпость.
Нахабинъ не разъ въ разговорѣ съ губернаторомъ не то,
чтобы жаловался, нѣтъ, а такъ къ слову поминалъ слѣдователя
и не очень лестно. Нахабинъ ссылался на всякіе студенецкіе
слухи, и что слѣдователь какой­то неудобный. Студенепкій пред­
водитель Бабахинъ отзывался о Бобровѣ, какъ о человѣкѣ
непріятномъ. Моровой батюшка о. Ландышевъ писалъ и въ Петер­
бургъ и въ Москву, и всѣ ландышевскіе извѣты намекали на
какую­то тайную, ничѣмъ неуловимую душетлительную дѣятель­
ность Боброва, отъ гордыни и высокоумія проистекающую. И
прокурорскій надзоръ не былъ доволенъ слѣдователемъ, но замѣ­
чаній ему сдѣлать не могъ: и не въ чемъ и не за что.
Словно по тайному уговору всѣми чувствовалось тяжелое
что­то, неудобное, камень, и такое обузное, будь хоть какая воз­
можность придраться, придрался бы и сбросилъ бы съ себя эту
обузу, камень, и было­бъ какъ­разъ то самое, чего такъ всѣми хотѣ­
лось. Бсѣ донесенія, доносы, кляузы, ябеды, извѣты, всѣ раз­
говоры и толки сводились къ тому, чтобы убрать изъ Студенца
слѣдователя. Жить съ Бобровымъ въ братствѣ и пріязни никто
не соглашался.
И неоднократно приступали къ начальству, но сокрушали
роги свои.
Бобровъ никакихъ повышеній не получалъ, никакихъ наградъ,
но и переводить изъ Студенца его не переводили: окружный
судъ всегда становился на его сторону, цѣня въ Бобровѣ слѣ­
дователя.
Что же такое, кому и чѣмъ мѣшаетъ Бобровъ, чей вѣкъ
заѣлъ, кому сталъ поперекъ дороги?
Живетъ онъ себѣ самъ по себѣ, ни въ дрязги не встре­
ваетъ, ни въ какія исторіи не впутывается, никого не ссоритъ,
121

никого не миритъ, и не крестить и не вѣнчаетъ, и самъ не ссо­
рится и самъ не дружитъ. Онъ свое дѣло дѣлаетъ и дѣлаетъ
его честно со всею строгостью безъ единой поблажки, никому не
льготя безъ всякихъ попущеній, и другого болыпаго знать не
знаетъ и знать не хочетъ. Ему никого не надо, ни на что онъ не
жалуется, никому и ни о чемъ не плачется, онъ свое дѣло дѣлаетъ
честно, а живетъ себѣ самъ по себѣ.
Да за что же такое?
Праведенъ, только что нѣтъ осіянія — вѣнца славы вокругъ
его головы... да кто же онъ? Богоненавистникъ, христопрода­
вецъ, врагъ Божій, врагъ проклятый, пятая страшная язва— бичъ
и истребитель рода человѣческаго? И этотъ Рогачъ, этотъ
Оглодок ъ, этотъ обезьянскій гоготъ, это хихиканье, эти недоб­
рые взгляды?
Въ чемъ же дѣло?
А вотъ, вѣрно, въ этомъ... въ этомъ­то и дѣло, въ этой жизни
его п р о ­ с е б я, въ этой замкнутости его, въ этой его особли­
вости, въ томъ, что ни кумъ, ни сватъ, ни пріятель, самъ, одинъ,
онъ—Бобровъ. Вотъ въ этомъ­то самомъ, отчего человѣка про­
стого, ну карты тамъ и всякіе грѣшки за нимъ, и коготокъ и
еще кое­что, исправника Александра Ильича Антонова съ души
воротитъ.
Терпѣлъ Александръ Ильичъ, терпѣлъ и при всемъ благо ­
душіи своемъ дошелъ таки до концовъ, вызвалъ къ себѣ „пажа"
Иашку­П а п а н а—и за двадцать пять копеекъ къ общему удо­
вольствію босякъ высадилъ окна слѣдователю.
Ровно въ десять Бобровъ въ своей камерѣ и въ десять
вечера подымается къ себѣ на верхъ. Для писаря есть обѣден­
ный перерывъ, но самъ онъ остается въ камерѣ, въ камерѣ и
чай пьетъ за столомъ, покрытомъ чистой свѣжей клеенкой. Кипы
бумагъ и дѣлъ на столѣ. Бобровъ надѣваетъ золотое пенснэ и
подписываетъ бумагу за бумагой. Около стола его въ полу
сдѣлалось углубленіе, тамъ стоятъ арестанты: ихъ много приво­
дить всякихъ. А онъ сидитъ прямо, руки на столѣ,—пальцы
сухіе, долгіе, какъ пристыли, спрашиваетъ ровнымъ голосомъ съ
окаменѣвшимъ неподвижнымъ лицомъ и глядитъ прямо въ глаза,
съ кѣмъ бы ни говорилъ. Лыковскій товарищъ прокурора сму­
щается отъ этого ровнаго голоса и прямого взгляда, а лыковскій
122

товарищъ прокурора—извѣстная собака. Писаря у Боброва
долго не служатъ, часто мѣняются, не выносятъ бобровской замк­
нутости, и Парменъ Никитичъ Каріевъ, теперешній письмово­
дитель, и мѣсяца не прослуживъ, подыскиваетъ другое мѣсто.
А Бобровъ все сидитъ, такъ безъ малаго двадцать лѣтъ сидитъ,
прямо, прямой, окаменѣлый весь, и воротнички его кажутся,
какъ камень, и голосъ— слова падаютъ, какъ камень.
Всякій виновный зналъ, что изъ камеры Боброва одна
дорога—въ острогъ. Одна дорога, другой не было, а третьей не
будетъ. И, переступая слѣдовательскій порогъ, всякій обвиняе­
мый прощался съ волей: вернуться домой не было надежды.

]23

ГЛАВА ВТОРАЯ.

КОНЦЫ ЗЕМНЫЕ

S

Сергѣй Алексѣевичъ Бобровъ—лыковскій: родился онъ въ
Лыковѣ, и въ гимназіи учился въ Лыковѣ, и женился въ Лыковѣ,
и служба его началась въ Лыковѣ.
Отецъ его служилъ бухгалтеромъ въ казначействѣ, очень
точный былъ человѣкъ и за свою точность опекуномъ состоялъ
у людей богатыхъ и большія деньги на рукахъ держалъ, и всѣ
его уважали. А кончилъ старикъ нескладно, запутался въ чемъ­
то и ужъ безъ мѣста дожилъ свои послѣдніе дни.
Несчастье съ отцомъ не получило бы такой огласки, не вы­
звало бы столько шума и того злорадства, какое пробуждается
у людей непотерпѣвшихъ къ облихованному человѣку, не будь
за отцомъ такой безупречной славы.
Но это ужъ въ концѣ дней отцовскихъ, а до тѣхъ поръ
былъ отецъ въ чести и славѣ, и домъ Бобровыхъ былъ на хоро­
шемъ счету.
Въ домѣ у Бобровыхъ муху было слышно.
Въ домѣ ходили на цыпочкахъ и отецъ, и сынъ, и прислуга:
надо было охранять Марью Васильевну, мать, которую и муха ­
могла обидѣть.
Все и дѣлалось для одной Марьи Васильевны.
А Марья Васильевна, уставившись въ одну точку, по цѣлымъ
долгимъ томительнымъ тяжкимъ часамъ сидѣла, молча, не дви­
гаясь, на диванѣ.
Такой помнитъ мать свою Бобровъ, и это его первая, на всю
127

жизнь сохранившаяся память изъ далекихъ первыхъ дней, первой
горести, когда онъ, только­что научившись молиться за папу и
маму, не могъ самъ по себѣ рѣшить, можно ли и надо ли мо­
литься за лавочника Желткова, у котораго въ лавкѣ такой вкусный
лыковскій пряникъ; когда онъ, бывало, возьметъ между ногъ по­
лѣно, да съ полѣномъ по двору, что, говорятъ, на конѣ ѣздитъ;
когда онъ изъ кубиковъ на полу печку складывалъ и разъ чуть
пожара не сдѣлалъ.
И еще вспоминаются ему ночи, просыпается онъ ночью отъ
какого­то рѣжущаго сухого всхлипа и съ захолонувшимъ сердцемъ
открываетъ глаза: мать сидитъ на постели, а около на стулѣ
сидитъ или стоитъ надъ кроватью отецъ и что­то все говоритъ
и, кажется, все одно и тоже, одни и тѣ же слова, то скоро, то
тише, потомъ, какъ маятникъ, ровно. И такъ до разсвѣта,
когда мать засыпала, а отецъ, закутавъ ее въ три одѣяла и такъ
подтыкавъ кругомъ, чтобы и щелки клопиной не оставалось, долго
и часто крестилъ ее, долго прислушивался и, сгорбившись, на
цыпочкахъ выходилъ въ сосѣднюю комнату и тамъ, не раздѣ­
ваясь, только что безъ сапогъ, ложился на диванъ, и какъ­то
виновато—на самый краюшекъ, и должно быть, жестоко трясло
его, потому что, и одѣтый, съ головой кутался въ свое сѣрое
одѣяло и все ворочался, поджимая ноги, пока не свертывался
клубкомъ.
И такія ночи повторялись.
Ночи повторялись не часто, но при всей тяжести ихъ, ка­
залось, часто, и привыкнуть къ нимъ нельзя было.
Мальчикъ Бобровъ ни разу ничѣмъ не обнаружилъ, что въ
такія ночи и онъ не спитъ, не опитъ и все видитъ. До крови
прикусывалъ онъ себѣ губу, чтобы сдерживать слезы, и было
ему жалко, и жальче ему было мать.
На другой день, когда послѣ тяжелой ночи мать, уставившись
въ одну точку, молча, сидѣла на диванѣ, онъ все вертѣлся
передъ ней, по собачьи юлилъ передъ ней и въ глаза ей за­
сматривалъ,—и она смотрѣла на него и не видѣла. И онъ ти­
хонько отходилъ въ уголокъ и тихонько складывалъ кубики,
строилъ печку.
Ну, что бы ему въ такія минуты приласкать ее, рученками
своими охватить ее крѣпко­на­крѣпко!
128

Или кто­то тяжко обидѣлъ ее, или совсѣмъ не обидѣлъ, а
такою пустилъ въ мірѣ жить, и вотъ передъ нею—одна тяжкая
ночь.
Что­то смутно копошилось въ его дѣтской душѣ, и было
ему жалко, а выхода жалости не было. Онъ тихонько складывалъ
кубики, строилъ печку, пока сама мать не замѣчала его.
И тогда было очень весело, и все забывалось.
— Грубый вы человѣкъ!—какъ­то ночью однажды сказала
мать отцу.
Это онъ услышалъ ночью, въ тяжелую ночь, и съ тѣхъ
норъ стало ему отца жалко, какъ было жалко мать, и сталъ онъ
слѣдить за отцомъ.
Когда въ домѣ бывало благополучно —Марья Васильевна
молча не сидѣла на диванѣ, а что­нибудь дѣлала—рукодѣльнн­
чала или читала книжку, отецъ обыкновенно смѣшное все
разсказывалъ и всѣхъ представлялъ, отчего сама Марья Василь­
евна смѣялась, но послѣ тяжелыхъ ночей отецъ притихалъ, и
ужъ никакихъ разговоровъ въ домѣ не было слышно.
Однажды въ сумерки мальчикъ тихонько вошелъ къ отцу
въ его комнату, отецъ не сидѣлъ за бумагами, какъ всегда, а
стоялъ передъ образомъ. Васѣла въ его комнатѣ надъ столоыъ
большая икона Божьей Матери, старинная, почернѣвшая вся, зо­
лотомъ писанная—Величитъ душа моя Господа. Стоялъ
отецъ передъ Божьей Матерью и какъ­то чудно— голова его
крѣпко была вдавлена въ плечи, словно силился онъ поднять
неподъемную тяжесть, а когда обернулся, слезы дрожали въ
глазахъ.
— За мамочку!—виновато сказалъ отецъ,—за мамочку, чтобы
ей легче было, а мнѣ ничего, мнѣ болѣзни пускай всякія, я за
мамочку.
.Грубый вы человѣкъ! " —не выходили изъ головы слова
матери, и, вспоминая ихъ, онъ видѣлъ отца передъ образомъ, какъ
молился отецъ за м а м о ч к у, и сейчасъ же видѣлъ мать, какъ
ночью плачетъ мать безпомощно.
„Грубый вы человѣкъ!"— повторялись .слова матери.
У матери на душѣ что­то тяжелое, а отецъ въ чемъ­то ви­
новенъ, но въ чемъ тяжесть ея и въ чемъ вина его, мальчикъ
9

12»

не могъ разобраться и, складывая кубики— печку свою, все ду­
малъ и думалъ, а сердце ныло отъ жалости.
И однажды онъ положилъ въ печку щепокъ, досталъ спи­
чекъ и зажегъ...
Придя въ возрастъ, когда ужъ вмѣстѣ съ отцомъ сталь онъ
охранять мать, понялъ Бобровъ, что отецъ его самый обыкно­
венный, какихъ въ Лыковѣ сколько угодно, и звѣздъ не хва­
таетъ съ неба и всякіе грѣшки за душой, а мать —другой такой
въ Лыковѣ нѣтъ, и для нея не отецъ, одинъ ангелъ Господенъ
былъ бы настояшимъ другомъ и хранителемъ.
Марья Васильевна ни на какую болѣзнь не жаловалась, не
заморышъ чахлый, дышащій на ладанъ, была она совсѣмъ здо­
ровая, и голосъ у ней былъ сильный и громкій. Глядя на нее,
какъ вообще глядитъ, встрѣчаясь, человѣкъ на человѣка своимъ
надѣлеиным7> зрѣніемъ, но лишеннымъ видѣнія, обездоленнымъ
глазомъ, можно было подумать, да такъ и думали, что жизнь для
нея—разлюли малина.
А ей Богомъ даны были глаза, таКіе вотъ самые—и она ви­
дѣла. И все, что она видѣла, шло ей въ душу. И она мучилась
оттого, что все видѣла. И еще мучилась, что, какъ есть, одна
была, а одному нелегко на свѣтѣ быть. И еще мучило ее то,
что люди, безъ которыхъ не прожить жизнь, подходили къ ней
по своііскп, съ своею короткою общею мѣркою, и общенія не
умиряли ее. а только ранили.
Дѣла она искала себѣ, чтобы чѣмъ­нибудь заполнить дни,
и, найдя дѣло, скоро бросала его: люди, съ которыми волей­не­
волей приходилось ей сталкиваться, общаго, кромѣ дѣла, ничего
съ ней не имѣли, чужіе ей совсѣмъ, а такой съ чужими— не
дѣло, а мука. Да и подходящаго дѣла ей не было. Дѣло, вѣдь,
ея совсѣмъ не житейское! Она только, измучившись, хваталась
за дѣла, отъ измученности своей вѣрила, что въ ннхъ—покой ея.
Что­то надо было ей сдѣлать, и она знала объ этомъ, не
знала только, чго сдѣлать, и еще больше мучилась.
Сколько разъ собиралась она уѣзжать изъ Лыкова на край
свѣта куда­то, въ пустыню какую­то, гдѣ совсѣмъ нѣтъ людей.
И тогда въ домѣ начинались сборы. Огецъ покорно собиралъ
ьещп, какія будто бы въ дорогу ей нужны. Но какъ­то сама
собой наступала минута—и Марья Васильевна оставалась дома.
130

И опять приходили тяжелыя ночи.
Поводъ всегда находился: какая­нибудь встрѣча, какой­
нибудь гость — со временемъ въ домѣ у Бобровыхъ гостей не
бывало, отецъ понемножку всѣхъ отвадилъ— или отъ какого­ни­
будь разговора, отъ какого­нибудь слова и, кажется, совсѣмъ
незначущаго, но падающаго больно на измученную душу,—только
съ годами можно было усвоить и крѣпко держать въ памяти,
чего нельзя было даже и намекомъ касаться при матери. Да
мало ли еще сколько вещей вызывали тяжелыя думы —тяжкія ночи.
Вели ты раненъ, и самъ вольный воздухъ растравить
тебѣ рану.
Какъ рѣдокъ былъ день бобровскаго благополучія!
Если все, кажется, до мелочей было предусмотрѣно, всякія
распоряженія по хозяйству отданы, комната прибрана и вездѣ
наведенъ тотъ порядокъ, какой любитъ Марья Васильевна, —вещи
размѣщены на столѣ ея по ея выбору, и воды для умыванья наго­
товлено много— чистоплотность у Марьи Васильевны доходила до
какой­то болѣзненности, и все такъ, какъ надо ей, и только про­
тяни руку, все есть, бѣда приходила съ другого конца.
День начинался съ того: или Марья Васильевна сонъ дур­
ной видѣла или какая­нибудь вещь, нужная ей, прямо изъ
подъ рукъ у ней исчезала, какой­нибудь гребешокъ, какая­ни­
будь подвязка.
И все шло прахомъ.
А дурные сны снились Марьѣ Васильевнѣ не рѣдко, а
вещи теряла она сплошь да рядомъ. Вещи­то никуда не теря­
лись, никто ихъ не трогалъ, и никуда ихъ безъ нея не пере­
кладывали, —лежали онѣ подъ самымъ ея носомъ, на глазахъ у
нея, да она ихъ не видѣла, , смотрѣла и не видѣла.
И вое шло прахомъ.
И каждый разъ каждое волненіе ея казалось ей послѣднимъ,
которое доканаетъ ее, ея концомъ. И каждый разъ она одного
просила—смерти.
И въ домѣ жили подъ страхомъ этой смерти.
Уставившись въ одну точку, не двигаясь, молча, сидѣла
Марья Васильевна на диванѣ. И такъ проходили часы­долгій
томительный тяжкій день.
А отепъ украдкой въ сумерки становился передъ образомъ
9»

1В1

въ своей комнатѣ, передъ Божьей Матерью—Вел ичитъ душа
моя Господа, и стоялъ чудно, голову крѣпко вдавивъ въ.
плечи, словно силился поднять неподъемную тяжесть.
И вотъ ей легчало... Въ слезахъ вся прощенья она просила,
что мучаетъ всѣхъ, измучила совсѣмъ.
И Боброву хотѣлось тогда унести мать туда, на край свѣта,
туда, въ ту пустыню, гдѣ людей совсѣмъ нѣтъ, и онъ чувствовалъ
въ себѣ огромную силу, которая дастъ власть ему сдѣлать такъ,
по­своему.
— Мамочка, насъ прости, мы передъ тобой всѣ виноваты.
А отецъ сѣменилъ,,. руки ея цѣловалъ, что­то бормоча без­
словесное, и слезы дрожали въ глазахъ, какъ за молитвой пе­
редъ образомъ.
Такъ прошло дѣтство тревожное, на сторожѣ, съ одной глав­
ною мыслью, какъ бы чѣмъ не разстроить мать.
Вели выдавались дни, когда мать казалась веселой и отецъ
на радостяхъ балагурилъ, мысль, что этотъ тихій часъ можетъ
въ одинъ мигъ кончиться отъ какого­нибудь звонка неожидан­
наго, отъ какого­нибудь воспомпнанія горькаго, какое нежданно
всплыветъ въ памяти матери, не покидала Боброва. И онъ, ни­
чѣмъ не обнаруживая этой мысли своей, держался на сторожѣ,
научился не забываться, навыкъ разечитывать каждый свой шагъ,
чтобы какъ невольно не раздражить мать.
Пропасть между людьми вскрывается не тогда* когда они
умышленно раздражаютъ другъ друга, а когда, не вѣдая, нб
хотя и совсѣмъ не желая, даже напротивъ, желая совсѣмъ дру­
гого, невольно одинъ ранитъ другого. Тутъ ужъ, значить, у
души съ душой въ самой основѣ нѣтъ никакой связи, и люди
совсѣмъ чужіе.
Учился Бобровъ хорошо, но ничѣмъ не выдѣлялся. У него
все какъ­то было, всѣ дары, и все онъ могъ хорошо исполнить,
на все годился, всѣмъ одарованъ, но такого особеннаго чего­ни­
будь, устремленности на одно излюбленное, дара особеннаго,
ему только даннаго, не было.
Послѣ гимназіи онъ поѣхалъ въ Петербургъ въ универси­
тета. И въ Петербургѣ все шло гладко, и ученье и жизнь. Отецъ.
посылалъ ему денегъ, правда, не такъ уже много, чтобы не ду­
132

мать оденьгахъ, но онъ привыкъ все разсчитывать и нуждаться
не нуждался.
Когда онъ былъ на послѣднемъ курсѣ, съ отцомъ случи­
лась бѣда. Но ужъ онъ въ живыхъ не засталъ стариковъ, одни,
въ бѣдѣ такъ они вмѣстѣ и ушли: отецъ, въ дугу согнутый,
облихованный, мать—съ остановившимися глазами, которые все
видѣли, измученная вся.
Больше не суетился старикъ, не стоялъ у иконы своей,
передъ образомъ, больше не просила она смерти, успокоилась.
Сперва мать померла, а за ней, и совсѣмъ незамѣтно, потянулся
старикъ.
„Какъ же такъ я мамочку одну оставлю, ей и посердиться
не на кого будетъ!" —вспоминались Боброву слова отца: это
когда онъ разъ въ шутку предложилъ отцу вмѣстѣ въ Петер­
бургъ проѣхать государя посмотрѣть, —у старика была завѣтная
мечта, и спалъ и видѣлъ старикъ увидѣть государя и непре­
мѣнно поговорить съ нимъ, о чемъ поговорить, и самъ онъ не
зиалъ, а должно быть, о мамочкѣ, такъ что­нибудь.
Похоронилъ Бобровъ стариковъ своихъ, домишко продалъ,
получилъ тысячу рублей изъ сберегательной кассы—старикъ
эту тысячу скопилъ, на книжку для сына откладывалъ, сдалъ
государственный экзаменъ и поѣхалъ за границу.
Годъ провелъ Бобровъ за границей, въ Парижѣ, и тамъ
жизнь такъ же ровно шла, какъ и въ Петербургѣ, до всего до­
бивался онъ, все хотѣлъ вывѣдать, высмотрѣть, перенять. И
вернулся онъ въ Россію не въ Петербургъ, не въ Москву, а въ
родной свой Лыковъ,—кандидатомъ въ Лыковскій судъ.
По отцу встрѣтили Боброва въ Лыков Ь не очень друже­
любно, недружелюбно и подозрительно, но ужъ скоро замѣтили
его исполнительность и серьезность въ отношеніи дѣла и черезъ
три года назначили въ Студенецъ слѣдователемъ.
Бобровъ женился и цереѣхалъ въ Студенецъ.
'Вхалъ онъ на новую свою должность съ самыми благими
намѣреніями— годъ заграничный парижскій оставилъ въ немъ
неизгладимый слѣдъ, и дѣло его въ Студенцѣ представлялось
ему широкой общественной дѣятельностыо на благо не только
Студенца, а и всей Россіи.
Въ Студенцѣ прежде всего попробовалъ онъ сблизиться съ
183

мѣстнымъ обществомъ, но изъ общеній своихъ вынесъ самое
горькое чувство.
И, осторожный, разсчетливый, не разъ и не два онъ провѣ­
рялъ себя.
„Можетъ, онъ ошибается? И если всѣ кажутся ему такъ гру ­
бы, ну, въ глубинѣ­то души, вѣдь, долженъ же каждый
чувствовать себя такимъ, каковъ есть на самомъ дѣлѣ, чувство­
вать, знать и мучиться?"
Но этотъ прописной вопросъ его заглушенъ былъ другимъ
вопросомъ:
„Да у всякаго ли есть она, эта глубина, глубина души
хваленая, чтобы чувствовать?"
Нѣтъ, онъ не ошибался.
„Люди вообще существа грубыя,"—тогда это въ немъ такъ
и врѣзалось.
'
И никогда такъ близко не вспоминалась ему мать, Марья Ва­
сильевна, какъ въ эти первые дни его дѣловой отвѣтственной
жизни. Только матери дано было и близко было горнее и пред­
вѣчное, а ему—дальнее. Вя истонченную душу, глаза ея съ ея
видѣніемъ взялъ онъ мѣриломъ суда надъ людьми, и вынесъ
свой жестокій приговоръ.
„Люди вообще существа грубыя,—и ужъ скоро добавилъ
онъ,—и глупые,— какъ добавитъ впослѣдстіи,—и лютые".
И Бобровъ началъ свою дѣятельность, развивая въ себѣ до
совершенства всѣ качества слѣдователя: строгость, судебное
безпристрастіе, точность, неутомимую цѣпкость и чутье песье.
Й все это, весь свой трудъ полагалъ онъ во имя закона.
Хорошъ или дуренъ законъ, но въ законѣ видѣлъ онъ
единственную крѣпкую узду, чтобы сдерживать людскую гру­
бость, и въ законѣ, только въ законѣ видѣлъ онъ спасеніе Рос­
сіи, безъ чего, казалось ему, Россіи не быть.
Такъ началась дѣятельность Боброва.
До какихъ бы краевъ дошла она въ другихъ благопріятныхъ
условіяхъ, одинъ Богъ вѣсть: силу онъ чувствовалъ въ себѣ
огромную, сила не отпускала его, а росла съ дѣлами, —и каза­
лось, онъ могъ бы совершить невозмояшое, какъ тогда, въ ми­
нуты жалости своей, когда хотѣлъ мать свою на край свѣта
унести, въ пустыню, гдѣ нѣтъ совсѣмъ людей.
134

Въ семейной жизни Боброву не повезло.
Счастливо начавшаяся жизнь его съ Прасковьей Ивановной
скоро кончилась несчастно. Не такъ ему хотѣлось, и не такъ
было тому дѣлу быть, да ужъ судьба.
Если мать Марья Васильевна представляла собой одинъ
духъживый, и это сказывалось во всемъ, въ улыбкѣ, въ
глазахъ и особенно въ губахъ ея, а въ тѣлѣ ея было настолько
теплоты живой, насколько надобно ея для жизни, въ которой
горѣлъ духъ, Прасковья Ивановна—лице земное по своему
горѣла, и напруженныя губы ея, казалось, вотъ лопнутъ.
Боброву памятенъ вечеръ первой ихъ встрѣчи: ладонь ея,
когда онъ прощался, пыхала при прикосновеніи, и онъ, какъ
обожженный, ушелъ тогда домой, и съ той минуты только что
о ней и была у него одна мысль, только о ней. И когда, встрѣ­
чаясь, онъ говорилъ съ ней, слова ея пустяшныя, вдругъ значи­
тельный, были для него знаками того самаго существа ея, что
обожгло его въ ихъ первую встрѣчу.
И какъ у матери сущность ея—духъ живый, горящій
въ ней, покорялъ себѣ въ неволю на всю жизнь, такъ у жены
сущность ея—л ице земное, пламенность, одна, бездушная,
кровь покоряла навсегда.
Тайна сія велика есть.
Прасковья Ивановна, такъ Богомъ одаренная, была до конца
желанной, поскольку, желая и дѣйствуя, оставалась сама собою
въ своей самости—животнымъ прекраснымъ и добрымъ, и
становилась невыносимой—мелочной и мелкой, сварливой и за­
вистливой, жадной и жестокой, какъ только выказывался въ ней
человѣкъ не безыменный, а съ метрикою, занимающій опредѣлен­
ное мѣсто въ обществѣ.
,
Эта­то человѣкость и поставила Прасковью Ивановну въ
уровень мѣстнаго общества, сдѣлала ее всюду своимъ человѣкомъ,
столпомъ во всякихъ студенецкихъ дрязгахъ. Прасковья Ива­
новна заняла одно изъ первыхъ мѣстъ среди клубныхъ дамъ.
Хорошая хозяйка, она могла перекричать любую базарную
торговку, сдѣлать выгодно покупку— а базаръ—воръ!—и надуть
ее было такъ же трудно, какъ бабушку Д в и г а л к у—Филиппьеву,
которая, волшебствуя бобомъ и ключами, на бобѣ и ключахъ
своихъ ржавыхъ чайную открыла—К о л п а к и.
186

Если бы не Бобровъ съ своимъ норовомъ, Прасковья Ива­
новна не только не побрезговала бы приношеніями, а, надо по­
лагать, развела бы сущее людодерство, в ы х о д ъ установила бы—
поборъ за дѣла слѣдовательскія, и далеко оставила бы за собой
исправничиху Марью Северьяновну, а Марья Северьяновна— у
ней на всякой вещи имя ея цвѣтами да букетами вышито, жер­
девскіе Чортовы сады къ рукамъ прибрала.
Въ первый годъ женитьбы у Боброва родилась дочь. Домъ
округлился. И жить бы поживать слѣдователю со слѣдователь­
шей, но ужъ на слѣдующій годъ не стало для Боброва его сча­
стливаго дома,— одно названіе, домъ.
На первый день Пасхи горничная со злости на барыню, не­
довольная праздничнымъ иодаркомъ, положила къ Боброву въ
карманъ письма Прасковьи Ивановны: отъ товарища прокурора
Удавкина къ Прасковьѣ Ивановнѣ.
Вотъ тебѣ за пасхальный подарокъ!
И можетъ быть, лучше было бы для него такъ, безропотно
и послушно, такъ, не читая, и передать женѣ эти письма.
Бобровъ этого не могъ сдѣлать.
Тотъ пламень, что обжогъ и покорилъ его навсегда, огонь
преисподній—гроза, огонь—пучина— опустошеніе, кровь съ той
же силой ножомъ врѣзался ему въ сердце. И боль вызвала въ немъ
отчаянное любопытство: съ какимъ отчаяннымъ наслажденіемъ
перечитывалъ онъ строчки, въ которыхъ ясно описывалось отно­
шеніе товарища прокурора къ его женѣ.
Кончилъ читать, сложилъ такъ, какъ было, и, собравъ въ
себѣ весь норовъ свой, все упорство, и, ничѣмъ не обнаруживая
чувствъ своихъ, Бобровъ передалъ письма женѣ, какъ пустяки
какія, какъ шпильки, безъ всякихъ словъ.
Съ этихъ поръ жизнь его пошла уединенно и одиноко,—
забывай, значитъ, прежнее!
Въ домѣ все осталосъ по­старому, такъ же приходили
гости, какъ и прежде, еще больше гостей, еще чаще устра­
ивала вечера Прасковья Ивановна, еще чаще наѣзжалъ изъ
Лыкова Удавкинъ, товарищъ прокурора, и было очень весело.
Бобровъ появлялся на люди только къ чаю и опять уходилъ
въ свою комнату.
Родилась вторая дочь.
13ё

И когда сказали ему, что у него родилась дочь, онъ при­
нялъ извѣстіе необыкновенно спокойно, вошелъ къ женѣ, и такой
выдержанный, каменный весь, сталъ передъ ней, и вдругъ
всхлипнувъ, какъ мать когда­то въ тяжкія ночи свои, рѣжущимъ
сухимъ всхлипомъ, отъ котораго морозъ по кожѣ бѣжитъ, уда­
рилъ жену палкой.
— Сука не можетъ не метать!—ударилъ онъ ее палкой и,
не обернувшись, вышелъ.
Ужъ рѣдко Боброва видѣли съ гостями, рѣдко выходилъ
онъ къ чаю—чай ему подавали въ его комнату. А съ женой
разговоръ у него былъ простъ и коротокъ: о деньгахъ, о расхо­
дахъ, какъ съ письмоводителемъ о дѣлахъ.
Не прошло и году, а Прасковья Ивановна опять была бе­
ременна.
И тутъ произошелъ одиажды случай, ужъ окончательно
загнавшій Боброва въ его жестокое молчанное житіе.
Боброва разбудили ночью: съ барыней худо.
Что­нибудь, действительно, было неладно, ужъ разъ она сама
позвала его: съ рожденія второй дочери, съ тѣхъ самыхъ
поръ, какъ ударилъ онъ жену палкой, онъ больше не входилъ
въ ея спальню.
И вотъ въ первый разъ онъ вошелъ къ ней ночью, въ ея,
спальню.
Не подымая головы, сидѣла она на смятой постели и тихо
плакала, и было что­то за сердце хватающее въ этомъ плачѣ ея,
тихомъ и горькомъ.
Онъ пробовалъ заговорить съ ней, разспрашивать сталъ,
какъ снрашиваетъ докторъ: и что съ ней, въ чемъ дѣло, и на
что она жалуется? Но она и звука не подала въ отвѣтъ, словно
не слышала его.
Въ комнатѣ они одни были и, кромѣ нихъ, никого не было.
Онъ.стоялъ передъ ней безнадеждно, онъ чувствовалъ, какъ
тлѣетъ, какъ томится его сердце.
Онъ ей помочь готовъ, онъ ей поможетъ, онъ все для нея
сдѣлаетъ. И какъ это повернулась у него рука ударить ее! Она
одна для него, она все для него^
Онъ стоялъ передъ ней безнадеждно, и сердце его тлѣло,
томилось.
137

Л она тихо и горько плакала—зяблое, упалое дерево. И
вдругъ поднялась съ постели, твердо, крѣпко стала на землю и
неуклюже нагнулась, и ниже, все ниже—до земли, до самой
земли—въ ноги ему.
— Знаю,— сказала она,— знаю, все знаю!—сказала она непо­
хожимъ голосомъ и смотрѣла, все будто видя, и не видя, горя­
чимъ слѣпымъ своимъ глазомъ.
Съ этой ночи Бобровъ сталъ пить.
Обыкновенно послѣ службы, усѣвшись за книгу, за под­
ночь читалъ онъ, и тутъ наступала такая минута,— тишина ли
ночи и горечь полуночная, воздухъ ли, какъ самъ себѣ гово­
рилъ Бобровъ, а потомъ ужъ по привычкѣ, сложивъ книгу,
онъ пилъ и, обезумѣвъ, валился. А утромъ, безумный отъ водки,
обливался онъ холодной ледяной водой и, тщательно одѣтый,
шелъ внизъ въ свою слѣдовательскую камеру начинать дѣла.
И какая увѣренность была въ каждомъ движеніи его, въ
каждомъ шагѣ, въ каждомъ словѣ!
За плечами чувствовалъ онъ Петропавловскую крѣпость, а
жизни ему и вершка не было.
И когда было дознано, что Бобровъ пьетъ,— отъ всевидя­
щаго Бога легче схорониться, чѣмъ отъ людей!—и притомъ
пьетъ Бобровъ одинъ, запершись, втай, потиху, это не только
не вызвало къ нему сочувствія, нѣтъ, еще больше откололо его,—
иное дѣло, если бы пилъ въ компаніи, былъ бы тогда свой
человѣкъ.

138

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

МОЛЧАННОЕ ЖИТЬЕ.

Въ Петербургѣ спросишь стаканъ чаю, стаканъ и дадутъ,
въ Москвѣ спросишь стаканъ чаю, чайникъ дадутъ, въ Кіевѣ—
съ своимъ чайникомъ иди, а въ Студенцѣ—самоваръ тебѣ на
столъ да со стаканами: кого люблю, тому дарю.
Студенецъ на горѣ—лѣсная сторона. Противъ города на
другой горѣ монастырь,—нѣкогда старцы пустынные, работая
Богу и церкви Божіей, жили въ немъ, отшельники, питались
лыками да сѣно по болоту косили въ богомысліи и умной молитвѣ,
а теперь монашки лягушачью икру сушатъ,—помогаетъ отъ рожи,
да коровъ развели и молоко продавать возятъ на заводъ въ
Лыковъ,—Тихвинскій дѣвичъ­монастырь. Между горъ рѣка—
сплавная рѣка Медвѣжина. Кругомъ лѣсъ. Въ лѣсу муравей, и
нѣтъ его жирнѣе и больше, женщины ловятъ.
Деревянная рѣдкал стройка, заборы. Изъ­за тесовыхъ забо­
ровъ рѣдкія деревца— ветлы какія­то, одни прутья торчатъ. На
заборахъ подходящія остановкамъ, выцарапанные и намѣлован­
ные стихи, назидательные весьма, но совсѣмъ не для громкаго
чтенія. Покоспвшіеся домишки, крашенные въ самый неожидан­
ный цвѣтъ—цѣлая пестрая деревня, одинокій каменный домъ
Нахабина съ золотыми львами на воротахъ —живетъ Наха­
бинъ богатымъ обычаемъ, трехъэтажная Опаринская гостиница,
да кирпичный красный сундукъ — номера Бабашкова, камен­
ный бѣлый соборъ и острогъ бѣлый каменный.
Улицы немощеныя, отъ тротуара до тротуара— стоялая лужа,
переходъ черезъ улицу по доскамъ, доски отъ ветхости вби­
141

лись въ грязь, и по осени, знай, подвязывай калоши, а то
зачерпнешь.
По угорамъ лужайки, у домовъ огороды. Лужайки обхожены
коровами и лошадями, огороды по веснѣ благоухаютъ особенно­
весенней городской поливкой.
Въ лужахъ, какъ мертвыя, дрыхнуть студенецкія свиньи,
и лишь какой поросенокъ бродитъ по уши въ липкой грязи.
Городская жизнь идетъ не густо, не валко отъ новаго и
до новаго года, который встрѣчается дважды: и въ Васильевъ
вечеръ, какъ полагается, и тридцатаго на Анисью—на Анисью
каждый для себя встрѣчаетъ, на день будто бы жизни прибавится.
Въ канцеляріяхъ скрипитъ перо и щелкаетъ машинка. Въ
пожары быотъ въ набатъ. Озорники озорничаютъ: наклеиваютъ
Боброву на окна вещи совсѣмъ неподходящія, сложенный на
манеръ кораблика изъ синей канцелярской бумаги, или выма­
жутъ ручку звонка масляной краской, огадятъ крыльцо, или
пошлютъ цѣнной посылкой морковь какую, ну, хоть той же учи­
тельницѣ Февралевой, откладывающей изъ своего жалованья на
поѣздку въ Петербургъ учиться. Лѣтомъ, когда дамы выходятъ
на Медвѣжину купаться, кавалеры залегаютъ въ кусты. Пла­
вать никто не умѣетъ, а плещутся у берега и визжать, и только
одна слѣдовательша Боброва выплываетъ на середку.
Временамъ и срокамъ ведется свой особый студенецкій
счетъ. Для вящей точности приводится не годъ, не день, а нѣкое
событіе лѣтописное, достойное памяти.
— Въ тотъ самый годъ,—такъ говорятъ, —когда покойный
мировой судья Иванъ Михайловичъ Закутинъ выбилъ окна Будаеву
адвокату.
И такъ еще:
— Въ тотъ самый годъ, когда кладбищенскій попъ Азбу­
ковъ со свояченицей своей Анфусой запарилъ въ банѣ въ два
вѣішка попадью свою и получилъ члена консисторіи.
Или еще вотъ какъ:
— Въ тотъ самый годъ, когда старшая дочь Пропенышева
Ираида выбросилась изъ окна: „Полечу, говорить, къ Богу!" ­
и разбилась на смерть.
Есть въ Студенцѣ и для погоды свой особый барометръ.
Въ верхнемъ этажѣ управы держать сумасшедшихъ: если сумас­
148

шедшіе поютъ—къ иеремѣнѣ,­ кричатъ—жди ненастья, а ведутъ
себя тихо, будетъ вёдро.
Зимою много снѣга и крѣпкій морозъ. Лѣтомъ—пыль, зной,
комары. Въ августѣ начинай топить печи.
Защурить солнце свой рыжій осоловѣлый глазъ изъ­за
двухъ блиновъ­тучъ, сядетъ за гнилые заборы, и закрываютъ
по домамъ ставни, и ужъ весь городъ—на боковую.
И только свѣтятся окна клуба.
Студенецкій общественный клубъ— мѣсто покоища и пагубы.
Пять клубныхъ комнатъ—во всѣхъ одинаково желтоватыя
подъ орѣхъ обои, крашеный полъ. Въ гостиной у дивана по
стѣнѣ жирныя головныя пятна—слѣдъ добросовѣстной работы
студенецкаго парикмахера ІОлина—Г ришки Отрепьева, въ
красномъ углу просиженное кресло—съ незапамятныхъ временъ
обивка разрѣзана ножомъ. Висячія съ подвѣсками лампы. Про­
пойный табачный духъ.
Клубная библіотека рядомъ съ уборной.
„Пройти въ библіотеку",—означаетъ: „пойду въ уборную".
А въ уборной среди всякихъ непечатныхъ заборныхъ сти­
ховъ и восклицаній начертана историческая надпись, сохранив­
шаяся отъ дней свободы.
„Да здравствуетъ республика!"
Зимою въ клубѣ выписываются газеты, лѣтомъ не выписы­
ваются: въ жару не до чтенія, и кому читать?
Клубная горничная Лизка вся въ розовомъ, съ завитками—
общественная кружка, такъ величаютъ горничную клуб­
ные пріятели. Клубный поваръ Василіи, и въ снѣди и въ питіи
славный, а въ своемъ мороженомъ несравненный: увѣряли,
между прочимъ, что кладетъ Василій въ мороженое, и притомъ
совсѣмъ незримо, мелко­на­мелко истолчеинаго перцу. Клубный
буфетчикъ Ермолай Игнатычъ, бывалый на Дальнемъ востокѣ,
неподражаемо кричалъ уткой и поѣздомъ, и всю закуску подъ
сѣткою держитъ и не столько отъ мухи— зимой какая же муха!—
а чтобы кто чего, захватя,.не унесъ.
Старшина клуба—уѣздный членъ ГІванъ Ѳеоктистовичъ
Богоявленскій хромоногій и пьетъ и глядитъ въ оба, безъ выи­'
грыша изъ клуба не выходитъ, и хоть поймать не ловили, а
словно бы и шулеръ.
143

Клубные члены—все свои люди.
Самъ Александръ Ильичъ исправникъ —членъ первый. За,
исправникомъ—студенецкіе чины. Городской судья Налимовъ
Степанъ Степанычъ—трезвъ, какъ куръ, и лишь разъ въ году
на свои именины не уступаетъ и Ивану Никанорычу Торопцову,
а докторъ любитъ похвастать, что усидѣлъ девятнадцать буты­
локъ въ одинъ вечеръ. Земскіи начальникъ Салтановскій Нико­
лай Васильевичъ— Закон никъ, акцизный Шверинъ Сергѣй
Сергѣичъ—студенецкій спортсменъ, по университетскому знаку
необыкновенныхъ размѣровъ и въ какой­угодно свалкѣ отличить
его можно, ловкачъ поразсказать о заграничныхъ порядкахъ, а
по кличкѣ Табельдотъ или Метрдотель, какъ придется.
Агрономъ Пряткинъ Семенъ Ѳедоровичъ—послѣ двѣнадцати ре­
комендуется свиньей, чувствителенъ необычайно, рыдаетъ и
умѣетъ такъ всхлипывать, какъ весенній голубь, пріятели дра­
знятъ его Аграфеной, на которой, прикрывая чей­то грѣхъ, агро­
номъ женился, а какъ,— не помнитъ. Секретарь управы Василій
Петровичъ Нѣмовъ—разумливъ, изъ всѣхъ самый толковый, а
найдетъ волна и сидитъ по недѣлямъ въ клубѣ, горькую пьетъ.
Податной Стройскій Владиыіръ Николаевичъ—ДонъЖуанъ
студенецкій, выпивши, привязчивъ, какъ докторъ Торопцовъ, а
когда хмель разниметъ, плачетъ, какъ агрономъ Пряткинъ. Почт­
мейстеръ Аркадій Павловичъ Ярлыковъ—студенецкій охотникъ,
многочаденъ, какъ землемѣръ Каринскій. Лѣсничій Кургановскій
Эрастъ Ввграфовичъ—К о л о д а, членъ управы Семенъ Михеичъ
Рогаткинъ—подрядчикъ, поставляетъ и сѣно и лѣсъ, даже
строитъ мосты, человѣкъ простецкій, не столько самъ пьетъ,
сколько подпаиваетъ. Неизмѣнный Грохотовъ Петръ Петровичъ
ветеринаръ—Райская птица, по морозу въ одномъ пиджакѣ
ходитъ, легокъ ногами, человѣкъ, хоть и семейный, баба его
всѣмъ извѣстна, но бездоменъ, какъ Пашка—Папа нъ, босякъ
студенецкій, и удопреклоненъ: валится тамъ, гдѣ его хмель
свалитъ.
А за Петрушой ужъ всякіе: и "учителя, и канцеляристы, й
• писцы.
Изъ клубныхъ дамъ самая дѣятельная — исправничиха
Марья Северьяновна. За Марьей Северьяновной ея пріятельницы:
Анна Савиновна, жена акцизнаго, начальница ремесленной школы
144

рукодѣлья, слѣдовательша Боброва Прасковья Ивановна, докторша
Торопцова Катерина Владиміровна—Л изабудка, пѣвица Сту­
денецкая, и, хоть дальше Казани никуда не выѣзжала, но съ
заѣзжимъ человѣкомъ можетъ такъ разговоръ повернуть, словно
бы всю­то жизнь прожила въ Петербургѣ.
Въ клубѣ играютъ, ѣдятъ, разговариваютъ. Играютъ въ
рамсъ и преферансъ, рѣдко въ винтъ, а послѣ двѣнадцати—въ
желѣзную дорогу. Разговоры—студенецкія сплетни, мнѣній ни у
кого никакихъ: такъ, куда вѣтеръ.
. — Теперь, знаете, по другому считается! —любимый за­
пѣвъ, за которымъ жди отзывъ совсѣмъ противоположный вче­
рашнему.
Въ часъ по домамъ: пора и честь знать.
Дорога изъ клуба лежитъ мимо дома предсѣдателя земской
управы Бѣлозерова. Ноги не твердо, но по привычкѣ волокутъ
къ завѣтному дому предсѣдателя.
Предсѣдатель Бѣлозеровъ, студенецкій помѣщикъ, щеголь
изъ неокончившихъ лицеистовъ, держался въ сторонѣ отъ клуб­
ныхъ пріятелей, но дѣло не въ самомъ Бѣлозеровѣ, а въ В а ­
силисѣПрекрасной.
Эту Василису Прекрасную поялъ себѣ предсѣдатель прямо
на корню, какъ говорилъ Исцовъ —Пеликанъ: работала Васи­
лиса на сплавной баржѣ, надъ помпой, увидѣлъ ее Бѣлозеровъ,
остановились глаза его на Василисѣ, взыграло сердце, и
купилъ онъ ее у родителей. Въ своемъ домѣ держалъ Бѣлозе­
ровъ Василису взаперти—сидѣлъ, какъ ястребъ надъ бѣлымъ
тѣломъ, и лишь въ праздники разряженную по послѣдней модѣ
выпускалъ ее въ церковь къ обѣднѣ. И ужъ Вогъ вѣсть съ ка­
кими цѣлями, по нелюдимству что­ли своему, заставлялъ онъ
Василису раздѣваться и такъ нагишомъ прогуливаться въ го­
стиной, увѣшанной зеркалами, а самъ разляжется на диванѣ,
лежитъ и куритъ, либо велитъ полъ вытирать и безъ того, какъ
зеркало, ясный, и тоже лежитъ да покуриваетъ.
Въ щелку въ освѣщенное оКно можно все разглядѣть, не
надо и щуриться.
И въ часъ крѣпкаго студенецкаго сна, въ часъ вторыхъ
пѣтуховъ не рѣдко можно видѣть, какъ у щелки освѣщеннаго
Бѣлозеровскаго окна, дружно обнявшись, припадаютъ къ окну
10

145

полунощные ігріятели, и наступаетъ такая минута—Петруіпа
Грохотовъ ногтями царапаетъ стѣну.
Дальше дорога поворачиваетъ къ дому слѣдователя Боброва.
Пріятели не обойдутъ и его, и чей­нибудь кулакъ ужъ непре­
мѣнно дубаснетъ въ ставню, а въ верхнемъ окнѣ у слѣдователя
и не мигнетъ, упорно горитъ одинокій безсонный огонь.
Съ тѣхъ поръ, какъ съ семьей было покончено и домъ ра­
зоренъ, изъ вечера въ вечеръ оставаясь одинъ, въ молчанномъ
житіи своемъ, Бобровъ, кромѣ чтенія, большую часть часовъ
ночныхъ удѣлялъ сочиненно.
Сочиненіе его выходило замысловатое, нѣчто въ родѣ обви­
нительнаго акта и не лицу какому­нибудь извѣстному, не Сту­
денецкому подсудимому, а всему русскому народу. И было по­
хоже на то, какъ когда­то въ старину въ смутные годы дьякъ
Иванъ Тимофеевъ въ „Временпикѣ" своемъ, подводя итогъсмутѣ,
выносилъ свой приговоръ русскому народу, безсловесно мол­
чащему, а троицкій монахъ Авраамій Палицынъ судилъ русскій
народъ за его безумное молчаніе.
Отъ столповъ московскихъ, съ начала государства русскаго
до послѣдняго з&ворошенія—памятныхъ дней свободъ собиралъ
Бобровъ дѣянія народный и творилъ надъ ними свой судъ.
Обиды, насильство, разореніе, тѣснота, недостатокъ, грабле­
ніе, продажа, убійство, непорядокъ и беззаконие— вотъ русская
земля.
Нестойкій, другъ съ другомъ неладный, бредущій розно,
разбродный и смолчивый, безгласный—вотъ русскій народъ.
Къ совѣстн русскаго народа обращался Бобровъ, ибо въ
совѣсти народной—покой земли.
Что же спасетъ русскую землю, вырванную, выженнуго, вы­
битую, вытравленную и опустошенную? Кто уннчтожаетъ
крамолу? Кто разорить неправду? Что утолитъ вражду? И гдѣ
царскій костыль?— все въ розни, въ конецъ разорено! Гдѣ без­
страшныя прямыя думы, безтрепетное сердце?—думаютъ, что
правягъ и строятъ, а наводятъ землю на лихо! Безнарядье низ­
ложить русское царство, смететъ русскій народъ.
Законность, искони невѣдомая Россіи, вотъ столпъ, ко­
торымъ укрѣпится земля.
146

Сочиненіе со временемъ было заброшено, писаться ужъ ни­
чего не писалось, но вся сила его, все воодушевленіе, чувство,
проникающее каждое слово, и дерзостно и повелительно обра­
щенное къ русскому народу, къ родной землѣ, осмысливало
безсмысленную. разбитую жизнь Боброва.
Онъ зналъ, для чего ему надо по утру подняться и итти
внизъ въ свою слѣдовательскую камеру, и терпѣливо сидѣть до
вечера, допрашивать и подписывать бумаги, и на слѣдствіи во
время облавы гоняться псомъ по разбойнымъ слѣдамъ.
Законность, единственное спасеніе гибнущей Россіи, закон­
ность, выкоренить корень которой долгъ всякаго русскаго, лю­
бящаго свою родину, законность, безъ которой не можетъ быть
русскаго государства, законность, которую ироводилъ онъ въ
своей дѣятельности, была его крѣпостыо, смысломъ его жизни —
дѣломъ его души.
Сочиненіе лежало въ ящикѣ письменнаго стола, ящикъ за­
пертъ на ключъ. И проходили мѣсяцы, годы, а онъ не отпи­
ралъ ящика, не раскрывалъ тетради, но въ минуты безумія
среди одинокой ночи всѣ помыслы его обращались къ завѣт­
ной тетради, кь кресту трудовъ его, и гнѣвъ его разгорался.
Сидя передъ зеркаломъ одинь среди ночи въ ночи онъ за­
водилъ свой тайный разговоръ, свою буйную рѣчь—къ зеркалу,
къ самому себѣ, какъ съ площади московской съ Лобнаго мѣста,
­съ Петровскаго подножья отъ памятника русскаго великаго царя
къ русскому народу.
Та боль, та душащая тоска собственной своей разорен­
ное™, отъ которой воздухъ спирался и хотѣлось пить до одури,
вылились съ годами въ жесточайшія обличенія—въ плачъ
надъ разоренное іыо земли русской о погибели русскаго народа.
И вотъ будто въ рукѣ его и вяжущая, и рѣтающш сила,
знаетъ онъ и корень зла, и средство спасенія, можетъ онъ ука­
зать, чѣмъ и какъ спастись Россіи.
А съ каждымъ днемъ безтолковая жизнь приносила ему все
новыя беззаконія.
„Или ужъ самоуправство вошло въ плоть и кровь рус­
скаго народа?—спрашивалъ онъ себя,—и замѣшались всѣ люди,
а вѣка строющаяся Россія разваливается, разсыпается и по­
слѣдній русскій забываетъ свою родную рѣчь, а смерть не
ю*

147

спитъ—сильный чужой народъ вотъ полчищемъ вступитъ въ.
страну, смерть не спитъ—растерянный, расшатанный, ослаблен­
ный, оплеванный, оплевывающійся, спившійся русскій народъ—
бродникъ народъ!—безъ боя, нѣтъ, на разоренномъ полѣ сво­
емъ, предавая братъ брата, предастся врагу".
— Придутъ дни,—говорилъ онъ,— да это правда, пророче­
ство право, дни ужъ идутъ, приближается срокъ, когда живущіе­
въ этомъ дворѣне ступятъ по нему ногами своими, и затворятся
его, ворота и не отворятся болѣе и запустѣетъ этотъ дворъ —
запустѣетъ Россія!
А передъ глазами его изъ глуби вѣковъ вставала стро­
ющаяся Россія, когда клались соборы, срубались церкви, стави­
лись колокола.
Пожаръ уничтожитъ все до послѣдняго, и вновь упорно и
терпѣливо на пепелище свозятся камни и лѣсъ и снова поды­
мается стройка. Такъ городъ за городомъ застраивалъ народъ
большую землю—Русь. И чѣмъ крѣпче церковь, чѣмъ выше
храмъ, чѣмъ больше звонитъ колоколовъ, тѣмъ сильнѣе городъ,.
смѣлѣе рѣчь—русская рѣчь. Такъ храмъ за храмомъ—городъ за
городомъ строилась Россія.
И вотъ не поганый Ахмыла, Грозный царь приходитъ на
свою землю и разоряетъ свой родной русскій городъ.
— Когда новгородскаго владыку, обряженнаго шутомъ, по­
приказу царя возили по городу съ бубенцами верхомъ на бѣлой.
кобылѣ, когда всенародно поставленные на правежъ до полуты­
сячи монаховъ палицами забиты были на смерть, вотъ когда,
еще беззаконіе ядомъ вошло въ русскую кровь. И московскій
святитель, мученикъ, вѣрный и твердый сынъ Россіи, правъ. Да,
„У татаръ есть правда, во одной Россіи нѣтъ ея, во всемъ мірѣ
ты встрѣтиінь милосердіе, а въ Россіи нѣтъ состраданія даже
къ невиннымъ и правыыъ!"
И одно за другимъ изъ казней казнь, смертною для народа,
казнью, беззаконіе—съ верху разгром ъ, съ низу п о г р о м ъ
все тяжче, все неистовѣе вставали передъ нимъ изъ вѣка черезъ
Москву съ ея застѣнками, черезъ смуту съ ея предательствомъ,
черезъ Петербургъ съ его злодѣйствомъ до послѣдняго заворо­
шенія—памятныхъ дней свободъ.
Въ крови беззаконный, развращенный беззаконствомъ ужъ,
148

представлялся ему русскій народъ затворённымъ псогла­
вымъ народомъ, который въ концѣ вѣковъ, въ конечные дни
земли и свѣта бросится съ воемъ, кривляясь, пьяный отъ воли
изъ своего тысячелѣтняго плѣна на свободные народы и истре­
битъ всѣ царства.
Клопами обкидывали беззаконства родного народа, и уста
его закипали кровью.
— Когда на аграрномъ погромѣ, спаливъ усадьбу, погром­
щики выкололи глаза лошадямъ, когда въ еврейскомъ погромѣ
громилы вбивали въ глаза и въ темя гвозди, когда околодочный
въ участкѣ тушилъ папироску о голое тѣло арестантки, когда
хулиганы, ограбивъ прохожаго, отрѣзали ему губу такъ, ни для
чего, когда революціонеры убиваютъ направо и налѣво по указкѣ
какого­то провокатора, когда воры распяли купца, прибивъ его
руки гвоздями къ стѣнѣ, а ноги къ полу, требуя денегъ, когда
судья оправдываетъ явнаго убійцу­погромщика,— кто это дѣлаетъ,
какой, народъ?— и вспоминается ему, какъ недавно въ холодной
арестованные хулиганы расправлялись съ сектантомъ за его
отказъ перекреститься, обливали и били его, а полицейскіе у
окошка, сочувствуя, поощряли ихъ, и, обозленные его терпѣ­
ніемъ, повалили его на полъ лицомъ— одни сѣли на спину,
другіе ему загибали утку, чтобы сломать хребетъ, измучи­
лись, а не сломали и, наконецъ, забили ему носъ и ротъ таба­
комъ,— кто это дѣлаетъ, какой народъ?... А когда деревенскіе
парни охальники, встрѣтивъ священника, заставили его плясать,
когда на свадьбѣ подрядчикъ затѣялъ показать работнику,
какъ надо учить жену, и ременнымъ черезсѣдельникомъ билъ
по голой спинѣ чужую беременную бабу, когда конокраду
воткнули въ задъ палку, когда мать ставитъ свою дочь на
рельсы и приказываетъ броситься подъ поѣздъ: „Бросайся, ты
никому не нужна!", а другая мать ищетъ покупателя на свою
дочь, когда въ волостномъ судѣ, пытая обвиняемыхъ, одного
жгли раскаленнымъ желѣзомъ, а другого подымали на дыбу,
припекая ему пятки, третьему облили спину керосиномъ и подо­
жгли, четвертому въ половые органы вгоняли мелконарѣзанный
конскій волосъ,—кто это дѣлаетъ, какой расточенный, убившій
въ себѣ душу народъ? какая измѣнная голова, йзмѣнная землѣ
•своей, измыслила дѣла такія на пагубу себѣ и всему народу?
149

А хихикающее трусливое общество съ своимъ обезьянскимъ
гоготомъ, бездѣльное... Лѣнтяи и тунеядцы, воры, желающіе вы­
городить лѣиь свою и кричащіе на всѣхъ перекресткахъ свой де­
шевый погромный кличъ и въ этой травлѣ видящіе все русское
дѣло. Нашли занятіе! Башли себѣ русское дѣло! Нищіе душой,
слѣпые недоноски, голыши духомъ, не находящіе ничего другого
для культуры Россіи, для русскаго народа, какъ хулить и ру­
гать Россію. Нашли занятіе! Нашли себѣ русское дѣло! Про­
дажные лицемѣрные исполнители, налагающія на другихъ законъ,
а сами нарушающіе его, первые предатели, первые измѣнники,
первые злодѣи. Подлое общество, подлый народъ! Для кого же
дорога Россія, кто ей вѣренъ, кто о ней печется, кто держитъ
свою клятву служить ей неизмѣнно— непреложно—неотъятно—
нѣтъ, „я н е русскій!— отскакивалъ отъ зеркала Бобровъ,—
не русскій, я нѣмецъ, всѣ русскіе предатели и
воры!" —и стоялъ самъ для себя одинъ— откатный камень —
одинъ съ поднятымъ кулакомъ передъ всѣмъ народомъ, а стягъ
его, палка его— законъ — смертоносное знамя, какъ крестъ
воздвизалый, тихо опускался на землю, а съ нимъ погружался
во тьму и весы народъ русскій, неустойчивый, неладный,
смолчивый.
Послѣдней вспышкой^ загоралось сознаніе,— отчаяніе опу­
стошало душу. И подъ стукъ въ ставню возвращающихся весе­
лыхъ клубныхъ пріятелей, Бобровъ валился безъ мысли, безъ
думы, и угарный сонъ безъ [сновидѣній, тягучій и странный,
покровенный темною кровью, давилъ и путалъ его до безумнаго
утра, до дѣлового дня.

ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ.

ДУБОНОЖІЕ.

і

Многихъ ля ради грѣхъ нашихъ и неправдъ, какъ сказалъ
бы лѣтоішсецъ, или, и безъ вины, по какимъ другимъ причи­
намъ, къ грѣху не относящимся, а просто такъ, много самыхъ
неожиданныхъ происшествій совершалось въ Студенцѣ.
Въ прошломъ году приказчикъ истребительнаго об­
щества изъ бывшихъ матросовъ Кочновъ вдругъ ни съ того, ни
съ сего, въ ожиданіи кометы привязалъ себя веревкой за якорь
и закопался въ землю. Только съ помощью Петруши Грохотова,
какъ самъ Петруша увѣрялъ всѣхъ въ клубѣ, извлекли Коч­
нова изъ ямы, но бѣдняга ужъ недолго погулялъ по бѣлому
свѣту, затосковалъ и до кометы померъ.
А нынче по веснѣ, откуда ни возьмись, появились въ Сту­
денцѣ черви, несмѣтное ихъ количество. Ползли они по талому
снѣгу отъ провизора Глейхера мимо гостиницы Опарина, мимо
казначея Понюшкина и прямо на протопопа Виноградова, съ за­
пада на востокъ, и размножались съ быстротою молніи, какъ
говорилъ Петруша. Трое сутокъ ползли черви на протопопа,
потомъ вдругъ повернули на исправника и пропали. И пока
ползли они, погода стояла теплая, а когда сгинули, стало
вѣтренно.
Трогать червей никто не рѣшался и даже смотритель
тюрьмы Ведерниковъ, ужъ на что пресловущъ паче всѣхъ въ
таковомъ дѣлѣ—на чистотѣ помѣшанъ: арестантовъ чистоты
ради въ камерахъ нагишомъ держитъ, да и тотъ не притро­
нулся. А червякъ, хоть съ виду и походитъ на червя, но было
что­то указующее и въ тѣлесномъ его строеніи и въ разсѣченіи
153

естества его: весь покрыть рѣдкими черными волосками, на
брюшкѣ у однихъ, какъ сосочки, ножки болтались, а у другихъ
брюшко было совершенно гладкое.
Вдовая дьяконица Агнцева, отвѣтственный членъ общества
истребителей, поймала­таки пару, и послѣ всѣмъ желаю­
щимъ въ лавкѣ показывала.
Что говорить, много всякигь бывало случаевъ, но все это
пустяки и совсѣмъ не похоже на то, что случилось на утро по­
слѣ именинъ протопоповскихъ,—чудеса въ рѣшетѣ, какъ вече­
ромъ послѣ говорили въ клубѣ, когда ужъ очухались.
У студенецкаго исправника Александра Ильича Антонова
выросли ослиныя уши чудеснымъ образомъ.
И не въ какомъ­нибудь переносномъ смыслѣ, а на самомъ
дѣлѣ, по всей по правдѣ и притомъ всего за одну ночь—чего
ночь!— за нѣсколько часовъ ночныхъ, а можетъ быть, въ одну
минуту, внезапно, вдругъ выскочили такія вотъ надъ его крѣп­
кимъ стриженнымъ лбомъ и заторчали сущимъ безобразіемъ.
Конечно, другому бы—мало ли на свѣтѣ какихъ лицъ по­
падается, да и тутъ, въ Студенцѣ подъ бокомъ не мало ходить,
взять хоть того же Лепетова, наблюдателя, или члена епархіаль­
наго совѣта тоже Лепетова губернскаго, наѣзжающаго въ Студе­
нецъ на экзамены, экзаменатора, извѣстнаго больше подъ клич­
кою Соленаго огурчика, да уши эти и совсѣмъ подошли бы
и очень кстати были бы, и, кто знаетъ, человѣка человѣкомъ
сдѣлали бы. Но Александръ Ильичъ не Лепетовъ, наблюдатель,
не Лепетовъ экзаменаторъ— С о л е н ы й огурчик ъ, для Але­
ксандра Ильича такое пріобрѣтеніе— зарѣзъ одинъ, Божье нака­
заніе, безобразіе.
При всей­то его лихой складности— и вдохновляетъ и страхъ
наводите! —ну, кабы рога оленьи, еще туда­сюда, и то, пожалуй,
не совсѣмъ ужъ, когда и серебро въ бородѣ и одышка беретъ,
при всей­то осанкѣ его и лучезарности—Лучезарнымъ про­
зывали студенецкаго исправника, и вдругъ эти самыя уши.
Именины соборнаго протопопа о. Николая Виноградова въ
году однажды, да на весь круглый годъ.
Столь именинный бывалъ полный, пустыя блюда не пода­
вались, ходило агнче съ яицы учинено, по словамъ име­
нинника,­ баранья нога, зажаренная съ яйцами, и только не до­
154

сгавало, что яйца струфокомшіова, а упивались такъ, кто въ
улогъ, кто наповалъ. Позапрошлой весной на именинахъ покой­
ному головѣТалдыкину и смерть приключилась судомъ Божіимъ,—
не выдержалъ и Богу душу отдалъ.
Пировалъ Александръ Ильичъ у протопопа и былъ грѣхъ,
соблазнилъ его попъ краснымъ ягоднымъ медомъ, а потомъ ужъ
пошло вино доброе да пѣнное, разрѣшиль себѣ Александръ
Ильичъ, не сдержалт> своего воздвиженскаго зарока, но особен­
наго ничего не произошло, въ карты, какъ еще никогда, везло,
всѣхъ обыгрывалъ, загребъ золота— дѣвать некуда, и домой вер­
нулся на двухъ ногахъ.
А вотъ на утро, возбнувъ отъ сна, какъ выразился бы про­
топопъ именинникъ, и погладивъ себя по крѣпкой ежовой головѣ
своей, Александръ Ильичъ съ трепетомъ ощутилъ на себѣ при­
сутствие вещей неприличныхъ: сразу какъ­то сообразилъ и ш>­
нялъ онъ, что уши не его, уши у него ослиныя, а сидятъ очень
прочно.
Слѣдователыпѣ Бобровой Прасковьѣ Ивановнѣ быки снятся,
будто все быкъ на быкѣ и всякій за ней гонится и настичь ее
хочетъ, почтмейстеръ Аркадій Павловичъ Ярлыковъ, охотникъ,
видитъ во снѣ утокъ, гусей—дичь всякую, лѣсничій Курга­
новскій ничего во снѣ не видитъ, а исправнику, хоть и не часто,
а если заладить сниться, такъ ужъ изъ ночи въ ночь военный
сраженія снятся.
Не во снѣ, на яву чувствовалъ Александръ Ильичъ этн
уши, и все, кажется, понималъ, но къ зеркалу подойти посмо­
трѣться никакъ не рѣшался, и сидѣлъ на диванѣ,— на диванѣ
въ кабинетѣ стелили исправнику безъ исправничихи, — сидѣлъ
и ощупывалъ себя, свои уши: тянулъ за мякишъ, крутилъ за
маковку, такъ закрутить, этакъ вывернетъ. И чѣмъ больше кру­
тилъ онъ и вертѣлъ ихъ, тѣмъ прочнѣй чувствовалъ ихъ, и безъ
всякаго зеркала яснѣе яснаго видѣлъ себя во весь свой анто­
новскій ростъ, во всей своей лучезарности: на шеѣ Анна, грудь
въ медаляхъ, разгарчивый румянецъ, крыл'омъ борода—волосокъ
къ волоску, и, Богъ знаетъ, пальца на два масленистыя съ па­
левьшъ отливомъ въ рѣдкихъ черныхъ волоскахъ, подобных*
тѣмъ, что у червей Агнцевой дьяконицы, торчали ослиныя уши.
Исправникъ въ Студенцѣ, что губернаторъ въ губернскомъ
1І5

городѣ въ Лыковѣ, выше его нѣтъ. начальства: и богатитъ, и
убожитъ, и смиряетъ и выситъ.
И конечно, предстань онъ, ну, хоть въ соборѣ на молеб­
ствіи и ни въ какомъ­нибудь, а въ песіемъ образѣ, да тотъ же
иротопопъ Виноградовъ ему первому дастъ къ кресту прило­
житься.
Эка, бѣда, что уши,—серпомъ силы своей всякаго посѣ­
четъ!
Памятныя книги времени—лѣтопись Студенецкая помнитъ
событія куда знаменательнѣе и не такое было дѣемо и творимо—
и былъ миръ и любы, порядокъ и благочиніе.
Посмѣяться надъ исправникомъ никто не посмѣетъ.
„Бобровъ­Оглодокъ!"—вспомнился исправнику .Бобровъ, и
при одномъ воспоминаніи о слѣдователѣ кинуло его въ жаръ.
II Александръ Ильичъ всѣхъ неречислилъ, всѣхъ жителей
студенецкихъ съ Бѣлозерова предсѣдателя до пажа­босяка и
Ѳенички гулящей, и всѣхъ перебралъ клубныхъ пріятелей: и
старшину клубнаго, члена суда Богоявленскаго, и судью Нали­
мова, и земскаго начальника Салтановскаго— 3 аконника, и
акцизнаго Шверина—Табельдота, и агронома Пряткина—
Свинью, ц управскаго секретаря Нѣмова, и податного Строй­
скаго—Д онъ­Жуана, и почтмейстера Аркадія Павловича Яр­
лыкова, и землемѣра Каринскаго, и Торопцова, полицейскаго
доктора, и лѣсничаго Кургановскаго—Колоду,—и ни въ комъ
не усумнился, Бобровъ, одинъ Бобровъ слѣдователь лѣзъ ему
въ голову.
Поистинѣ Богъ попускаетъ, Сатана дѣйствуетъ.
Бобровъ не полюбопытствуетъ, какъ другіе, не спроситъ по
пріятельству, откуда, молъ, Богъ послалъ такое и по чьей мило­
сти, но за то ужъ такъ посмотритъ, а скорѣе всего просто обой­
детъ, какъ обходятъ пометь, чтобы ногой не попасть, а уши
тогда, какъ на грѣхъ, еще чего добраго, и зашевелятся.
„Будетъ онъ шевелить ушами или не будетъ?" —сталъ но­
вый вонросъ, и Александръ Ильичъ упалъ духомъ, а въ глазахъ
стало зелено и замелькали огненныя палочки: почувствовалъ онъ,
какъ при одной только мысли уши сами собой зашевелились,
такъ и запрыгали, какъ у коня.
Случись дома исправничиха Марья Северьяновна, дѣлону какъ­
156

нибудь да наладилось­ бы: Марья Северьяновна, что хочешь, все
обладитъ. Но исправничиха въ Чортовыхъ садахъ, ей тамъ дѣла
всякаго и безъ ушей по горло.
И что онъ скажетъ Марьѣ Северьяновнѣ? Воздвиженскій­то
свой зарокъ нарушилъ, не сдержалъ слова! Какой онъ Марьѣ
Северьяновнѣ отвѣтъ даетъ? Не поблагодарить его исправничи­
ха, и очень даже. И было­бъ всего лучше ему послѣ именинъ
протопоповскихъ вовсе не проснуться, такъ и почить бы сномъ
до радостнаго утра.
„И за что мнѣ такое? Такъ жестоко! И добро бы за грѣхъ
смертный, за птичеблудіе какое или за пупорѣзину тамъ, какъ
говорится, а то всего и есть, что на именинахъ у священника,
протопопа и притомъ отца духовнаго выпилъ рюмку вина, поздра­
вилъ! Конечно, зарокъ нарушилъ, обѣщанія не сохранилъ, ошибся,
не отпираюсь"...
Александръ Ильичъ сидѣлъ на диванѣ и шевелилъ ушами.
„Марья Северьяновна, ты отъ меня не отступишься?—горь­
кія шли мысли,—Марья Северьяновна, не отступись"!
Александръ Ильичъ молебно поднялъ глаза:
„Не отступись!" —и вдругъ, не вѣря глазамъ, неистово замо­
талъ головой.
Прямо противъ него, подъ его знаменитымъ косымъ ковромъ
заграничныхъ и разныхъ звѣрей, двѣнадцати шерстей разныхъ
волковъ, про который шла молва, что цѣны ему нѣтъ — „сколько
милліоновъ и ордаліоновъ тысячъ несмѣтныхъ денегъ"! —даръ
тихвинскихъ монашекъ, подъ безцѣннымъ ковромъ трупомъ ле­
жалъ на диванѣ Петруша Грохотовъ.
— Петруша!—покликалъ Александръ Ильичъ, — Петичка! —
и затаилъ дыханіе, а сердце стучало, какъ въ дѣтствѣ когда­та
на болыпихъ пожарахъ, до которыхъ Александръ Ильичъ всегда
былъ большой охотникъ: на Петрушу ветеринара вся была его
надежда.
Чутокъ на окрикъ Петруша, какъ конь, и какъ ни крѣпокъ
былъ его сонъ, а и сквозь трупное хмельное забытье свое услы­
шалъ онъ окликъ, сплюнулъ и выругался чисто по­русски; въ
словахъ и движеніяхъ по природѣ своей безъ всякой застѣнчи­
вости, Петруша даже и при дамахъ ругался, только по малорос­
сійски.
157

— Петруша, Петичка!—Александръ Ильичъ голоса своего
не узналъ: это былъ какой­то лисій голосокъ пѣтуіяку, когда
лисица соблазняла пѣтушка горошку поѣсть, такъ не говорилъ
Александръ Ильичъ и въ бытность свою лыковскимъ полиц­
мейстеромъ съ губернаторомъ, уши немилосердно дергались и онъ
тянулъ ихъ вверхъ за маковку,— Петруша, спасай!
Поднялся Петруша, и водкой залитымъ глазомъ уставился
на исправннка,—волосы у Петруши, какъ у бѣса, стояли стрѣ­
лами, а Петрушииа пушка пыхнула вдругъ такимъ крѣпкимъ
дымомъ,отъ котораго померкло само майское ясное утро, а исправ­
никъ поплылъ куда­то съ своими ушами.
Слезно повѣдалъ Александръ Ильичъ пріятелю бѣду свою.
— Копытной мазью, — сказалъ Петруша, ждать себя не за­
ставилъ, —трещины на копытахъ заживаютъ, вѣрное средство!
И Петрушѣ оставалось немедленно примѣнить свое вѣрное
средство,— Александръ Ильичъ готовъ былъ не только смазаться
9той копытной мазью, но и во внутрь принять ее, сколько влѣ­
ветъ, лишь бы была польза,—но Петруша вдругъ завертѣлся,
какъ на шилѣ, и поистинѣ запѣлъ райской птицей.
О томъ, что случай подобный ужъ былъ однажды и ни съ
кѣмъ­нибудь, не съ иростымъ человѣкомъ, а съ царемъ: у царя
фригійскаго выросли ослиныя уши,— Александръ Ильичъ ровно
ничего не зналъ, и никакого понятія не имѣлъ, а Петруша кое­
что помнилъ, путая, правда, Мпдасасъ великимъ тезкою исправ­
ника, старинное же сказаніе о Ноѣ, какъ праведный Ной въ
ковчегѣ звѣрей обуздалъ, зналъ Александръ Ильичъ такъ же
хорошо, какъ и Петруша.
Есть такое сказаніе о Ноѣ, какъ праведный Ной, впустивъ
въ ковчегъ звѣрей, чистыхъ по семи паръ, а нечистыхъ по двѣ
лары, задумалъ, обузданія ради и удобства общаго, лишить ихъ,
временно вещей существеннѣйшихъ. И отъявъ у каждаго бла­
гая вся, сложилъ съ великимъ береженіемъ въ храмину—мѣсто
скрытое. И сорокъ дней и сорокъ ночей, во все время потопа
сидѣли звѣри по своимъ клѣткамъ смирно. Когда же потоиъ кон­
чился и храмина была отверста, звѣри бросились за притяже­
ніеыъ своимъ, и всякъ разобралъ свое. И лишь со слономъ
вышла великая путаница, слону въ огорченіе, ослу на радованіе
и похвалу.
158

Оселъ, стяжавшій себѣ слоновую долю, да царь фригійскій
съ ослиными ушами увлекли воображеніе Петр}ши.
И правда, не руками, языкомъ добывалъ Петруша хлѣбъ
свой насущный.
Александръ Ильичъ попадетъ будто бы въ греческую исто­
рію, ибудутъ его съ греческаго переводить въгимназіяхъ, двойки
за него ставить, да проваливать на экзаменахъ, и, само собой,
повышеніе онъ получитъ, чуть не губернаторомъ сдѣлается, а
дойдетъ до Петербурга, министерски! портфель за нимъ обезпе­
ченъ—министръ народнаго просвѣщенія!
— Съ такимъ золотымъ ссікровищемъ,— райской птицей
заливался Петруша,— да такого другого съ огнемъ не сыщешь,
никакимъ дубоножіемъ не взять, фактъ историческій, министръі
Смотри на тебя и учнсьі А наши дамы! Отбоя не будетъ. Бѣло­
зерова орогатить можно, покажемъ ему три пальчика, Василису
Прекрасную полъ вытирать себѣ заставишь.
Повышенія по службѣ Александръ Ильичъ очень хотѣлъ,
но при чемъ тутъ повышеніе, никакъ понять не могъ. Что же
касается дамъ и какъ это ни соблазнительно было, чтобы сама
Василиса Прекрасная вытирала полъ ему, старался Александръ
Ильичъ пропускать мимо ушей.
Изъ­за дамъ у Александра Ильича вышли однажды болыпія
непріятности.
Будучи лыковскимъ полицмейстеромъ, разрѣшилъ Але­
ксандръ Ильичъ цирковымъ танцовщицамъ прокатиться среди
бѣла дня, и притомъ во всей ихъ прекрасной натурѣ, на вело­
сипедахъ по Московской: танцовщицы прокатиться прокатились,
а онъ полетѣлъ съ мѣста.
Копытная мазь, въ которую увѣровалъ Александръ Ильичъ
и неослабно дерясалъ въ памяти, охлаждала всякій Петрушинъ
соблазнъ.
А Петруша такое городилъ, такія живописалъ слѣдствія,—
и конца тому не было, откуда шли Петрушины рѣчи.
— Да съ такимъ дубоножіемъ, это, братъ, тебѣ финики не
простые, понимаешь ты, любого приштопорншь, все можно!
— Петруша, сдѣлай милость,— больше ужъ не вытерпѣлъ,
перебилъ исправникъ,— Петичка, дай своей мази!
— Ма­ази...—передразнилъ Петруша,—самъ отъ своего добра
159

бѣжишъ!—и что­то еще и совсѣмъ неподходящее буркнувъ, схва­
тился одѣваться, и ужъ скоро совсѣмъ былъ готовъ, застегну­
тый и подтянутый, и только карту зъ на голову да за дверь.
— Петруша,—голосъ у Александра Ильича даже дрогнулъ, —
я тебя очень прошу, пожалуйста, честное слово, никому не ска­
зывай!
— Ладно, сиди ужъ, —и упорхнулъ Петруша.
И пока леталъ Петруша за своей чудодейственной копыт­
ной мазью къ благодѣтелю своему провизору Адольфу Франце­
вичу Глейхеру, и пока тамъ что да какъ, въ Студенцѣ соверши­
лось событіе немалому удивленію, но и слезамъ достойное.
Студенецъ—городъ торговый: торгуетъ Нахабынъ, Табуря­
евъ, Яргуновъ, Пропенышевъ, Зачесовъ—студенецкіе лѣсопро­
мышленники, торгуетъ и уѣздный членъ суда Богоявленскій
черезъ доброписца Исцова—П е л и к а н а. Зимою самая горячка—
кипитъ работа: зимняя заготовка къ предстоящему сплаву, чтобы
вывести лѣсъ къ рѣкѣ. Съ каждымъ сплавомъ растутъ хозяй­
скія накопленія. Студенецъ—городъ со средствами.
И телеграфъ круглый годъ не бездѣйствуетъ, не сидятъ,
сложа руки.
Телеграфистка Нюша Крутикова, какъ всегда, принимала
одно и то же и Нахабину и Табуряеву и Яргунову и Пропены­
шеву и Зачосову, развлеченія не предвидѣлось. А за торговыми
шли телеграммы случайныя: предсѣдателю Бѣдозерову, смотри­
телю тюрьмы Ведерникову, предводителю Бабахину да двѣ запоз­
далыя имениннику протопопу Виноградову:
„Наилучшія дню сердца пожеланія!"—и просто, какъ напи­
шетъ, по словамъ Васи Кабанчика, всякая баба:— „поздравляю
съ ангеломъ!".
Вася Кабанчикъ продавалъ марки.
День былъ базарный, на почту приходилъ народъ, были и
такіе, что дожидались. День обѣщалъ быть жаркимъ и на почтѣ
спирало по почтовому.
Нюша Крутикова вдругъ оживилась: любопытное что­то бѣ­
жало по лентѣ,—телеграмма, въ Студенецъ телеграмма, да какая!
Наблюдателю епархіальному Лепетову адресована была эта
160

телеграмма. Наблюдателю Лепетову сообщалось извѣстіе чрезвы­
чайное: въ Студенецъ къ одиннадцати часамъ на автомобилѣ
пріѣдетъ губернатора
И первый, кто узналъ эту новость, былъ Вася Кабанчикъ.
Сейчасъ же, ни минуты не медля, внѣ очереди понесъ Ере­
мей сторожъ телеграмму къ Лепетову наблюдателю. И ужъ вся
почта знала о губернаторѣ. А тѣ посѣтители, что толкались со
всякими посылками, немедленно разнесли вѣсть по базару.
Безъ шапки бѣжалъ Вася Кабанчикъ съ извѣстіемъ къ
почтмейстеру Аркадію Павловичу.
Аркадій Павловичъ, какъ и прочіе чины студенецкіе, сладко
почивалъ себѣ послѣ именинъ протопоповскихъ, и снилась ему
его любимая дичь.
Снилось Аркадію Павловичу, сидитъ онъ будто съ акушер­
кой Бареткиной у себя на крышѣ курятника, и летятъ будто
гуси— стадо гусиное и прямо надъ головою. Аркадій Павловичъ
и говоритъ сосѣдкѣ:
„Давайте, Аграфена Ивановна, имать пхъ!"
А одинъ гусь отдѣлился отъ стаи, летитъ къ курятнику.
Вытянули они руки, заманиваютъ гуся, поймать хотятъ. И вдругъ
такъ быстро и пезамѣтно налетѣлъ этотъ гусь на Аркадія Па­
вловича и уклюнулъ его прямо въ ладонь. Тутъ Аркадій Павло­
вичъ хвать гуся да за горло, сдавилъ горло, и что же?—не гусь,
оказалось, а ястребъ, да какой ястребъ...
Вася Кабанчикъ, слюня и шепелявя и по природѣ и отъ
волненія, передалъ взбуженному Аркадію Павловичу чрезвычай­
ное извѣстіе: самъ онъ, Кабанчикъ, и телеграмму принялъ безъ
двадцати трехъ минутъ десять.
Не умывшись, безъ чаю, напялилъ Аркадій Павловичъ мун­
диръ да бѣгомъ прямо къ исправнику.
И трехногая лохматая бѣлая собака его Оскарка пустилась за
нимъ.
„Самъ губернаторъ—на автомобилѣ!"—такъ и пуляло на
каждой колдобннѣ, бросая почтмейстера то въ жаръ, то въ холодъ.
Александръ Ильичъ сидѣлъ на своемъ диванѣ, и надъ нимъ
трудился Петруша, успѣвшій пропустить и не одну для про­
мочки голоса у благодѣтеля своего Глейхера.
Чѣмъ­то шибающимъ, политаныо какой­то натиралъ ветери­

наръ исправнику уши, задѣвая озорства ли ради или отъ усердія
мѣста непричастныя: то ляпнетъ по носу, то мазнетъ по шеѣ.
Это и была та самая копытная мазь, въ которую увѣровалъ
Александръ йльичъ.
Градомъ катились слезы, смачивая побагровѣвшія его щеки,
но онъ терпѣливо выносилъ свою горькую муку и безкорыстно,
ибо на томъ свѣтѣ подобная мука врядъ ли зачтется.
Ни ушей необыкновенныхъ, ни слезъ горькихъ, ничего та­,
кого не замѣтилъ почтмейстеръ. Не здравствуясь, выкрикнулъ
онъ о губернаторѣ, обращаясь не столько къ исправнику, сколько
куда­то къ ковру косому, стоющему „столько милліоновъ тысячъ
ордаліоновъ несмѣтныхъ денегъ".
— Въ одиннадцать на автомобилѣ губернаторе
„Въ одиннадцать на автомобилѣ губернаторе" —и, какъ ру­
кой, вѣрнѣе самой копытной мази, въ мигъ вобрались уши и
изъ ослиныхъ опять стали антоновскими. Александръ Ильичъ
вскочилъ съ дивана и, вымазанный весь, выскочилъ въ прихо­
жую за почтмейстеромъ.
И ужъ въ одну минуту весь Студенецъ былъ поднятъ на
ноги.
Всѣ четыре стражника пустились по городу: ■ надо было
оповѣстить голову Опарина, протопопа Виноградова, воинскаго
начальника Кобырдяева, земскаго начальника Салтановскаго, а
главное, во что бы то ни стало, вызвать изъ Чортовыхъ садовъ
Марью Северьяновну.
Все чистилось, мылось, скреблось, смачивалось, смазывалось,
гладилось, приглаживалось, мелось, уминалось, посыпалось пе­
скомъ, а надъ всѣмъ разносилась отборная наша родимая ругань,
помогающая во всякихъ случаяхъ.
Изъ городского, изъ приходскихъ и начальныхъ училищъ
сгоняли мальчишекъ къ собору. Шведовъ учитель выстраивалъ
парадъ потѣшныхъ.
Ужъ стражники метались, сами не зная куда, бѣгали соба­
ки, шарахались съ крикомъ насѣдки. Безъ толку загоняли скотъ
по дворамъ. Пыль подымалась выше соборной колокольни.
Вздоръ, нескладица, неразбериха.
Къ собору на площадь все стягивалось для встрѣчи.
Прибылъ воинскій начальникъ полковникъ Кобырдяевъ, ста­
162

ричокъ, пахнущій мазями бобковой, камфорной и оподельдокомъ,
и предсѣдатель земской управы Бѣлозеровъ одинъ, безъ Василисы
Прекрасной, и казначей Понюшкинъ—Цапарь, судившійся изъ­
за. лисы съ покойнымъ головой Талдыкинымъ: до правительствую­
щаго сената доходили и всеподданнѣшее прошеніе на высочайшее
имя подавали, и въ результатѣ Талдыкинъ, заплативъ сорокъ
пять рублей судебныхъ издержекъ, померъ, а лисья шкура,
сданная въ нолицію на храненіе, сгнила.
Былъ на мѣстѣ и судья Налимовъ, и хромоногій членъ суда
Богоявленскій, и земскій начальникъ Салтановскій— 3 аконникъ,
и акцизный Шверинъ—Табельдотъ, и агрономъ Пряткинъ—
Свинья, и лѣсничій Кургановскій—К о л о д а, и податной Строй ­
скій—Донъ­Жуанъ, и смотритель тюрьмы Бедерниковъ, суе­
тящійся съ выпученными отъ страха глазами, и Аркадій Павло­
вичъ почтмейстеръ, и становой Лагутинъ, опухлый, съ волоса­
тымъ кулакомъ, и членъ управы Рогаткинъ и именитое купе­
чество студенецкое съ медалями: Табуряевъ, Яргуновъ, Пропе­
нышевъ, Зачесовъ, и только не было самаго главнаго самого На­
хабина, отлучившагося по дѣламъ въ Лыковъ,— все вятшіе мужи,
чины студенецкіе и во всемъ парадѣ.
Вышелъ съ крестомъ протопопъ соборный о. Николай Ви­
ноградовъ и стоялъ протопопъ въ сонмѣ студенецкихъ поповъ,­
какъ куръ водный, сіесть павъ— павлинь.
И самъ Александръ Ильичъ—Л учезарныйсъ нахлобучен­
нымъ на уши картузомъ, какъ ужъ послѣ старались другъ передъ
другомъ замѣтить, что картузъ былъ нахлобученъ, самъ Але­
ксандръ Ильичъ во всей красѣ своей, страшенъ, яко левъ, отда­
валъ распоряженія,— и все по его слову творилось.
А П' імощникъ Александра Ильича Копьевъ въ своихъ неизмѣн­ ­
ныхъ валенкахъ гонялся за упрямой, непослушной коровой, ко­
торую, какъ ни бились, ничѣмъ не могли согнать съ площади. .
И только не видно было головы ­­Павла Діевича Опарина.
Сколько ни будили Опарина, сонъ его былъ непробуденъ.
И всѣ средства пустили въ ходъ, какія только въ такихъ слу­
чаяхъ принимаются, и зыкъ звонный и трубный гласъ,—тру­
дился все тотъ же Петруша Грохотовъ, но ничѣмъ нельзя было
поднять голову.
И совсѣмъ ужъ было отчаялись, да клубный буфетчикъ Вр­
іі*

163

лопай Игнатычъ посовѣтовалъ персидскимъ порошкомъ попробо­
вать. Персидскій порошокъ и вывелъ Опарина на свѣтъ Божій.
Привезли голову на площадь, поставили.
Съ хлѣбомъ, съ солью стоялъ голова Опаринъ въ изумленіи.
Заштатный юродствующій попъ о. Песоченскій, ненарочнымъ
дѣломъ похоронившій покойника о трехъ ногахъ: третья гуттапер­
чевая,—нелепостно въ картузѣ своемъ, какъ псаломщикъ какой,
толокся среди пѣвчихъ, прочищавшихъ горло. Моровой батюшка
о. Ландышевъ, живыми и мертвыми обладающій, стоялъ въ но­
венькой камилавкѣ у союзнаго стяга среди студенецкихъ мѣ­
щанъ, лренебрегавшихъ по старинѣ колбасной лыковской, вѣруя,
что колбаса съ человѣчиной: на пудъ мяса свиного, фунтъ чело­
вѣчьяго. О. дьяконъ Завулонскій нырялъ среди потѣшныхъ и,
выбирая изъ карапузовъ что поменьше, дыхалъ въ носъ ребя­
тишкамъ:
— Я на тебя дыхну, пахнетъ или нѣтъ?—пыталъ о. дьяконъ.
Но какая сила могла скрыть вчерашнія протопоповскія
именины, и притомъ такъ врасплохъ!
Предсѣдатель Бѣлозеровъ, сторонящійся студенецкаго обще­
ства, только брезгливо морщился.
Базарный день собралъ народъ, какъ въ престольный
праздникъ. Всѣмъ городомъ стоялъ народъ вдоль рядовъ про­
тивъ собора до самаго моста, и ужъ пройти можно было только
бокомъ и то съ трудомъ.
Самъ старецъ Шапаевъ, что блудомъ лѣчитъ, не
вылѣзающій со своего огорода, застясь отъ солнца, стоялъ въ
кругу бабъ­поклонницъ, женъ вѣрныхъ и богобоязнивыхъ, безъ
шапки, босой, скорбный, съ образкомъ на груди. И бабушка
Дви галка— Филиппьева, вездѣсущая, двигалась, перегоняясь
съ мѣста на мѣсто, одна безъ своего благовѣрнаго Геннашки;
оставшагося стеречь Колпаки. И Исцовъ—Пеликанъ, и Юлинъ
парикмахеръ— Гришка Отрепьев ъ, и Пашка—Пананъ,
босякъ, тутъ же околачивался, беззазорнр вымогая свой пажескій
паекъ.
Малыши лѣпились вокругъ пожарнаго обоза и кишки, вы­
ставленной на показъ въ родѣ пушки.
За большой суматохой все путалось, и ужъ никто не зналъ>
кого ветрѣчали, губернатора или архіерея.
16+

Туча галокъ, вспугнутая непривычнымъ гамомъ, накричав­
шись до хрипоты, усѣлась смирно на бѣлый куполъ собора.
Время шло къ полудню, а автомобиля съ губернаторомъ
все не было, не было и Марьи Северьяновны исправничихи, и
оттого Александру Ильичу было нестерпимо жарко: прямо огнемъ
пекло.
И вотъ, какъ часто случается, вдругъ пригналъ стражникъ
съ вѣстью:
— Ѣдетъ.
— 'Вдеть!— побѣжало по площади отъ рядовъ до моста.
И черезъ какую­нибудь минуту тѣ, что стояли ближе къ
мосту, увидѣли въ густомъ пыльномъ облакѣ мчащійся авто­
мобиль.
Автомобиль Ьвернулъ было въ сторону къ Нахабинской
лѣсопилкѣ и какъ­будто пріостановился, пріостановился, по­
медлилъ, и ужъ Прямо помчался къ мосту, черезъ мостъ, на
площадь.
Наступила торжественная минута.
Лепетовъ наблюдатель, оболдѣвшій съ той самой минуты,
какъ Еремей сторожъ вручилъ ему телеграмму, почему­то изъ
всѣхъ его рдного извѣщавшую о пріѣздѣ въ Студенецъ губер­
натора, вдругъ такъ смокъ, словно ведро на него вылили, и зубъ
на зубъ не попадалъ.
Фараонъ, понамарь соборный, съ расковыреннымъ носомъ
для протрезвленія, занесъ ногу на доску, соединяющую большой
колоколъ съ маленькими, и, какъ громъ, загремѣли соборные
колокола.
Шапки долой—обнажились всѣ головы.
Протопопъ поднялъ крестъ.
Автомобиль, между тѣмъ, замедливъ ходъ, ужъ тихо катилъ,
спотыкаясь о колдобины.
— Караулъ! Спасите!— возопилъ голова не своимъ голб­
сомъ, вдругъ, вышедши изъ изумленія своего, и, растопыривъ
руки, .лрисѣлъ кулькомъ.
Александръ Ильичъ бросился къ дверцамъ.
Дверцы открылись. И какъ­то сразу на обѣ ноги выпрыг­
нулъ изъ автомобиля Соленый огурчик ъ, а въ спину экза­
менатору ткнулась нахабинская ковшомъ борода.
1в5

Потѣшные грянули ура.
И звонили по всему Студенцу.

Когда клубнымъ пріятелямъ все надоѣдало—и карты и
буфетъ, пускались обыкновенно на всякія выдумки: пили со
свѣчкой—въ лѣвую руку огарокъ, въ правую— бутылку, или
ставили на коверъ ведро водки, раздѣвались до гола и сади­
лись въ кружокъ—зачерпнуть желѣзнымъ ковшомъ, и пойдетъ
ковшъ въ круговую, такъ будто бы душа пропускаетъ.
Въ этотъ вечеръ послѣ утренней раструски, которая чуть
было не стоила жизни головѣ Опарину,—долго голова не могъ
возвратиться въ свой умъ, кричалъ птицей, свистѣлъ и никого
не узнавалъ, но когда все такъ хорошо кончилось, не надо
было друзьямъ прибѣгать для развлечения ни къ какимъ выдум­
камъ: и безъ того всего было черезчуръ много.
Вечеромъ въ клубѣ чествовали виновника торжества экза­
менатора Лепетова губернскаго—С оленаго огурчика.
Не встрѣча экзаменатору Лепетову— подвезъ экзаменатора
на своемъ автомобилѣ изъ Лыкова Нахабинъ, не всѣ тѣ и до­
садный и счастливыя, связанныя съ встрѣчей, внезапности, объ
этомъ еще будутъ говорить, по крайней мѣрѣ, до слѣдующихъ
именинъ протопоповскихъ, занимали общество дѣла семейныя.
Петруша Грохотовъ съ быстротою молніи, по его любимому
выраженію, постарался всѣхъ оповѣстить о чудѣ съ исправни­
комъ и о своей копытной мази: на четыре вѣтра прокричалъ
ветеринаръ антоновскія уши.
И чего только не было сказано и пересказано о этихъ
ушахъ чудесныхъ, отъ которыхъ ужъ давнымъ давно и слѣда
не было!
Ноево сказаніе, къ слову пришедшееся, Петруша разска­
залъ во всеуслышаніе и со всѣми мельчайшими подробностями,
съ перечисленіемъ звѣрей ковчежныхъ, а для наглядности и
вразумительности уподоблялъ звѣрей присутствующимъ пріяте­
лямъ, и много руками дѣйствовалъ, яко бы за недохваткой словъ
точныхъ.
166

— Что же теперь съ Александромъ Ильичемъ будетъУ—
допрашивали дамы ветеринара.
— Да отпадутъ, какъ и не было!—облизывался Петруша.
— А онъ лягаться не будетъ?
Но тутъ Петруша такое понесъ, ну, прямо изъ хресто­
матіи Поливанова для старшаго возраста, работы учителя
Шведова.
И вотъ въ самый разгаръ Петрушиныхъ рѣчей вошелъ въ
клубъ Александръ Ильичъ, и сразу во всѣхъ пяти клубныхъ
комнатахъ наступила мертвая тишина.
Александръ Ильичъ былъ, какъ всегда, лучезаренъ, но было
въ немъ что­то и не похожее на него: сосредоточенность какая­то,
словно бы одна изводящая мысль не покидала его, а по­просту
говоря, Александру Ильичу хотѣлось напиться.
Марья Северьяновна, вернувшаяся изъ Чортовыхъ садовъ
какъ­разъ въ самую развязку, когда вмѣсто губернатора вылѣ­
залъ изъ нахабинскаго автомобиля Соленый огурчик ъ,
нельзя сказать, чтобы осталась очень довольна, и Александру
Ильичу попало на орѣхи.
— ОселъІ— сказалъ кто­то ужъ черезчуръ раздѣльно, какъ
скажетъ тотъ, кому не достаетъ только свалиться подъ столъ и
захраиѣть.
— Если и оселъ, то всѣ ослы!— поправилъ Петруша, какъ
на ногу, такъ и на слово легкій.
PI произошло нѣчто совсѣмъ ни на что непохожее: Але­
ксандръ Ильичъ, покорно цѣлые часы слушавшій Марью Се­
верьяновну и наслушавшійся отъ нея немало всякихъ ослов ъ,
тутъ потерялъ и самое малое терпѣніе, размахнулся И кулакомъ
ударилъ по лицу иодвернувшагося подъ руку агранома Прят­
кина—С в и н ыо.
И поднялось сущее столпотвореніе и разсѣяніе языкомъ,
чуть дѣло до ножей не дошло, недоставало только крикнуть,
пожаръ.
Одни тянули Пряткина, другіе Александра Ильича, и, какъ
это часто бываетъ, помяли бока и совсѣмъ не тому, кому слѣ­
дуетъ. А никому, собственно, боковъ мять и не слѣдовало, просто
надо было растащить сцѣпившихся.
Да такъ оно въ концѣ концовъ и случилось.
187

Виновнаго отыскали. Уговорили, утихомирили противниковъ
и принялись за мировую.
Волей неволей долженъ былъ Александръ Ильичъ выпить и,
вторично зарокъ нарушивъ, опять разрѣшилъ.
А Вася Кабанчикъ, съ пьяныхъ глазъ выкрикнувшій изъ
уголка исправнику осла,—Вася Кабанчикъ почему­то считалъ
себя единственнымъ виновникомъ всей путаницы, о Нюшѣ Кру­
тиковой и помину не было,— Вася Кабанчикъ былъ извлеченъ
пзъ­подъ стола и въ библіотекѣ подъ дружный гоготъ, совсѣмъ
безчувственнаго, его потрошили.
И натѣшившись надъ Кабанчикомъ, качали обезноженнаго
экзаменатора Лепетова, — С оленаго огурчика, потомъ сѣли
ужинать.
За ужиномъ Петруша впалъ въ ражъ и, вздурясь и спьяна,
вызвался показывать фокусы: Петруша хотѣлъ во что бы то ни
стало проглотить вилку черенкомъ.
— Да ты не съ того конца! — наставлялъ Петрушу Рогат­
ки нъ.
А Петруша, знать ничего не желаю, совалъ себѣ въ ротъ
вилку и давился. •
— А я вотъ такъ,—кочевряжился на другомъ концѣ акциз­
ный Шверинъ,— я въ носъ всуну орѣхъ еолошскій, а изъ другой
ноздри выскочитъ у меня грецкій.
— Только мое снисхожденіе, что ты со мной тутъ сидишь,—
тянулъ свое секретарь Нѣмовъ сосѣду Рогаткину,— а то быть бы
тебѣ въ острогѣ. Кто голодающую муку въ рѣкѣ утопилъ?
— Шутки изволите шутить, Василій Петровичъ, самъ Го­
сподь Богъ, буря поднялась!— какъ самоваръ, сіялъ Рогаткинъ,
посмѣиваясь въ бороду надъ господской компаніей.
А Петруша бросилъ вилку и ужъ разсказывалъ, какъвъПе­
тербургѣ семидюймовые гвозди въ языкъ вбиваютъ и совсѣмъ
безнаказно.
Хмель разнималъ пріятелей.
И вдругъ съ улицы черезъ раскрытый окна донеслась на­
дрывающаяся поросячья фистула:
— Караулъ! Спасите!—надрывался умоляющій голосъ.
Мимо окна прогремѣлъ тарантасъ.
И къ общему удовольствію всѣ узнали голосъ доктора То­
Ш

ропцова: слѣдователь Бобровъ везъ пьянаго доктора въ Щеву на
слѣдствіе, а ѣхать туда—не на милое поле, и докторъ вотіилъ.
И снова все оживилось, отъ фокусовъ перешелъ разговоръ
на излюбленные пересуды о слѣдователѣ, —и трепался Бобровъ
и вкось и вкривь.
А часъ близился къ мирному сну.
Ермолай Игнатычъ ужъ пустилъ въ ходъ свою сли­
в я н к у— смѣсь всякихъ винъ, да горькій милефоль—тысяче­
листникъ на любителя. Кто­то по обычаю сдѣлалъ попытку раз­
даться. И все было хорошо, а чего­то не хватало. Ну, чего же?
И наступила чувствительная минута.
Нѣмовъ, Стройскій, Пряткинъ и Петруша затянули свой
любимый романсъ.
Александръ Ильичъ, сначала подтягивавшій баскомъ, изъ
безпечности впалъ въ ожесточеніе.
— А кому какое дѣло, что я пьянъ!—надмеваясь сердцеыъ,
твердилъ онъ, глядя передъ собою.
А Салтановскій— 3 а ко нникъ стучалъ кулакомъ и со­
всѣмъ не кстати жалобно нылъ:
— Буду цѣловать тебя въ безконечность!
И плакалъ Пряткинъ—С в и н ь я:
— За что меня обидѣли?
А съ другого конца говорилъ кто­то, будто очнувшись:
— Ну, что­жъ, поживемъ пока что, еще милефолюі
А въ ушахъ отдавало:
— Караулъ! Спасите!
Кто это кричалъ, Опаринъ ли голова, докторъ ли Торои­
цовъ, не хотѣлось разбирать, да и не разобраться. Мысли пута­
лись, языкъ не слушался и было все равно: экзаменаторъ Лепе­
товъ или губернаторъ Лепетовъ, ослиныя уши или человѣчьи
антоновскія, слѣдователь везетъ доктора или докторъ слѣдова­
теля,— все равно и все ни къ чему. Какъ ни къ чему?..
И застило глаза пьяной слезой.
Не говори, что молодость сгубила,
Ты ревностью истерзана моей,
Не говори, что...

169

ГЛАВА ПЯТАЯ.

ВОЖДЬ жизни.

V

%

\

\

Полъ­лѣта стоялв дождливо, полъ­лѣта тепло, и прошло
тихо. Лѣтомъ, собственно, и событіямъ совершаться не пола­
гается, не такое время.
Какъ водится, и въ городѣ и кругомъ въ деревняхъ много
было пожаровъ и ночью и среди бѣла дня. Убійства совершаются
по праздникамъ, а пожары предвидѣть невозможно. И часто го­
рѣло черезъ всю ночь до свѣту, всю ночь билъ набатный коло­
колъ всполохъ, и, какъ труба, ходилъ огонь по городу.
Въ клубѣ выпивали пива больше, чѣмъ зимой, зато водки
и всякаго милефоля поменьше: лѣтомъ голова кружится. Разго­
воровъ о именинной встрѣчѣ экзаменатору Лепетову и о ушахъ
чудесныхъ, какъ и надо было думать, хватило на цѣлое лѣто.
На Троицу градъ выпалъ больше желтка яичнаго, а на
Петрово говѣнье усмотрѣна была вѣдьма.
Сушковскія ребятишки— самъ Сушковъ кузнецъ, кузня за
чайной Колпаками — кузнечата первые донесли о вѣдьмѣ:
бѣгали ребятишки къ монастырю мимо оврага, бѣгутъ вечеромъ
домой, а изъ оврага имъ кто­то въ бѣломъ—вѣдьма.
Пошли слухи и толки, и скоро весь Студенецъ зналъ о
вѣдьмѣ и ходить ужъ боялись мимо оврага, А тѣ смѣльчаки, что
подходить къ оврагу рѣшались, разсказывали много разнаго и
чудеснаго: кто говорилъ, что собственными глазами видѣлъ па­
рикмахера Юлина—Г ришку Отрепьева, варилъ будто бы
Гришка въ котелкѣ себѣ ужинъ, а вѣдьма рядушкомъ съ нимъ
173

сидѣла и они разговаривали, а другіе добавляли при этомъ, что
у вѣдьмы копыта лошадиныя, а руки человѣчьи, тоже собствен­
ными глазами видѣли.
Почему именно Юлинъ попалъ въ столь странную компа­
нію, одинъ Богъ вѣдаетъ,—Юлинъ у всѣхъ на виду, Юлинъ
одинъ на весь Студенецъ и стрижетъ и брѣетъ. И странно, когда
слухъ дошелъ до него, сначала онъ очень храбрился и кое­кому
даже „морду набилъ", а потомъ присмирѣлъ и какъ­то подозри­
тельно сталъ хорониться.
Богомольцы, приходящіе въ Тихвинскій монастырь, съ тре­
петомъ обходили и парикмахерскую Юдина и оврагъ нечистый,
иные, страха ради, вплавь переплывали Медвѣжину, боясь
опоганиться.
И залегла бы дорога—путь въ монастырь, какъ въ былые
дни путь къ Кіеву отъ Соловья Разбойника, не вступись въ
дѣло самъ Александръ Ильичъ, рѣшившій взять вѣдьму силою.
Намѣреніе Александра Ильича было непоколебимо, твердо
и благочестиво. И въ одинъ прекрасный день, очертя чертою,
оцѣпилъ онъ оврагъ стражниками, а смѣльчаки съ ломами и
палками спустились въ оврагъ. И тутъ ужъ кто съ чѣмъ, кто
съ камнемъ, кто съ кирпичомъ принялись закидывать яму.
И вдругъ изъ ямы— собака, да большущая, лохматая, бѣлая
собака о трехъ ногахъ, за н ей щенята. Бросились вдогонку.
а ея ужъ слѣдъ простылъ. Такъ и упустили.
И какъ ни было очевидно, что это — собака, не вѣдьма, и
притомъ собака ярлыковская— Оскарка, а Юлинъ парикмахеръ
совсѣмъ не при чемъ, Юлина все­таки поцарапали, да такъ, что
Гришкѣ хоть ножницы забрасывай.
И кое­кто изъ смѣльчаковъ попалъ въ камеру Боброва, и,
конечно, отправился прямымъ путемъ въ острогъ.
На Ильинъ день, какъ и въ старыя времена, прибѣгалъ
дорогой неуторенной и неуѣзженной изъ лѣсовъ студенецкихъ
на Медвѣжину олень— з олотые рога, куналъ олень въ Мед­
вѣжину золотые рога. Но вода тепла, не остудилась Медвѣжина,
и ильинскимъ дождемъ не попрыскало землю, и дни не похолод­
кѣли. И пришлось оленю въ канунъ Спасова дня опять прибѣ­
гать на Медвѣжину, опять мочить въ рѣкѣ золотой свой рогъ.
174

А на Спасъ — на горѣ бабушка Двигалка—Филштпъева
ч о р т а родила.
Двигалкѣ подъ семьдесятъ, Геннашкѣ, мужу ея, дай Богъ,
подъ сорокъ, а то и того нѣтъ, мужикъ здоровый: спьяну ли
на Двигалкины деньги позарился, либо Двигалка ключами
своими—двѣнадцатыо ключами обошла мужика, что­то не безъ
того. Ну, съ Двигалкой Геннашкѣ радость не великая, и со­
шелся онъ съ работницей Васихой,—въ чайной у нихъ въ К о л­
пакахъ прислуживала.
Да отъ Двигалки развѣ что скроешь,— на то и Двигалка
она, чтобы все и про все знать.
Пробовала старуха мыться медомъ, да послѣ пить Ген­
нашкѣ давала,—не помогло, и задумала старуха попугать Ген­
нашку, чтобы ужъ во вѣки вѣчныя ему не шататься.
Поѣхалъ Геннашка въ Лыковъ за товаромъ, осталась дома
одна Двигалка, затопила Двигалка подъ вечеръ баню, позвала
Бареткину акушерку, да въ банѣ и разрѣшилась.
Черный маленькій ч о р т и к ъ мохнатый и съ хвостикомъ,—
вотъ каковъ плодъ ея чрева!
Бареткина въ полицію:
— Такъ­и­такъ, у бабушки Двигалки черный маленькій
мохнатый съ хвостикомъ , а шейка свернута!
Налили въ банку спирту, Двигалкина чортика въ банку, .
въ спиртъ, да Торопцову доктору на осмотръ.
Иванъ Никанорычъ, хоть и пыощій, а людямъ добра не
мало сдѣлалъ, и въ сколькихъ только поминаніяхъ о здравіи
ни записанъ, на ектиньѣ за обѣдней поминаютъ: взглянетъ Иванъ
Никанорычъ глазомъ и ровно сквозь кожу во внутрь тебя все
видитъ.
— Мертворожденный котенокъ! — сказалъ Иванъ Ника­
норычъ.
Котенокъ! — Вѣра Торопцову велика, да ужъ тутъ не
до вѣры.
— Я ничего, я нечистаго не знала, пряникомъ меня окор­
мили!—звонила Двигалка звонче ключей своихъ волшебныхъ,—
и зачала я и родила отъ пряника: Васиха работница принесла
мнѣ съ базара пряникъ, съѣла я пряникъ и почувствовала
тяжесть
175

А Геннашка мало того, что навѣки вѣчные перепугался,
Геннашка совсѣмъ рухнулся: кого ему напередъ порѣшить,
Васиху работницу или жену Двигалку?—только одно въ умѣ
и дерзкитъ, извелся весь, какъ чортъ почернѣлъ, и отъ вина
ослабъ. И ужъ каждому встрѣчному и поперечному все свое
о чортѣ. Самъ къ Боброву въ камеру влѣзъ, ровно какой не­
чистикъ.
— А вы слышали, Сергѣй Алексѣевичъ, извините за дер­
зость, баба чорта родила,—глядя куда­то въ сторону, съ опаской
шепталъ Геннашка,— одинъ остался, у Ивана Никанорыча въ
банкѣ сидитъ. Родила­то старуха ихъ много, черти, что поро­
сята, ихъ много заразъ родится, первому дала она соскочить на
полъ, а нечистый самъ далъ ему силы, онъ, первый­то, и утекъ,
а второй, какъ появился, бабка хвать, да шею ему и свернула,
онъ и попался въ руки!—шепталъ Геннашка, а въ головѣ кру­
тило: кого ему напередъ порѣшить, Васиху работницу или жену
Двигалку?
Двигалкина чорта — котенка показывали Боброву.
Бобровъ не принялъ дѣла.
Осенью въ Студенецъ пріѣхалъ изъ Лыкова судъ, — нача­
лась сессія.
Бобровъ слѣдилъ за дѣлами. И все было такъ, какъ надо:
убійцъ, имъ привлеченныхъ, всѣхъ осуждали,— однихъ пригова­
ривали къ каторгѣ, другихъ въ арестантскія роты, изрѣдка са­
жали въ острогъ.
И щевскаго поджигателя Сухова—дѣло особенно памятное
и потому, что случилось оно какъ­разъ въ Студенецкое дубо­
н о ж і е съ чудесными антоновскими ушами и именинной встрѣ­
чей экзаменатору Лепетову, и потому, что пришлось тогда дѣ­
лать на поджигателя не легкую облаву, щевскаго поджигателя,
во всемъ въ концѣ концовъ сознавшагося, закатали по всей
строгости.
II было отчего быть довольнымъ Боброву, можно было по­
­радоваться: законъ одолѣлъ! И онъ чувствовалъ себя какъ­то
особенно на своемъ мѣстѣ, прочно и бодро.
А вѣдь какой грѣхъ вышелъ: поджигатель­то не поджи­
гателемъ оказался,—совсѣмъ ни за что пропалъ человѣкъ!
Дней черезъ пять послѣ суда явился изъ Щевы къ Боб­
176

рову мужикъ Балякинъ и во всемъ повинился: его грѣхъ, онъ
Балякинъ, во всемъ виноватъ, онъ мужика Торопова поджегъ
и ложно на Сухова показалъ, а Суховъ не при чемъ, Суховъ у
своей бабы овцу укралъ и пропилъ, и отъ бабы—люта очень,—
въ банѣ схоронился.
— Всякая вина виновата! —топотался мужиченка.
Допросивъ Балякина, Бобровъ отправилъ его въ полицію.
а самъ поѣхалъ въ Щеву на горѣлое мѣсто провѣрить Ба­
лякина.
И въ Щевѣ, на мѣстѣ, теперь все подтвердило, что поджегъ
не Суховъ, а Балякинъ, а Суховъ отъ бабы своей схоронился, —
ошибка судебнаго слѣдователя.
Какъ, онъ, Бобровъ, сдѣлалъ ошибку! Его, Боброва, обвели
вокругъ пальца! Вотъ тебѣ и моль всѣ зубы переломаетъ!
И эта ошибка была камкемъ, пущеннымъ въ него— ему въ
сердце, непреклонное и твердое, какъ самъ камень, и горькое,
какъ желчь.
Ж не то скребло у него на душѣ, не того ему было страшно,
что теперь ужъ за эту ошибку схватится всякій, кому только
охота, будутъ всюду трубить, ногой на него наступятъ, а то его
точило, что онъ, Бобровъ, такъ жестоко и позорно обманулся.
Но на первыхъ норахъ онъ не растерялся, нѣтъ, онъ какъ­
то весь подтянулся, словно выросъ.
Да, онъ ошибся, онъ виноватъ — всякая вина ви­
новата! — но онъ исправитъ ошибку, и все будетъ такъ,
какъ надо.
Сгоряча ему представлялось дѣло просто и ясно.
Возвращаясь изъ Щевы ночью, свалился Бобровъ съ тарантаса
въ глубокій лакутинскій оврагъ и бокомъ ушибся больно в
камни, но сразу поднялся, будто и не падалъ,—ничего не за­
мѣтилъ.
Куда ужъ замѣтить!
Въ Студенцѣ ждали дѣла.
А вѣдь дѣла эти особенно теперь нужны 'ему были. Бе*ъ
нихъ ему теперь, какъ безъ рукъ. Безъ нихъ ему— что ужъ
говорить! — больше и дыхнуть нельзя. Да, онъ исправить
ошибку, мало того, онъ дѣлами и только дѣлами изгладить эту
ошибку.
іа

177

Богъ вѣсть отчего такъ бываетъ въ жизни: въ злые ли дни
ты родился или подъ враждебной звѣздою, но нѣтъ покоя тебѣ,
которымъ бы утѣшилась душа, а такъ тебя и крутитъ, и падаютъ на
твою голову горе и позоръ, и ужъ не знаешь, кто толкнетъ,
что тебя свалитъ?
Чѣмъ не хороша была жизнь Василисы Прекрасной, чѣмъ ей
плохо у предсѣдателя? Прежде­то, бывало, надъ помпой погни
спину, иззябнешь, издрогнешь, всѣ пальцы одервенѣютъ, а теперь
въ теплѣ, да въ холѣ, какъ у Христа за пазухой,—барыня, и обута,
и одѣта, и сыта. Голышомъ­то по теплой комнатѣ прохаживаться
не ахти какъ трудно! А вотъ, подижь ты! Душа у Василисы
заболѣла. Душа заболѣла и все опостылѣло, не милъ ей и
бѣлый свѣтъ, хоть руки на себя накладывай.
Долго томилась Василиса, въ себѣ таила,—ночью ходптъ
передъ и д о л о м ъ своимъ, а самоё слезы душатъ и, какъ ка­
мень, вотъ гдѣ! А онъ разлегся, лежитъ на диванѣ, куритъ...
какъ пёсъ, сидитъ: двери заперты, никого не подпустить.
Терпѣла Василиса, терпѣла, да не въ терпежъ видно, бо­
литъ душа, и рѣшила итти къ старцу. Улучила Василиса
минуту— самого­то не было дома, да по задворкамъ и пробралась
на огородъ къ Шалаеву: какъ скажетъ старецъ, такъ она и
сдѣлаетъ.
Шапаевъ встрѣтилъ Василису ласковр, разслросилъ ее—
какъ на духу все открыла ему Василиса, и нашелъ старецъ, что
бѣсъ въ Василисѣ, а бѣса изгнать можно.
— Смириться надо,—сказалъ старецъ,— въ бархатѣ ходишь,
а грѣхомъ живешь. По естеству­то все Богъ прощаетъ, а наги­
шомъ ходить не показано, не по естеству это. Ходишь ты вотъ
передъ нимъ, а бѣсы­то радуются, безстыжая, безстыжествомъ
распалила его. Смириться надо. Грѣхъ красотой творишь, а
расточи эту красоту, унизь ее! Гордыня въ красотѣ твоей! Сми­
риться надо. Въ церковь пойдешь, вырядишься— Василиса Пре­
красная!— а ты подъ ноги брось ее, красоту свою, растопчи ее!—
и руки его ужъ потянулись къ ней.
Отшатнулась Василиса, потупилась,— знала она, къ чему
поведетъ, а страшно.
— Что больно стыдлива стала?—захрипѣлъ старецъ и вдругъ
178

властно прямой весь, прямо:— а я тебѣ говорю, смирись, не
щади себя!
Старецъ по кличкѣ, Шапаевъ не такъ ужъ былъ старъ,
правда, сѣдъ и ногами худъ, словно просгывалъ ногами и
оттого все вздрагивалъ, но худоба его, жилистость эта была,
какъ сталь, крѣпка, и, конечно, не съ однимъ, съ легіономъ бѣ­
совъ управиться могъ Шапаевъ.
Василиса на все согласилась. И деньги, какіл есть, все
отдаетъ.
Шапаевъ и сталъ изгонять бѣса...
Василиса Прекрасная, какъ­то ты теперь къ Идолу своему
покажешься? Что ему скажешь? И что онъ тебѣ скажетъ? А
пріятели клубные? Вѣдь, это они по тебѣ плакали, когда въ
чувствительную минуту пьяные пѣли: Нѣмовъ, Стройскій, Прят­
кинъ и Петруша! Василиса Прекрасная, еще не поздно, еще
есть минута, вѣдь это самъ бѣсъ водитъ тобой!
А ей что? Ей­то что, когда вся душа болитъ! Душа болитъ!
Все, что захочетъ, все пускай дѣлаетъ!
И нѣтъ ужъ этой минуты, поздно.
Шапаевъ изгонялъ бѣса... по своему изгонялъ бѣса. У!
куда бѣсъ!
И вышелъ бѣсъ изъ Василисы.
Старецъ дрожалъ весь, глаза помутнѣли и волосы слиплись,
вдругъ суровый такой. А Василиса отъ радости въ ноги, ноги
ему цѣлуетъ: полегчало, какъ съ души у ней свалилось, со­
всѣмъ легко, совсѣмъ тихо, ну, какъ прежде, какъ бывало,
когда надъ помпой мерзла. Совсѣмъ ей легко.
— Ну, смирилась, а грѣхъ еще очистить надо,— и Шапаевъ
еще разъ велѣлъ притти Василисѣ,—отпускную молитву возь­
мешь! Молитва есть такая!—сказалъ сурово, суровый, не по­
смотрѣлъ на нее.
И не разъ, трижды придетъ Василиса, если такъ надо.
Нынѣшніе старцы на послушаніи морятъ. И время не такое
ходить по своей вол ѣ—растерялся, ослабъ человѣкъ, а
главное измалодушествовался, куда ужъ такому за свой­то
страхъ дѣла подымать, спасать человѣчество, распу­
стился ыародъ. Да и дни не за, горами, дни ужъ идутъ на насъ,
о которыхъ и сказать страшно. Надо собраться, надо подгото­
3 2*

179

вить, надо душу выковать, духъ укрѣпить. Вотъ старцы на по­
слушаніи и морятъ.
Старцами недовольны, на нослушаніе ропщутъ. А старцы
непреклонны, слышать ничего не хотятъ, знай, одно свое: п о­
слушаніе. И правы.
Ну осмотримся, надумаемся, поглядимъ на себя, по Россіи­
то оглянемся, что мы такое, что у насъ за душой­то, много­ль
добра, что за добро, и сильны ли средства нашей несильной
малодушной силы?
Такъ говорятъ старцы.
Недовольны старцами, не понимаютъ ни мыслей, ни замы­
словъ ихъ и, случается, бѣгутъ — „давай спасать человѣчество!" —
слѣпые, берутся за дѣла и пропадаютъ: слѣпые, нетвердые сби­
ваются, и пропадаютъ да и другихъ губятъ.
Глупые, ничего­то не смыслятъ, ничего ме чуютъ, ничего
не видятъ, не любятъ и не желаютъ! Ну куда ты пойдешь: силы
курячьп, душенка воробьиная, что сдѣлаешь, что выдумаешь,
чего достигнешь, кому поможешь?
Такъ говорятъ старцы.
И правы. Ну, сказать правду, всякая обезьяна чудеса нынче
творить хочетъ. Голыми руками съ папироской въ зубахъ даръ
Божій хотятъ получить. А соблазнъ еще больше и жить труднѣе.
Еще бы!—обезьяна чудотворить полѣзла, и слѣпой слюнявый
мерзенышъ хозяйствуетъ.
Трудно было Василисѣ незамѣтно изъ дому выбраться, да
надо, грѣхъ надо молитвой смыть,— самъ старецъ сказалъ. На
душѣ легче, а все будто прилипло нечистое что, а вотъ
возьметъ молитву и какъ изъ купели выйдетъ. И опять вы­
искала Василиса минуту, опять по задворкамъ, да на огородъ
къ старцу.
Какъ же! Помиловалъ ее Господь, исцѣлилась она, только
бы ужъ молитву­то получить.
Пришла Василиса къ Шалаеву за молитвой. А бѣсъ­то,
видно, какъ вышелъ тогда изъ Василисы, да въ старца, такъ
прямо въ старца и прыгнулъ. Какая ужъ молитва! И слова ска­
зать не можетъ, позеленѣлъ, фукаетъ, какъ котъ, въ щель, да
какъ набросится на нее и опять за свое... такъ и ломитъ бокомъ,
180

инда образокъ заскрипѣлъ на груди, руки—желѣзо, грудь, какъ
кузнечный мѣхъ.
Вся душа перевернулась у Василисы— вѣдь она грѣхъ
приняла и молитвою снять его хотѣла!—и тамъ, въ безвѣстномъ,
тамъ, въ тайномъ ея сердца, все запылало.
— Окаянный!— вздрогнуло сердце.
Рвется — не вырвешься, рвется Василиса, —не тутъ­то, нѣтъ,
не отпустить... да вырвалась,—не тутъ­то, такъ и хрупнули его
хваткіе пальцы! —вырвалась да бѣжать.
А куда? Кто ее выслушаетъ, кто заступитъ? Идолъ? Нѣтъ.
Къ кому же итти? Гдѣ искать правды? Да къ кому,— къ слѣдо­
вателю, къ Боброву.
Василиса—къ Боброву.
Все выслушалъ Бобровъ, слова не проронилъ, но съ чѣмъ
Василиса пришла, съ тѣмъ и ушла,— обиду не снялъ, а дѣлу
данъ былъ законный ходъ.
И изъ всѣхъ дѣлъ шапаевское дѣло было у Боброва въ
первую очередь: тутъ­то онъ покажетъ себя!
Шапаевъ не могъ не знать, что вызванный къ Боброву, въ
концѣ концовъ, а не минуетъ онъ острога, и поклонницы­бабы
затѣвали скрыть старца, грудью стать, не выдать.
Старецъ и въ усъ не дулъ.
— Я съ Богомъ разговариваю,—училъ онъ бабъ своихъ,
овецъ неразумныхъ,— всякій день къ Богу обращаюсь и не боюсь,
чего же мнѣ сыщика­то бояться!
И правда, Шапаевъ товорилъ ничуть не робѣя и даже со­
ксѣмъ не робѣя. И было похоже на то, что хоть и сидитъ Боб­
ровъ и спрашиваетъ, а Шапаевъ стоить передъ нимъ и отвѣ­
чаетъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ не Шапаевъ у Боброва, Бобровъ у
Шапаева на допросѣ.
Старецъ не отпирался, да, лѣчилъ онъ Василису блудо­
дѣяніемъ и вылѣчилъ, и деньги онъ у нея взялъ, да.
— А больше ничего,—Шапаевъ даже пришлепнулъ своей
жилистой ногой и вдругъ скосилъ къ носу глаза,—кто вѣсть
Божія, токмо духъ Божій, неизвѣдомы судьбы его, неизслѣдо­
вано путіе его!
И разговоръ какъ­то само собой повернулся совсѣмъ къ
другому—дѣло не въ блудѣ и бѣсѣ, и не въ деньгахъ, и не въ
181

насиліи!— разговоръ повернулся къ крѣпости Бобровской, къ
з а к о н у его, къ его вѣрѣ неколебимой въ законъ.
По Шапаеву выходило такъ, что нѣтъ преступленія. Нѣтъ
преступленія, а есть несчастье. А несчастье отъ грѣха: въ иірѣ
грѣхъ ходитъ, муты среди людей дѣлаетъ.
— Гдѣ человѣкъ, тамъ и грѣхъ! —какъ молоткомъ, стучали
слова.
И тотъ, кого грѣхъ попутаетъ, не преступникъ, а не­
счастный. И на все на то Божья воля. И не человѣку судить
несчастнаго, не человѣку карать его: ужъ въ несчастьѣ своемъ
несетъ грѣшникъ­несчастный свою кару —несчастье свое. И ужъ
если повиненъ кто наказанію, то не тотъ, кто преет упленіе
совершиЛъ, а тотъ, кто осудилъ этого преступника, ока­
ратель его.
— Грѣшникъ, униженный, многое постигаетъ, грѣпшый
ближе къ Богу, онъ­то и думаетъ о Богѣ, молится, грѣшникъ
первый предстанетъ предъ Господомъ,— сказалъ старецъ, и въ
голосѣ его прозвучала великая скорбь и горькое раскаяніе.
И на минуту потянуло Боброва безъ всякихъ отпустить
его домой, но онъ сразу спохватился, и только подвинулъ свои
сухіе длинные пальцы.
Шапаевъ нродолжалъ разсказывать, Шапаевъ говорилъ
присказульками, на все давалъ отвѣты, сказывалъ и сказки.
А изъ всѣхъ путанныхъ словъ его, изъ всѣхъ сказокъ его
былъ одинъ выводъ, да такъ будто бы и въ мудрыхъ людяхъ
слухъ идетъ, что лишь подвигомъ народъ исцѣляется, а самый
болыпій подвигъ въ вольномъ страданіи.
— Весь отъ себя отступи и отвергнись отъ себя, прими на
себя чужую вину, возьми крестъ другого и неси этотъ крестъ
за другого,—какъ молоткомъ, стучали слова.
Вольное страданіе, это сладкое узничество за другого и
спасетъ будто бы русскій народъ, просвѣтитъ его сердце, очи­
ститъ его душу.
До вечера думалъ Ііобровъ, не отпускалъ Шалаева, про­
бовалъ толковать ему о своемъ—о законѣ, но старецъ преко­
словилъ ему.
— Говоришь хорошія слова, а самъ о хорошемъ и понят ія
182

не имѣешь! — не мирно сказалъ Шапаевъ, тѣмъ разговоръ и
кончился.
Бобровъ писалъ постановленіе— какой еще можетъ быть
разговоръ!—а Шапаевъ, скосивъ глаза къ носу, стоялъ нахму­
ренный, бормоча что­то, молитву свою.
— Пресвятая Богородица наша по мукамъ ходила...­­ ска­
залъ вдругъ Шапаевъ.
Бобровъ на минуту отложилъ перо, прищурился.
Шапаевъ дергался.
— Пресвятая Богородица наша по мукамъ ходила, Михайло
архангелъ водилъее, показывалъ...—и голосъ его упалъ,— и оста­
вила Богородица рай, Сама пошла въ муку, къ намъ, въ муку,
съ непрощенными мучиться и мучается и стенаетъ и молить за
насъ изъ муки, за весь міръ заступница. Между людьми и Бо­
гомъ ниточки есть...—и замолкъ и сталъ такой скорбный и уни­
женный, смотрѣть на него больно.
Шапаевъ пошелъ въ острогъ, а Бобровъ къ себѣ— въ же­
стокое молчанное житіе свое.
Ночь, запершись, Бобровъ не присѣлъ къ столу, не рас­
крылъ книги. Не до чтенія ему было. Растревоженный, выбитый
изъ колеи привычныхъ мыслей, метался онъ по своей комнатѣ,
какъ послѣ допроса въ одиночкѣ запутавшійся воръ острож­
никъ. Въ комнатѣ было тѣсно. Ему бы куда гдѣ попросторнѣйі
Ошибка съ поджигателемъ не выходила у него изъ головы,
и незабытной памятью стояли слова Шапаева.
А можетъ быть, онъ и раньше ошибался, и не одинъ разъ,
да только такъ проходило? И развѣ онъ не знаетъ, что хорошо?
И было такое чувство, какъ на обыскѣ, и оно не отпускало
его, только гонялся онъ не за поджигателемъ, а за самимъ
собой.
И вотъ въ первый разъ за столько лѣтъ онъ спросилъ
себя, да правъ ли онъ съ своей законностью, и надо ли рус:
скому народу его законность, въ законности ли все спасете
Россіи?
Когда его вывалилъ ямщикъ Фарутинъ, онъ почувствовалъ,
какъ внутри его перевернулось что­то, но онъ забылъ тогда же,
183

будто и не замѣтилъ, а вотъ вспомнилъ, а вспомнилъ потому,
что въ душѣ его что­то перевернулось.
Острая боль подкатывала къ сердцу.
Что же спасетъ Россію, если не его законность? Подвигъ,
вольное страданіе? А его законность? Куда же дѣвать законъ?
И онъ, слѣдователь, не нуженъ Россіи? Куда еыу­то дѣваться?
Въ душѣ его что­то перевернулось, въ безвѣстномъ и тай­
номъ его сердца, и вернуться къ прошлымъ ночамъ съ ихъ
гнѣвомъ и проклятіемъ онъ уже не могъ, не могъ думать по
старому, весш мысль по протореннымъ путямъ. И вскрылись
тѣ больныя точки, которыя столько лѣтъ обходплъ онъ, хоро­
нясь за свою завѣтную тетрадь ­за обличенія свои, ставшія,
какъ вино, привычкой.
Онъ вдругъ о женѣ вспомнилъ и съ той захватывающей
тоскою, съ какой вспоминалъ только въ первые годы разлада,
ту ночь вспомнилъ, когда его къ женѣ ночью позвали.
„Знаю, все знаю!" —ясно прозвучалъ надъ нимъ ея голосъ,
тѣ слова ея.
И ему стало обидно за все, и жаль всего, жизни своей, ко­
торая такъ истратилась ни за что.
Какъ ни за что? Да вѣдь онъ отдалъ всю свою жизнь на
, защиту закона—въ защиту русскаго народа, который гибнетъ
отъ беззаконства. Онъ творилъ дѣло души своей. Онъ служилъ
во всемъ въ правду Россіи, онъ искалъ правды и оборонъ на­
роду. Онъ весь для Россіи.
Да, конечно, нужно было какъ­то наладиться, сердце его
было уязвлено, крѣпость его расшатана, но онъ не хотѣлъ
сдаваться.
Развѣ онъ не знаетъ, что хорошо? И если всю его закон­
ность къ чорту, почему шапаевское вольное страданіе
хорошо?
„Взять на себя вину, ну, а тогъ подлецъ будетъ по волѣ
разгуливать, да еще смѣяться! И это хорошо? Для кого? Для
Россіи? И конечно, не сопротивляйся бьющему! Да вѣдь онъ
же меня не одного бить­то будетъ, дай ему только волю,
только, попробуй, смолчи. И, конечно, люби ненавидящихъ
насъ! Люди прощаютъ всякаго подлеца, потому такъ много и
подлости. А Россія раздавлена этой исконной своей смолчиво­
1*4

стью, отупѣла и озвѣрѣла отъ своей податливости. И это хо­
рошо? Для кого?"
Воздухъ начиналъ спираться, потянуло къ водкѣ.
„Я буду убивать, а другой возьметъ мою вину на себя.
А убивать я буду потому, что меня грѣхъ будетъ путать, а
цротивъ грѣха ничего нѣтъ, — на все воля Божья. И совершивъ
убійство, я, несчастный, и понесу свою кару въ этомъ несчастьѣ
моемъ. А судья, осудившій меня по закону,— вѣдь меня судить
будутъ, вѣдь не начнутъ же всѣ люди среди исконнаго грѣха,
въ царствѣ судьбы и грѣха, всѣ до единаго святымъ житіемъ
жить!—судья­то тотъ Налимовъ понесетъ свою кару за осужденіе
свое. Для кого? Ради кого? Ради Россіи?"
Водка обжигала и было больно, жгло.
„А что если людямъ все позволить,—спросилъ себя вдругь
Бобровъ,—да такъ позволить, чтобы ужъ все было можно, хоть
только на одинъ единственный день?"
И отвѣтилъ:
.Люди вообще существа грубые и глупые и лютые, и за
одинъ день, за одинъ­то день, пожалуй, и ничего бы не сдѣлали:
соблазнъ такъ былъ бы великъ, не знай, за что взяться, расте­
рялись бы... Ну, а я, чтобы такое сдѣлалъ я въ этотъ одинъ
единственный, день?".
Бобровъ зажмурился и долго такъ сидѣлъ.
­ „Знаю, знаю, все знаю!" —щепталъ онъ, и снова въ па­
мяти его прошла та послѣдняя ночь.
Часъ подходилъ къ клубному разгону.
Тамъ Василиса Прекрасная томила, пьяное виномъ, клубное
сердце горѣло сердцу звѣздой далекой.
Снаружи загрохотала ставня—клубные пріятели возвра­
щались на ночлегъ мимо Бобровскаго дома, и отъ удара коль­
нуло въ сердцѣ.
На малую минуту сердце остановилось.
„Вотъ онъ, и конецъ!"— мелькнуло въ душѣ и сразу такъ
много забылось, какъ странно, и даже завѣтная тетрадь его съ
об ііиченіемъ и прокл ятіемъ народу, затворённому родному
народу, которой держалась вся его сила и крѣпость, будто ее
и не было никогда, и наступилъ покой безсилья: воля Господня
буди во всемъ!
185

А сердце опять застучало, какъ всегда стучитъ, но онъ
ужъ не рѣшался пошевелиться, стало страшно, и страшно и
больно, что вотъ и опять схватитъ!
Въ углу висѣлъ образъ, тотъ самый отцовскій, передъ ко­
торымъ когда­то отецъ молился, Богородица—В еличитъ душа
моя Господа.
„Между людьми и Богомъ есть ниточки!" — вспомнились
Боброву слова Шалаева, и голова его вдавилась въ плечи, какъ
у отца, когда старикъ молился.
— Пресвятая Богородица, спаси насъ!
И вдругъ ему совѣстно стало, поспѣшно онъ налилъ еще
стаканъ, и, какъ подожженный, вскочилъ съ мѣста:
— Да на кой чортъ этому народу законность твоя! Нж ты
ему, ни онъ тебѣ не нуженъ. Беззаступный, бунташный... про­
клятый народъ! — и привычно Бобровъ поднялъ кулакъ, свою
палку—з а к о н ъ— смертоносное знамя, крестъ воздвизалый, стягъ
свой — крестъ и проклятіе: съ нимъ и пойдетъ онъ одинъ, отко­
ловшись отъ всего народа, одинъ, на край свѣта по пу­
стынѣ, гдѣ людей нѣтъ—откатный камень.
А въ душѣ его все перевертывалось —въ безвѣстномъ и тай­
номъ сердца его. И была душа его, какъ разодранный платъ.
Подъ нимъ земля шаталась. И больно жгло.
Да у него все горитъ, умъ горитъ, сердце горитъ, душа
горитъ. Это Суховъ, поджигатель, поджегъ!
Бобровъ сдѣлалъ послѣднее усиліе, глотнулъ еще—до дна.
и стало какъ­будто отлегать.
Осторожно дошелъ онъ до дивана, потушилъ свѣтъ.
Когда въ Петербурге еще студентомъ Бобровъ захворалъ
той обычной, считающейся легкой болѣзыью, о которой принята
говорить не больше, чѣмъ о какомъ­иибудь пустяшномъ насморкѣ,
и послѣ доктора вечеромъ шелъ домой по Невскому, какъ ­ то
чувствовалъ онъ себя со всѣми близко: такъ много встрѣчалось
иодпорченныхъ и съ грѣшкомъ, какъ и онъ, всѣ ему братья и
сестры... И какъ было бы хорошо завтра вдругъ явиться ему въ
клубъ и тамъ провести вечеръ, какъ всѣ, со всѣми. И все поми­
рилось бы въ добромъ духѣ, по хорошему, и ужъ пошла бы
жизнь хорошая и прохладная и веселая, безскорбная, безъ кру­
чины.
186

і

Или къ Ѳеничкѣ пройти ему въ гости?
И вотъ подъ клубное счастье, которое изливалось на его
душу, какъ нѣкій чистый елей—блудное мѵро, съ мыслью о
Ѳеничкѣ гулящей онъ повалился, и горкііі сонъ забралъ его.
Мутенъ, горекъ сонъ приснился Боброву. Счудилось ему,
въ домѣ новая прислуга у нихъ, здоровая дѣвка, какъ Василиса,
и входитъ она будто въ его комнату, а въ рукахъ держитъ боль­
шія ножницы и стрекочетъ, наигрываетъ она ножницами, какъ
нарикмахеръ ІОлинъ — Гришка Отрепьев ъ, когда стричь
собирается.
Ближе, все ближе подходитъ къ нему эта дѣвка. И чѣиъ
ближе она подходитъ къ нему, тѣмъ безпокойнѣе ему.
И темный страхъ напалъ на его.
Онъ скорчился весь, вобрался, стиснулся—рука къ рукѣ,
нога къ ногѣ.
— Помилуй меня!
— Не помилую.
— Спаси меня!
— Не спасу тебя, лютый.
— Пощади меня!
— Нѣтъ пощады.
Нѣтъ ему пощады! И онъ мечется, вертитъ головой, а дѣться
ему некуда.

1­37

ГЛАВА ШЕСТАЯ

СТРАДЫ.

(

»

Утромъ въ обычный часъ всталъ Бобровъ, унылъ и немо­
щенъ, измученный сномъ.
Ледяная вода не помогла ему: весь онъ осунулся, охудѣлъ,
опустился, все тѣло ныло, словно палками отколотили его, и все
ему было обузно.
„Вотъ если бы ему въ Парижъ, въ Парижъ ему уѣхать!—
хватался онъ за послѣднюю соломенку, — тамъ бы и жить, и
никто бы не зналъ о немъ. Тихо прожилъ бы онъ свои послѣдніе
дни. Тамъ такой воздухъ легкій! По вечерамъ онъ слушалъ бы
звонъ, какъ вызваниваютъ часы въ Сорбоннѣ, въ Сенатѣ, у Санъ­
Сюльписа..."—и онъ сталъ прислушиваться, словно и въ правду
услышитъ — изъ города счастья, столицы міра дойдетъ до него
вѣсть, и на минуту до боли ясно представился ему Парижъ:
пасмурный, сѣрый вечеръ въ маѣ...
А ученая канарейка выпѣвала гимнъ, нашъ русскій народ­
ный гимнъ.
Бобровъ поднялся.
Трудно было одѣться. Онъ чувствовалъ, какъ форменный
сюртукъ его давитъ, а фуфайка шерстила, драла грудь и спину,
словно парамантъ надѣтъ былъ на немъ проволочный съ гвозди­
ками—вериги игольчатыя.
Черезъ силу спустился Бобровъ внизъ, въ камеру.
Письмоводитель Пармёнъ Никитичъ въ своей голубой ру­
башкѣ­фантазіи ужъ сидѣлъ за столомъ, и короткія штаны его
еще выше были поддернуты: на волѣ была невылазная грязь и,
хоть подсушило, да предусмотрительность никогда не мтаіаетъ.
191

День начался, какъ всегда: переписка, бумаги, потомъ стали
приходить свидѣтели.
Отецъ поссорился съ сыыомъ, —мирили.
— Поклонись ему въ ноги, мерзавецъ, голова не отвалится!
Ну, а ты прости его!—училъ Парме нъ Никитича
А Боброву было какъ­то все равно, и что ни говорилъ
Каріевъ, и хоть лбами ихъ сталкивай, все равно и не для чего.
Урядникъ привелъ арестанта. Надо было спѣшно допросить.
А это было привычно и легко Боброву, и съ арестантомъ онъ
скоро управился.
Наступилъ перерывъ.
Пармёнъ Никитичъ вышелъ, а Бобровъ остался одинъ за
своимъ столомъ.
И чай его остылъ, а онъ и не пошевельнулся, какъ сѣлъ,
такъ и сидѣлъ. Тяжело думалось, темно и тяжело и такъ, ни о
чемъ, что попадется.
II почему то вспомнилось ему одно дѣло, такъ пустяковое,
въ газетѣ вычиталъ.
Гдѣ­то, во Владивостокѣ судили китайца. Плохо что зналъ
китаецъ по­русски, а понималъ и того меньше. Судили китайца
безъ переводчика. Судили китайца за то, что онъ брюки укралъ.
„Укралъ ты пару брюкъ? "—спрашиваетъ судья. „Одинъ брука",—
твердо отвѣчаетъ китаецъ. „Укралъ ты одинъ брука?" — „Укралъ а .
Ну, судья читаетъ обвиненіе: „За кражу пары брюкъ такой­то
приговаривается къ наказанию ".Какъ, за пару брюкъ? Китаецъ
недоумѣваетъ, понять ничего не можетъ, не хочетъ покориться.
, Одинъ бреука!" — вырывается изъ души его отчаянный крикъ,
кричать китаецъ, а ужъ нриговоръ вошелъ въ силу и китайца,
ведуть.
— Одинъ бреука! —глотнулъ Бобровъ воздухъ: кольнуло въ
еердцѣ, и затаился.
На подоконникѣ сидѣла галка, — глаза у галки были бѣлые.
Какъ прикованный, смотрѣлъ Бобровъ на галку и не могъ
оторваться отъ ея бѣлыхъ глазъ.
Галка сидѣла, не улетала. Галка уставилась на Боброва
бѣлыми глазами.
И озпобъ побѣжалъ по тѣлу.
192

„Окно закрыть надо," — подумалъ Бобровъ, и не всталъ, а
только зажмурился.
А въ глазахъ стояли двѣ бѣлыя точки, и въ сердцѣ кололо.
„Безъ переводчика, всѣ мы безъ переводчика... Судья при­
говоритъ, а мы недоумѣваемъ, кричимъ, да поздно...— схватился
Бобровъ за китайца, думая, должно быть, китайцемъ прогнать
галку, а и съ закрытыми глазами все ее одну видѣлъ: галка
тихо сидѣла на подоконнике, уставившись прямо на него бѣ­
лыми глазами,—да, безъ переводчика... и съ какимъ возмущеніемъ,
жестоко, несправедливо осужденные, идемъ мы въ тюрьму! Пара
брюкъ?.."
— Одинъ бреука!—вскочилъ отъ боли Бобровъ.
ІІармёнъ Никитичъ на цыпочкахъ затворялъ окно. Штаны
его были еще короче, широкія разношенныя резинки оттопыри­
вались, и видны были сѣрые нитяные носки.
И опять начались дѣла.
Бобровъ дѣлалъ послѣднее усиліе, чтобы хоть какъ­нибудь
держаться,—смотрѣть на него было больно,—и опять подписы­
валъ бумаги—рука сама собой водила, и опять допрашивалъ,—
привычно складывались вопросы.
Приходили какіе­то мужики и бабы, какъ сквозь сонъ, во
мглѣ проходили они передъ Бобровымъ. Вонь прѣлыо полушуб­
ковъ ошибала его.
Тяжко, медленно шли часы.
Наконецъ, постороннихъ никого не осталось. Ждать больше
некого. Пармёяъ Никитичъ отворидъ форточки, подвязалъ себѣ
калоши, и можно было молча, какъ всегда, разойтись.
Въ это время въ камеру вошелъ десятскій съ пакетомъ:
— Урюпинскій земскій начальникъ Крупкинъ застрѣлилъ
жену.
Бобровъ сунулъ пакетъ въ карманъ, но вмѣсто того, чтобы
послать за лошадями, медленно поднялся къ­себѣ.
Въ кабинетѣ Александра Ильича подъ знаменитымъ косымъ
его ковромъ двѣнадцати шерстей разныхъ волковъ, у грамофона
сидѣлъ послѣ обѣда самъ Александръ Ильичъ да членъ управы
Рогаткинъ.
к;

193

— Носъ чешется!— подмигнулъ Александръ Ильичъ.
— Водку пить.
— Съ удовольствіемъ.
— А ну­ка разведи чего­нибудь еще повеселѣе!—Рогаткинъ,
ухмыляясь въ бороду, сіялъ, какъ самоваръ.
И граммофонъ трещалъ во всю.
И Александръ Ильичъ и Семенъ Михеичъ оба были довольны.
Дѣло Рогаткина, о которомъ онъ пришелъ потолковать съ
исправникомъ,—какая­то казенная поставка, уладилось къ обо­
юдной выгодѣ: Рогаткину—въ карманъ, да и Марьѣ Северьяновнѣ
не будетъ обидно,—Чортовымъ садамъ не уронъ, а пополненіе,
живи, не печалься!
Давно было пора итти въ клубъ. Тамъ будутъ и вспрыски:
для этакова случая и разрѣшить не грѣхъ. И Александръ Иль­
ичъ чихалъ, какъ песъ, отъ ,удовольствія.
Въ самый разъ попали пріятели въ клубъ.
Тутъ всѣ были въ сборѣ: и самъ старшина Иванъ Ѳеоктисто­
вичъ Богоявленскій, и судья Налимовъ Степанъ Степанычъ, и
земскій начальникъ Николай Васильевичъ Салтановскій—3 а к о н­
никъ, и акцизный Шверинъ Сергѣй Сергѣичъ —Табельдотъ,
и агрономъ Пряткинъ Семенъ Ѳедоровичь—С в и н ь я, и секре­
тарь управы Василій Петровичъ Нѣмовъ, и податной Владимиръ
Николаевичъ Стройскій—Д о н ъ­Ж у а н ъ, и почтмейстеръ Аркадій
Павловичъ Ярлыковъ, и лѣсничій Кургановскій Эрастъ Евграфо­
вичъ—Колода, и Анна Саввиновна ПІверина, и Катерина Вла­
димировна Торопцова—Л изабудка, и Прасковья Ивановна
Боброва, слѣдователына, и самъ Иванъ Никанорычъ Торопцовъ,
успѣвшій усидѣть, если и не всѣ девятнадцать, то ужъ во вся­
комъ случаѣ, не меньше дюжины.
Всѣхъ занимала послѣдняя новость: земскій начальникъ
Круикинъ, застрѣлившій жену, какъ зайца. И эта новость даже
заслонила Бѣлозеровскій скандалъ съ Василисой Прекрасной.
Крупкинъ, наѣзжая въ Студенецъ, всегда бывалъ желан­
нымъ гостемъ. Не молодой ужъ, но крѣпкій, съ военной выправ­
кой, сманилъ онъ своимъ птичьимъ глазомъ жену у Салтанов­
скаго— Законника, а главное, славился своей охотой,—страст­
ный озфтникъ, держалъ онъ девять борзыхъ и пользовался пер­
вой порошей, чтобы травить зайцевъ. И такъ его всѣ боялись,
194

что никто не осмѣливался бить зайцевъ. А сталось вотъ что: въ
Урюпино къ старость изъ Петербурга пріѣхалъ сынъ солдатъ,
привезъ съ собой ружье и началъ нещадно бить зайцевъ. Узналъ
Крупкинъ и засудилъ солдата: присудилъ къ двадцатипяти
рублямъ штрафа, да еще и на высидку. Солдатъ подалъ въ
съѣздъ, а съѣздъ смягчилъ приговоръ по закону. Заплатилъ
солдатъ штрафъ и снова принялся за зайца. А за нимъ и другіе.
Взбѣленился Крупкинъ, засыпалъ всѣхъ штрафами. А тѣ—въ
съѣздъ. Тутъ еще и губернское присутствіе вмѣшалось, бу­
мага за бумагой, чуть до дисциплинарки не дошло по жалобѣ
съѣзда.
— Крупкинъ остервенѣлъ,—разсказывалъ Петруша,—знай
штрафуетъ за каждаго зайца по четвертной, а зайцы прыгали
у него ужъ вотъ гдѣ! А ночью и сна нѣтъ, такъ изъ угловъ и
лѣзутъ, грудой сидятъ бѣлые, сѣрые, всякіе. И померещилось
ему ночью, прыгнулъ на кровать къ нему заяцъ, онъ за ружье,
нацѣлилъ, да какъ вдаритъ... А чиркнулъ спичку, по кровати
кровь,—весь зарядъ всадилъ въ жену.
Дамы охали и ахали.
А Петруша и тутъ не удержался и, обращаясь больше къ
дамамъ, къ слѣдователыпѣ въ особенности, пустился разсказы­
вать о какой­то заячьей шерсткѣ, которая будто бы можетъ
погубить вѣрнѣе воякаго зайца.
Въ воздухѣ густѣло.
Разговоръ изсякалъ,—дурацкая минута,—пора заняться
Бобровымъ.
Конечно, слѣдовательская ошибка съ поджигателемъ взята
•была на зубокъ. Чистымъ елеемъ—н ебеснымъ мѵромъ воз­
ліялась на душу завѣтная мысль, что слѣдователю ужъ конецъ,
дастъ Богъ, уберутъ изъ Студенца.
И какимъ злотворцемъ—хищникомъ, волкомъ, губителемъ
вставалъ въ разгоряченномъ воображеніи Бобровъ.
— Ишь ты, маху, нашъ голубчикъ, далъ!
— Скапустился!
— На шишу остался!
— Задацутъ ему феферу съ фернопиксомъ!
— Такъ и надо!
— ­ Такъ и ему и надо! —подхватили хоромъ пріятели.
195
13*

Кто­то предложилъ выпить за Бобровскую ошибку.
Появился милефоль и кричали ура.
И все было хорошо, а чего­то не хватало. Ну, чего же?
Въ Колпакахъ, въ чайной у Двигалки на тѣсной хозяй­
ской половинѣ сидѣли за самоваромъ сама хозяйка Двигалка,
Геннашка да Тихвинская монашенка мать Асенефа.
Геннашка пилъ съ двѣнадцати .ключей волшебную воду,
прикусывая вмѣсто сахара Богородицынъ хлѣбецъ. Всякій Божій
день пилъ Геннашка по восьми чашекъ. Двигалка сама приго­
товляла ему воду:—двѣнадцать ключей отъ комодовъ, шкаповъ
и сундуковъ, мыломъ вымытые начисто, клались въ воду, вода
съ ключами нагрѣвалась до тѣхъ поръ, пока не закипала клю­
чомъ, и тогда готово, а вкусъ противный, ржавый. Пилъ Ген­
нашка эту воду, а мучился по­старому.
Мать Асенефа пила чай съ принудкой, и ужъ второй са­
моваръ ставили для гостьи. Мать Асенефа разсказывала о чу­
дотворной лампадкѣ, что чудодѣйствуетъ и цѣлебы да­
руетъ.
Главная святыня въ монастырѣ—чудотворный образъ Тих­
винской Божьей Матери. Къ икопѣ ставятъ свѣчки и теплится
много лампадокъ, и есть одна неугасимая царская лампадка.
Пріѣхалъ въ монастырь на богомолье Бабахина предводи­
теля небельмейстеръ и усердія ради поставилъ свѣчку въ
двадцать копеекъ. А мать Асенефа при иконѣ стоитъ, за по­
рядкомъ наблюдаетъ, вотъ и рѣшила монашка, чѣмъ масло
жечь, оставить она н еб ел ьм е й стере кую свѣчку на ночь
горѣть, а неугасимую лампадку нотушитъ.
­ Потушила я, матушка, лампадку,—разсказывала мать.
Асенефа,—заперла соборъ и пошла за всенощную въ теплую
церковь. Стою я, матушка, за всенощной и взяло меня раздумье:
>,Какъ же такъ, думаю себѣ, лампадка царская негасимая, а я
поскупилась, загасила?" И такъ. себѣ раздумалась, молитва не
идетъ на умъ, не молится. „Не хорошо, думаю, я такъ сдѣлала!"
Да скорѣе въ соборъ. Отперла я соборъ, гляжу, а лампадочка
горитъ. Царица Небесная сама дала осіяніе— седміусный пламень!
А меня опять грѣхъ: „Дай, думаю испытаю," —взяла, да и за­
196

тушила. Затушила я лампадку, заперла соборъ, и пошла къ се­
бѣ въ келыо. Прихожу на утро, а лампадочка горитъ...
А Двигалкз, поддакивая монашенкѣ, довольная, что запу­
гала Геннашку на вѣки вѣчные, отвадила мужика отъ работни­
цы, знай, свое хвастала:
— Мнѣ, матушка, родить, ... ............ !—и такому уподо­
бляла дѣянііо, отчего мать Асенефа только благочестиво кашляла,
А Геннашка пилъ свою ключевую воду и все думалъ и
думалъ—кого ему напередъ порѣшнть, Васиху работницу или
жену Двигалку, да не прихватить ли за одно и чудотворную
мать Асенефу?
Противъ бѣлаго каменнаго острога, противъ оконъ рѣшет­
чатыхъ, у забора стояли три женщины, тѣ, что сами прихо­
дятъ. Студеный былъ день, а ночь начиналась холодная и
звѣздная съ вѣтромъ. А онѣ все стояли, не уходили, и подъ
осеннимъ упорнымъ вѣтромъ.
Въ верхнемъ окнѣ за желѣзной рѣшеткой тускло свѣтила
тюремная желтая лампа. Тамъ за рѣшеткой трое сидѣло: осу­
жденный за поджогъ Оуховъ, поджигатель Балякинъ и старецъ
Шапаевъ —и разобрать б#ыло трудно, кто изъ нихъ старецъ,
кто поджигатель, кто осужденный. ,.
Женщины стояли истомно.
Вылъ вѣтеръ, звѣзды въ ночи мерцали—Божьи свѣтиль­
ники, осеннія звѣзды, холодный, какъ сама ночь.
Кто ихъ измолитъ, кто поведетъ путемъ спасеннымъ, кто
избавить, кто изметъ отъ Судіи страшнаго отвѣта, муки вѣч­
ныя и грозныя?
Седмерыми смертоносными грѣхами онѣ согрѣшили, онѣ
согрѣшили отъ начала и до конца, отъ земли до небесъ, отъ
земли до бездны, отъ юга до сѣвера, отъ востока до запада, и
грѣхозъ ихъ больше, чѣмъ звѣздъ нощныхъ и листа древеснаго
больше, чѣмъ травы земной и песка морского, и камней, и де­
ревъ, и звѣря, и скота, и птицъ, и рыбъ, и больше, чѣмъ въ морѣ
волнъ и капель дождевыхъ и человѣкъ и всей твари отъ на­
чала вѣка и до конца: алчнаго не накормили, жаждущаго не
напоили, путника страннаго не ввели въ домъ, нагого не ігрі­
197

дѣли, больного не посѣтили, въ темницу къ сидящему не при­
шли.
И неисходно онѣ молились въ долгую ночь подъ холодными
звѣздами.
И имъ видѣлся старецъ, любивый и любимый, вѣдующій
тайная сердецъ ихъ, непостуино въ самосіянномъ свѣтѣ превыш­
няго третьяго неба беззвѣзднаго—н еба небесе скорбно стоялъ
въ воздухѣ старецъ.
— Господи, защити и помилуй! Господи, покажи милость!
Господи, согрѣй сердце! Господи, да Ты слышишь ли?
А за бѣлымъ каменнымъ острогомъ на старомъ кладбищѣ
вѣтеръ гулялъ. Вѣялъ вѣтеръ, вылъ, вился вкругъ крестовъ
гнилыхъ, и, какъ въ полѣ зрѣлый отягченный колосъ, прекло­
нялись кресты, и одинъ лишь крѣпко стоялъ, какъ поставили,
стоялъ, не воротилъ головы тяжелый памятникъ студенецкаго
купца Максима Иванова:
Подъ камнѳмъ оиыъ
Лѳжитъ купецъ Иванонъ Максимъ.
Имъ бы жить да наслаждаться,
А они изволили скончаться.

Нюша Крутикова дремала у аппарата и подъ выстукиванія
его дремалось сладко. И вдругъ подпрыгнула Нюша, словно
Вася Кабанчикъ кольнулъ ее. Лента шла и крутилась, какъ
и всегда, но слова выходили невсегдашнія: телеграмма изъ Лы­
кова исправнику Антонову шифрованная!... Ласточкой метнулась
Нюша передать новость сосѣду, а сосѣда нѣтъ.
Вышелъ Вася Кабанчикъ провѣтриться—звѣздная ночь—
сталъ Кабанчикъ, да такъ и залюбовался собой.
Подушечка, подушечка,
Подушечка пуховая...

—тихо пѣли бобровскія барышни: Паша, Анюта, Катя и Зина
подблюдную пѣсню подушечку, поютъ ее на дѣвичникахъ,
да на вечер ахъ, когда къ невѣстѣ пріѣзжаетъ женихъ, тихо
лѣли барышни, и голоса ихъ томились.

198*

Кого люблю, кого люблю, поцѣлую,
Тебя, моя подушечка, подарю я.

Въ форменномъ тяжеломъ сюртукѣ, въ каменныхъ ворот­
ничкахъ,— въ игольчатомъ жгучемъ парамантѣ лежалъ на диванѣ
Бобровъ.
Онъ, какъ поднялся къ себѣ, какъ прилегъ на диванъ,
такъ и лежалъ.
На столѣ горѣла свѣча. Пламя ея колебалось—вѣтеръ гу­
лялъ за окномъ.
Не открывая глазъ, лежалъ Бобровъ. Ознобъ обжигалъ его.
И хотѣлось встать, закутаться потеплѣе и попить,—хоть бы
одинъ глотокъ,—но онъ лежалъ и не могъ позвать.
Мысли шли по своей волѣ, сердце стучало и замирало по
своей волѣ, а его воля была самой послѣдней.
И изъ послѣдней воли своей онъ не хотѣлъ никого звать.
Въ памяти его подымались завѣсы: такое далекое и забы­
тое, случайное, проходило передъ нимъ, но такое кровное и съ
болью утраты невозвратной.
Почему­то вспомнился ему протоколъ, писалъ онъ этотъ
протоколъ незадолго до женитьбы своей, будучи лыковскимъ
кандидатомъ: на лыковской станціи въ багажномъ отдѣленіи
найдена была корзина, въ корзинѣ оказалась убитая женщина.
Олово въ слово выжигались слова:
„Убитая довольно полная женщина, на видъ ей лѣтъ три­
дцать пять. Лежитъ съ повернутой головой. На ней черная коф­
точка моднаго покроя, двѣ юбки. На ногахъ модные ботинки со
шнурками. Когда была поднята лѣвая рука убитой, по корзинѣ
поползли громадныя черви..."
И вдругъ ему стало ясно, что убитая въ корзинѣ— это
жена его, Прасковья Ивановна, Паша.
Какъ это просто,—подумалъ онъ,—п ерстная земля,
какъ всѣ, какъ я, а я то..."
Но ужъ память другую подымала завѣсу, не давая ему ни
перевести духа, ни одуматься, ни сообразить. Кто­то выше его
воли, сильнѣе и крѣпче, не спрашиваясь, хочетъ онъ или не
хочетъ, распоряжался надъ нимъ по­своему.
Какъ это давно было! Онъ сидитъ въ трамваѣ, къ Смоль­
ному ѣдетъ, а противъ него женщина въ черной плисовой кофтѣ:
199

лицо, какъ морковь, и носъ, какъ морковь, красная вся, вспух­
лая отъ слезъ, въ рукахъ икона—Божія Матерь, да, да, Божія
Матерь— Be личитъ душа моя Г ос по да, крѣпко обѣими
руками она держитъ ее, прижимаетъ ее къ груди, а сама все
покачивается, какъ пьяная, и глаза опущены въ землю на ды­
рявыя полусапожки. И вдругъ кричитъ: „Берите меня, куда
хотите!"
— Берите меня куда хотите!—кричитъ она послѣднимъ го­
лосомъ послѣдняго отчаянія.
— А вамъ куда надо? Куда ѣдете?
— На Петербургскую.
— Эка, на Петербургскую!
Да ты не въ ту сторону, совсѣмъ не въ ту сторону.
Кого люблю, кого люблю, поцѣлуго,
Тѳбя, моя подушечка, подарю я.

— стонутъ голоса: бобровскія барышни за стѣной поютъ—томи­
лись голоса ихъ.
— Берите меня, куда хотите!— на крикъ кричитъ женщина
и вотъ подняла глаза изъ муки, измученный, какъ у матери,
качается, какъ пьяная, Василиса Прекрасная.
И вдругъ Боброву совсѣмъ ясно, что не ­мать, не Василиса
Прекрасная, нѣтъ, совсѣмъ нѣтъ, ато онъ стонетъ... И его по­
слѣдняя воля собираетъ послѣднія силы, чтобы было совсѣмъ
неслышно, совсѣмъ тихо...
— Папа, тебѣ плохо?—Катя, третья дочь его, прокурорская,
вошла въ комнату.
— Ничего, —Бобровъ поднялъ глаза,—Катя, я.­., ничего!— и
повернулся лицомъ къ стѣнѣ и ужъ ;все будто повернулось
въ немъ.
Онъ въ камерѣ у судьи. Онъ, Бобровъ, стоитъ передъ
судьей. Налимовъ судья судить его. Но изъ того, что говоритъ
судья, плохо что понимаетъ онъ: Налимовъ, хоть и по­русски
говоритъ, да какъ­то по­своему, трудно разобрать. И одно только
ясно ему, что его, судебнаго слѣдователя, статскаго совѣтника
Боброва судятъ. Да, онъ виновенъ, онъ ошибся. И вотъ судили.
Какъ! За одну ошибку и такъ жестоко? И онъ хочетъ что­то
сказать въ свое оправданіе, хочетъ оправдываться, да ужъ
201

поздно: судья снимаетъ цѣпь. А какіе­то китайцы схватили его
подъ руки...
­ Одинъ бреука!—рванулся, глотнулъ Бобровъ воздухъ.
И сердце похолодѣло, стало сердце.
И тихо стало въ комнатѣ, тише, чѣмъ всегда. Пламя коле­
балось—вѣтеръ гулялъ за окномъ.
Не пѣли барышни,—присмирѣло за стѣной въ ихъ горя­
чихъ дѣвичьихъ думахъ, не томились голоса ихъ свадебной
пѣснью.
ІПирокій и гулкій, нашъ разбойный вѣтеръ, вѣтровы пѣсни
томились... сердце томилось, море томилось... тамъ море—море­ль
мятется, тамъ зной горючи—земля изсыхаетъ, не дождятъ не­
беса, увядаютъ ли травы, тамъ мука—плачъ ли безмѣрный, сте­
нанія, крикъ непрестанный, тамъ страсть неутолима, гроза, па­
губа нескончаема, вопль неутѣшимъ? —вѣтровы пѣсни томились,
вѣтеръ разбойный гулкій широко гулялъ.
— Папа!­ ­окликнула Катя.
Но ей никто не отвѣтилъ, только пламя метнулось.
И жутко такъ тишина томила.
Неслышно подошла Катя къ дивану, не дыша, накло­
нилась.
— Папочка! Родной! Папочка!— и отшатнулась.
Съ открытыми окаменѣлыми глазами въ форменномъ тяже­
ломъ сюртукѣ жалко такъ лежалъ Бобровъ, и паръ шелъ изъ
•его рта.
1912 г.
с. Вобровка.

ІНИ

ft

МИХАИЛЪ ПРИШВИНЪ.

НИКОНЪ СТАРОКОЛѢННЫЙ.

i

I.
Въ тотъ самый годъ, когда въ Новгородѣ хлѣбъ дорогой
былъ, пришелъ въ село Еруново на Ильмень­озеро Никонъ До­
рофеичъ Староколѣнный, степенный человѣкъ, но только без­
наспортный. Что онъ у себя на родинѣ натворилъ, отчего у него
паспорта не было, никому онъ не сказалъ, да не очень и спра­
шивали: въ то время волю давали крѣпостному народу, много
такого разнаго люда слонялось по Руси, а въ глухихъ мѣстахъ
давно ужъ привыкли къ безпаспортнымъ. Попъ, діаконъ, дьячокъ—
такъ и набросились на Староколѣннаго: пришелъ человѣкъ,
свѣтъ видавшій, мастеръ на' всѣ руки и притомъ еще боже­
ственный. Въ Еруновѣ отъ рыбаковъ что услышишь хоро­
шаго? Глухое мѣсто: впереди вода, за водой лиманы и всякія
такія непроходимый мѣста, позади мохъ. Рыбакъ по рыбѣ хо­
рошій человѣкъ, а въ одиночку чтобы съ нимъ поговорить—о
чемъ­ говорить попу съ рыбакомъ?— все о тѣхъ же сигахъ. А
тутъ пришелъ человѣкъ новый, рѣчистый, и жена у него, Анна
Ивановна, красавица и хозяйка не хуже любой попадьи. Дьячокъ
сталъ ходить къ Никону Дорофеичу съ церковными книгами:
вмѣстѣ читали св. Писаніе по славянскимъ буквамъ; діаконъ
ходилъ слушать и спорить: любилъ горячіе споры, и басъ у
Никона былъ хорошій, діаконъ басы любилъ; попъ ходилъ больше
изъ­за діакона: съ первыхъ же дней у Староколѣннаго съ діако­
номъ такіе забавные споры пошли, что какъ сцѣпятся—пухъ бы­
вало отъ обоихъ летитъ, будто перетрясаютъ старые подрясники.
20&

Никонъ Дорофеичъ смотрѣлъ на слявянскія буквы св. Писанія,
какъ на кирпичи отъ вѣковъ сложеннаго зданія, а библію­книгу
хоть и не считалъ, какъ многіе простые люди, что прямо съ
неба упала, но вѣрилъ твердо, что рукой писана нечеловѣ­
ческой.
— Вѣрю въ невидимое—говорилъ онъ, обращаясь къ попу,—
а діаконъ вѣритъ только въ видимое.
— Человѣкъ ты съ опереніемъ!—одобрялъ батюшка.
Діаконъ сердился.
— Какое у него опереніе, начитался староколѣнный чело­
вѣкъ, и все тутъ; книга книгой, а ты и жизнь разумѣй,—пони­
маю, новую жизнь. Я вѣрю какъ въ невидимое, такъ и въ
видимое.
— Умъ критически—одобрялъ попъ и діакона.
Разсерженный Никонъ бралъ въ руку библію и отвѣчалъ:
— Долго ли ты, діаконъ, будешь хромать на оба колѣна.Моя
вѣра вотъ! Не будь этой книги, всѣ бы мы другъ друга за­
ѣли, какъ дикіе некрещенные людоѣды, эта книга намъ зубы
опилила.
— Книга не опилитъ зубовъ,— смѣялся діаконъ,—это, бра­
тецъ, такъ идетъ само: живетъ человѣкъ, привыкаетъ, научается
и зубы теряетъ. Вотъ науку ты отвергаешь, а оглянись на себя,
что на тебѣ безъ умысла человѣческаго: рубаха, штаны, сапоги,
кушакъ, шапка, только что борода своя.
— Не своя, а Божья,—ты пустяки то брось, науку тамъ,
одежду, а вотъ о бородѣ давай говорить!
И пойдетъ и пойдетъ... Попу любо: смотрѣлъ какъ на пѣту­
шиный бой.
Отъ книгъ и науки непремѣнно перейдутъ къ волѣ и еще
бы: время такое было, что всякій о волѣ говорилъ. Діаконъ сто­
ялъ за волю, Никонъ Дорофеичъ за палку.
— При волѣ палка нужна!—твердилъ Никонъ Дорофеичъ.
Діаконъ придирался къ словамъ и смѣялся надъ волей съ
палкою.
Безземельный Никонъ Дорофеичъ не о той волѣ думалъ,
что діаконъ, ему хотѣлось земли, землю онъ волей считалъ, а
при волѣ судъ хотѣлъ строгій и праведный, такъ чтобы ничего
206

у человѣка своего не было, а чтобы все отъ Бога. Праведный
строгій судъ и называлъ Староколѣнный палкою.
— Какая же воля изъ подъ палки?— смѣялся діаконъ.
— А какая же воля безъ палки— отвѣчалъ Никонъ— глу­
пость одна, этого всегда было довольно, иди дури, свѣтъ не за­
казанъ, свѣтъ на волѣ стоитъ.
Занятные споры бывали. И до того къ Никону Дорофеичу
попъ съ діакономъ навалились, что рѣдкій, рѣдкій день, бывало,
безъ нихъ пройдетъ. Это замѣтили въ Еруновѣ рыбаки и стали
къ пришельцу относиться съ почтеніемъ и считать въ родѣ какъ
бы за богатаго.
Въ ту осень, когда Никонъ пришелъ въ Вруново, хлѣбъвездѣ
дорогъ былъ, и рыба не ловилась, и ненастная погода чуть ли не
съ Успенья пошла безъ отрыву, такъ что въ городъ проѣхать
нельзя было (а изъ Ерунова въ Новгородъ одна дорога, лодей­
ная черезъ Ильмень и по Волхову). Расчетъ у Никона Дорофе­
ича былъ, когда шелъ въ Еруново, поставить масленку—льну
въ этомъ краю много сѣяли, и денегъ для этого занять въ Нов­
городѣ. Когда пали осеннія ненастныя погоды раньше времени
и проѣзду по озеру не стало, всѣ расчеты Никона расползлись,
и остался онъ въ чужомъ селѣ такъ. Маленькому, опущенному,
когда ѣсть нечего, легко съ ручкой пойти, а какъ итти Никону
Дорофеичу. Говорили про него въ селѣ, что богатый человѣкъ,
самостоятельный, поповъ каждый день принимаетъ, а вотъ съ
ручкой пошелъ... Униженному низиться, а высокому падать.
Трудно стало Никону Дорофеичу.
Въ ночь подъ Воздвиженье Анна Ивановна погребла муки
и нашлось только ребятишкамъ на колобокъ, ради потѣхи.
— На завтра у насъ, Никонъ Дорофеичъ, хлѣба дѣтей на­
кормить не знаю, хватитъ ли.
Такъ тихонько сказала, Анна Ивановна, не жалуясь, на ходу
сказала отъ печки къ столу. Никонъ Дорофеичъ сидѣлъ за
столомъ и читалъ Евангеліе на томъ самомъ мѣстѣ, какъ Го­
сподь пятью хлѣбами насытилъ нѣсколько тысячъ народа.
— Ладно, Анна Ивановна, погоди, будетъ у насъ день, бу­
детъ и пища.
Не читай Никонъ Дорофеичъ Евангелія, откуда бы взяться
духу отвѣтить такъ, расчетъ былъ простой, хлѣба нѣтъ, взять
207

неоткуда, завтра итти побираться. Но въ невидимое твердо вѣ­
рилъ этотъ человѣкъ, прочитанное принималъ за первую истину
и переводилъ на жизнь. Перевелъ онъ и тутъ...
Ничего не отвѣтила Анна Ивановна, помолилась Богу и
спать легла. Никонъ Дорофеичъ не легъ, а принялся читать Св.
Писаніе. Бывало съ нимъ, что подъ праздникъ всю ночь проси­
живалъ надъ книгами. Въ этотъ разъ далеко до полуночи у него
вдругъ остолбенѣли глаза. Прислушался къ погодѣ: бунтуетъ
озеро и гукаетъ,—есть такая примѣта на Ильменѣ: гукаетъ озеро,
не быть благодатной погодѣ вплоть до морозу. Оттого можетъ
быть и остановились глаза у чтеца, что гдѣ­нибудь въ сердцѣ
была все­таки мысль о завтрашнемъ голодномъ днѣ. Пробовалъ
Никонъ Дорофеичъ много разъ приниматься вновь читать, но не
могъ, худыя мысли все больше и больше поднимались наверхъ.
Протеръ очки, прижмурился—ничего не помогаетъ, умъ заму­
тился, голова, какъ зобъ набитый, и на сердцѣ тоска и страхъ,
словно оторвался отъ людей, заблудился въ лѣсу и ужъ не хо­
зяинъ себѣ человѣкъ, а деревья, елки, курносыя сосны, птицы
и звѣри хозяева.
— Нищій я нищій, завтра съ торбой итти! —подумалось.
И вдругъ, когда дошла тоска уже до самаго, самаго дна—
такъ бываетъ— стало покойно. Такъ бываетъ, словно кроткій
свѣтъ осіялъ душу человѣка въ самую тяжелую минуту, под­
нялся, всталъ и пошелъ и пошелъ...
Оглянулся Никонъ Дорофеичъ на свою семью: лежитъАнна
Ивановна, красавица, раскинулась, румянецъ на щекахъ играетъ,
ручища­то, ручища­то у плечъ, а груди по обѣимъ сторонамъ
близнецы сосутъ.
— Баба­то, баба­то какая у меня—подумалъ Никонъ Доро­
феичъ, а я говорю нищій!
Развернулъ книгу, что откроется,— загадалъ,— то и про­
честь. Открылась книга Товата, и чудо совершилось большое—
такъ понималъ Никонъ— то не могъ читать, глаза больные, а то
вдругъ съ такой радостью и съ такой легкостью и читалось, и
понималось слово Божіе, что будто и не самъ читаешь, а кто­
нибудь открываешь. И открылось Никону Дорофеичу изъ книги
Товата радость великая жизни, такъ что уже долго спустя, когда
208

спать ложился и посмотрѣлъ на свою красавицу Анну Ивановну
прошепталъ, какъ Товія:
„Не для удовлетворенія похоти, но поистянѣ, какъ жену,
благослови же Господи помиловать меня и дай мнѣ состариться
съ нею."
И.
Въ эту бурную осень много тонуло рыбаковъ на Ильмень­
озерѣ. Вольному воля, да и кормиться же нужно, ѣдетъ въ бурю
смѣльчакъ на большое озеро и пропадаетъ. Въ храмѣ— такъ по­
иималъ Никонъ Дорофеичъ— жизнь этихъ пропащихъ людей
продолжается, родные молятся о своихъ, покойники съ живыми
соединяются, невидимое съ видимымъ, свѣтъ не обрывается,
путь къ Царствію Божію не зарастаетъ. Такъ Никонъ Дорофеичъ
понималъ, а сердцемъ чтилъ обрядъ и за неправильную службу
больше и ссорился съ дьякономъ. Въ праздникъ Воздвиженіе
замѣтилъ онъ съ клироса, что орарь у дьякона кое­какъ подвя­
зать и об ъ этомъ шепнулъ ему. Дьякону это не понравилось и
такъ съ неправильно повязаннымъ ораремъ онъ и продолжалъ
пѣть эктенью. Не стерпѣлъ Никонъ Дорофеичъ:
— Отецъ дьяконъ, лента у тебя, а не банная мочалка, на­
значено по ней Богу молиться, а ты спину чешешьі
— Уходи...
Хотѣлъ дьяконъ сгоряча сказать „уходи къ чорту", н«
тутъ какъ­разъ въ церковной оградѣ пѣтухъ запѣлъ, дьяконъ
спохватился и поправился:
— Уходи къ пѣтуху!—тихонько пробасилъ и запѣлъ: „О
свышнемъ мірѣ" все попрежнему съ неправильной лентой.
Тошно было смотрѣть на дьякона Никону Дорофеичу, да и
свое­то нѣтъ­нѣтъ взбредетъ на умъ: дома ѣсть нечего. Послѣ
обѣдни пошелъ къ попу просить куль хлѣба взаймы, зналъ, что
житница у попа была полная.
Чуть для виду помялся было попъ и ужъ хотѣлъ было за
мукой итти, откуда не возьмись дьяконъ и шепнулъ что­то попу
на ухо. Можетъ, напомнилъ попу, что муку просить безпаспврт­
ный, а можетъ. другое что насчетъ ораря.
— Нѣтъ,—­говорить батюшка,—дамъ я тебѣ куль, самому не
хватитъ.
н
209

Нѣтъ и нѣтъ. Больше не сталъ просить Никонъ Дорофеичъ
и, поговоривъ о томъ, о семъ, какъ ни въ чемъ ни бывало, по­
шелъ домой. И, какъ ни въ чемъ ни бывало, всѣ сытые послѣ
обѣда собрались у Никона: и попь, и дьяконъ, и дьячокъ. Хозя­
инъ и виду не подаетъ, что обиженъ. Анна Иванова, ярасавица,
королевой ходитъ, и, не пикнувъ съ печки, какъ жуки смотрятъ
на гостей ребятишки. Глядѣлъ, глядѣлъ дьяконъ на Анну Ива­
новну, красавицу, —былъ навеселѣ—размыло его и по­своему,
по­дьяконски пошутилъ, мигнувъ на ребятишекъ:
— Ну, Анна Ивановна, шейте къ завтраму три торбочки.
У Никона волоса на головѣ пошевелились. Круто хотѣлъ
поступить съ дьякономъ, но сдержался и отвѣтилъ, какъ слѣ­
дуетъ:
— Что ты, дьяконъ, мнѣ торбу сулишь, развѣ отъ тебя
торба, торба отъ Бога.
Не вышла шутка. Прикусилъ дьяконъ губу. О томъ, о семъ
рѣчь заводилъ поаъ, споръ въ этотъ день не наладился и не
веселые разошлись по домамъ гости спать или слушать, какъ
воюетъ Ильмень­озеро.
Сѣла къ окошку Анна Ивановна. Гукаетъ озеро. Катятся
бѣлые гребешки. Ни одного паруса между волнами. Ни единаго
человѣка на пути.
— Торбу сулить, зкое дѣло!—молвилъ Никонъ— да раз­вѣ
отъ человѣка торба?
Ребятишки на печкѣ заплакали. Испугались торбы, или
ѣсть захотѣли?
— Видно и Богъ ужъ указываетъ торбу шить—скавала
Анна Ивановна.
— Нѣтъ! Богъ мнѣ съ торбой итти еще не указывалъ.
Только успѣлъ эти слова вымолвить, нищій въ окошко по­
стучалъ костылемъ.
— Хлѣба не нужно ли?
У нищихъ всегда такъ: просятъ, просятъ, а то и дѣвать
некуда, продаютъ.
— Нужно бы хлѣба, да сейчасъ не при деньгахъ.
— Ничего, черезъ мѣсяцъ я опять той же дорогой пойду,
приготовь, я повѣрю.
210

Пришелъ нищій въ хату, вывалилъ торбу на столь, свѣ­
сили: десять фунтовъ.
— Ухъ, караванъ пришелъ!—повеселѣлъ Никонъ послѣ
нищаго—видишь, Анна Ивановна, говорилъ я тебѣ: будетъ день,
будетъ у насъ и пища.
Съ самаго начала, съ Бытія, сталъ вечеромъ Никонъ чи­
тать, какъ начались звѣзды, и вода, и суша, и солнце
и луна, и рыба и какъ человѣкъ начался и какъ согрѣшилъ,
размножился и насталъ потопъ. Когда Ной праведный сѣлъ въ
ковчегъ, подумалъ: „вишь ты, міръ­то какой тоненькій: на еди­
номъчеловѣкѣ держится", а когда снова человѣкъ размножился,
радостно воскликнулъ: „міръ тоненькій, да длинный, не обры­
вается". И на себя перевелъ: „вотъ и я такъ же думалъ, что съ
торбой пойду, а Богъ сколько хлѣба далъ, и завтра тоже: бу­
детъ день, будетъ и пища".
Діаконъ рано прибѣжалъ на другой день.
— Ну, что, ѣли?
— ІЗли хлѣбъ!
— Откуда взяли?
— Богъ далъ!
— Пришелъ попъ, дьячокъ, всѣ спрашиваютъ: „ѣли?"
— Богъ далъ! —отвѣчаетъ Никонъ. И разсказываетъ имъ о
Ноѣ праведномъ съ самаго начала и до конца и спрашиваетъ,
что это значитъ, если перевести на человѣка нынѣшняго време­
ни. Дьяконъ хотѣлъ какъ­то по­своему истолковать, но Никонъ
остановилъ.
Притча о Ноѣ праведномъ значитъ, что онъ въ Бога вѣро­
валъ, а не въ дьякона. Вотъ ты меня вчера въ кусочки посы­
лалъ, а я тебѣ отвѣтилъ, что торба отъ Бога. Къ тому говорить­
ся притча о Ноѣ, что единымъ человѣкомъ міръ держаться мо­
жетъ: міръ тоненькій, да длинный.
— Экъ заѣхалъ куда!—засмѣялея дьяконъ,—себя за Ноя пра­
веднаго почитаетъ, какой самозванъ нашелся.
Это слово очень обидѣло Никона: не отъ себя онъ говорилъ,
а отъ св. Писанія,и не собой гордился, а словами Божьими. Обидѣлся
и далъ отвѣтъ:
— Не смѣйся, дьяконъ, не къ тому я рѣчь веду; хорошая
14*

211

собачка на охотѣ надышкой идетъ, а плохая все въ слѣдахъ ко­
выряется,— ты идешь, какъ плохая собачка.
Ихъ, взвился дьяконъ! Много было попу въ этотъ день удо­
вольствія.
Не воруетъ ли?—шепнулъ дьяконъ попу, выходя отъ Никона.
Осмотрѣли житницы—нѣтъ, незамѣтно. Спрашивали, неѵ
собираетъ ли.
— Ему ли собирать!—удивлялись рыбаки.
Что въ самомъ дѣлѣ Богъ даетъ, ни попъ ни дьяконъ не вѣ­
рили.
И другой нищій пришелъ къ Никону, и еще принесъ хлѣба.
Изба на краю стояла, и нищимъ тутъ былъ самый ходъ. Цѣлый
мѣсяцъ семья торбочками кормилась, и никто въ селѣ объ этомъ
не зналъ. Потомъ установился зимнякъ, покатилъ Никонъ въ
Новгородъ, денегъ добылъ, закурилась масленка, и пошло дѣло
день ото дня лучше и лучше. По началу зимы сѣно было де­
шевое, сталъ это сѣно Никонъ скупать и корову завелъ, и дру­
гую, и третью, разсчитывалъ къ веснѣ выпросить у рыбаковъ
гдѣ­нибуть клокъ земли и зажить хозяйствомъ, какъ вѣчно жили
его дѣды и прадѣды.
У дьякона тоже много было скота, послѣ Крещенья подобрался
у него кормъ и собрался дьяконъ въ городъ сѣно покупать.
Вдругъ потеплѣло, испортилась дорога. День ото дня отклады­
валъ дьяконъ поѣздку, думалъ все, подморозитъ. А весна вышла
ранняя, пошли дожди безъ отрыва, расползлось все и Еруново
опять на мѣсяцъ отъ всего свѣта отрѣзало. Реветъ голодный
скотъ у дьякона, плачетъ дьяконица, слушать жутко. Своимъ
сѣномъ Никонъ Дорофеичъ не называется, а дьякону просить
совѣстно: осенью человѣка съ торбой пустить хотѣлъ. И съѣла.
забота дьякона, какъ дождь весенній снѣгъ, идетъ мимо Никоно­
ва двора, шатается, какъ вешняя вѣха.
— Куда дьяконъ идешь, шатаешься?— спросилъ Никонъ.
— Иду скотъ рѣзать.
— Зачѣмъ рѣзать? Возьми у меня сѣна.
Распахнулась лисья шуба у дьякона, бѣжитъ, то упадетъ,
то подымется и опять оѣжитъ, словно летитъ. Взялъ сѣна, на­
кормилъ скотину, стихъ ревъ и дьяконица плакать перестала. На
шестой недѣлѣ дорога наладилась, и пошла Дьяконова ладья въ
112

Новгородъ. А на седьмой недѣлѣ въ Великій Четвертокъ сытый
дьяконъ снова пришелъ въ гости къ Никону Дорофеичу, увидалъ,
что онъ церковный книги съ псаломщикомъ читаетъ, и говорить:
— Что вы читаете— понимаете, только книги рвете!
Эти слова ущипнули Никона.
— Читаемъ мы,—отвѣчалъ онъ,— какъ Господь пятью хлѣ­
бами насытилъ столько народу, и короба остались. Такъ мы вотъ
и разгадываемъ: кому же короба пошли? Полагаемъ, что скотъ
голодный былъ, такъ и скотинку накормили.
Ни слова дьяконъ не отвѣтилъ, вышелъ, а вечеромъ во время
стоянія прогналъ съ клироса Никона. Горько было такому чело­
вѣку стоять опозоренному, и не могъ онъ молиться такъ, чтобы
не читать и не пѣть. Въ Свѣтлую заутреню со слезами подо­
шелъ Никонъ къ дьякону и проситъ прощенія, а дьяконъ давно уже
раскаялся. Облобызались враги и запѣли вмѣстѣ басами: „утренюю
утренюю глубоку". Это узнала дьяконица и тоже подошла къ
Никону прощенье просить за дьякона. Ж весь народъ въ селѣ
узналъ за эту зиму, какой; справедливый и божественный чело­
вѣкъ Никонъ Дорофеичъ, Богъ съ нимъ и съ паспортомъі Развѣ
ласпортъ человѣка дѣлаетъ? Въ Свѣтлое Христово воскресенье
выпили, погуляли на его счетъ и отвели ему на житье Кладо­
вую Ниву, что въ глухомъ лѣсу на рѣчкѣ Видогощь, впадающей
въ Ильмень­озеро. А на Ѳоминой Никонъ поднялся и со всей семьей,
со всѣмъ своимъ скотомъ поплылъ въ свои владѣнія.

Лѣсъ и мохъ окружаютъ Кладовую Ниву, мохъ искре­
щенъ тропами; по одной ходятъ бабы за брусникой и журави­
ной *), по другой— за грибами, по третьей—молиться Богу къ Отро­
камъ. На Кладовую Ниву лѣсомъ тропа идетъ между пнями, за­
мѣченными крестиками, между лохматыми кочками и ямами. Самый
божественный крестьянинъ живетъ въ Кладовой Нивѣ, а кре­
щеные люди идутъ по тропѣ и, попадая въ ямы­колдобины, чуть
не на каждомъ шагу согрѣшаютъ. Лѣсная нива изстари зовется
Кладовой оттого, что въ сопкѣ подъ елями будто бы кладъ зарыть.
*) Журавина, по­новгородскому —клюква.
213

Три раза видѣла Анна Ивановна сонъ о кладѣ и три раза говорила
Никону Дорофеичу. Первый разъ, услышавъ сонъ о кладѣ, онъ
сказалъ: „Не мною кладь зарыть, не мною отроется". Второй
разъ помолчалъ, третій разъ такъ посмотрѣлъ на жену, что кладъ
ей пересталъ видѣться. Красавица Анна Ивановна была и жилъ
съ ней Никонъ такъ, что дурой никогда не назвалъ, и все­таки
она противъ него губъ помочить не посмѣла и, если мужъ справа
идетъ, влѣво ужъ не посмотритъ. Такъ же и дѣти росли, какъ
отростки березы и дуба: береза нѣжитъ, дубъ учитъ; все, какъ хо_
тѣлъ Никонъ: въ ней, матери, была земля—воля, въ немъ строгій
праведный судъ, воля и палка сошлись въ одно, и росла семья
въ лѣсу, какъ и все растетъ.
Бываетъ, береза на нивѣ стоить, словно вышла изъ темнаго
лѣса Богу молиться и за ней вышли малые кустики и на опушкѣ
дубъ стоить здоровенный, глядитъ: правильно ли молится березка
съ дѣтьми.
Такъ бываетъ и въ хорошей крестьянской семьѣ. Впереди
мать стоить у самой иконы, молится:
— Господи, Іисусе Христе!
— Сусе, Сусе Христе,—шепчутъ дѣти за ней.
Отецъ, какъ дубъ, стоить позади, зорко смотритъ: чуть кто
зъ ребятъ ногу отставить, сейчасъ подойдетъ и хлестнетъ ре­
мешкомъ по слабой ногѣ, или почешется кто въ затылкѣ—потя­
нетъ за пискунъ­волосъ.
По отцу ведутъ себя маленькія дѣти, по матери молятся,
учатся съ губъ. Шепчетъ привычную молитву мать и, бываетъ,
усталые глаза отведетъ къ окну, тогда всѣ дѣти, одинъ за дру­
гимъ, переводятъ глаза въ окно. Богъ теперь тамъ, куда мать
смотритъ, гдѣ сѣдой туманъ обнялъ сосны, оставилъ только са­
мый верхушки, и между верхушками красный мѣсяцъ подни­
мается. Богъ теперь тамъ, всѣ дѣти повернулись туда и даже са­
мый маленькій, что, распустивъ лапки, кланялся въ землю, теперь
смотритъ туда. Богъ теперь тамъ, между верхушками сосенъ у
краснаго мѣсяца.
Хлопъ!—ремешокъ по босымъ ногамъ: не на мѣсяцѣ Богъ
написанъ, а на иконѣ.
— Помяни, Гоеподи, дѣдовъ: Говрюка, Митрака.
— Митрака!—шепчутъ дѣти за матерью.'
214

— Тетку Авдотью и Акулину!
— Кулину.
— Братчика Ваню.
— ВанюІ
— Всѣхъ знающихъ и незнающихъ,
— И не знающихъ!
— Присыпушей, удавышей, заливушей, рай имъ свѣтлый
пуховымъ перомъ имъ землица.
— Пуховымъ перомъ имъ землица!
Жить бы такъ и жить, да вотъ не одинъ онъ такой Ни­
конъ Староколѣнный въ лѣсу. За Кладовой Нивой въ томъ же
лѣсу есть Высокое поле и тамъ не одна изба, а пять, и у рѣки
противъ каждой избы стоить баня. На пять семей и одной, бы
бани довольно, но вотъ стало быть хорошо же на Высокомъ полѣ
живутъ, когда всѣ въ разны бани ходятъ.
А за Высокимъ полемъ есть деревушка, за нею погостъ и
такъ все шире и шире міръ человѣческій вплоть до главнаго vo^
рода, гдѣ царь живетъ, и до святого города Іерусалима, гдѣ пупъ
земли. Много всякаго люда вдеть черезъ Кладовую Ниву въ по­
гостъ къ Отрокамъ, а изъ погоста въ базарные дни въ Новго­
родъ. Многіе заходятъ къ Никону кваску попить, и слышитъ онъ
отъ людей, что міръ человѣческій измѣняется къ худшему.
— Что далеко ходить,—указываетъ Никонъ на лѣсъ, гдѣ
самъ живетъ.
Была подъ кнутомъ и палкой канава прорыта во мху. Съ
погоста и Высокаго поля и Кладовой Нивы въ ту канаву сте­
кала вода, и годъ отъ года становился суше лѣсъ, гуще луга,
плодороднѣе нивы. Теперь, когда палку отмѣнили, засорилась
канава, никто не хотѣлъ ее' чистить, луга мохомъ покрылись,
нивы опять стали мокрыя.
— Человѣку палка нужна, —говорилъ, жалуясь на это своимъ
гостямъ, Староколѣнный.
Гости вяло отвѣчали:
— Палка­то палка.
Бывало, старикъ увидитъ поломанную изгородь, позоветъ
молодого хозяина, отстегаетъ его и опять изгородь новая. Бывало
старикъ идетъ, молодежь встаетъ съ лавки: „Здравствуй, дѣ­
21£

душка!" — „Здравствуйте, здравствуйте, дѣточки!" —только и слы­
шишь. Нынѣ стариковъ ни во что не считаютъ.
— Это не воля, а слабость — говорилъ гостямъ Староко­
лѣнный.
— Слабость­то слабость,—вздыхали гости, слушали, а ка­
наву не чистили, изгородь не ставили и стариковъ не почитали.
И такъ Никонъ разошелся съ міромъ. И когда вечеромъ въ
осеннее дождливое время, приходилось читать ему о Ноѣ пра­
ведномъ, то, казалось ему, заливаетъ потопъ всю землю и время
близится строить ковчегъ и начинать жизнь изстари новую. Думы
думали, во не коснись самого человѣка, самой жизни его, ста­
нетъ развѣ онъ выходить изъ себя? Дни шли за днями, и мѣся­
цы, и годы, и такъ незамѣтно перешелъ бы Никонъ възапасъкъ
тѣмъ старикамъ, что вѣчно сердятся на все новое истаять, какъ
сѣдыя кочки въ лѣсу подъ молодыми березками, и молодыя бе­
резки вырастаютъ отъ нихъ корявыми, и елки низкими, и со­
«енки курносыми.
Парень—Волкъ задѣлъ Никона. Оказался на Высокомъ полѣ
такой злодѣй парень. Поймалъ его у себя въ хлѣву Никонъ и
такъ поучилъ, что на четверенькахъ приползъ Волкъ домой. И
вскорѣ послѣ этого загорѣлся у Никона тотъ самый хлѣвъ, гдѣ
онъ Волка билъ, и сѣно въ разныхъ мѣстахъ далеко отъ дома
тоже загорѣлось и все сгорѣло до. чиста, и домъ, и сарай, и баня,
и сѣно, и скотъ— только, только что сами изъ дому выскочили.
Кое­какъ справился Никонъ, поставилъ избу и сарай, и хлѣвъ,
и баню, и библію купилъ въ городѣ. Но съ этого самаго времени
сталъ онъ ужъ такъ читать, что Анна Ивановна задумалась. Жены
всегда такъ, пока что на пользу видимой жизни идетъ, молчать
или хвалятъ, а какъ стало вредить, начинаютъ ворчать. Анна
Ивановна не ворчала, а только осмѣлилась какъ­то сказать Ни­
кону Дорофеичу о Библіи, что страшная эта книга и много чи­
тать нельзя: неладно бываетъ отъ этого.
— Дура, что ты понимаешь!—сказалъ Никонъ.
Первый разъ въ жизни своей жену дурой назвалъ.
И съ этого времени Анна Ивановна еще больше утверди­
лась на своемъ и незамѣтно осторожно стала отбивать Никона
Дорофеича отъ Библіи. И можетъ быть удалось бы ей, не под­
вернись тутъ одинъ человѣкъ изъ Старой Руссы.
216

Лѣто грозовое было, Какъ­то въ субботу собрался Никонъ
Дорофеичъ за грибами въ лѣсъ, любилъ. грибы собирать и на
ходу о всякихъ мудреныхъ вещахъ раздумывать. За лѣсомъ не­
замѣтно бываетъ, какъ тучи по краямъ неба поднимаются, сол­
нышко все свѣтитъ въ окошко и, кажется, нѣтъ ничего. Вдругь
навѣсилось, стало темно въ лѣсу, сверкнула молнія и на глазахъ
у Никона разодрало высокую сосну и щепки расшвыряло вокругъ,
и усѣяло зеленую траву щепой, какъ бѣлыми перьями. Испугалси
Никонъ, оглядѣлся, куда бы ему отъ грозы притулиться, и уви­
дѣлъ онъ на лѣсной гладинѣ большой стогъ сѣна. Сталъ обхо­
дить стогъ кругомъ, высмотрѣть хотѣлъ, гдѣ ему удобнѣе ямку
выкопать и перебыть въ ней погоду. И только тронулъ сѣно ру­
кой, вдругь изъ сѣна человѣческій голосъ послышался.
— Не буровь лишняго, полѣзай сюда!
Въ стогу человѣкъ еидѣлъ, сѣденькій, строгій лицомъ и
такъ сразу замѣтно, что не простой это былъ человѣкъ.
— Испугался?—спрашивалъ его чужой.
— Какъ не испугаться,—молвилъ Никонъ, усаживаясь ря­
домъ въ стогъ,—видишь, гнѣвъ Божій на дерево палъ...
— А какъ же Адамъ могъ съ Господомъ разговаривать и
Моисей внималъ голосу изъ пламени? Не люди мы, а черви.
Объ этомъ какъ­разъ и думалъ Никонъ и подивился, что
чужой человѣкъ мысль его отгадалъ, и подумалъ: „не простой
это человѣкъ пережидаетъ погоду въ стогу".
Помолчали немного и, чтобы сразу поставить на точку раз­
говоръ, задалъ Никонъ нездѣшнему человѣку такой вопросъ:
— Скажи ты мнѣ, ученый человѣкъ, отчего это, когда съ
полпути отъ Юрьева монастыря къ Новгороду посмотришь на
Ильмень­озеро, то видимо вода выше города стоитъ, а городъ не
затопляетъ.
— Гораздъ выше стоитъ вода въ Ильмень­озерѣ,—отвѣчалъ
чужой человѣкъ, — а не заливаетъ потому, что нѣтъ на это Божьяго
указанія. Двѣнадцать рѣкъ съ востока текутъ въ Ильмень­озеро
и двѣнадцать рѣкъ съ запада, дно поднимается и вода подни­
мается, а городъ не затопляетъ. Видѣлъ ты на св. Софіи голубка?
Ну, такъ вотъ и сказано въ св. Писаніи, когда слетитъ голубокъ,
зальетъ водой Новгородъ и рука Спаса­Всецержителя разожмется.
217

О голубкѣ много слыхалъ Никонъ, но о Опасѣ Вседержи­
телѣ ничего не зналъ.
— Писари вы, писари вы, писари, не пишите меня съ ру­
кой благословляющей, а напишите меня съ рукой сжатою, ибо
когда разожмется рука, будетъ конецъ Новгороду.
Подивился Никонъ Дорофеичъ сказанію, задумался, вспо­
мнилъ всю свою прошлую жизнь и нынѣшнюго, долго молчалъ и
спросилъ:
— А ты видѣлъ нынѣ Спаса Вседержителя?
— Видѣлъ намедни въ заутрени.
— Ну, какъ же теперь пальчики?
— Я, можетъ быть, и не достоинъ видѣть все,—сказалъ уче­
ный человѣкъ,—а только вотъ словно бы ладонная мякоть виднѣе
стала...
— Разжимаются?—скоро спросилъ Никонъ.
— Не говорю, что прямо разжимаются, —строго остановилъ
его нездѣшній человѣкъ,— а ровно бы чуть­чуть ослабѣли, ладонь
показалась.
— Ослабѣли, ослабѣли!—подхватилъ Никонъ, будто и дожи­
дался только этого,—вотъ и народъ ослабѣлъ.
— Воля!—молвилъ нездѣшній.
— Воля Божья,— осмѣлился отвѣтить Никонъ Дорофеичъ, —
воля, я такъ понимаю, земля; чѣмъ больше земли, тѣмъ крестья­
нину свободнѣе.
— Воля волей, а судъ судомъ,— сказалъ нездѣшній.
И опять Никонъ изумился: какъ могъ этотъ чужой чело­
вѣкъ отгадать всѣ его мысли.
­ ■ • •
— Больше воли, строже палка,—сказалъ онъ.
— Мнѣ палка не нужна,— отвѣтилъ ученый.
— И мнѣ не нужна,—сказалъ Никонъ.
— Стало быть, кому же палку сулишь?
— Кто не слушается, вотъ у меня...
— Окоратись,—перебилъ ученый,—а знаешь ли тыизъ Писа­
нія: взявшій мечъ, мечомъ и погибнетъ. Палка нужна, а кто же той
палкой бить станетъ?
Чуть подумалъ Никонъ Староколѣнный и сейчасъ же ­от^
вѣтилъ:
■
2Г8

— Царь, Помазанникъ Божій, онъ одинъ можетъ наказать
ыасъ послѣ Бога.
Сказалъ это такъ ясно, такъ твердо, словно .вѣруго" про­
читалъ. А погода за это время разошлась, дождь пересталъ и
пояснѣло. Расходиться нужно было, но Пикону Дорофеичу дорогь
былъ этотъ человѣкъ, не часто такіе люди встрѣчаются.
— Нынче суббота,—сказалъ онъ,—перебудь у меня: я баню
тебѣ истоплю. Скажи, какъ зовутъ тебя и откуда ты?
— Зовутъ меня Тихономъ, а самъ я изъ Руссы, печникъ. Еже­
ли я тебѣ не помѣшаго, то переночую съ радостью,.видишь, какъ
глину размыло, дождемъ напитало мхи, а дорога въ Руссу даль­
няя и все глиной, да мхами.
Для гостя хорошо истопилъ Никонъ баню и вмѣстѣ съ нимъ
попарился. Послѣ бани, поужинавъ, сѣли въ красномъ углу, оба
въ чистыхъ красныхъ рубашкахъ, въ бѣлыхъ подштанникахъ,
съ очками на носу глядятъ въ одну и ту же книгу библію, чи­
таютъ и толкуютъ по ней жизнь нынѣшнюю.
Далеко уже за полночь былъ у Никона съ Тихономъ такой
разговоръ.
— Ежели въ землѣ воля, а въ царѣ сила,—спрашивалъ
печникъ Тихонъ,—то отчего же теперь у насъ слабость?
— Я царя не виню,—молвилъ Никонъ,—ежели царь плохь.
то не иначе, какъ за наши грѣхи.
— Мы виноваты въ царѣ,—согласился Тихонъ,—а кто же
изъ насъ виноватъ?
Это сразу понялъ Никонъ и отвѣтилъ:
— Обманули царяі Вотъ что, Тихонъ, могъ бы я правду
царю сказать, то упалъ бы въ ноги:—Государь! вели мнѣ дать
двѣсти палокъ, бей меня до смерти, невинный ложусь, только­
чтобы съ меня началось и бей послѣ меня владыкъ и поповъ, и
учителей, и купцовъ, и чиновниковъ, и мужиковъ, всѣхъ бей,
вороти назадъ свою строгость.
Усмѣхнулся Тихонъ печникъ.
И, развернувъ Библію, прочиталъ, какъ говорилъ пророкъ
Илія Ахаву царю:
„Живъ Господь Савоофъ, предъ которымъ я стою, долго ли
будешь хромать на оба колѣна?"
219

— Вотъ какъ нужно сказать, вотъ какимъ голосомъ нужно съ
царемъ разговаривать. Но найдется ли на Руси такой человѣкъ
смѣлый и не самозванъ чтобы, а Богозванъ, гдѣ онъ такой че­
ловѣкъ?
— Я!
Поздній былъ часъ. Тишина въ избѣ. Голосъ былъ ясный,
отчетливый въ душѣ Никона: „Я!"
'
И не самозванъ чтобы, а Богозванъ, главное, чтобы не само
званъ,—говорилъ Тихонъ.— Гдѣ онъ такой человѣкъ?
■— Я!—былъ голосъ Никону, но гостю онъ не открылъ.
Тихонъ­печникъ закрылъ книгу, помолился и уснулъ, а
утромъ никто не видалъ и не слыхалъ, какъ онъ всталъ, одѣлся
и пошелъ домой въ Старую Руссу.
.IV.
Былъ у Никона пчельникъ, и садъ Яблоновый разсаженъ
былъ, и въ саду между яблонками, еще молодыми, раздѣлывались
грядки для овощей. Съ ранней весны задумалъ Никонъ обнести
это мѣсто можжевелевыми колышками и каждый день въ сво­
бодные часы ставилъ новые колышки, когда три, когда четыре,
когда пять. Но съ тѣхъ поръ, какъ побывалъ въ гостяхъ «на
Кладовой Нивѣ печникъ изъ Старой Руссы, остановились бѣлые
колышки. И было еще заведено у Никона, чтобы каждый день
корчевать пень, два, три. Теперь и эта остановилась работа, вы­
росла зеленая трава вокругъ пней и черные обугленные, подго­
товленные къ корчевкѣ пни въ зеленой травѣ, стояли, какъ мо­
нахи въ міру.
Все это видѣла Анна Ивановна и то, что Никону Дорофеичу
казалось началомъ новаго, ей представлялось концомъ всякой
жизни: слабѣла и слабѣла на глазахъ хозяйская рука. И глав­
ное, канава остановилась, а мохъ только и ждалъ, чтобы стала
вода. Мохъ сѣдой далеко вокругъ нивы, на сотни верстъ ле­
житъ, на немъ сосенки курносыя въ ростъ человѣка и березки
корявыя могутъ только расти. Й сѣдыя головы мха словно по­
додвинулись къ нивѣ, когда стала канава. Слабѣла и слабѣла
хозяйская рука. Никонъ Дорофеичъ объ одномъ только и ду­
малъ теперь, какъ бы отвергнуться. Не о томъ, какъ попасть къ
.224»

царю, не о томъ, что говорить ему, думалъ Никонъ Дорофеичъ:
развѣ думали пророки объ этомъ, отвергнутся они отъ земныхъ
узъ, н ходятъ по воздуху, отвергнутся, и огонь небесный является
въ свидѣтельство ихъ рѣчей нечестивымъ царямъ. Объ одномъ,
какъ бы отвергнуться, только и думалъ теперь Староколѣнный.
Тяжко ему теперь стало со своими мыслями быть на людяхъ,
сбилъ онъ себѣ наверху изъ досокъ келью, сталъ уединяться
туда для молитвы и чтенія. Полюбилъ образа и кресты старин­
ной работы, всю пустыньку свою увѣшалъ ими, пилъ чай безъ са­
хара и ѣлъ одни корочки. Чаще и чаще ночевать сталъ въ своей
лустынькѣ, и тамъ ему видѣлись сны, полные значенія, какъ и
у древкихъ пророковъ.
Привидѣлось, однажды, Никону, будто стоить онъ противъ
кузницы и смотритъ на образокъ Спасителя работы Ивана Але­
ксѣевича Сухого, и, какъ бываетъ во снѣ, чувствуетъ, непрёмѣнно
ему нужно оглянуться назадъ. Обернулся онъ и видитъ, живой
Спаситель стоитъ передъ нимъ, въ одной рукѣ одежда, въ дру­
гой—хоругвь о двухъ кончикахъ.
— Вѣруешь?— спрашиваетъ Спаситель.
— Вѣрую, Господи!—сказалъ Никонъ.
И во второй разъ отвѣтилъ Никонъ твердо: „вѣрую!" Въ тре­
тій тожехотѣлъ сказат ь твердо и вдругъ смялся: была туча назади
его, обнимающая полъ неба, раньше онъ думалъ, что это насто­
ящая туча, а теперь разглядѣлъ, что вся она изъ грѣшниковъ и у
каждаго изъ нихъ дощечка съ грѣхами, и всѣ до одного теперь
свидѣтелями смотрятъ. И онъ смялся въ третій разъ и отвѣтилъ:
— Ты, Господи, знаешь, помоги мнѣ.
Съ этимъ проснулся. Хотѣлъ тутъ же итти лошадь запря­
гать, ѣхать въНовгородъ, исповѣдываться священнику и на испо­
вѣди открыться, что видѣлъ живого Христа. Что­то удержало его,
и иоѣздку онъ отложилъ до пятницы. Въ четвергъ подъ пятницу
снится ему опять, будто онъ въ Петербургѣ казеннымъ десятни­
комъ, рубашка на немъ новая, штаны новые, картузъ городской,
сапоги блестятъ вычищенные, фартукъ бѣлый, жилетка, часы и
цѣпочка серебряные. Идетъ онъ казеннымъ десятникомъ мимо
дворца, а съ балкона государь Александръ второй подзываетъ'
къ себѣ. Государь огромнаго роста, во всѣхъ орденахъ, лицо
строгое.
221

— Ты казенный десятникъ?—спрашиваетъ государь.
— Точно такт», Ваше Царское величество,—отвѣтилъ Никонъ.
— Десятникъ, знаешь ты свою обязанность?..
— Точно такъ, знаю Ваше Царское величество!
— Ну, такъ ты ее выполни, слышишь, ты свою обязанность
выполни, выполни!
Три раза повторилъ государь „выполни" и строго во всей
царской полнотѣ приказалъ это.
Очнулся Никонъ въ своей пустынькѣ и первое что увидѣлъ,
любимый образокъ Спасителя, помолился на образъ и трижды
поклялся выполнить свою обязанность. Изъ окошка виднѣлась из­
городь, можжевелевые колышки окружали до половины пчель­
никъ и садъ, возлѣ послѣдняго колышка пень стоялъ съ вот­
кнутымъ въ него топоромъ. Никонъ посмотрѣлъ на этотъ топоръ,
спустился внизъ, вынулъ топоръ и вошелъ въ избу. Анна Ива­
новна обрадовалась, думала точить онъ хочетъ, за работу при­
нимается и подаетъ ему брусокъ. А Ыиконъ сталъ на лавку, со
всего маху воткнулъ топоръ въ матицу и говоритъ:
— Будь свидѣтельницей, Анна Ивановна, и дѣти мои будьте
евидѣтелями, ежели Никонъ Дорофеичъ свою обязанность не вы­
полнить, срубить ему этимъ. топоромъ голову.
Въ страхѣ спросила Анна Ивановна.
— Какую обязанность?
— Про то мнѣ знать!—отвѣтилъ Никонъ и пошелъ запрягать
лошадь.
Была простая пятница и день базарный и время года, когда
много бываетъ на базарѣ снѣтковъ и сушеныхъ ершей и всѣ,
кому нужно дешево купить, запасаются. Анна Ивановна выпро­
силась у мужа ѣхать съ нимъ вмѣстѣ покупать рыбу. И по­
ѣхали мужъ съ женой вмѣстѣ на одной телѣгѣ молча: она снѣтки
покупать, онъ—къ царю. Когда выбрались изъ мховъ и засвер­
кали впереди золоченыя главы Юрьевскаго монастыря и Никонъ
помолился и, словно, чуть повеселѣлъ, —Анна Ивановна осмѣ­
лилась:
— Открой мнѣ, Никонъ Дорофеичъ, для чего ты воткнулъ
топоръ, худого тебѣ отъ меня еще не было!
И заплакала слезами женщины безъ вины виноватой. Уви­
дѣвъ эти слезы, одумался Никонъ и какъ­то сжалился: худого
222

\

онъ, правда, отъ жены въ жизни своей ничего не видѣлъ, кромѣ
хорошаго, и только хотѣлъ было ротъ открыть, чтобы все раз­
сказать, вдругь вспомнилось, какъ лишился Самсонъ своей силы
за то, что открылъ тайну женщинѣ, и удержался.
— Не горюй, Анна Ивановна, сейчасъ я не могу тебѣ ска­
зать, а скоро узнаете все.
И задумался. Вспомнилось ему, что онъ безпаспортныіі,
что если хорошенько за него взяться, такъ и по этапу на родину,
а семья теперь ужъ девять человѣкъ, и что съ ними безъ него
будетъ, ежели его казнятъ, да и какъ итти къ царю безпас­
портному.
Подумалъ о всемъ этомъ и представилъ, что назадъ вер­
нуться нужно и топоръ вынимать и рубить имъ снова можже­
велевые колышки— тошно стало, припомнились огненныя рѣчи
пророковъ къ царямъ и жалость къ семьѣ, какъ задавило.
"Вхали вблизи Волхова. Множество рыбаковъ везли изъ
Паозерья рыбу на базаръ. Анна Ивановна вспомнила о снѣткахъ
и сушеныхъ ершахъ, у кого купить, да какъ купить, да сколько—
безпокойныя мысли отстали на время. Пріѣхали въ Троицкую
слободу, свернули къ Волхову мосту и только поравнялись съ
часовней Чуднаго креста— бахъ! бахъ! ударилъ звонарь въ боль­
шой колоколъ на Софійской звони цѣ.
А была простая пятница, не могло быть никакой службы
въ соборѣ.
Бахъ!—опять и еще въ Юрьевѣ ударили, и въ Кирилловомъ
и въ Десятинномъ монастыряхъ, у Іоанна Предтечи, и у Ѳедора
Стратилата, во всѣхъ церквахъ звонили, и весь городъ звонилъ.
И народъ сломя голову бѣжалъ по Волхову мосту, валомъ валилъ
съ Торговой стороны на Софійскуго площадь.
Свернулъ къ сторонѣ Никонъ, слѣзъ, придержалъ лошадь
и спрашиваетъ, не пожаръ ли гдѣ, что народъ такъ бѣжитъ? —въ
нынѣшнемъ Новгородѣ вѣдь только на пожары и собирается
народъ.
Спрошенный посмотрѣлъ на Никона особенно и строго.
— Какой тебѣ пожаръ? Царя убили!
Никонъ такъ и дернулся, какъ лошадь, когда цыганъ, бро­
вая жильную кровь, наставитъ остріе и тяпнетъ вдругь.
ч

*23

Когда опомнился, перекрестился, далъ вожжи женѣ и го­
ворить:
— Ну, Анна Ивановна, поѣзжай скорѣй домой, тутъ тебѣ
теперь дѣлать нечего. Да ну, поѣзжай, говорятъ тебѣ, что ты
стоишь, какъ ополоненная!
Повернулъ лошадь назадъ, хлестнулъ кнутомъ и побѣжалъ,
куда всѣ бѣгутъ.
Безъ памяти ѣхала Анна Ивановна и только возлѣ Юрьева
монастыря опомнилась немного и завопила.
— Чего ты голосишь?—спрашивали ее.'
— Царя убили,— говорила она.
Кто слышалъ это, бѣжалъ въ городъ и на ходу другимъ
говорилъ, и всѣ бѣжали, какъ на самый большой пожаръ и,
какъ на пожарѣ сходятся такіе люди, какихъ нигдѣ никогда
не увидишь, такъ и тутъ сбѣжался всякій невиданный медвѣжій
народъ.
— Царя убили, царя убили!—бѣжала вѣсть отъ рыбака къ
рыбаку въ глухомъ Паозерьѣ, отъ одного лѣсного жихаря къ
другому и къ третьему.
На Софійской площади шпалерами стояли войска, господа
кучками жались другъ къ другу,, шептались, черный народъ
все прибывалъ и прибывалъ изъ слободъ.
Никонъ все смотрѣлъ: не слетитъ ли Софійскій голубь?
Но плотно сидѣлъ на крестѣ голубокъ и мало­по­малу одумался
Никонъ. Была у него привычка, когда попадалъ въ непонятную
дурачка валять, прикинется, будто онъ удивляется чему­ни­
будь наверху и даже ротъ разинетъ, а самъ такъ незамѣтно
пододвинется, гдѣ больше говорятъ, и не то что ушами, а и
своимъ открытымъ ртомъ слушаетъ и мотаетъ на усъ. Теперь
онъ уставился на Софійскаго голубка и вплотную пододвинулся
къ двумъ дѣвицамъ въ господской одеждѣ: одна, постарше, слу­
шала, а другая, молоденькая, въ бѣлой шубкѣ, разсказывала,
какъ убили царя, какъ онъ изъ кареты вышелъ и прислонился
къ рѣшоткѣ, и какъ опять бросили бомбу.
Укусилъ себя за языкъ Никонъ Дорофеичъ. Какъ это мо­
жетъ быть: вѣсть прибѣжала только­что въ Новгородъ, только ­
что колокола ударили, а дѣвица уже все подробно знала.
Часто­часто говорить бѣлая дѣвица, птичкой щебечеть, разли­
224

вается, а у Никона стопудовые жернова въ головѣ не могутъ
размолоть малое зернышко: „Какъ это она все узнать могла?*.
И сонъ, опять тотъ же самый сонъ съ ясностью вспоминается,
будто снова и на яву ужъ видится: стоитъ государь на балконѣ,
а онъ идетъ мимо казеннымъ десятникомъ, и государь подзываетъ
его и трижды велитъ ему, во всей царской полнотѣ велитъ вы­
полнить обязанность. И теперь вотъ опять площадь, только
дворца нѣтъ, и государь убитъ, и вотъ эта самая дѣвица...
Вольно, пребольно укусилъ себя за языкъ Никонъ Дорофеичъ и,
все не спуская глазъ съ голубка, сталъ выпрастывать изъ­подъ
тулупа руку и, когда освободилъ, еще ближе подошелъ къ бѣ­
лой дѣвицѣ.
А она повернула къ нему лицо, глаза у ней были, какъ
у мальчишки, и словно это Никону она говорила и всѣмъ, кто
бы ни подошелъ.
— Такъ не сумѣютъ сдѣлать и во Франціи—молвила дѣ.
вица прямо въ лицо Никону.
Стопудовые жернова въ головѣ Староколѣннаго вдругъ по­
вернулись отъ одного этого слова Ф р а н ц і я. Слышалъ, что
воля идетъ изъ Франціи и зналъ, что антихристъ родится отъ
седьмой дѣвицы Наталіи во Франціи. Стопудовые камни повер­
нулись и раздавили малое зернышко, все стало ясно, зачѣмъ
покойникъ­государь приходилъ и какую велѣлъ обязанность
выполнить. Эта француженка Наталія убила царя.
Никонъ взялъ незамѣтно булыжникъ съ острымъ концомъ,
выпросталъ руку и намѣтился прямо въ високъ бѣлой дѣвицѣ.
Въ прежнее время случалось Никону волковъ изъ берданки
стрѣлять. Мѣткій онъ былъ и берданку свою хорошо зналъ:
если подъ нижнюю шерсточку противъ лѣвой лопатки мѣтиться,
непремѣнно въ сердце угодишь. Но все­таки и съ нимъ, мѣткимъ
стрѣлкомъ, случалось такъ: намѣтишься вѣрно, а въ самую по­
слѣдшою секунду, словно кто отвелъ мушку и вотъ убѣгаетъ
волкъ, и столбикъ пыли виднѣется отъ взрытой пулей земли.
Кто­то другой мушку отвелъ? Этого другого Никонъ считалъ за
діавола.
— Ты десятникъ, ты свою обязанность выполни!—былъ
царскій приказъ.
А другой, совсѣмъ другой, голосъ ему прошепталъ:

— Никонъ Дорофеичъ, вѣдь ты безпаспортиый, вотъ убьешь
ты, заберутъ тебя, пока разберутъ, кого ты убилъ, семья твоя>
девять человѣкъ, пропадетъ съ голоду.
Послушался этого голоса, на минуту сдержалъ себяикакъ­
разъ тутъ­то раздалась барабанная трель, двинулись войска и
раздѣлили Никона съ дѣвицей. Когда прошли войска, опо­
мнился: „что же это я!" и. бросился туда, гдѣ стояла дѣвица,
но ея уже тамъ не было. Сталъ онъ искать ее вездѣ на площади,
но нигдѣ на площади и на улицахъ и въ переулкахъ бѣлой
дѣвицы не было. Изморился, измучился Никонъ въ поискахъ
и увидѣлъ, что все пропало и камень изъ рукъ самъ упалъ. А
вотъ ясно такъ видно, стоитъ государь на балконѣ и скорбно
такъ смотритъ на него, не себя жалѣя, а его, Никона, какъ и
Господь на апостола Петра посмотрѣлъ бы, когда онъ трижды
отрекся. Заплакалъ Никонъ и прямо, какъ былъ, пошелъ къ
батюшкѣ.
Все разсказалъ, какъ задумалъ открыть глаза на всю сла­
бость, что обманули его царя французы, жиды, нѣмцы, владыки,
чиновники, доктора, учителя, акушерки разныя, какъ онъ голосъ
слышалъ и видѣлъ живого Христа, и какъ царь во всей своей
славѣ явился ему и велѣлъ выполнить свою обязанность, и какъ
на другой день послѣ этого оказался онъ убитымъ, и францужен­
ка Наталія на площади хвалилась этимъ, а онъ убить ее хотѣлъ и
намѣтился уже, да вспомнилъ про свою семью и упустилъ.
— Не убить тебѣ надобно было, а поймать,—­сказалъ ба­
тюшка.
Никонъ упалъ въ ноги батюшкѣ, просилъ архіерею пред­
ставить, а вѣдь онъ можетъ, онъ его къ самому царю до­
пустить.
— Ничего не выйдетъ,—сказалъ батюшка,—какъ же тебя
владыка представитъ царю, когда на него же ты и жаловаться
идешь? Чудакъ же ты! Ничего не выйдетъ.
И много еще разсказалъ батюшка, какъ трудно и даже не­
возможно къ царю попасть.
— Ничего, ничего не выйдетъ,—отговаривалъ батюшка.
А о француженкѣ Наталіи еще разъ повторилъ:
— Жаль, очень жаль!
И посовѣтовалъ заявить въ полицію.
221>

Но Никонъ не пошелъ въ полицію заявлять, а прямо домой
мохомъ и лѣсомъ. Дома, какъ посмотрѣлъ онъ на печальную
Анну Ивановну, посмотрѣлъ, какъ всѣ возлѣ нея собрались,
словно въ ненастное время цыплята подъ курицу, посмотрѣлъ
на топоръ, воткнутый въ матицу, и говоритъ:
— Ну, рубите же мою голову, Никонъ Дорофеичъ свою
обязанность не выполнилъі
А самъ вынулъ топоръ и утромъ этимъ самымъ топоромъ
принялся отесывать можжевеловые колышки для изгороди.
V.
Загадали въ старину между собой мудрецы загадку: „что
сильнѣе всего на свѣтѣ?" Одинъ мудрецъ отвѣтилъ: „царь сильнѣе
всего", а другой,— что сильнѣе царя женщина. Пришлось вспо­
мнить объ этомъ Никону Дорофеичу на старости лѣтъ. Не пове­
лось ему на Кладовой Нивѣ, до того не повелось, что хуже не­
куда, и все... изъ­за бабъ. Пока сыновья одного отца и мать слу­
шались, все было ничего, а какъ поженились, все полѣзло врознь;
такія злодюги невѣстки попались алчныя и неукротимый рас­
тащихи, возомъ вози, онѣ горсточками все перетаскаютъ. Былъ
Никонъ Дорофеичъ между ними, какъ неѣзженый конь въ трен­
зелѣ, рванется въ свою сторону, а бабы всѣмъ скопомъ въ
другую, гнули упрямаго старика, гнули, и сталъ онъ много,
много мягче и тише и, можетъ быть, вовсе затихъ бы, перебрался
бы куда­нибудь въ сторонку, въ сарай на безмолвное старческое
житіе и тамъ въ постѣ и молитвѣ скончалъ бы дни своей смут­
ной лѣсной жизни, да вотъ не пришлось такъ. Тихая, увѣтливая
Анна Ивановна, пока жива была, незамѣтно въ тайнѣ скрѣпляла
домъ, а какъ умерла и старикъ одинъ остался—всѣ раздѣлились,
зажили своими домами. И тутъ пошло у нихъ воровство, пьян­
ство, драка, брать на брата возсталъ. И все изъ­за бабъ! Какую­
то укладку съ платьями будто бы Никонъ Дорофеичъ удержалъ
у себя при раздѣлѣ, невѣстка озлилась и зажгла домъ старика.
И опять ни съ чѣмъ онъ остался, едва самъ выскочилъ въ чемъ
былъ, и даже шапка сгорѣла. Хотѣлъ было смириться до конца,
пойти съ поклономъ къ злодюгѣ­невѣсткѣ, но вспомнилъ изъ
227

книги Ездры, что еще силыіѣе женщины—истина. Такъ въ чемъ
былъ одѣтъ: рубашка, штаны, безъ шапки, босой пошелъ Виконъ
прочь съ Кладовой Нивы...
Шелъ, не обертываясь, берегомъ рѣчки. По темной болотной
водѣ изъ глубины лѣса плыли березовыя дрова. Никонъ шелъ,
куда плыли дрова...
Лѣсъ шумитъ, а дрова шепчутся. Дикій шумъ лѣсной— ни­
чего въ немъ не понять человѣку, а дрова человѣчьи, у нихъ
путь назначенный, онѣ вымѣрены и сосчитаны. Сидятъ на полѣн­
ницѣ лѣсные люди, сложивъ топоры и пилы, смотрятъ на плы­
вущія дрова и бесѣдуютъ. Когда вышелъ изъ лѣса бѣлый ста­
рикъ безъ шапки, морщинистый, крѣпкій, крутой, какъ апостолъ
Петръ, лѣсные люди узнали его и окликнули. Но дѣдъ не слы­
шалъ ихъ голоса и, проходя мимо, не поклонился и „Богъ помочь"
имъ не сказалъ. ■
— Въ себя не пришелъ,—­сказалъ дядя Блинъ,—дѣти изъ
дома выгнали, вотъ теперь идетъ къ царю съ жалобой. Крутой
старикъ, а хозяинъ былъ отмѣнный и человѣкъ божественный. Да
вотъ не повелось ему съ сыновьями.
— Отчего это бываетъ,—спросилъ лѣсной человѣкъ,— отецъ
чуть не святой, а дѣти—воры, лѣнтяи и пьяницы?
— Божественный человѣкъ,— отвѣтилъ другой лѣсной чело­
вѣкъ,—въ одну сторону смотритъ, Богъ идетъ краюшкомъ лѣса,
онъ смотритъ на Бога, а сынъ сидитъ въ колчеватикѣ.
— А я помекаю за грѣхи,—молвилъ старый полѣсникъ.
— Грѣхи это раньше было,—усмѣхнулся молодой.—Раньше
народъ глупъ былъ, грѣха боялся; нынче этого нѣтъ, грѣха нынче
нѣту...
— Въ кого сыновья вышли...—перебилъ дядя Блинъ,—вы луч­
ше скажите, въ кого у меня вышла телушка. Есть у меня коровен­
ка бурая, на глазахъ очки, титьки только тронь, и бѣжитъ, и мо­
лока она даетъ четыре крынки съ чашкой. Припустилъ я
къ ней бычка и вышла коровенка вылитая мать: и бурая, и въ
очкахъ, и доиться тихая, вся въ мать, а молока даетъ не четыре
крынки съ чашкой, а только двѣ. Въ кого же это она у меня
вышла?..
— Дурак ъ ты!— сказалъ Рыжій.
228

— Ты умный,—отвѣтилъ Блинъ,—научи. Что намъ о людяхъ
разговаривать, когда про телушку не знаемъ. Въ кого вышла
телушка?
И дядя Блинъ повторилъ все сначала про свою бурую коро­
венку въ очкахъ.
— Дуракъ ты, дуракъ, битый дуракъ,—засмѣялся Рыжій,— не­
ужели ты все не понимаешь, въ кого твоя телушка вышла?
— Въ кого?— снросилъ Блинъ.
— Да въ быка!—молвилъ Рыжій.
Всѣ лѣсные люди отъ этого одного слова такъ покатились
со смѣху, что полѣнница покачнулась и наклонилась къ рѣкѣ.
А, отсмѣявшись, лѣсные люди вспомнили, что у Рыжаго всѣ
дѣти вышли рыжія и только одна дѣвочка черная.
— Въ кого дѣвочка вышла, —спросилъ одинъ полѣсникъ,—ну­
ка отгадайте, въ кого она вышла?
Другой полѣсникъ покопалъ въ головѣ и отвѣтилъ:
— Въ дядю Блина!
Осердился Рыжій, да такъ свистнулъ обидчика въ шею, что
полѣнница разсыпалась, и сами полѣсники чуть чуть съ ней въ
рѣку не полетѣли. Отсмѣявшись, отругавшись, снова принялись
рубать и пилить.
А разсыпанная полѣнница чуть не вся скатилась въ воду.
Закружились березовыя полѣнья, толкъ­толкъ одно въ другое;
„тебѣ плыть впередъ",а другія спорятъ „тебѣ", третьи на берегъ
свѣсились, ни на землѣ ни на водѣ, и думаютъ: „плыть или не
плыть?"
Какъ живыя, въ дикомъ лѣсу по черной рѣкѣ плывутъ бѣ­
лыя березовыя дрова, шепчутся отъ человѣка полученнымъ шо­
потомъ, плывутъ по назначенному человѣкомъ пути. А дѣдъ
Староколѣнный идетъ къ царю съ жалобой на дѣтей, на поповъ,
на владыкъ, на чугунку, на школы, на учителей, на монаховъ,
на докторовъ, на слабые суды, на больницы, на жидовъ, на фран­
цузовъ, на поляковъ, на нѣмцевъ, на безчестную торговлю, на
безбожную науку, на всякое новое и чужое, отъ себя, а не отъ
Бога задуманное дѣло. II несетъ онъ къ царю свидетельство вре­
мени: братъ на брата пошелъ, сестра на сестру, дѣти на отцовъ.
Несетъ старикъ знаменія природы: земля перестала рождать,
рѣки обмелѣли, морозъ ослабѣлъ, а главное, самое главное, что
229

въ Софійскомъ соборѣ въ Новгородѣ отъ вѣковъ сжатая рука
Спаса­Вседержителя нынѣ разжимается.
Отъ рѣчки свернулъ дѣдъ зачѣмъ­то на бѣлую дорогу и
пошелъ по ней въ лѣсъ. Стала дорога зеленѣть—дѣдъ идетъ "по
зеленой дорогѣ, оборвалась зеленая, разбилась на множество
тропъ. Дѣдъ идетъ по моховой тропѣ, по мягкой, и мягкая тропа
сошла на нѣтъ, разступились высокія деревья и открылись, какъ
море—широкіе мхи. Вокругъ старика рѣдкія сосенки курносыя,
рогатыя корявыя березки и подъ ними мхи: то темные косматые
и ушастые, то бѣлые, какъ сѣдые старики, то зеленые, покры­
тые красной журавиной, какъ каплями крови. Головой выше бе­
резокъ и сосенъ безъ шапки идетъ сѣдой дѣдъ­мошникъ, ны­
ряетъ между моховыми подушками, то покажется его сѣдая го­
лова, то спрячется, то просвѣтится онъ весь далеко между ку­
стами, то снова скроется.
Солнца не видно на сѣромъ небѣ, нѣтъ пути, заблудился
дѣдъ, потерялъ путь къ царю и кажется ему теперь, будто онъ
на мѣстѣ стоитъ на журавинѣ, а идутъ къ царю курносыя сосны,
корявыя березки и всякая нечисть и дрянь лѣсовая: гремъ, ко­
коры, пни, лежины, сушины, грибы­плюхи, вётухи, пыхалки,
болиголовы, благушки. Онъ стоитъ, а они всѣ идутъ, проплы­
ваютъ мимо него.
Во мху идешь, все кажется, будто кто­то за пятку хватаетъ,
заблудишься, уйдешь душой далеко, далеко, да такъ и вздрог­
нешь: живыми руками кто­то за пятки схватилъ. Опомнился—
мохъ кругомъ, мохъ за ноги хватаетъ, а гдѣ же я былъ сейчасъ?
И вспомнишь все: гдѣ былъ, съ кѣмъ говорилъ, кому улыбался,
ниточку за ниточкой весь размотаешь клубокъ, и снова забылъ
про мохъ и поверхъ сосенъ и березокъ кому­то улыбаешься,
пока снова живыми руками за пятку не схватятъ.
Остановился дѣдъ на минуту, спохватился, оглядѣлся, по­
правился и снова пошелъ грозный, перебирая разговоръ съ
царемъ.
— Отъ Исайи, отъ Исайи^ хвачу: „Слушайте слово Господне,
князья Содомскіе!"— и только что началъ царю смѣло говорить,
какъ Исайя пророкъ, вдругъ схватило за пятку во мху:
— Никонъ Дорофеичъ! Что ты носъ выше лѣса задралъ,
оглянись на себя, кто ты есть? Вспомни, какъ ты отрекся отъ
230

меня и царя па семью промѣнялъ. Тебѣ ли со мной разговари­
вать!
Выбился изъ силъ старый дѣдъ­мошникъ и сѣлъ на крас­
ную журавину, какъ старый умирающій глухарь­ мошникъ:
смотритъ на ягоды, и ужъ не клюетъ. Вездѣ, куда глазъ хва­
тить, все красная журавина, а онъ не клюетъ, нахохлился, гля­
дитъ и не видитъ.
И прилетѣли настоящіе глухари ­ мошники, клевали крас­
ную журавину и не боялись старика, словно это посѣдѣла одна
зеленая кочка на мху. Напитался мохъ осенней водой, ни пройти
по немъ, ни прилечь. Куда хватитъ глазъ—вездѣ рѣдки курно­
сыя сосны и корявыя березки.
Заболотилась, закислилась почва, не растетъ на ней настоя­
щее высокое дерево.
Новгородъ. Августъ. 1912,

V

231

Изд­во „Ш И П О В Н И К Ъ" £Й2ЙКі31.
ПОЛНОЕ С05РАНІЕ СОЧИНЕНІИ ГЮИ де МОПАССАНА.
Всѣ переводы для этого изданія сдѣланы съ послѣдняго (юбилейнаго)
французскаго изданія, предпринятаго фирмой Louis Conard въ Парижѣ.
Оно отличается не только критически провѣренньшъ текстомъ, чрез­
вычайно цѣнными историко­литературными примѣчаніями, но яв­
ляется единственно полнымъ и въ каждомъ томѣ даетъ повѣсти и раз­
сказы, впервые появляющіеся въ собраніи сочин. Гюи де Мопассана,
а также вновь найденные варіанты многихъ произведеній.— Въ пере­
водахъ этого изданія приняли участіе слѣдующіе писатели: 3. Вен­
герова, Сергѣй Городецкій, Викторъ Гофманъ, К. Дмитріева, Борисъ
Зайцевъ, Е. Святловскій, П. Смидовичъ, Ѳедоръ Сологубъ, Тэффи,
Ан. Чеботаревская, А. Эліасбергъ и др.
Томъ

I. Пышка и др. разсказы ......... Ц.
II. Домъ Телье и др. разсказы ....... »
III. Исторія одной жизни. Романъ ..... »
IV. Нашъ милый другъ. Романъ ...... »
V. Сильна какъ смерть. Романъ ...... »
VI. Сказки Бекаса и другіе разсказы . . . . »
VII. Мадемуазель Фифи и друг, разсказы . . »'
VIII. Сестры Рондоли и другіе разсказы ...»
IX. Маленькая Рокъ и другіе разсказы ...»
X. Напрасная красота и друг, разсказы ...»
XI. Избранникъ г­жи Гюссонъ и др. разсказы. »
XII. Преступленіе отца Боннифація и др. разск. »
XIII. Иветта и другіе разсказы ........ »
XIV. Господинъ Паранъ и друг, разсказы . . . »
XV. Миссъ Гарріетъ и друг, разсказы . . . . »
XVI. Монтъ Оріоль. Романъ ......... »
XVII. Пьеръ и Жанъ. Романъ......... »
XVIII. Съ лѣвой руки. Разсказъ ........ »
XIX. Наше сердце. Романъ ......... »
XX. Лунный свѣтъ. Романъ ......... »
XXI. Харля и дрѵгіе разсказы ........ »
XXII. НаѴводХ \ Ѵѵ.. ........... »
XXIII. Бродя^а^. жЯіань\д другіе разсказы ...»
ХХІѴ..Туанъ и друічѴ­раёсказы ........ »
XXV. Подъ южнымъ солнцемъ­ ........ »
XXVI. Теат^ь и^Ьтихи ............ »
XXVII. Дѣдъ\ МиЛонті и др. разсказы ...... »
XXVIII. Коробейникъ и" .др. разсказы ...... »
XXIX. Воскресные дни буржуа и др. разск. ...»
XXX. Жизнь и творчестбѳ .......... »

—
—
25
50
25
—
—
—
—
—

к.
»
»
»
»
»
»
»
»
»

25
25
50
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
25

»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»

Цѣна за все собраніе сочиненій 32.25; въ 18 роскош. переплетахъ
40 руб.

шипоѳнингъ

Ц. 1 p. 25 к.

ГПБ Русский ; энд

■зала. ­л з,/я

ill

■

''AW

­

■■■­

.<*•