Ххлы
I

І[ 'Е'>'^й1ІИІІМИІГ1П11НПІІГІІІІГ[Н:ГіиіПІІ(НІМ11НІ![МІГІП11МІГНІІПН(Г!^
^^[1'ІП! ПІ М

H

ірігиіі Брейтгаанъ.

11

•I

СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ

11

I I

ПР0НШШ61Е,

||

I (

и др. разшзьі.

К пит шиш fi
( I

Григорій Брейтманъ.
2780

СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ
ПРОИСШЕСТВІЕ
и др. разсказы.
<Ч)НД Русской
Зарубежной Книги
s

I

Изданіе
Ольги Дьяковой и Ко.
въ Берлинѣ.
1921
Ь Х Б Е А І Ш Е - Р Л,Ѵ'"'ГТ.ІЛІЬ

ХМРйШѴ.- YZLIKO-ЧП
•ее p(/£ 0£ ѵливішо, s se
W . VAU. 4 8 - 2 3 - Р А Й І ^ '

1

БИБЛИОТеКА

s

вВсгь права сохранены

I

за автпороліъ.

Разстрѣлъ,
. . . Густое, темно-розовое зарево поглотило небо.
Воздухъ какъ будто раскалился отъ лламеннаго
горизонта, сжигавшаго темноту. И "хотя вся мѣстность, ярко освѣщенная сплошными потоками
взвивающагося вверхъ огня, упорно удерживала свой
ночной колоритъ, зданія, деревья, земля и трава
подчинялись отблеску пожара...
Выстрѣлы внезапно прекратились, смѣнившись
неожиданной тишиной. И наступило ожиданіе того ужаса, который смягчается лишь сознаніемъ
безнадежности и безпомощности...
Большевики входили в ъ городъ...

РУССКАЯ ТИПОГТАФІЯ
t£RUM 5 К ORESDNRRSTÄA-SSe aZ-ДІ

АЯ.ГУТНОвА

Когда стали одновременно звонить, бѣшено
стучать и дергать дверьми, учитель гимназіи Владимиръ Лебедевъ весь затрясся, и едва не упалъ
отъ испуга. Но требованія стучавшихъ были такъ
грозно-настойчивы, что Лебедевъ со всѣхъ ногъ
бросился къ дверямъ, хотя понималъ, что онъ по-

гибаетъ. Лебедевъ отлично зналъ, почему явилась
к ъ нему эта ватага солдатъ съ револьверами в ъ
рукахъ и съ ружьями на спинахъ и, безъ протеста, встрѣтилъ предводителя красноармейцевъ. Маленькій человѣкъ, съ узкими, бритымъ лицомъ,
грубо гордый и властный, взглянувъ надменно на
Лебедева, закричали, направивъ на него черное
дуло браунинга.
— Т ы кто такой? Документы? Т ы Лебедевъ?
Пошелъ за нами!
И больше нечего.
Лебедева пропиталъ дикій, трепетный страхъ
предсказывавшій ему смерть. Онъ старался облегчить себѣ невыносимость этого чувства, и увѣрялъ себя, что его не могутъ сейчасъ же разстрѣлять, что невозможно чтобы это безконечно страшное происходило такъ просто, хотя онъ отлично
зналъ, что большевики именно это дѣлаютъ съ
ужасной простотой.
Лебедева повели по пустымъ, словно придавленнымъ гнетомъ испуга, фантастическимъ какъ сонъ,
улицамъ. Отъ зарева к а к ъ будто горѣлъ воздухъ.
Чрезвычайно тревожная тишина находилась въ
тискахъ, прогнавшаго жизнь, страха. В ъ глубинѣ
этой ночи чувствовалося притаившееся страданіе
и ея угрозу ощущалъ качавшійся на ходу, отъ
усталости и головокруженія, арестованный Лебедевъ...

В ъ чрезвычайкѣ было очень шумно. По поведение болыпевиковъ было замѣтно, что они умышленно стараются быть крайне грубыми и жестокими. Поэтому яростно крича во время обращенія
съ арестованными, они сразу успокаивались, когда разговаривали другъ съ другомъ.
Лебедева ввели въ помѣщеніе, в ъ которомъ когда то находился полицейскій участокъ, и потому
оно оказалось вполнѣ приспособленными къ требованіямъ чрезвычайки. Оно сохранило тотъ же
видъ, какой имѣло и до революции, съ застрявшими здѣсь вѣчнымъ сумракомъ, грязью и копотью.
Отъ скопившихся запаховъ человѣческаго пота,
сырости, прѣлаго тряпья и гнили разлагался воздухъ. Боязливо свѣтила опущенная низко надъ
письменными столомъ, небольшая электрическая
лампочка и освѣщала, бритое лицо возившагося за
столомъ человѣка в ъ кожаной курткѣ.
Непонятныхъ лѣтъ казался комиссаръ чрезвычайки. Онъ былъ лысъ во всю голову, но въ
общемъ казался молодыми, морщины же подъ
глазами, складки у тонкихъ губъ и усталые, но
выразительные глаза, какъ будто сверкавшіе гнѣвомъ, говорили о длинной жизни этого человѣка.
Фамилія его была Корявинъ.
Какъ только Лебедевъ былъ введенъ въ помѣщеніе чрезвычайки, его немедленно кто то толчкомъ в ъ грудь прислонили к ъ углу:
— Стой здѣсь!

Лебедевъ получилъ такое впечатдѣніе, будто
его толкнуло не отдѣльное лицо, а все это сборище людей съ ружьями, револьверами, входившихъ,
уходившихъ, - стучавпшхъ дверьми и неизвѣстно
съ чѣмъ возившихся. Что то втаскивали, выволакивали, кричали, бранились увѣсисто, стучали прикладами, и бряцали шашками; мелькали револьверы, озабоченный и испуганныя лица, неслись увѣренія, мольбы и плачи. Крѣпкіе же выстрѣлы,
доносившіеся изъ за окна, усугубляли своими короткими и частыми ударами, сгустившійся здѣсь
ужасъ.
Лебедевы долго ждали, оцѣпенѣвъ в ъ углу,
словно забытый этими, сплетенными суетливостью,
людьми. Лебедевъ понимали, что за окнами убиваютъ т а к и х ъ . к а к ъ онъ и почувствовали себя необыкновенно маленькими существомъ, —- зависящими, к а к ъ мелкая вещь, отъ воли и каприза
любого находящагося здѣсь солдата.
Какъ вдругъ Лебедевъ ощутили, что его зоветъ,
вытягиваетъ изъ его мѣста повелительный взоръ
комиссара. Съ тупымъ повиновеніемъ онъ приблизился к ъ столу и коснулся своими потухшими,
дряблыми взоромъ зрачковъ Корявина. И содержаніе этихъ глазъ вселили в ъ Лебедева потребность
опуститься к ъ ногами комиссара, цѣловать !его
руки и всѣми средствами, всѣми силами своихъ
нервовъ, души и слези, стараться во что бы то ни
стало, отвратить отъ себя подступавшую, уже коснувшуюся его—смерть.

— Ты Лебедевъ? спрооилъ, опершись пальцами
о край стола, комиссаръ, и в ъ тонѣ его голоса
жила угрюмая простота, палача, В ъ этомъ «ты»
Лебедевъ осязали уже свое уничтоженіе, свое безпредѣльное рабство.
— Т ы знаешь, почему ты долженъ быть разстрѣлянъ! не спросили, а сказали комиссаръ, потому что онъ зналъ, - что Лебедевъ знаетъ, почему
онъ его долженъ разстрѣлять.
Когда произошла революція, Лебедевъ не моги
примириться съ тѣмъ, что все считавшееся до
сихъ поръ нормальными, потому что вполнѣ
устраивало его жизнь, должно теперь исчезнуть.
Его не озабочивали будущій политический строй,
но его раздражали мелкіе факты, новый самоувѣренный тони прислуги, грубость извозчнковъ и
угнетало отсутствіе сознанія личной безопасности.
Онъ падали духомъ отъ в с ѣ х ъ этихъ явленій, негодовали и тосковали по прежней, хотя небогатой,
но нѣсколько привилегированной жизни. Онъ ужасался развязнаго поведенія солдаты и пугался
приниженнаго положенія офицеровъ, и его ненависть къ революціи стала извѣстна всѣмъ в ъ городѣ. Какъ то стихійно онъ стали говорить рѣчи
въ клубѣ, и писать в ъ газетахъ, и дѣлалъ все,
чтобы его могли назвать контръ-революціонеромъ.
Установивши теперь свой безропотный, затвердѣвшій взглядъ на стойкомъ взглядѣ комиссара,
Лебедевъ боролся съ вихремъ головокруженія, заетавившаго его схватиться за столъ. Но онъ не

могъ отвести своихъ глазъ отъ Корявина, отдавшись волѣ этого человѣка, казавшагося ему теперь
самымъ сильными, властными и страшными существомъ на свѣтѣ, и сердце его такъ сильно колотилось, что, казалось, нробьетъ его грудь.
Корявинъ оцѣнившій достаточно состояніе своей
жертвы, выдержали на Лебедевѣ дѣловой, холодный взглядъ си искрой самодовольствія и затѣмъ
перекинули свой взоръ, черезъ голову Лебедева,
вглубь комнаты.
—Кобелевъ, можно, пойдемъ! сказали они тономъ,
ничѣмъ не отличающимся отъ обыкновеннаго то-,
на хозяйственнаго распоряженія.
Затѣмъ комиссаръ выбрался изъ за своего стола, и протискался среди двухъ скамеекъ съ сидящими красноармейцами, к ъ Лебедеву. Одѣлавъ
ему выразительный знаки головой но направленію
къ двери, они почти сказали; иди! И вся его манера доказывала, что Корявинъ уже въ своемъ
сознаніи покончили съ Лебедевыми и лишь одна
механическая формальность должна была закрѣпить его волю въ отношеніи этого человѣка. Это
понимали в с ѣ находившіеся здѣсь в ъ комнатѣ,
и прежде в с ѣ х ъ это сознавали сами Лебедевъ.

Какъ песчинка отдается власти вѣтра, такъ
подчинился Лебедевъ власти людей, съ обѣихъ
сторонъ подталкивавшихъ его въ плечи и руководившихъ ими по пути к ъ смерти.
8

Одинъ изъ нихъ были Корявинъ, другой—солдата, Кобелевъ, болѣе грубый, чѣмъ комиссаръ,
сопровождавшій свои указанія различными нервными возгласами.
Лебедевъ чувствовали себя ущемленными между ними, и у него не рождалось даже мысли о
сопротивленіи. Они, какъ животное увлекаемое на
бойню, покорно и быстро прошелъ темный корридоръ и послѣ рева тяжелой двери, выбѣжалъ на
небольшой дворъ, гдѣ онъ сразу были сдавленъ
кровавой фантастичностью и стали тяжело озираться.
Жизнь Лебедева въ эту минуту потекла необыкновенно быстро, оторвавшись отъ всего его прежняго существованія. „Вотъ, вотъ, вотъ", упорно
прыгало в ъ его существѣ одно сознаніе, и съ шумомъ и тупыми, мчавшимися ударами сердца и
висковъ, напрягалось в ъ немъ ожиданіе смерти.
Лебедевъ животными инстинктомъ и голыми
чувствами воспринимали происходившее вокругъ
него скопленіе ужасовъ.
Двигавшіеся солдаты, падающіе люди, красные,
яркіе узоры крови, пестрѣвшія раны, затвердѣвшіе, искаженные, мертвые облики и кованныя судороги лицъ, искрывленныя, страдалъческія позы,
круглые, безумные глаза, извивающіяся тѣла, тяжелые всхлыпы, стоны и вскрики, длинные, 'протяжные звуки послѣдней тоски, — организовали
здѣсь ту жизнь, которой руководили четкіе, короткіе
и трескучіе, обрывающіеся и сейчасъ же оживаю-

іціе, выстрѣлы. Среди нея обезличивался ужаси
и уступали свое право тому, чему еще нѣтъ п не
было названія на человѣческомъ языкѣ.
Тутъ уже не было чувствъ. Лишь рѣдкая неловкость со стороны убиваемаго человѣка, излишній и неожиданный пор.ывъ сознанія, незначительная иніщіатива спасенія, попытка продленія жизни хоть на одну минуту, вызывали у солдатъ движения досады и злости. Ихъ раздражала безсмысленность этихъ поступковъ, лишь осложняіощихъ и
задерживающихъ теченіе казней.
Лебедевъ, вмѣстѣ съ знакомыми уже толчкомн
ви плечо, услышали окрики.
— Стань здѣсь!
Когда они коснулся спиной стѣны, его сразу
обдала жгучая слабость, заставившая его плотно
прислониться ки стѣнѣ, чтобы не свалиться среди труповъ. В и центрѣ в с ѣ х и его огцущеній, они
почему то все время боролся си опасностью паденія, которое все время тревожило его. Подняви
глаза они увидѣли прямо передъ собой солдата
си мокрыми и красными оти пота лицомъ, си
смятой фуражкой на затылкѣ. В и рукахи солдата ярко чернѣли огромный браунинги, и Лебедеви
рѣзко усвоили роль этого солдата и его револьвера.
— Воти, воти, воти! стучала сквозь его страданія мысль и поблекшими глазами они встрѣтилъ
озабоченный, полный готовности безпрепятственно
10

убить его взглядн солдата. Но тутъ, ви нѣсколькихъ пгагах'ь оти него, въ сторонѣ, выдѣлилась
четкая фигура Корякина. И когда Лебедевъ его
замѣтилъ, все его сгустившееся вниманіе перебросилось на угрюмо-спокойное лицо комиссара.
— Воти, воти, воти... безпрерывно ждали Лебедевъ. Солдатъ медленно подняли руку, въ которой
браунинги казался огромными черными животными. Лебедевъ перевели на мгновеніе глаза на
Кобелева и затѣмъ судорожно закрыли ихъ. В ъ
эту послѣднюю секунду мысль его внезапно освѣ-жилась и Лебедевъ ясно, твердо учелъ то, что съ
ними происходитъ и тутъ же, мыслыо же, примирился съ этими неизбѣжнымъ и потому необходимыми. Они счелъ уже все конченными, какъ
вдругъ фраза Корявина заставила его отшатнуться
оти смерти и открыть глаза.
— Нѣтъ, лучше здѣсь! приказали комиссаръ и
стали улыбавшимися глазами искать другого мѣста для разстрѣла. Лебедева,. Они пальцемъ указали опустившему браунинги солдату на противоположную стѣну. Солдатъ, схвативъ Лебедева за
плечо, отвели его оти стѣнки и затѣмъ пустили
его. Лебедевъ безропотно направился къ противоположной стѣнѣ и послушно стали около нея.
Они сейчасъ же снова проникся прежними ожиданіемъ выстрѣла и смерти и опять запрыгало въ
немъ „воти, воти, вотъ".
Его влекло к ъ землѣ, и когда ему показалось,
что они упадетъ еще до выстрѣла, въ его ушахъ

вдругъ повторилась крикливая фраза комиссара.
Онъ дразнилъ.
— Нѣтъ, тащи его сюда, здѣсь удобнѣе!
Лебедевъ опять почувствовали к а к и * солдата,
оттянули его оти новаго мѣста и пустили искать
другой стѣны для своего разстрѣла. Они послушно поплелся ки новой стѣнѣ, ожидая, уже почти
си нетерпѣніеми, выстрѣла. Удары сердца причиняли ему боль, ви пеми уже не находилось желанія жить, они лишь жаждали освободиться оти
наслоеній страданій, растягиваніе его мученій утомило его до потребности смерти.
И ви ту минуту, когда солдати ви третій рази
подняли на него револьвери, внезапно, вмѣсто
выстрѣла наступила темнота, словно занавѣсь
упала. У Лебедева сверкнула мысль, что это уже
конецп, и что сейчаси наступити полная смерть...
Но затѣми крики и брань огласили двори. Оказалось, что случайно погасла электрическая лампочка во дворѣ и нельзя было уже совершать
казней.
Когда Лебедева ввели обратно ви канцелярію
чрезвычайки, они сдѣлали нѣсколько шагови и
почти упали обезсиленный на скамью рядоми си
какими то дремавшими солдатоми. Солдати Кобелеви, который должени были его разстрѣлять,
спокойно, каки ни ви чеми не бывало, помѣстился около Лебедева и си равнодушной усталостью
стали медленно скручивать папиросу. Они лѣни-

во пошутили по поводу-случая си лампочкой, на
что Корявини отвѣтили грубыми ругательствомъ.
Комиссари
были
повидимому
раздосадовани
этими происшествіемн и стали ; нервно и шумно
усаживаться за свой столи. Хотя в ъ канцеляріи
было человѣки десять солдати, но ви ней постепенно установилась сравнительная тишина. Жизнь
в ъ чрезвычайкѣ каки то сразу затихла. Комиссари, не обращая ни на кого вниманія, стали что
то писать, по временами зѣвая, и полуоткрывая
роти, полный сильныхн и бѣлыхи зубови...
Лебедевъ сидѣлн никѣмъ не тревожимый, почти
забытый и, отдышавшись, почувствовали, что неизбѣжность его смерти пріостановилась. Его ужасъ
дѣлался болѣе сознательными и животный страхи
уступали свою остроту разуму. И в ъ немъ стали
оживать протестъ противъ совершаемаго надъ ними
насилія. Онъ принялся искать какую нибудь надежду, незначительную возможность вернуться къ
жизни, спастись оти чрезвычайки. Безпощадность
болыпевиковъ обезкураживала его нарождавшуюся иниціативу, но этотъ случайный перерывъ
в с ѣ х ъ звѣрствъ свѣтился уже какой то. возможностью. Лебедева каки то ободрило это общее настроеніе усталости и у него создалось предразположеніе к ъ оптимизму. Изстрадавшійся организмъ
его потребовали отдыха и это толкало его къ надеждѣ.

Корявинъ скрипѣлъ перомъ, нѣкоторые солдаты шонотомъ, лѣниво бесѣдовали, палачъ Лебедева безпрестрастно курили, относясь совершенно
апатично къ своему сосѣду. В с я обстановка в ъ
эту минуту~въ чрезвычайкѣ была такая мирная
и простая, что даже казалась странной мысль,
что главное предназначеніе еидящихъ- здѣсь людей — совершать всевозможные ужасы и казни. Лебедеву даже не вѣрилось, что онъ является человѣкомъ, котораго эти курящіе и мирно и устало
бесѣдующіе люди ; должны убить такъ же, какъ
они убивали до него множество | людей, не питая
к ъ нимъ личной злобы, а какую то отвлеченную
ненависть.":'. И когда онъ почувствовали, что сейчас ь настала благодарная минута для воздѣйствія
на спокойныя, человѣческія чувства комиссара,
Лебедевъ набрался смѣлости и тихо, жалобно, глотая слезы, обратился к ъ Корявину.
— Простите, что я васъ безпокою... пожалуйста,
освободите меня, умоляю васъ... я вѣдь ничего
такого ужаснаго не совершили... я страшно измученъ...
Хотя замѣтно было, что всѣ солдаты обратили
вниманіе на слова Лебедева, они продолжали сидѣть в ъ прежнемъ положеніи. Только кое кто перевели глаза сначала на арестованнаго, a затѣмъ
на Корявина,
Комиссаръ серьезно и внимательно посмотрѣлъ
на Лебедева и отвѣтилъ ему, не сердясь и не крича, а ровными, дѣловымъ голосомъ:

— Я не могу васъ освободить; васъ приказано
разстрѣлять въ порядкѣ краснаго террора. В а с ъ
знаютъ, в ы опредѣленный контръ-революціонеръ,
ваши арестъ былъ раньше предрѣшенъ.
Комиссаръ объяснили Лебедеву все это вполнѣ
добросовѣстно и тони его былъ такой, какъ будто
онъ желалъ убѣдить Лебедева въ томъ, что онъ
не долженъ его винить за то, что онъ его разстрѣляетъ, что этого требуютъ обстоятельства, которыми оба они должны подчиниться. Но въ этомъ
безстрастномъ тонѣ комиссара ^Лебедевъ уже уловили какъ бы нѣкоторое расположеніе к ъ нему.
И это обстоятельство дало волю его отчаянію, горю и протесту.
— Что-же в ы отъ меня хотите? повысили онъ
свои голоси, тусклый, почти хриплый, сдавленный
душевной болыо,—почему в ы меня мучаете? Неужели у васъ нѣтъ сердца... Что вы за люди,
какъ в ы можете это... что я вами сдѣлалъ... я не
понимаю... даже не вѣрится, что это возможно...
словно я не на землѣ... я не знаю гдѣ... вѣдь всему должны быть границы...
' Опасность требовала отъ Лебедева смѣлости,
придавленность его психики стала оживляться негодованіемъ вслѣдствіе самоувѣренности его палачей. й х ъ стойкость к ъ его упреками и просьбами
и ихъ изолированность отъ человѣческихъ чувствъ
вселяли въ него отчаяніе.
— Что вами надо отъ меня, завопили онъ, что
за радость в ы нашли въ мучительствахъ, какое

в ы имѣете право подвергать человѣка такими неимовѣрнымъ пытками. Господи! живешь, растешь,
учишься, работаешь, и вдругъ приходятъ неизвѣстные люди, которыми ты ровно ничего не
сдѣлалъ, хватаютъ тебя какъ какую нибудь вещь,
тряпку и уничтожаютъ для собственной потѣхи,
для времяпровожденія... Какъ же это такъ... Сами
в ы кричите о человѣкѣ, о его правѣ на жизнь и
все такое, а сами что дѣлаете? У . в а с ъ самихъ же
есть жизнь, в ы вѣдь ею дорожите, почему же в ы
о другихъ людяхъ не подумаете, в ъ положеніе
ихъ не войдете, страданію ихъ не посочувствуете,
а поступаете съ ними такъ, будто они не люди и
ими жизнь, не надобна, какъ будто они ничего
не чувствуютъ, а только в ы чувствуете. В ѣ д ь
жизнь одна, человѣкъ нѣсколько разъ не родится... Помилуйте... конечно я в ъ клѣткѣ, я не могу вырваться, но помилосердствуйте... я не хочу
умирать, войдите в ъ мое положеніе... Развѣ можно такъ... Какъ во снѣ, даже не вѣрится, что это
правда...
Лебедевъ задыхался. Его тянуло упасть, броситься на комиссара и душить его или униженно
умолять. Но онъ переломилъ свой истерическій
порывъ, и отвернувшись, приложили свое жаркое
отъ возбужденія лицо к ъ холодной, сырой стѣнѣ
и громко зарыдалъ. Если бы у него было оружіе,
онъ убилъ бы себя, чтобы покончить съ этими
страданіями и освободиться отъ этихъ жестокихъ
и непонятныхъ людей.
16

Долго были слышны рыданія Лебедева. В с ѣ
молчали въ задумчивости и казались не имѣющими никакого отношенія к ъ происходящему. Наконецъ Корявинъ, отъ котораго общее настроеніе
к а к ъ бы ждало отвѣта, положили твердо перо, и
не разгибая спины, и не отнимая локтей отъ стола, стали говорить, не спѣша, ни на кого не глядя, но четко, съ тономъ обиды.
— Совѣсть... жизнь... жалость! Да-съ! Когда то
другіе люди объ этомъ напоминали, да ихъ никто
не слушали... В ѣ д ь в ы могли ѣсть, пить, сладко
и спокойно спать, в ъ театры ходить, наслаждаться
и все такое, когда нашего брата на фронтѣ истязали, пытали и водой и огнемъ, и газами, и холодомъ и голодомъ, и безсоиницей, и жаждой, и
униженіемъ, и трудомъ, и презрѣніемъ, и издѣвательствомъ, всѣми мучительствами, какія только существуютъ на свѣтѣ. В ы думаете, мы то же
самое не говорили на фронтѣ, не качались на
землѣ отъ нестерпимаго ужаса, отъ ярости и жажды мести, отъ сознанія, что существуютъ люди,
которые теперь, в ъ минуту такого ужаса и несправедливостей совершаемыхъ надъ нами, смѣютъ спокойно ѣсть, гулять и жить словно на томъ же
свѣтѣ, гдѣ они находятся, ничего не происходитъ
безумно страшнаго, безчеловѣчнаго? Когда людей
давили десятками тысячъ, какъ не давятъ даже
клоповъ, когда насъ варили, сжигали живьемъ,
топили со всѣми потрохами, злобой, жаждой мести, съ рыданьями, проклятьями и мольбами...

Да! Тамъ были такіе ужасы, что то, что мы сейчасъ дѣлаемъ, въ сравненіи съ тѣмъ — пустяки,
легкое дѣло, дѣтская забава. Мы теперь хоть своихъ враговъ уничтожаемъ, а тогда вѣдь съ отчаяніемъ другъ друга мучили и убивали, братьевъ,
друзей уничтожали... Та,мъ и жизнь и душу и
совѣсть отъ насъ отнимали... Вотъ какъ! Мы теперь желали бы для примѣра хоть немножко васъ
в ъ томъ же родѣ помучить, для очистки совѣсти,
да къ сожалѣнію такъ невозможно, не выйдетъ...
A совѣсть мы раньше имѣлн, но растеряли, в ъ
крови утопили, по вашему заказу какъ сталь закалили... Теперь закаленная эта душа намъ на
вашу голову пригодилась. Тогда то мы и опыта,
по части этихъ самыхъ ужасовъ пріобрѣли, практику получили... Великое дѣло — нѣсколько челов ѣ к ъ перестрѣлять! Пустяки одни! Мы тысячами
на войнѣ своихъ и чужихъ убивали, глазомъ не
моргнувъ, на трупы какъ на голую землю глядѣли, кровь самый обыкновенный для насъ цвѣтъ
былъ, я даже забыли, какъ человѣкъ страдать
можетъ, когда съ жизнью разстается, на себѣ разучился о томъ думать... Гм! когда ихъ жизни
дѣло коснулось, тогда совѣстн отъ меня стали
требовать... A гдѣ я ее возьму, эту совѣсть и жалость? Если бы мнѣ на войнѣ руку оторвало, то
у меня не потребовали бы, чтобы я ѣ л ъ ею, а душу отняли и требуютъ... Сами к ъ убійствамъ насъ
пріучили, а теперь упрекаютъ... Старые разгово-

ры... Т ы хоть объясниться можешь, все таки тебѣ
должно быть легче...
Во время этой тирады Лебедевъ прекратили
свой плачъ и съ новыми ужасомъ слушали Корявина. Лицо комиссара было блѣдно, вѣки покраснѣли и какъ будто припухли, глаза заискрились,
а лицо передергивалось судорога
" °зтокости.
Онъ воодушивился своей рѣчыо и, закончивъ ее
перевели сразу свой взглядъ на Лебедева, наполнивъ его презрѣніемъ. Онъ почти гнѣвно поднялся со своего стула и съ оскорбленными видомъ
вышелъ изъ за стола на середину комнаты.
— Совѣсть!—воскликнули онъ и плохо засмѣялся,—для меня музыка, свадьба, когда мы такихъ,
какъ вы, уничтожаемъ... Сколько лѣтъ мечтаемъ,
чтобы старые счеты съ вами свести, а онъ — совѣсть! Знай! — я съ гордостью и радостью ношу
свое теперешнее званіе. Я счастливь, что наконецъ наступило давно жданное время мести человѣчества своими угнетателями. Я чую, что скопившійся тысячелѣтіями народный гнѣвъ прорвался наконецъ, и я хочу и буду служить его
мести. Я хочу кровью его враговъ вознаградить
народи за безконечное его терпѣніе, пролить столько крови его враговъ, сколько они пролили народной крови. Теперь идетъ кровавая расплата.
Корявинъ стали страшными. Губы его искривились и на нихъ запѣнилась густая, брызгавшая
слюна. Качаясь отъ гнѣва, онъ медленно достигъ
дверейи, оттолкнувъ ихъ, остановился на порогѣ. Нѣ2«
19

сколько секундъ онъ продержался, ухватившись
за косякъ рукой и воткнувъ свой взоръ в ъ стоявшую за дверью темноту. Очевидно онъ боролся
съ волненіемъ, овладѣвалъ своей волей, и наконецъ медленно, почти сами себѣ, сказали.
— Пойду, отдохну... Двое сутокъ в ѣ д ь трепался... Утромъ комендантъ уже явится, дѣло ровнѣе
пойдетъ.
Тутъ онъ какъ будто вспомнивъ, поворотили
лицо к ъ Кобелеву и закончили съ холодными,
повелительными выраженіемъ угрюмыхъ глазъ.
— А ты, товарищи Кобелевъ, смотри за ними. _
Пусть до утра поговоритъ, а тамъ: въ расходъ.
Онъ быстро переступили ' пороги и хлопнули
дверью какъ выстрѣломъ.

— Онъ сумасшедшій!
Это воскликнули внѣ себя Лебедевъ и замеръ в ъ
необыкновенномъ волненіи, скорѣе въ паникѣ.
Противъ ожнданія Лебедева, солдаты отвѣтилн
ему общей добродушной улыбкой.
Сразу чувствовалось, что уходи комиссара разгрузили безнадежность положенія арестованнаго.
Ему почудилось, что позиція его стала какъ будто крѣпче, и онъ съ радостью услышали отвѣтъ
на его восклицаніе. Солдатъ Кобелевъ съ лукавой
усмѣшкой произнеси:
— Да, немного есть... Не безъ этого... Онъ раньше вслѣдствіе этого ни к ъ какому дѣлу не моги

риспособиться... A здѣсь такой, к а к ъ будто дляп
этого родился...
— По себѣ дѣло нашелъ!—присовокупили другой солдатъ, что-то ѣвшій въ углу.
— Первый человѣкъ здѣсь!—опять сказали Кобелевъ, вытаскивая изъ кармана мѣшочекъ съ
табакомъ и принимаясь крутить медленно папироску,—тигра лютая!
Ужинавшій солдатъ, маленькій, худой человѣкъ,
съ больными лицомъ и съ большими, словно расширенными, глазами, сказали отчетливо, несмотря
на то, что в ъ это время жевали какую-то пищу:
— Ему, что вошь, что человѣкъ, все одно!
— Можетъ забавляться, почему и не позабавиться!—проговорили Кобелевъ, и въ тонѣ его голоса послышалось какъ будто недоброжелательство.
Стали вставлять фразы и другіе солдаты, и завязался, наконецъ, общій разговори о Корявинѣ.
В ъ немъ приняли дѣятельное участіе Лебедевъ,
чему солдаты не удивлялись. Казалось, они забыли о томи, что Лебедевъ арестованный и скоро
долженъ быть ими разстрѣлянъ. Неизбѣжность
смерти стала немного отдаляться оти него, спертый ужасъ освобождали его душу и Лебедевъ съ
замираніемъ сердца слѣдилъ за развивавшейся
бесѣдой, за тѣмъ, к а к ъ ширилось негодованіе солдатъ противъ комиссара, какъ свободно выявлялся ихъ протестъ. Солдаты опредѣленно ненавидѣли Корявина, этого властна го комиссара чрез-

вычайкй, холодиаго судью, утомлявшаго в с ѣ х ъ
своимъ кровавыми безпутствомъ.
Жалобы солдатъ становились громче, горячѣе,
они вьгростали в ъ крики, освѣщались бранью.
Солдаты стали вспоминать цѣлый рядъ фактовъ,
сценъ и картинъ изъ дѣятельности Корявина, в ъ
которыхъ онъ принуждали у х ъ участвовать.

страшными для тѣхъ, которые изъ рода въ родъ
считали себя властными, страшными и грозными.
Онъ мечтали уничтожать тѣхъ людей, которые изъ
в ѣ к а в ъ в ѣ к ъ уничтожали такихъ людей, какъ онъ, и
потому онъ теперь упивался жизнью, полной горделивыхъ, сочныхъ и острыхъ ощущеній...

Корявинъ были палачемъ по призванію. Его
система казней являлась цѣлымъ откровеніемъ
для палачей. Обладая талантомъ инквизитора,
онъ ввели совершенно новые принципы въ казни;
его система и способы отличались большой фантазіей и физическая смерть жертвы, заканчивавшаяся ловкими выстрѣломъ, являлась лишь заключительными аккордомъ мученій человѣка. Корявинъ проявляли крайнюю изощренность в ъ
процедурахъ казни, своего рода искусство убійцы.
Онъ не любили постныхъ, ординарныхъ казней,
безъ мольбы, безъ внѣшнихъ, громкихъ проявлешй страданій, безъ униженія человѣческаго духа,
безъ протеста и борьбы, который являлись пряной приправой к ъ картинѣ казни. Безъ нихъ
казнь казалась ему не полной, безсодержательной
и просто неинтересной. Дѣятельность комиссара
чрезвычайки вполнѣ удовлетворяла его жизнь,
онъ относился к ъ ней съ любовью, посвящалъ ей
все свое время, в с ѣ свои интересы и силы. Его
порывами было здѣсь полное раздолье, онъ дѣйствовалъсъ рвеньемъ и страстью. Онъжаждалъ быть

Лебедевъ слушали, все постигали и у него замирало сердце отъ такого безграничнего преступления, этого учрежденія смерти, олицетворявшагося страшными фанатикомъ крови, Корявинымъ.
Казалось, конца не будегъ солдатскими разсказамъ о своемъ комиссарѣ, и въ ихъ словахъ чувствовалось к а к ъ бы стремленіе, оправдать себя за
ихъ помощь Корявину, сбросить съ себя отвѣтственность за ихъ профессію и- снаровку палачей.
Лебедевъ видѣлъ, что солдаты не простятъ Корявину своихъ совмѣстныхъ преступленій, и прекрасно понимали, что лишь отсутствіе иниціативы, рѣшимости, какого-нибудь толчка, спасаетъ
Корявина отъ ихъ расправы, такой же страшной,
какую онъ привыкч> проявлять к ъ другими. И
призраки надежды стали принимать предъ Лебедевыми реальныя очертанія, онъ созрѣвалъ уже
в ъ видѣ плана. Почти незамѣтно создавалась благопріятная атмосфера для вліянія на солдатъ, и
Лебедевъ видѣлъ, что необходимо проявить нѣкоторую энергію, чтобы расположить ихъ в ъ свою
пользу, раздуть в ъ пламя искры ихъ вражды к ъ
комиссару. Онъ знали, что эти солдаты легко

подаются вліянію, и способны на все, когда подчиняются людямъ съ сильной волей, увлекающихъ
ихъ яркими и смѣлыми доводами.
Лебедевъ сознавалъ, что солдаты достаточно насыщены злобой к ъ Корявину, н нѣтъ необходимости еще больше возбуждать ихъ противъ комиссара. И въ прнпадкѣ крайней слѣпой, необузданной ажитаціи, онъ вскочилъ со своего мѣста и
бросился к ъ солдатами съ воплями о помощи. Лебедевъ рѣзко и сильно чувствовали, что въ щбели Корявина заключается его спасеніе. Онъ рыдали, призывая и соблазняя солдатъ справедливой местью палачу въ пылу его преступленій, во
время высшаго проявленія его звѣрства,
Солдаты сначала приняли выступленіе Лебедева съ нѣкоторымъ удивленіемъ и недовѣріемъ, но
затѣмъ явно стали подчиняться его вліянію. Онъ
словно стихійно захватили ихъ своими требованіемъ, рисуя передъ ними значеніе ихъ поступка
в ъ отношеніи человѣческой правды н совѣсти. Онъ
бросали ими всю свою силу убѣжденія, логику и
мольбу и быстро восприняли благопріятные результаты своего порыва. Его экстази достигъ солдатъ и они зашевилились в ъ росшемъ возбужденіи. Среди вспыхнувшаго жаркаго обмѣна фразами, мыслями, предположеніями и обѣщаніями,
солдаты объяснили ему, что сейчасъ крайне благопріятный моментъ для ихъ предпріятія, вслѣдствіе того, что в ъ городъ вошелъ только незначительный отряди красвоармейцевъ. Лебедеву дава-

ли понять, что присоединившимся к ъ нему солдатами не грозитъ отвѣтственность за ихъ поступокъ, такъ какъ, впослѣдствіи никто не станетъ
подымать нсторіи изъ-за убійства комиссара чрезвычайки, потому что к ъ такими проявленіямъ
бунта уже привыкли и относятся терпимо.
— Слушайте!—кричали Лебедевъ, полный ненависти к ъ врагу и потребности спасенія,—вы должны уничтожить его какъ бѣшенаго звѣря, отплатить ему за всѣхъ, за всѣ обиды, за всѣ глумленія надъ нами, надъ вами, надъ всѣми лходми...
Отклики солдатъ, общее сочувствіе необыкновенно увлекало Лебедева. В ъ пылу возбужденія
онъ повторяли однѣ и тѣ же слова убѣжденій.
Солдаты в с ѣ были блѣдны и'угрозой дышали ихъ
возгласы, движенія и лица. Подъ впечатленіемъ
новыхъ лозунговъ и перспективъ, они разразились
бранью согласія и солидарности. Сжимая дула
своихъ винтовокъ, они стучали прикладами объ
полъ, требуя немедленной мести и злобной забав ы надъ Корявинымъ. Ихъ прельщало положеніе
Корявина в ъ роли жертвы чрезвычайки, солдатъ
интриговало его поведеніе предъ смертью.
— Пойдемъ, чего смотрѣть,—торопили Лебедева
солдаты,—довольно разговаривать, чего время попусту терять.
— Довольно ему в ъ крови купаться,—кричалъ
Кобелевъ словно пьяный. На пьяныхъ были похожи и другіе солдаты.

— Надоѣло, дѣло ясное,—гайда!
ТІослѣдній рѣзкій крикъ раздался кайъ прик а з ы и послужили сигналомъ для открытаго
бунта.
Лебедевъ, захваченный общими порывомъ, невольно оказался во главѣ возмутившейся группы
солдати; онъ очутился на лѣстницѣ, и, увлекаемый всѣми, повели ихъ к ъ помѣщенію в ъ которомъ находился Корявинъ. Послѣ громовыхъ стуковъ отъ посыпавшихся на дверь кулаковъ, прикладовъ винтовокъ и рукоятокъ револьверовъ,
двери дружными усиліями были наконецъ сорваны съ петель, и вся ватага возбужденныхъ яростью солдати ворвалась в ъ большую, почти пустую, съ большими диваномъ комнату..,
Около этаго дивана стояли съ желтыми, темными и передергивавшимся лицомъ, Корявтгь.
Лебедевъ видѣлъ, что Корявинъ, сразу сообразили в ъ чемъ дѣло. Бѣжать онъ никуда не моги,
потому что единственная дверь была занята солдатами. Столъ, накоторомъ мрачно чернѣлъ его
браунинги, находился сравнительно далеко отъ дивана и когда комиссаръ сдѣлалъ было к ъ нему
движеніе, сообразившій опасность Лебедевъ, быстро устремился къ столу и овладѣлъ револьверомъ.
Тогда Корявинъ отскочили в ъ уголъ и замер ъ
тамъ. Отиснувъ зубы, онъ казался волкомъ, на
котораго ополчились псы. Глаза его также напоминали взглядъ животнаго. В ъ нихъ ничего не
26

свѣтилось, ни ужаса, ни ярости; они и блестѣли,
и были широко раскрыты, но какъ то остановились въ своемъ выраженіи и жизни. Они были
совершенно безъ движенія, к а к ъ будто искусственные глаза чучелы. Они упорно смотрѣли в ъ
глаза зорко наблюдавшей за ними толпы солдати,
желавшей угадать интриговавшія ее, его переживанія...
— Эй, выходи, чего уткнулся въ стѣнку, чего
спужался!—крикнули на конецъ Кобелевъ, хватая Корявина за плечо такъ, к а к ъ онъ обыкновенно хватали другихъ людей, когда вели ихъ на
разстрѣлъ.
— Что такое?—просочилось
губъ Корявина,—что такое?

наконецъ тихо изъ

Онъ нервными и злыми движеніемъ вырвали
плечо изъ грубыхъ пальцевъ Кобелева, выскользнувъ изъ его рукъ и снова прижался к ъ углу.
—- Не понимаешь, что ли?—гнѣвно засмѣялся
другой солдати, высокій и бородатый человѣкъ,
съ оспенными ячейками на темномъ лицѣ. Схвативъ Корявина за локть, онъ оторвали его сильными движеніемъ отъ стѣны,—ступай, говорятъ!
крикнули онъ.
— Довольно! — закричали тутъ Лебедевъ, не
сдержавшій вырвавшихся истерическихъ выкриковъ,—довольно надъ людми издѣваться, кровь
человѣческую и душу пить, забаву изъ человѣческой жизни дѣлать. Братцы, берите его! рѣши-

тельно и повелительно обратился онъ къ солдатами, чувствуя себя во главѣ заговорщиков'!,.
Дружно схватили солдаты своего бывшаго начальника и посредствомъ пинковъ и дерганій
швырнули его к ъ дверями и затѣмъ выволокли
на лѣстницу. Корявинъ казался какой то деревяшкой въ грубыхъ и сильныхъ рукахъ солдатъ,
привыкшихъ къ безцеремонному и страшному
обращенію съ людьми. И Лебедевъ, глядя на своего врага, превращеннаго въ одно многновеніе въ
такое жалкое существо, вздрогнули съ головы до
ноги отъ сознанія, что лишь полчаса тому назадъ,
это ничтожество, которое теперь в ъ его рукахъ.
было его владыкой, распоряжавшимся его жизнью
и существованіемъ. Этотъ человѣкъ обладали наивысшей властью на землѣ, правомъ лишать человѣка самого дорогого и рѣдкаго дара, котораго
онъ не моги ни создать, ни возвратить, который
человѣкъ получаетъ только одинъ рази по приказу природы, помимо своего участія, старанія и
вѣдома.
Тяжело и безпорядочно стуча сапогами и шумя
движеніями, стащили солдаты Корявина по темной
лѣстницѣ, внизъ. Вся эта сцена привела Лебедева
въ восторги.
Онъ радостно забавлялся этими
счастливыми перрломомъ въ своей судьбѣ. Переходи отъ смерти къ жизни, торжество возрожденія, заставляли широкими и глубокими взмахами
биться его сердце. . .
28

Общей, какъ будто связанные, гурьбой вторглись
всѣ в ъ канцеларію, гдѣ недавно созрѣлъ заговоръ
противъ Корявина. Здѣсь запыхавшись, солдаты
остановились, словно для передышки, сжимая своими фигурами Корявина. Послѣдній дѣлалъ попытки освободиться отъ ихъ тисковъ, хоть отодвинуть
ихъ отъ себя. Онъ что то твердилъ имъ съ выраженіемъ крайней озабоченности, пытаясь просить,
но все лишь ограничивалось опредѣленными движениями и желаніями. И въ ту минуту, когда общій шумъ прервался вдругъ короткой, случайной
тишиной, Корявинъ порывистымъ движеніемъ очутился передъ Лебедевымъ.
— Послушайте, — заговорнлъ онъ быстро и глухо,
задыхаясь отъ вырывавшихся словъ, — что вы будете со мной дѣлать? !
Его взоръ доказывалъ, что онъ хорошо знаетъ,
что съ нимъ намѣрены дѣлать, и что онъ лишь
произнесъ первую, попавшую въ его мозгъ, фразу.
— То, что вы со всѣми дѣлали, — отвѣтилъ ему
Лебедевъ, глядя сурово въ глаза своему врагу,—то,
что вы хотѣли со мной сдѣлать.
Лебедевъ находилъ, что онъ отвѣтилъ ему вполнѣ
резонно, и полагалъ, что другого отвѣта онъ ему
не могъ дать. Онъ считалъ свое рѣшеніе справедтивымъ и необходимымъ.
— Помилуйте ! гнѣвно протестовалъ Корявинъ,
— я вѣдь нахожусь на службѣ, я комиссаръ, я
исполняю свою обязанность. . . Такъ нельзя. . . Я
не понимаю. . .

Лебедеву показались крайне наивными такіе
доводы Корявина. Онъ даже удивился.
— А я испоняю свою обязанность ! — нашелъ
онъ отвѣтъ.
— Слушайте, — продолжалъ мѣжду тѣмъ Корявинъ, трепещущими губами и заикаясь, —
слушайте, пожалѣйте меня.. . Можетъ бытъ вы и
правы, но я не такъ виноватъ. я вамъ все разекажу, но подождите, в ы все поймете, . .
Солдаты, видя непреклонность Лебедева, схватили Корявина и устремились съ нимъ к ъ дверямъ.
Но уже у раскрытыхъ дверей, Корявинъ, кое кайъ
выкрутился изъ рукъ солдатъ и опять бросился
к ъ Лебедеву. В ъ голосѣ его слышалось рыданіе.
— Слушайте, — закричали онъ въ гнѣвномъ отчаяніи, — я страшно, безумно, хочу жить;
я не
могу понять, к а к ъ я умру, не убивайте меня, оставьте м е н я . . . Возьмите, что хотите... У. васъ
в ѣ д ь должно быть сердце. . . Я понимаю, в ы в ѣ д ь
другой, чѣмъ былъ я, не приказывайте меня убивать; это такъ страшно, такъ страшно.. .
Тогда Лебедевыми овладѣло омерзѣніе и ненависть. Онъ ярко вспомнили в ъ эту минуту тѣ безконечныя страдэлія и ожиданія смерти, на которые обреки его Корявинъ. И ими овладѣла ярость
и потребность его смерти.
Тяжелый смѣхъ Кобелева, заставили всѣхъ обратить на него удивленное вниманіе.
— Это онъ не свои слова поетъ, — смѣялся
солдатъ, лукаго глядя на Корявина, — это онъ у
30

всѣхъ, тѣхъ, которыхъ в ъ расходъ вводили, научился. Они такъ часто предъ стѣнкой уговариваютъ. . .
Солдата забавляли эти слова в ъ повтореніи
Корявина, предъ, которыми его жертвы безрезультатно кричали ихъ безконечное число разъ. Зассмѣялись крѣпко и игриво почти всѣ остальные
солдаты, и не могъ удержатьсь отъ смѣха и Лебедевъ, требовавшій чтобы Корявину были предоставлены тѣ же переживанія, который тотъ давали
другими людямъ. Онъ считали это своими долгомъ
— Къ стѣнкѣ ! — крикнули онъ въ экстазѣ
мести.
Съ гикомъ и грохотомъ сапоговъ, солдаты почти понесли Корявина во дворъ и остановились,
наконецъ, посреди труповъ и кровавыхъ лужъ
освѣщенныхъ, уже исправленной, электрической
лампочкой.
И в ъ ту минуту, когда настали моментъ казни,
у Лебедева вдругъ учащенно забилось сердце. У
него застучали зубы и сжалось дыханіе. Но онъ
немедленно, побороли свою внезапную слабость.
Онъ искусственно храбро взглянули в ъ глаза
Корявина и оторопѣлъ, встрѣтивъ его дерзкій,
прямой, упорный, почти пристальный взглядъ.
Тогда Лебедевъ, поспѣшилъ обратился взглядомъ
к ъ солдатами, предлагая совершить то, для чего
они всѣ яивлись сюда. Но тутъ что - то новое,
незнакомое, больно обезпокоило его. Неожиданно
страшное, уловили онъ во в с ѣ х ъ лицахъ, в ъ снисхо-

дительныхъ, въ добродушныхъ улыбкахъ. И жизнь
стала рѣшительно отъ него уходить, сразу провалилась, утонула в ъ бездонности ужаса, его душа...
Горделиво и побѣдно смотрѣлъ на Лебедева
сразу выросшій Корявинъ. Стремительно терялъ
сознаніе Лебедевъ, понявшій в ъ послѣднемъ своемъ движеніи, что весь этотъ бунтъ были просто
шуткой. Тогда, совершенно непроизвольно, онъ откинулся к ъ стѣнкѣ и не слышали выстрѣла.
Онъ потеряли память и в с ѣ чувства раньше,
чѣмъ его мозгъ расковыряла, жадная до чужой
смерти, п у л я , . .

Сверхъестественное
происшествіе.
I.

Берлина-), 1920 г.

Сыщики Лещинскій, читавшій внимательно газету, вдругъ вздрогнули и произнеси съзамѣтнымъ
волненіемъ.
— Огнемъ уничтоженъ замокъ Гагеншмидтовъ.
Мы невольно заинтересовались этими, прочитаннымъ сыщикомъ въ газетѣ, случаемъ и я не
удержался отъ вопроса.
— Этотъ замокъ, вѣроятпо, вами знакомь по какому-либо преступленію, которое вами пришлось
раскрывать?
Лещинскій сидѣлъ нѣсколько минуть въ задумчивости и мы съ нетерпѣніемъ ждали его отвѣта. Мы чувствовали, что насъ ждетъ какой либо
разсказъ объ одномъ изъ безчисленныхъ и разнообразныхъ похожденій стараго сыщика.
Лещинскій, продолжая, повндимому, о чемъ то
вспоминать, медленно закурили папиросу, затяз
зз

нулся два раза, стряхнулъ пепелъ въ предназначенное для этого мѣдное ведерцо ж тогда, словно
про себя, началъ:
— Изъ всѣхъ кровавыхъ событій, которыя я
встрѣчалъ на своемъ длинномъ вѣку,это,несомнѣнно, самое удивительное. Весь интересъ этой исключительной драмы заключается не въ количествѣ поглощенныхъ ею жертвъ, а въ ея необъяснимости.
Если бы я самъ не былъ очевидцемъ этого, скажу
прямо, сверхъестественнаго происшествія, • я бы ни
за что не повѣрилъ моему разсказу и знаю, что и
в ы емѵ не повѣрите, и я васъ за это не буду осуждать. Такому разсказу нельзя повѣрить потому,что
до сихъпоръ я самъ иногда сомнѣваюсь,происходило
ли оно въ дѣйствительности, не былъ ли это сонъ,
галлюцинація или просто періодъ моего безумія,—до
того все это было необычайно. Меня до сихъ поръ
приводитъ въ ужасъ не кровь, не трупы, — о, я ихъ
видѣлъ много въ теченіе моей жизни, — а ужаса,етъ
только эта необъяснимость. Окажу откровенно, эта
таинственность оказалась не по моему разуму, это
было внѣ моего искусства, гдѣ чертовщина смѣшалась съ реальной правдой и гдѣ впервые меня пронялъ настоящей страхи Итакъ слушайте и... и не
вѣрьте мнѣ.
II.
Это было вскорѣ послѣ первой революціи въ
Россіи. Однажды, въ моемъ кабинетѣ появился бла-

гообразный, высокій старикъ, съ суровымълицомъ,
тщательно выбритый, съ густой сѣдой шевелюрой.
Онъ, повидимому, былъ очень старъ, но въ то же
время совершенно бодрый, крѣпкій, такъ и хочется
сказать: могучій. Тутъ ярко выражалось соединеніе силъ характера и воли, съ силой физической.
Онъ держался прямо, говорилъ громко, смотрѣлъ
своими сѣрыми глазами властно и твердо, прямо
вамъ въ глаза и, во время бесѣды. рѣдко отводилъ
взоръ въ сторону.
Мы поздоровались. Я пригдасилъ его сѣсть и
сказалъ ему откровенно.
— Нееомнѣнно, в ы явились по серьезному дѣлу.
Для каждаго дѣла у меня должно быть столько
времени, сколько оно требуетъ, но не больше. И потому прошу васъ, говорите все Спокойно, просто и
коротко. Я внжу по васъ, что вамъ это не будетъ
трудно.
— Я иначе не умѣю говорить, отвѣтилъ старикъ
совершенно мнѣ въ тонъ, что сразу подкупило меня въ его пользу, и немедленно приступилъ къ дѣлу не спѣша, п безъ паузъ. Меня зрвутъ Германъ Гагеншмидтъ, я владѣлецъ имѣнія «Гагеншмидтъ» въ Курляндіи. В ъ послѣднее время я
сталъ объектомъ какош-то таинственнаго шантажа. Другой на моемъ мѣстѣ давно бы палъ духомъ,
но я не изъ такихъ людей и не желаю понимать никакой чертовщины.
— Чертовщины? улыбнулся я, развѣ чертовщина существуетъ?

— Я не знаю, что это такое. Для выяснения этого
я и пришелъ къ вамъ, отвѣтилъ старики. Но я
знаю, что я стали отъ неизвѣстныхъ негодяевъ получать подметныя, угрожающія ппсьма.
— Ну, вздохнули я облегченно, это въ настоящее время модное явленіе.
— Да, но не при такихъ обстоятельствахъ,
какъ у меня. Письма неизвѣстно какими образомъ,
проникаютъ въ мой кабинетъ, ключи отъ котораго
всегда находится при мнѣ. Я знаю всѣ вопросы, которые в ы намѣрены мнѣ задать, и отвѣчаю вамъ на
нихъ. Кабинетъ Мой изолированъ и имѣетъ одну
дубовую, обитую мѣдыо дверь изъ моей спальни.
Онъ на второмъ этажѣ моего замка, имѣетъ всего
одно окно, которое не отворяется. Для того чтобы
дойти до моего кабинета, необходимо пройти почти черезъ всѣ главныя помѣщенія замка, и это невозможно, чтобы остаться незамѣченнымъ. Второго
ключа отъ двери ни у кого нѣтъ. Письма попадаютъ
въ мой кабинетъ ночью, когда я сплю передъ запертою дверью въ мой кабинетъ. Одинъ разъ я даже запечатали кабинетъ и на утро нашелъ письмо
на письменномъ столѣ.
Тутъ старики сдѣлалъ легкую паузу и какъ-то
нажали свой взглядъ на мой удивленный, вопросительный взоръ, словно давая мнѣ время усвоить
его разсказъ, и затѣмъ почти закричали съ оттѣнкомъ гнѣва.
36

— Одними словомъ, никто въ мой кабинетъ не
можетъ пройти, слышите," это абсолютно невозможно, невозможно, невозможно...
Гагеншмидтъ боролся съ одолѣвающимъ его
волненіемъ. Глаза его налились кровью, но возбужденіе его выразилось только въ нѣкоторой торопливости рѣчи. Онъ продолжали отвѣчать на мои
мысленные вопросы и его отвѣты производили на
меня необыкновенно сильное впечатлѣніе. Я стали
чувствовать, что мое искусство сыщика, мои теорія
и опытъ начинаютъ терять почву. Дѣло стало
меня уже пугать.
—Письма появлялись на моемъ столѣ съ извѣстными промежутками времени. Иногда разъ въ недѣлю, иногда разъ въ двѣ недѣли, а бывало, и по
два раза в ъ недѣлю. Они писались въ моемъ кабинетѣ, а не приносились уже готовыми. Они написаны на моей бумагѣ и моимъ карандашемъ. Послѣ
первыхъ двухъ писемъ, я унеси изъ кабинета всѣ
чернила, ручки, перья, карандаши и всю бумагу,
на которой можно было писать. Но, когда я все
уносилъ, я замѣтилъ исчезновеніе большого краснаго карандаша. Этими карандашемъ негодяи писали мнѣ письма, на похищенной у меня бумагѣ.
—Какія основанія у васъ для такого предположенія? невольно воскликнули я.
Сперва старики мнѣ отвѣтилъ короткими,
жесткими смѣхомъ, скорѣе похожими на кашель,
затѣмъ, покачавъ головой, какъ будто сожалѣя по
поводу моей наивности, онъ глухо сказали.

— Вчера я получили нослѣднее письмо и яа
немъ лежали, похищенный у меня раньше, красный
карандашъ.
Я сидѣлъ совершенно растерянный, а старики,
словно торжествуя, вытащили изъ бокового кармана своей суконной блузы толстый, красный карандаши и сложенный вчетверо листъ почтовой бумаги.
— Почему в ы убѣждены, что это тотъ самый
карандаши? спросили я.
— На немъ есть знаки, который я однажды в ъ
задумчивости сдѣлалъ зубами. Что-же касается
письма, то в ы по его содержанію убѣдитесь, что
оно послѣднее.
Гагеншмндтъ передали мнѣ карандашъ и записку. На карандашъ я только взглянули и отложили въ сторону и быстро затѣмъ развернули записку. На сѣроватой бумагѣ словно горѣли напнсанныя красными карандашомъ слова:
«Борьба безполезна. Мы привыкли умирать отъ
руки Гагеншмидтовъ, но теперь смерти будутъ последствія. За каждую жизнь, отнятую всѣми Гагеншмидтами, долженъ отвѣтить одной каплей крови
послѣдній Гагеншмидтъ, но ее не хватить у него
для полнаго разсчета. Лучше кончай сами свой
подлый родъ потому, что мы будемъ итти на тебя
до послѣдняго человѣка. Мы разговоры съ тобою
кончаемъ и въ послѣдній разъ предупреждаемы
ничего тебѣ не поможетъ и ничего тебя не спасетъ».
Во время чтенія мной этой записки, Гагеншмядтъ слѣдилъ за выраженіемъ моего лица и,
38

хотя письмо изумило меня, я постарался внѣшне
сохранить спокойствіе. Опустивъ письмо на колѣнн,
я въ свою очередь твердо посмотрѣлъ въ глаза старику и спросили.
— Господинъ Гагеншмидтъ, въ чемъ дѣло?
Гагеншмидтъ выдержали мой взглядъ, но какая-то нерѣшительность тормозила его отвѣтъ. Это
обстоятельство я признали очень важными и задержали его в ъ памяти для дальнѣйшаго руководства.
Наконецъ, Гагеншмидтъ осторожно произнеси.
— В ъ нашемъ уѣздѣ, кажется, образовалась какая-то револжщіонная компанія, центръ которой находится въ моемъ гімѣніи. Mon предки давно боролись, и безпощадно, съ бунтарскими настроеніами
среди крестьянъ нашего имѣнія, и, естественно, что
эти качества, мѣстнаго населенія должны были особенно ярко выразиться въ настоящее время. Судя
но ихъ письма,м'ь, они хотятъ уничтожить меня,
какъ помѣщика и человѣка.
Лицо старика покрылось краской гнѣва, губы
его дрожали.
— Почему в ы не желаете показать мнѣ осталья ы я письма? опросили я.
— Пожалуйста!
Гагеншмидтъ достали изъ бокового кармана
лачку писемъ и передали млѣ.
Я стали немедленно перечитывать ихъ. Они были почти всѣ одинаковаго содержат®, въ томъ же
тонѣ какъ послѣднее письмо, что борьба будетъ
«теперь» безполезна. Наконецъ, письмо отъ 7-го ав-

густа даетъ Гагеншмидту срокъ одну недѣлю, Слѣдующее письмо, черезъ десять дней послѣ этого,
уже содержало, между прочими, слѣдующія слова,
на которыя я обратили вниманіе потому, что до нослѣдняго письма эта фраза повторяется въ разныхъ
редакціяхъ: «Теперь наши смерти отъ руки Гагеншмидта послѣднія». Мой выводи детектива выразился въ слѣдующихъ словахъ, обращенными къ
Гагеншмидту:
— В ы правы, въ этой послѣдней борьбѣ пока
побѣждаете вы. Конечно, в ы имѣете право убивать
людей, покушающихся на вашу жизнь, но ваше появленіе у меня доказываете что в ы потеряли надежду довести борьбу до благополучнаго конца. Повидимому, противъ васъ очень большой заговори и
в с ѣ х ъ вашихъ враговъ в ы не въ силахъ будете перебить. Тогда у васъ явилась надежда ликвидировать этотъ заговори другими путемъ — съ помощью
законной власти, одними словомъ, дать дѣлу оффиціальный ходи.
Я замѣтилъ, какъ старики насторожился при
моей рѣчи и, когда я окончили, сурово, почти недовольными тономъ отвѣтилъ.
— Я только теперь, явившись къ вами, приступаю к ъ борьбѣ съ моими врагами и я никого не
могъ убить потому, что я почти не выхожу изъ своего замка, даже, днемъ и если покидаю его въ рѣдкихъ случаяхъ, то съ большими предосторожностями.
40

— Тогда почему ваши враги въ своихъ письмахь
упоминаютъ послѣ 7-го августа о какихъ-то смертяхъ отъ вашей руки. Я полагалъ, что послѣ 7-го
августа на васъ покушались и в ы убили преступника. Сознаюсь, я очень удивленъ своей ошибкой.
Тогда о какихъ смертяхъ отъ руки Гагеншмидта,
говорятъ въ запискѣ?
— Я сами ничего не понимаю, отвѣтилъ угрюмо
Гагеншмидтъ. На меня не было произведено ни
одного покушенія и потому я не былъ поставленъ
въ необходимость кого-либо убивать. У меня въ
замкѣ теперь находится штабъ карателънаго отряда, командированнаго въ нашъ уѣздъ для борьбы
съ революціонерами. Офицеры и солдаты знаютъ,
что я боюсь покушенія, охраняютъ тщательно замокъ и подтвердить, что я никуда не выхожу. Я
словно въ заключеніи.
Окончивъ, старикъ сталъ-медленно вытирать со
лба потъ.
— Господинъ Гагеншмидтъ, я обѣщаю примѣнить все свое искусство, чтобы выяснить личности вашихъ враговъ. Черезъ два дня я пріѣду въ
вашъ замокъ, но о цѣли моего прибытія никому не
сообщайте.
— Благодарю васъ. Я буду очень счастливь, если
в ы достигнете того, что мнѣ не прійдетея никого
остерегаться, и я смогу спокойно окончить свои дни,
отвѣтилъ старикъ, вставая, и крѣнко пожимая мнѣ

РУку.

I

РОССИЙСКАЯ
ГОСУДАРСТВЕННАЯ
1
БИБЛИОТЕКА
!

Когда онъ ушелъ, я долго еще сидѣлъ на своемъ
мѣстѣ въ раздумья и, наконецъ, не выдержавъ,
громко произнеси.
— Гагеншмидтъ чего-то не договариваетъ.
И я рѣшилъ, что его также необходимо будетъ
включить въ сферу моихъ наблюденій.

III.
Весь день я находился поди впечатленіемъ этого дѣла, и ни одно сображеніе не удовлетворяло
меня. Но вдругъ, одно обстоятельство сразу подвинуло его впереди и... вмѣстѣ съ тѣмъ осложнило
его.
Поздно вечеромъ меня позвали звонокъ телефона. Приложивъ к ъ уху трубку, я послѣ первыхъ
словъ говорившаго воскликнули.
— Хамелеонъ, это в ы ?
— Я, господинъ Лёщинскій. Я только что пріѣхалъ сюда поѣздомъ и извиняюсь, что безпокою
васъ такъ поздно, но у меня крайне важное дѣло и
мало времени.
— Ну, что-жъ! лріѣзжайте сейчасъ, дорогой мой,
отвѣтилъ я. Кстати, и' я съ вами посовѣтугось кое о
чемъ. Я васъ жду.
Это были очень способный сыщики. Фамилія
его была Соловей, но въ полицейскомъ мірѣ его прозвали хамеліономъ за его удивительное умѣніе приспособляться ко всѣмъ компаніямъ, ко всякой средѣ, гдѣ они быстро и легко усваивали бытъ и ма42

неры, тонъ. внѣшній видъ, жаргонъ и т. д. Онъ всюду проникали какъ свой человѣкъ и пріобрѣталъ
довѣріе и вліяніе. Онъ добывали свѣдѣнія непосредственно изъ первоисточника
и потому онѣ
всегда были крайне цѣнныя.
Этотъ то Хамелеонъ и явился ко мнѣ ночыо усталый, небритый и въ какомъ-то странномъ нарядѣ,
не то колониста, не то рабочаго или зажиточнаго
крестьянина. Я поняли, что онъ изъ какой-то командировки. Я обрадовался его пріѣзду потому, что
чувствовали потребность посовѣтоваться съ кѣмънибудь по дѣлу Гагеншмидта, а Хамелеонъ были
очень подходящими для этого лнцомъ. Я его приняли очень радушно, предложили чаю, и вотъ, подкрѣпившись, онъ сѣлъ противъ меня и воскликнули.
— Вотъ дѣло, отъ котораго можно сойти съ ума!
— Путанное? спросили я.
— Путанное можно распутать, а оно какое-то...
психически-ненормальное.
Я разсмѣялся, а Хамелеонъ продолжали.
— Иначе я его не могу назвать. Я себя чувствую
въ немъ — дураки дуракомъ.
Тогда я предложили.
— В ъ такомъ случаѣ разсказывайте сначала ваше дѣло, a затѣмъ я вамъ доложу свое, также психически-ненормальное, какъ в ы выражаетесь.
— Такъ слушайте, начали Хамелеонъ, раскуривая трубку (это доказывало, что онъ сейчасъ вращается въ средѣ, гдѣ преимущественно курятъ

трубки). По ходатайству губернатора, меня послам
разобраться въ рядѣ крайне загадочныхъ убійствъ.
Внѣшнія обстоятельства очень простыя. Убитые
находились въ полѣ около деревни, или на улицѣ,
или въ какомъ-либо саду. Убійца во всѣхъ случаяхъ дѣйствовалъ браунингомъ. Жертвы убивались
наповалъ сильной и увѣренной рукой, но не въ
упоръ. Убійца, (я убѣжденъ, что это дѣло одного и
того же лица), не оставлялъ никакихъ слѣдовъ.
Правда, одно обстоятельство обратило мое вниманіе:
при каждомъ убитомъ находился заряженный браунинги. Я сообразили, что тутъ дѣло не случайное,
что это что-то мѣстное, бытовое. Тогда, я рѣшилъ
здѣсь осѣсть и ознакомиться съ жизнею мѣстнаго
населенія. Я чувствовалъ, что корень этихъ преступленій сидитъ гдѣ-то глубже.
Я пристроился съ болыпимъ трудомъ въ качествѣ прикащика къ мѣстному, сравнительно
крупному, торговцу свиньями, богатому крестьянину, владѣльцу большой фермы. Я у него исполняю
также обязанности конторщика. Онъ цѣнитъ мою
грамотность и, такъ сказать, бывалость. У него много рабочихъ, и вотъ тутъ я скоро зацѣпился за интересующее меня дѣло. Оказывается, что этотъ
уѣздъ считается очень революціоннымъ. Здѣсь находится много активныхъ дѣятелей въ отношеніи
всякихъ революціонныхъ эксцессовъ, такъ сказать,
мѣстнаго, сепаратнаго характера. Они совершили
въ революціонное время массу поджоговъ, убійствъ,
грабежей, шантажей, развели много шаекъ и т. д.'
44

Вообще, они терроризировали все окружающее населеніе, такъ что помѣщики долго не могли спокойно
жить в ъ своихъ имѣніяхъ и до послѣдняго времени
проживали въ болыпихъ городахъ. И только карательные отряды правительства нѣсколько угомонили бунтарей, но все-таки большинство этихъ бунтарскихъ компаній еще живо и иногда проявляютъ себя отдѣльными выступленіями, а въ общемъ
ждутъ для себя лучшаго будущаго, т. е. болѣе удобнаго времени для новыхъ выступленій и эксцесовъ.
И вотъ, первыми моими успѣхомъ было то, что я
выяснили, что всѣ убитые, неизвѣстно кѣмъ, крестьяне принадлежали къ крупной мѣстной организаціи экспропріаторовъ-мстителей, которые уже
два года наводятъ ужасъ далеко за границами
уѣзда. Почему-то эта шайка называется «Рука
мальчика». Правда, въ послѣдніе мѣсяцы эта шайка. нѣсколько присмирѣла. Карательные отряды
сдѣлали свое дѣло: она должна была вмѣстѣ съ революціей, за которую цѣплялась, спрятаться въ подполье. Но все-таки она является наблюдающими
аппаратами и извѣстнымъ образомъ лродолжаетъ
терроризировать помѣщиковъ, фабрикантовъ, купцовъ и, вообще, богатыхъ жителей уѣзда. В ъ нѣдра
компаніи «Рука мальчика» трудно проникнуть человѣку изъ другихъ мѣстъ и мало знакомому, но
съ нѣкоторыми, близкостоящими къ ней лицами я
свели дружбу и кое-что мнѣ удалось ѵзнать объ ихъ
внутренней жизни. В ъ особенности въ этомъ отношеніи полезны женщины. И когда я установилъ,

что всѣ убитые, при одинаково загадочныхъ обстоятельствах!,, крестьяне являются членами общества
«Рука мальчика», я предположили, что я уже стали
на твердый путь моихъ розысковъ. Много я узнали
всякихъ вещей, но они не нмѣютъ никакого отношения къ моему дѣлу. Но, между прочими, мое вниманіе привлеки заговори «Руки мальчика» противъ
мѣстнаго помѣщика Гагеншмидта.
— Что? Гагеншмидта? воскрикнулъ я, вскочивъ
съ кресла.
— В ы знаете его? въ свою очередь изумился Хамелеонъ, расширяя глаза.
— Да, да, знаю, отвѣтилъ я, усаживаясь на свое
мѣсто. Пожалуйста, не обращайте вниманія на мое
волненіе, а продолжайте разоказъ. Это необыкновенно интересно.
Хамелеонъ нѣсколько минуть, видимо заинтересованный моими возгласомъ, внимательно смотрѣлъ на меня, покачали головой и затѣмъ продолжали.
— За Гагеншмидтомъ охотятся уже давно. Его
рѣшнлн убить, и ему, судя по всему, не сдобровать.
Но самое удивительное и важное во всей этой исторіи то, что Гагеншмидтъ, повидимому, знаетъ о готовящейся ему участи и тщательно прячется отъ
своихъ убійцъ. Онъ почти не выходить изъ своего
гранитнаго и хорошо защищаемаго замка, въ которомъ живетъ часть карательнаго отряда, значительно умѣряющаго пыль «Руки мальчика». И въ
тоже время...

Хамелеонъ задержали конецъ своей фразы, нагнулся ко мнѣ, вперили въ меня свой взоръ и отчеканили слова:
— И въ то же время, все населеніе убѣждено,
что крестьянъ убиваетъ никто другой, какъ Гагеншмидтъ.
ІУ.
Я ожидали и одновременно боялся, что Хамелеонъ подтвердить такую же мою мысль.Да! при всей
несообразности ея, я не моги сойти съ предположенія, что убійцей крестьянъ является Гагеншмидтъ.
Но какъ онъ это дѣлаетъ, при какихъ обстоятельствахъ?
Послѣ долгой паузы, Хамелеонъ развели руками и заговорили возбужденно. 1
— Вотъ тутъ то и есть то, что я въ шутку назвали «психически-ненормальными».
Понимаете,
господинъ Лещинскій! Я мѣсяцъ слѣжу за Гагеншмидтомъ и его замкомъ н голову даю на отсѣченіе,
что во время совершенія всѣхъ убійствъ, онъ не выходили изъ своего замка. Его алиби несомнѣнно.
Я сами пойду доказывать это, а между тѣмъ, некому больше совершать этихъ убійствъ, и я не поклянусь, что ихъ совершаетъ не Гагеншмидтъ. Развѣ
нельзя сойти съума?
— Да, тутъ много есть головоломнаго, отвѣтилъ
я, и для полноты картины позвольте вами заявить,
что у меня былъ вчера и сидѣлъ на томи мѣстѣ,
на которомъ сидите вы, сами Гагеншмндтъ!

Хамелеокъ даже привскочили и неизвѣстно, обрадовался ли онъ, или изумился.
— Онъ былъ у васъ?
— Да, былъ, и вотъ что, мой другъ,онъ мнѣ разсказалъ.
Я подробно передали Хамелеону мою бесѣду съ
Гагеншмидтомъ. Онъ слушали съ напряженными
вниманіемъ, н, повидимому, мой разсказъ произвели
на него очень сильноевпёчатлѣніе. Мы долго, молча,
смотрѣлн другъ другу въ глаза и я первый прервали молчаніе.
— Какъ это ни дико, но я также чувствую, что
крестьянъ убиваетъ Гагеншмидтъ. Таинственныя
письма объ этомъ говоришь, также какъ мнѣ это
сказали глаза и манера бесѣды со мною самого Гагеншмидта.
— Но это безуміе!
— Что-жъ дѣлать! В ы сами назвали это иреступленіе психически-ненормальными.
Необходимо
считаться съ ними какъ съ ненормальными. Станемъ на время и мы ненормальными въ нашихъ выводахъ. Теперь, другъ мой, можетъ быть в ы сможете мнѣ объяснить, что за причина этого заговора,
этой погони за жизнью Гагеншмидта, какая причина этой ненависти?! Что сдѣлалъ такого ужаснаго
этотъ Гагеншмидтъ, какое престушіеніе оиъ совершили?
Я по глазами Хамелеона увидѣлъ, что онъ готовить какой-то эфектъ.
48

— Онъ совершили страшное преступленіе, произнеси онъ.
— Когда?
•— Двѣсти лѣтъ тому назадъ!!
Я взглянулъ строго на Хамелеона и убѣдился,
что онъ не шутитъ.
— Объясните, что это значить, потребовали я
— По какими-то непонятными причинами, мѣстное населеніе олицетворяетъ въ лицѣ живущаго
теперь Гагеншмидта, весь родъ Гагеншмидтовъ. И
въ лицѣ его мстятъ не ему лично, а всему его роду.
Правда, Гагеншмидтъ суровъ, скупи, нелюдимъ, но
такихъ помѣщиковъ, какъ онъ, существуешь много.
Несомнѣнно, онъ имѣетъ характерный черты и особенности своихъ предковъ, но теперь вѣдь не тѣ
условія жизни, чтобы они были кому-нибудь
страшны. Но сейчасъ наступаешь финалъ старой
трагедіи, происшедшей двѣсти лѣтъ тому назадъ.
Эта ужасная исторія все время жива въ памяти
мѣстныхъ крестьянъ, которые изъ рода въ родъ
жаждутъ мести. Съ той поры имя Гагеншмидтовъ
ненавистно здѣсь. Я только не понимаю, почему
именно сейчасъ эта исторія ожила въ душахъ людей, и «Рука мальчика» рѣшила сдѣлатъ настоящаго Гагеншмидта отвѣтственнымъ за вину его далекаго предка. Но какая -то важная причина существуетъ, это внѣ всякаго сомнѣнія. Подробности
этой мрачной исторіи мнѣ разсказала одна старая
крестьянка, и слушайте въ чемъ заключается вина
Гагеншмидта.
4

49

Хамелеонъ набилъ свою трубку свѣжимъ табабакомъ, хлебнули холоднаго чаю, раскурили, затянулся и тогда лишь начали свой разсказъ.

V.
Двѣсти лѣтъ тому назадъ въ вотчинѣ Гагеяшмидта жили довольно зажиточный мельники,
Генрихи Купріянъ, пользовавшійся большой популярностью и уваженіемъ среди мѣстнаго населенія.
Купріянъ прежде всего были человѣкъ грамотный,
затѣмъ онъ хорошо играли на скрипкѣ, а главное,
въ умственномъ развитіи онъ стояли выше своихъ
односельчанъ. Послѣдніе съ этимъ считались, цѣнилн его качества, любили его и вслѣдствіе этого
онъ пользовался большими вліяніемъ. Онъ были
общими совѣтчикомъ, знахаремъ и другомъ. Ни
одно спорное дѣло не обходилось безъ его участія,
и его большая изба была центромъ общественной
жизни села. Помимо его главныхъ достоинствъ, Генрихи Купріянъ былъ человѣкомъ общительными,
веселаго нрава и словоохотливыми.
У Генриха Купріяна была дочь Юлька. Если все
село любило мельника, то его дочь все село просто
обожало.
Юлька была очаровательная iö-лѣтняя дѣвушка, какъ говорить преданіе, какой-то святой красоты. Это была хрупкая блондинка съ ясными
лицомъ ребенка. Е я нравственная чистота выражалась въ ея манорахъ, годосѣ, взорѣ, во веема,
5Q

ея лучезарномъ обликѣ. Это была необыкновенная
дѣвушка. Ясная, свѣтлая улыбка всегда играла
на ея устахъ. Когда же случалось, что эта улыбка превращалась в ъ хрустальный, звонкій смѣхъ, —
в с ѣ х ъ охватывала радость. Эту дѣвушку окружало необыкновенное почитаніе. Недаромъ мѣстный
пасторъ сказали, что в с ѣ помѣшались на Юлькѣ
и старъ, и младъ, мужчины и женщины.
Почему всѣ такъ обожали Юльку? Такими вонросомъ никто тогда не задавался. Она выдѣлялась своими внѣшнимъ и душевннымъ обликомъ,
среди всего населенія села. Е я преимущество в ъ
этомъ отношеніи признавалось всѣми, но ей никто не завидовали. Нельзя указать точно, за что
ее любили: за красоту-лн, за безотвѣтность, кротость за доброту, за ея чудную душу, золотое
сердце, за простоту ли ея, за .преданность и жалость ко всѣмъ бѣднымъ и страдающими. Неизвѣстно, за что в с ѣ любили Юльку, но любили
такъ, какъ теперь, можетъ быть, нигдѣ и никого
не любятъ.
А какъ пѣла Юлька, какой у
ней былъ голоси! Для ея односельчанъ не было,
кажется, болыпаго праздника, какъ слушать Юлькино пѣніе. Пѣла она в ъ церкви, на свадьбахъ,
вечеринкахъ, пѣла она вечеромъ на улицѣ и въ
лодкѣ на рѣкѣ, и всѣ заслушивались до слези ея
чудною пѣсиею. За всё боготворили Юльку. Съ
необыкновенною радостью ее принимали во всякой
избѣ,кудаонаприходиласъсовѣтомъ,утѣшеніемъ,помощыо, поздравленіемъ или какой-нибудь просьбою.
Э1

В с ѣ парни на селѣ готовы были за Юльку на
смерть пойти, но никто не смѣлъ даже мечтать
о томъ чтобы повести ее к ъ алтарю. В с ѣ вѣрили,
что не для этого живетъ Юлька, что далеки отъ ея
души и желаній супружество, мужскія ласки и
поцѣлуи, что не по ней они, что па этотъ счетъ
какая-то чудная она, но, можетъ быть, за это самое она и стояла выше другихъ въ глазахъ всѣхъ.
Никому изъ парней никогда и на умъ не могло
прійти позволить себѣ сказать при Юлькѣ какоелибо худое слово, или обнять ее, или поцѣловать,
или, вообще, сдѣлать съ ней или при ней какуюнибудь вольность, какую они позволяли себѣ со
всякой другой дѣвушкой на селѣ. Къ ней относились, какъ къ ангелу, съ чувствомъ глубокой
искренности. Для каждаго было большими счатьемъ доставить Юлькѣ радость, удовольствіе или
оказать какую-либо услугу. Всякій гордился этими
и стремился к ъ этому. Только старый Купріянъ
часто съ грустью поглядывали на свою чудную
дочь н отеческая забота о ея будущности омрачала его душу. «Не для этого свѣта рождена
Юлька», думалъ онъ, «что ожидаетъ ее?».
Его пугали ея молитвенный экстази, прозрачность ея души, ея свѣтлая, ясная радостность,
все то, что привлекало къ ней всѣ сердца и окружало ореоломъ чистоты и мудрости, словно она
была общая совѣсть н правда.
И играла, какъ капля росы на солнцѣ, жизнь
Юльки, пока хищный звѣрь вдругъ не плѣнил52

ия этими переливами красоты, обласкавшими его
звѣрскіе глаза.
Карлъ Гагеншмидтъ, помѣщикъ, случайно увидѣлъ Юльку.
Страшный Карлъ Гагеншмидтъ
стали передъ Юлькой н вперилъ въ нее свой
стальной, удивленный взгляды Это было въ Троицынъ день, когда все село гуляло на лугу и когда, вся, до сихъ поръ веселая, праздничная толпа,
вдругъ испуганно замолкла н поблѣднѣла, какъ
одинъ человѣкъ. Толпа увидала Карла Гагеншмидта и поняла, какъ онъ смотрѣлъ на лучезарную Юльку. Что сказали тихо Карлъ Гагеншмидтъ своему егерю, неизвѣстно, но онъ еще рази
ударили плохими взглядомъ Юльку и поѣхалъ
дальше. И словно темная туча налетѣла на народи, прогнала свѣтлое веселье, смѣхъ; сразу в ъ
безпокойствѣ задохнулся праздники. Одна Юлька
ничего не почувствовала и не поняла., не почуяла
своей судьбы и горя.
И не напрасно тяжелое безпокойсгво спаяло народи, предчувствіе толпы страшно сбылось: не забыли Карлъ Гагеншмидтъ хрустальнаго взора, эма- '
леваго лица, золотистыхъ волосъ н всей, какъ
фарфоровая статуэтка,, фигурки прелестной Юльки. Отравила она его проклятое воображеніе, кровь
и желаніе. Манить его Юлька, дразнить мечта о
ея красотѣ, интригуетъ его подлую похоть ея чистый облики. Не любили въ чемъ-либо нуждаться Карлъ Гагеншмидтъ, чего-либо желать и не
получить, a тѣмъ болѣе, — женскую утѣху.. В ъ

этомъ онъ себѣ никогда не отказывали, a тяготѣніе к ъ такой забавѣ вмѣлъ всегда лютое. И не
можетъ обойтись безъ Юлькнной ласки Карлъ Гагеншмидтъ. Ни охота, ни вино, ни игра не могутъ
отвлечь его отъ потребности в ъ Юлькѣ, и стали
гонятся страшный помѣщикъ за Юлькой. Сначала тихо и спокойно, a затѣмъ все настойчивѣе.
Когда онъ нѣсколько разъ побывали, подъ различными предлогами, в ъ избѣ стараго Купріяна
на смерть испугался Купріянъ. Онъ сталъ прятать Юльку отъ горячихъ взглядовъ, сладкихъ
словъ и подходовъ грознаго помѣщика, но не
унялся Гагеншмидтъ. Онъ принялся вездѣ искать
Юльку. Она на свадьбѣ, и онъ туда же вваливался съ подарками для невѣсты и милостями для
жениха: хороводъ ли молодежь водитъ, Карлъ Гагеншмидтъ тутъ, какъ тутъ, и все трется около
Юльки.
В с ѣ х ъ в ъ тоску повергъ помѣщикъ преслѣдоваваніемъ ихъ любимицы, а сама Юлька не знала
куда уйти ей, гдѣ укрыться отъ ухаживаній противнаго Гагеншмидта, что дѣлать ей? И постепенно пропали на селѣ веселье и вечеринки, прекратились лѣсни и хороводы, озаботились люди, и
старый и молодой, не знали, к а к ъ оградить Юльку
отъ когтей ужаснаго помѣщика.
Все болѣе и болѣе омрачался Карлъ Гагеншмидтъ своими неудачами у Юльки. Видѣлъ онъ,
что прячется она отъ него, не хочетъ ни его милостей, ни подарковъ, ни ласки. Первое время
54

надѣялся помѣщикъ повліять добротой на Юльку,
a затѣмъ, какъ стала у него душа горѣть, требуя
Юльку, принялся Гагеншмидтъ за вино. И чѣмъ
больше онъ заливался имъ, тѣмъ горячѣе сталъ
желать онъ Юльку. Е я упорство еще сильнѣе
раздувало огонь, зажженный ею в ъ его душѣ. Уже
сталъ терять терпѣніе и власть надъ собою Карлъ
Гагеншмидтъ. Все чаще и чаще сталъ думать онъ
о томъ, что никто никогда не смѣлъ ни в ъ чемъ
перечить ему, что онъ всесиленъ у себя въ вотчинѣ.
Онъ видѣлъ, что вмѣстѣ съ Юлькой всѣ крестьяне вступили съ нимъ в ъ борьбу; ему казалось,
что всѣ смѣются надъ его неудачей и слабостью.
Это приводило его в ъ ярость и рождало жажду
мести. Его гордость не могла вынести такого
оскорбленія, чтобы надъ нимъ издѣвались его
собственные крестьяне. И онъ рѣшился, во чтобы
то нистало побѣдить Юльку и все село. Видя,
что маска кротости, которую онъ накинулъ на,
себя, не помогла ему, онъ сорвала, ее и еталъ
прежнимъ страшнымъ Гагеншмидтомъ.
Катастрофа, приближалась, все населеніе жило
въ страхѣ за участь Юльки. Люди чувствовали,
что Гагеншмидтъ что-то подготовляет^ что не можетъ онъ такъ оставить этого дѣла. В с ѣ хорошо
знали Гагеншмидта,. Да. наконедъ, до нихъ изъ
замка достигали слухи о поведеніи Гагеншмидта,
о наростаніи въ немъ ярости к ъ Ю л ь к ѣ и крестьянами. В с ѣ были освѣдомлены о страшныхъ угрозахъ помѣщика, и о томъ, что онъ готовится что-

то предпринять. Трепетало отъ страха все село,
бѣлѣе бѣлаго ходила Юлька и, наконецъ, сосѣди
рѣшили увезти Юльку, украсть ее отъ Гагеншмидта, скрыть ее далеко отъ села. Всѣ знали, что
многіе пострадаютъ и жизнью, и кожей, и свободой отъ грознаго феодала, но Юлька была для
всѣхъ дороже. Они не могли отдать ее съ легкими
сердцемъ проклятому номѣщику. Да опоздали
крестьяне, не удалось ихъ благое, дѣло, не спасли
они Юльку. Какъ буря, одной ночью, налетѣлъ пьяный и свирѣпый Гагеншмидтъ на домъ мельника.
До полусмерти избили рьяные и пьяные егеря
старика Купріяна и унесли въ замокъ, полумертвую отъ ужаса, бѣдную Юльку. Изъ теплой постели выхватила ее пьяная ватага и очутилась
дѣвушка на широкомъ диванѣ въ спальнѣ Гагеншмидта.
Тревожный церковный набатъ разбудили все
село. Встрепенулись крестьяне, почуявъ катастрофу. Они заполонили улицу ц узнали, что произошло дѣло страшнѣе пожара: — Гогеншмидтъ похитили ихъ Юльку н унесъ въ свое гранитное логовище, стоявшее какъ огромный камень на горѣ,
надъ рѣкой. Заголосили бабы и ребята, какъ раненые звѣри заревѣли мужики и парни. Заметались люди. Общій вопль понесся къ небу, но никто тамъ не услыхали ихъ горя и пропала, осталась у Гагеншмидта Юлька. Какъ порывомъ вѣтра отнесло всю толпу къ замку, и стоны людей,
не помнящихъ себя отъ горя и негодованія, до56

стигли внутренности замка.. Забыли люди, что Гагеншмидтъ ихъ помѣщикъ и властитель, впервые
съ существованія села позволили они угрожать и
идти на номѣщика. Столкнулись гнѣвъ крестьянъ
и гнѣвъ ихъ владѣльца. Конечно, побѣдилъ помѣщикъ. Какъ бѣшенные черти налетѣли на толпу егеря Гагеншмидта, съ самими во главѣ. Съ
гикомъ, свистомъ и бранью стали они нагайками
трепать людей и, когда парни осмѣлились камнями сбросить трехъ егерей съ лошадей, стали палить Гагеншмидтъ въ своихъ подданныхъ и десять человѣкъ остались въ лужахъ крови передъ
замкомъ. А остальная, ужасомъ охваченная, толпа
убѣжала далеко отъ страшнаго замка.
Было темно, какъ въ норѣ суслика, а толпа
сбилась въ кучу передъ церковью и рыдала. И
вотъ, странное чудо случилось съ людьми, мысли
которыхъ объ участи Юльки все ширились, страданія и тоска росли и разрывали ихъ груди. Какъ
будто стѣны замка разошлись передъ ихъ глазами, какъ будто взоры всѣхъ людей проникли
сквозь толстый гранитъ во внутренность замка
помѣщика, словно слухи всѣхъ такъ разросся,
что каждый звуки изъ далека сталъ достуденъ
всему народу, и люди какъ будто оказались тамъ
внутри, въ спальнѣ отвратительнаго Гагеншмидта,
и сдѣлались свидѣтелями мучительной участи
святой Юльки.
Все видѣли люди, все слышали люди, все чувствовали люди, и еще страшнѣе сдѣлалась ихъ

участь, можетъ быть не легче, чѣмъ даже страданія самой Юльки. Всѣ, отъ мала до велика, видѣли, какъ измывается пьяный и сладострастный
Гагеншмидтъ надъ бѣдной Юлькой, какъ клюетъ
его гнусная страсть бѣлое тѣло и свѣтлую душу
Юльки; всѣ, отъ мала до велика, слышали, какъ
плачетъ, стонетъ и жалобно молится несчастная
страдалица; всѣ видѣли и чувствовали, какъ трепещетъ и бьется она въ лапахъ грубаго и немилосерднаго помѣщика, какъ душитъ онъ ее жадными поцѣлуями и звѣрскими ласками, какъ
треплетъ бѣдняжку безстыдяая, тупая и пьяная
похоть. Былъ дождь, пронеслась гроза, а народъ
все стоялъ подъ открытыми небомъ и наблюдали,
какъ шло надруганіе надъ его Юлькой. Юлька
уже не плакала и не просила, а народъ не переставали плакать. Народъ видѣлъ и понимали,
что непорочность и святость Юльки разжигаютъ
Гагеншмидта и сладость надруганія придаетъ особую остроту его безумствованію надъ дѣвушкой.
Все слышали, видѣлъ и перечувствовали народъ
и молился Богу за данное ими чудо.
Когда же выкатилось на небо, словно гнѣвное,
красное солнце, оставили наконецъ Юльку Гагеншмидтъ и, какъ усталый и сытый звѣрь, упалъ
и заснули на огромной шкурѣ медвѣдя. И съ
первыми грустными звукомъ церковнаго колокола,
принесли егеря бѣдную Юльку къ дверями дома
старика Купріяна, оставили на порогѣ и ушли, озираясь какъ дикіе волки. Тогда, безъ шума и гово58

ра, подняли дѣвушки дѣвушку на руки и, послѣ
того, какъ Юлька что-то тихо сказала одной изъ подруги, дѣвушки понесли ее не въ домъ отца, а къ
церковной паперти и здѣсь положили ее передъ
входомъ въ церковь, на покрытый простыней
тулупъ.
Тихо и жалобно призывали колоколъ къ заутренѣ, тихо стояла безъ шапокъ толпа вокругъ
Юльки, которая слабо улыбалась, поднимая иногда рѣсницы съ своихъ потускнѣвшихъ глазъ. Она
знала, что никому не нужны ея жалобы, потому
что въ спальнѣ Гагеншмидта она видѣла весь народъ, который вмѣстѣ съ ней страдали и плакали.
И только печально качали надъ толпой свои звуки церковный колоколъ, будто сочувствуя всѣмъ
и утѣшая.
И только когда солнце окончательно взобралось
на самую верхушку неба, умчалась туда прекрасная душа бѣдной Юльки. Щедушное, истощенное
тѣло покойницы внесли въ церковь и къ вечеру
поспѣшили похоронить въ оградѣ вмѣстѣ съ десятью парнями, убитыми сворой Гагеншмидта. И
когда крестьяне уходили изъ церковной ограды, они
понятно и твердо смотрѣли другъ другу въ глаза.
И хотя Карлъ Гагеншмидтъ былъ всесиленъ и
грозенъ, онъ послѣ того долго не выходили изъ
своего крѣпйаго замка и, наконецъ, совсѣмъ
ушелъ изъ него, ибо неспокойно было у него на
душѣ. Потоми то и дѣло горѣли его скирды, сараи и конюшни, дохли отравленные кѣмъ-то ло-

ша,ди и убива лись кѣмъ то его егеря, но онъ только посылалъ наказывать виновниковъ, возвратиться
же въ замокъ не носмѣлъ. Такъ и подохъ онъ въ
Ковно, проклинаемый Богомъ и людьми.
Съ тѣхъ поръ не можетъ забыть народъ о бѣдной Юлькѣ, и скоро послѣ ея смерти молодой живописецъ, сынъ пастора, который учился рнсованію въ Берлинѣ и находился въ селѣ во время
гибели Юлыщ, нарисовалъ большую картину, занявшую полъ стѣны въ церковномъ прнтворѣ. На
этой картннѣ стояла толпа крестьянъ Гагеншмидта, которые были всѣ соединены рукопожатіямн.
Лица, всѣхъ крестьянъ были нарисованы сыномъ
пастора съ натуры и были какъ живыя, и жуткое впечатлѣніе производило выраженіе ихъ лицъ
и глазъ, — такая въ нихъ горѣла, ненависть и вѣра въ месть.
Но узналъ скоро объ этомъ Карлъ Гагеншмидтъ,
велѣлъ убрать ка,ртину изъ притвора и доставить
ее въ Ковно. А въ Ковно онъ позвалъ другого художника и заказали ему, чтобы онъ передъ толпой нарисовалъ его, Карла Гагеншмидта, нортретъ,
съ гордыми, вызывающими выраженіемъ лица. Затѣмъ онъ послали картину въ свой замокъ и првказалъ вдѣлать ее въ стѣну его кабинета.

П.
Послѣдующія событія развернулись быстро, подталкивая другъ друга.
60

На третій день я пріѣхалъ въ имѣніе Гагеншмидта вмѣстѣ съ Хамелеономъ, предварительно
рѣшивъ ничему не удивляться н вѣрить всему
сверхъестественному. Мы были приготовлены ко
всему. Мы становились, если не участниками, то
свидѣтелями какого-то явленія мистическаго происхожденія и не желали мудрить. ' Нами важны
были сообщенія и факты, которые отвѣчали сами
за себя, и не наше дѣло было заниматся отвлеченными разсужденіями о ихъ природѣ. Не молебны же нами было служить для и-збавленія отъ
всей этой сверхъестественности. А что она насъ
ждетъ, мы это предчувствовали и лишь слабая
надежда была у насъ, что мы найдемъ реальное
объясненіе всей происходящей драмѣ въ нмѣніи
Гагеншмидта.
Гагеншмидтъ встрѣтилъ меня привѣтливо, нѣсколько удивился Хамелеону, котораго я представили своими агентомъ, и съ мѣста увѣдомилъ
меня, что сегодня ночью снова найденъ были убитыми молодой парень Игнатъ Ярошъ. Я слѣднлъ
за старикомъ, но онъ и глазомъ не моргнули,
только казался озабоченными. Я полагали, что
его немного безпокоитъ наши пріѣздъ въ связи
съ высказанными мной ему раньте предположеніемъ, что онъ убиваетъ своихъ враговъ. Мнѣ уже
казалось, что онъ жалѣетъ, что пригласили меня
вмѣшаться въ тайну его замка.
Хозяинъ проводили насъ въ отведенную для
меня комнату и приказали прислугѣ приготовить

Другую, для моего товарища. Мы поблагодарили
его и, когда онъ уходилъ, я его предупредили что
мнѣ прійдется съ нимъ побесѣдовать подробно по поводу дѣла и что я ему дамъ знать,
когда онъ долженъ будетъ для этого удѣлить мнѣ
время. Гагеншмидтъ заявилъ мнѣ, что онъ сегодня не собирается покидать замка и потому онъ
во всякое время къ моимъ услугамъ,
Онъ ушелъ. Мы привели себя въ порядокъ,
позавтракали и принялись за дѣло. Хамелеонъ немедленно отправился на село'къ трупу Яроша, а
я сталъ знакомиться съ внутреннимъ помѣщеніемъ
и жизнью замка. Это было тяжелое гранитное
зданіе," мрачное, съ низкими комнатами, съ частыми
сводами и каменными полами. ІПирокій и короткій,
безъ башенъ, замокъ словно распластался на горѣ
надъ рѣкой. А подъ горой раскинулось большое
зажиточное село, окаймляя, словно осаждая, замокъ
помѣщика.
Я долго бродилъ по двору и помѣщеніямъ
замка. В ъ покои помѣщика я пока не проникалъ,
а сначала ограничился общими комнатами, службами, кухней и т, д. Побывалъ я, конечно, при
штабѣ карательная отряда, познакомился съ офицерами штаба и даже пообѣдалъ съ ними. Они
были рады свѣжему человѣку. Я имъ привезъ
послѣднія газеты и новости. Непринужденная бесѣда скоро сблизила насъ и пошли всякіе разговоры. Я навелъ бесѣду на тему о затадочныхъ
62

убійствахъ крестьянъ и всѣ были того мнѣнія,
что это свои своихъ укокошиваютъ.
— Въ такихъ шайкахъ всегда другъ съ другомъ '
счеты сводя тъ, объяснилъ одинъ офицеръ, — безъ
этого у нихъ нельзя.
— Пусть себѣ! Не стоить объ этомъ и безпокоиться, добавилъ другой/Это дѣло ихъ внутренняго распорядка, сострилъ онъ.
Я упомянулъ о слухахъ, циркулирующихъ
среди крестьянъ, что убійцей является хозяинъ
замка, и это вызвало много веселыхъ протестовъ.
И вотъ, отъ всѣхъ я услышалъ одно утвержденіе,
что Гагеншмидтъ не могъ этого дѣлать, что одно'
время за нимъ было даже спеціальное наблюденіе
и-было точно установлено, что помѣщикъ во время
убійствъ не покидали своей квартиры, изъ которой нѣтъ ни отдѣльнаго, ни скрытая выхода. И
лишь въ концѣ бесѣды, совершенно случайная,
фраза одного капитана заставила меня встрепенуться и почувствовать, что я получили цѣнный
вкладъ въ свое лредпріятіе.
— Я бы на его мѣстѣ съ тоски покончили бы
съ собой, сказали капитанъ, я однажды даже
взволновался, когда услышалъ выстрѣлъ; такъ и
думали,
что
старикъ пустили
себѣ пулю
въ голову.
Я затаили дыханіе и насторожился.
— Кто это стрѣлялъ? невинными тономъ спросили я.

— Да Гагеншмидтъ! Онъ какъ «наберется»,
такъ иногда и бухаетъ изъ браунинга.
— Почему же в ы думаете, что изъ браунинга?
поинтересовался я.
— Ну, выстрѣлъ изъ браунинга всегда узнать
можно! сказали капнтанъ.
— Вѣдь, кажется, говорили, что онъ чуть-ли
не ежедневно напивается коньякомъ, такъ значитъ
онъ ежедневно упражняется такими образомъ нзъ
браунинга? задали я вопроси.
— Не всегда, а иногда, когда у него настроеніе
бываешь! отвѣтилъ другой офицеръ.
— Хоть бы днемъ палилъ, присовокупили молодой поручики, а то выбираешь время ночью,
только пугаетъ со сна. Думаешь, что тревога.
Я старался долго не прекращать объ этомъ разговора, потому что онъ представляли для меня значение колоссальной важности и когда я возвратился,
наконецъ,къ себѣ.я сътрудомъ дождался Хамелеона.
Онъ сразу замѣтилъ, что я что-то достали.
— У васъ быль хорошій уловъ? обратился
онъ ко мнѣ.
— Кажется, отвѣтилъ я, — значеніе моихъ свѣдѣній зависитъ отъ справокъ, которыя я получу
отъ васъ.
— Будутъ сопоставленія?
—- Да, и потому, пожалуйста, отвѣчайте мнѣ
по возможности точнѣе на мои вопросы. Выяснили
ли в ы опредѣленно, въ какое время происходятъ
убійства членовъ «Руки мальчика?»
64

— Точно не могу сказать, но приблизительно
между 12 и 2 часами ночи.
— В ъ этомъ есть извѣстная точность. Теперь,
другъ мой, достаньте свою записную книжку и сопоставляйте мои выводы. Предупреждаю, что в с ѣ х ъ
убійствъ я не могъ учесть, но нѣкоторыя должны
были произойти; 1 августа, 8 сентября, 9 октября, 25
октября. Эти числа я установили, другъ мой,
чисто детективными путемъ. Они правильны?
— Совершенно правильны! воскликнули Хамелеонъ. Я вами вѣрю, что в ы не наводили справокъ
о дняхъ убійствъ,. иначе в ы узнали бы всѣ числа,
а не нѣкоторыя. Какъ же в ы достигли такихъ
результатовъ? В ѣ д ь это имѣетъ громадное значеніе
въ отношеніи правильности схваченной вами нити.
Я быстро ознакомили Хамелеона съ моей сегодняшней бесѣдой съ офицерами, при чемъ подробно остановился на ночныхъ уиражненіяхъ
съ браунингомъ Гагеншмидта.
Хамелеона
сообщеніе.

необыкновенно

взволновало

мое

— И вы... вы... дрогнувшими голосомъ, проговорили онъ, не желая вѣрить происшедшему
эффекту моего розыска, в ы добились у офицеровъ
указаній, что 1 августа, 8 сентября, 9 октября и
25 октября Гагеншмидтъ ночью стрѣлялъ?
— Да, в ъ эти дни между 12-ю и 2-ми часами
ночи! Что в ы скажете на это, мой другъ?
Хамелеонъ блѣдный смотрѣлъ на меня.

— Въ эти числа ночыо, были убиты Іоганъ
Абакумъ, Карлъ Лешке, Семенъ Пепке и Робертъ
Сакенъ, прошептали онъ, почти испуганно.
— Что это такое? также въ сильномъ волненіи
обратился я къ Хамелеону.
— Ничего не понимаю, развели онъ руками.
Но какъ, какъ?!... Святыми духомъ, что-ли?
— Ничего не знаю, почувствовавъ внезапную
слабость, отвѣтилъ я. Надо или возиться дальше
съ этой чертовщиной, или бѣжать отсюда.
— Бѣжать? Ни за что!.. Я готовъ лучше попасть
въ адъ, чѣмъ оставить такое безумное дѣло.
Чортъ, такъ чортъ! Наплевать! полный внезапной
рѣщимости, заявили онъ. Вѣдь это міровое пронсшествіе.
Я также овладѣлъ собой и вполнѣ
съ моими товарищемъ.

согласился

— Да, надо не задумываться, а примириться
со всей таинственностью, признать ее реальными
фактом®. Сознаюсь, я не предполагали, что я буду
такими малодушными. Какое счастье, что офицеры
случайно вспомнили числа нѣсколькихъ дней,
когда они слышали выстрѣлы изъ комнаты Гагеншмидта. Одинъ въ эту ночь возвратился изъ отпуска, другой былъ имянинникомъ, третій упали
съ лошади и не спали и т. д. Теперь, другъ мой,
что нами дѣлать дальше?
— Необходимо осмотрѣть помѣщеніе Гагеншмидта. Можетъ быть тамъ есть какіе-нибудь
66

ходы, потайныя двери. Я хочу понюхать воздухъ
въ кабинет® Гагеншмидта.
— Это необходимо, но слѣдуетъ сдѣлать это
деликатно, отвѣтилъ я, не хватать сразу за горло.
Вѣдь онъ опирается на свое «аллиби», какъ на
каменную гору. Пока вы не разрушите таинственную
сторону этихъ убійствъ, онъ будетъ неуязвимъ.
Какъ тамъ не разеуждайте, но вѣдь Гагеншмидтъ
все таки защищается отъ убійцъ.
— Совершенно вѣрно, усмѣхнулся озабоченно
Хамелеонъ, тогда что-же дѣлать? Вѣдь мы не
можемъ пока обрушиться на «Руку мальчика».
У нихъ вѣдь все крайне конспиративно. Я не могу
схватить человѣка, который думаетъ кого-то убить.
Нельзя арестовать сегодня ночыо Юліана Лупака,
которому поручено сторожить Гагеншмидта. Гагеншмидтъ не вылазить изъ своей комнаты, а Лупакъ
ничего не предпринимаетъ, чтобы пробраться въ
замокъ.
— Сегодня очередь Лупака? спросили я.
— Теперь вообще его очередь выслѣживать
и посматривать за замкомъ. Какая у шайки цѣль
этого надзора, не могу понять.
— Тоже, вѣроятно, что нибудь сомнамбулическое, засмѣялся я и добавили: повидимому, недаромъ они жертвуютъ своими товарищами, несомнѣнно, что-то подготовляется.
— Конечно. Я замѣтилъ какое-то особенное
настроеніе среди крестьянъ. Они что то шепчутся
и всѣ очень сосредоточены и серьезны.

— Но что, если Гагеншмидтъ слишкомъ увлекается заговорами нротивъ него, уничтожая столько
людей, спросили я, тогда необходимо какъ-нибудь
это дѣло вырвать изъ тупика и прекратить т у
бойню. Можетъ быть, нами удастся примирить
враговъ и, вообще, какъ-нибудь ликвидировать
эту дикую исторію.
~
б

Правда, надо немедленно приняться за дѣло
У д е т ъ ' т о бУДетъ ! Пойдемъ къ Гагеншмидту.
УІІ.

я някакъ не ожидали, что эта ночь дастъ еще
каше либо важные результаты, a тѣмъ болѣе такого фантастичеекаго характера.
Были уже вечеръ, когда насъ приняли Германъ Гагеншмидтъ. Онъ. находился въ своей
спальни, передъ наполненными огнемъ каминомъ
Старики сидѣлъ въ креслѣ, согнувшись н тянули изъ всѣхъ силъ дымъ изъ своей длинной, старой вишневой трубки. Вѣкии глаза его были
такіе же красные какъ и огонь, и я сразу замѣтилъ
что онъ уже проглотили много коньяку изъ двухъ бутылокъ, стоявшихъ на столѣ. Со скрытыми недружелюбіемъ встрѣшдъ онъ насъ, но попросили
сѣсть. Мы не сразу атаковали его, а стали развлекать. Я стали внимательно 'осматривать его
комнату и скоро замѣтилъ на неболыномъ, заваленномъ трубками, охотничьими ножами, патронами и какими-то тряпками столикѣ, два чернѣв68

. шихъ болыпихъ браунинга. Что же касается моего
товарища, то онъ, согласно нашему плану, принялся развлекать хозяина разсжазами о ' своихъ
наблюденіяхъ надъ шайкою «Рука мальчика». Эти
свѣдѣнія крайне заинтересовали Гагеншмидта
Подробности заговора нротивъ него сильно взволновали его и наша освѣдомленность о шайкѣ
сильно подкупала его въ нашу пользу. Онъ ! увидѣлъ, что мы серьезно занялись этими дѣломъ
недаромъ потратили время и дѣйствовали въ его
интересахъ. Такъ, постепенно, ободренный нами,
старики были лодготовленъ къ тому, чтобы показать намъ его кабинетъ. Мы ему объяснили что
это необходимо для борьбы со слухами о со'вершаемыхъ якобы ими убійствахъ крестьянъ, 'при
чемъ сказали, что существуетъ легенда, будто изъ
его кабинета идетъ потайной подземный лодъ въ
село. Старики угрюмо засмѣялся и, послѣ короткаго раздумья, согласился показать намъ свой
кабинетъ, который казался нашему воображенію
скрывающими ту тайну, которую мы явились
разрѣшить.
Тяжело, съ скрежущимъ звукомъ, словно нехотя, отворилась дубовая, обитая зеленоватой
мѣдыо дверь, и мы вошли въ довольно большую,
съ низкимъ, нависшнмъ потолкомъ комнату. Гагеншмидтъ внеси за нами лампу н поставили ее
на грузномъ, неуклюжемъ, оголенномъ отъ бумаги
столѣ. Обстановка кабинета была незначительна'
Нѣсколько дубовыхъ массжвныхъ креселъ, упо-

мянутый столъ, старый кожанный диванъ около
высокой и широкой лежанки, при низкомъ и ШІІрокомъ каминѣ. Затѣмъ виднѣлось много неинтересной комнатной рухляди, нѣсколько волчьихъ
шкуръ, группа ружей въ углу и т. д. Видно было,
что кабинетъ остается необитаемыми, и, можетъ
быть, мы скоро оставили бы эту холодную, неуютную, и даже непріятную комнату, которая пахла
погребомъ и тюрьмой, но одно зрѣлище заставило
насъ остановиться.
Мы стояли передъ огромной, почти въ полстѣны картиной, о которой мы слышали уже, и
которую, вслѣдствіе этого, мы сейчасъ же узнали.
Картина не висѣла на стѣнѣ, а была какъ-то
въ нее вдѣлана. Она была безъ рамы, какъ-будто
нарисовано на камнѣ. Краски уже получили темный колоритъ, но кой-гдѣ, на свѣтлыхъ мѣстахъ,
они казались свѣжими и яркими. Мы смотрѣли
съ удивленіемъ на группу крестьянъ, отвѣчающихъ другъ другу братскими рукопожатіемъ, и
ихъ глаза и выраженіе лицъ доказывали, что рисовали ихъ искренній и вдохновенный художники,
который могъ чувствовать чужую душу и показывать ее другими. Ужасны были лица крестьянъ,
въ нихъ засѣло необыкновенно сильное выраженіе
чувства и страданія. Великими художникомъ
долженъ былъ быть тотъ, кто рисовали эту картину.
Онъ постигъ человѣческія страсти и сохранили
ихъ на своей картинѣ. Все, все, что чувствовали
люди двѣсти лѣтъ назадъ, осталось на этой кар70

тинѣ, словно эти люди не умирали и остались на
вѣчную жизнь на этомъ грубомъ полотнѣ, почти
сросшемся съ гранитной старой стѣной. Но совсѣмъ другой видъ имѣла фигура предка нашего
хозяина, Карла Гагеншмидта. Его громоздкая фигура на краю картины хотя и стояла вызывающе,
но не имѣла ни жизни, ни цвѣта.
Мы долго стояли передъ этой замѣчательной
картиной, и дрожь проходила по нашему тѣлу.
Правда, картина насъ взволновала, но, кромѣ того,
еще какое-то особенное, непонятное впечатлѣніе
осталось у меня отъ этой картины, но въ чемъ
оно заключалось, я не могъ себѣ объяснить. Я
напрягали все свое вниманіе, память, но ничего
не помогало. И когда Гагеншмидтъ, наконецъ, взялъ
лампу, я и Хамелеонъ пошли за ними безпрекословно, полные сложныхъ впечатлѣній и недоумѣнія.

VIII.
Когда мы возвратились въ мою комнату, мы
сѣли одинъ противъ другого, молча обдумывая
создавшееся положеніе. Я видѣлъ, что Хамелеонъ
находится все еще въ недоумѣніи, но я не зналъ,
такого ли оно содержанія, какъ и мое, или по другой
причинѣ. Я же былъ необыкновенно смущенъ одними обстоятельствомъ, о которомъ говорить Хамелеону пока не хотѣлъ. И мы сидѣли довольно долго, погруженные въ молчаніе, ломая голову надъ ияте-

ресовавшими насъ загадками. Мы то и дѣло взглядывали серьезно другъ другу въ глаза, но не рѣшались вытаскивать своихъ мыслей, потому что
увѣренность покинула насъ. Наконецъ, я прервалъ
молчаніе, чтобы какъ-нибудь суммировать наблюд е т е послѣднихъ часовъ.
— Я вынесъ изъ посѣщенія кабинета Гагеншмидта такое впечатлѣніе, будто онъ эту картину
держитъ въ заключеніи, приковалъ ее къ стѣнѣ.
Колоритъ и атмосфера этого кабинета опредѣленно
тюремные.
Хамелеонъ печально улыбнулся и покачали
головой, находясь все еще подъ давленіемъ своей
мысли.
— Вы и не замѣчаете, что наши впечатлѣнія
стали какими-то паталогическими, сказали онгъ
мнѣ.
Я вздрогнули отъ его правдивыхъ словъ.
— Глядя на эту замѣчательную картину кажется, что въ ней шевелится если не жизнь, то
мысль, чувство, какая-то сверхъ-естественнность.
В ы этого не почувствовали, мои другъ?
— На меня она также произвела очень сильное впечатлѣніе, тихо отвѣтилъ Хамелеонъ, но вы
немножко уже увлекаетесь. Ваши нервы, повидимому, довольно сильно потрепаны. Надо взять себя въ руки.
— Нѣтъ, дѣло не только въ нервахъ,
вали я, тамъ что-то есть . . .
72

настаи-

Хамелеонъ выпрямился и глаза его загорѣлисъ
блескомъ.
Есть то есть, воскликнули онъ, отвѣчая
уже прямо на наши мысли, но что? Вотъ это
«что» меня и мучаетъ.
--- Не знаю, сознался я и развели руками.
— Словно что-то завязло въ темномъ уголку
мозговъ и нельзя его освѣтить, сказали Хамелеонъ
и встали. Онъ прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ, набили табакомъ и раскурили свою трубку,
отчего воздухъ скоро сталъ сизыми и, остановившись передо мной, проговорили нарочито громко
— Ну, довольно бабничать! Какъ нами не
стыдно! Перейдемъ къ дѣлу.
Тогда, какъ-будто заразившись его бодростью
я также вскочили, готовый къ дѣйствіямъ. Нравственная слабость сразу исчезла. Дальнѣйшій
ходъ нашихъ операцій былъ нами уже извѣстенъ,
хотя мы о нихъ еще не говорили, но онъ диктовался обстоятельствами.
— Мы сегодня не раздѣваемся, и чтобы не
заснуть, выпьемъ кофе и станемъ играть въ экартэ, сказали я.

IX.
Мы позвали слугу, попросили кофе и, какъ ни
въ чемъ не бывало, сѣли за карты. И временами,
прихлебывая черную жидкость, мы обмѣнивались
короткими фразами по интересовавшему насъ воп-

росу, но относились къ нему уже спокойно и разсудительно.
— Какое торжествующее лицо было у пьяпаго
Гагеншмидта, когда онъ ввелъ насъ въ свой кабинетъ.
— Безуміе сквозило въ его глазахъ.
-— Онъ боялся, чтобы мы долго не оставались
тамъ.
— И какъ онъ зорко за нами слѣдилъ!
Мы посмотрѣли другъ на друга и не могли
удержаться отъ смѣха.
— А все-таки я ничего не понимаю, сказали
одинъ изъ насъ.
— И я тоже, подтвердили другой.
Десятки партій экартэ не утомили насъ. Мы
играли, когда уже пробило одинадцатьчасовъ, затѣмъ
двѣнадцать. Послѣ этого часа мы играли уже насторожившись. Фуражка Хамелеона лежала тутъ же
на столѣ. И, наконецъ, около часу ночи, мы вскочили въ необыкновенномъ волненіи, съ одинаковыми крикомъ.
Внутри замка, недалеко отъ насъ, послышался
выстрѣлъ, глухой, но явственный, тотъ, котораго
мы ждали.
Наши дѣйствія были уже опредѣлены. Хамелеонъ схватили фуражку и, какъ стрѣла бросился
изъ комнаты. Я знали, что онъ побѣралъ на деревню. Я также выбѣжалъ изъ комнаты но пробѣжалъ рядъ помѣщеній и длинный корридоръ и
сталъ бѣшенно стучаться въ дверь Гагеншмидта.
74

Дверь быстро отворилась и на порог® появился
Гагеншмидтъ. Его воспаленный взоръ былъ полона, не то ужаса, не то ярости. Я оттолкнули его,
вбѣжалч, въ комнату и охватили ее взглядом®.
На стол® лежали одинъ браунинги. Я схватили
его, заряды были не тронуты.
— Что вамъ надо? наконецъ закричали Гагеншмидтъ, что вы хотите?
— Гдѣ ваши другой браунинги? потребовали я
Во мнѣ проснулся любитель борьбы съ преступниками. Я чувствовали, что проявляю сильную
энергію.
Гагеншмидтъ, повидимому, невольно подчинился моему натиску. Онь оторопѣлъ. Лишь я задали
свой вопроси, какъ увидѣлъ другой браунинги въ
рукахъ Гагеншмидта, и не успѣлъ онъ опомниться, какъ я вырвалъ у него револьверъ. Тогда
онъ отступили на шаги и проговорили.
—• Что съ вами, господинъ Лешинскін? Я ничего не понимаю! Что случилось?
Выраженіе лица у него было такое, словно онъ
меня только что узнали. Я поняли, что онъ овладѣлъ собою н хотѣлъ дѣйствовать разумно. Одинъ
его браунинги находился въ моей рук®, столь же
съ другими браунингомъ находился позади меня.
Гагеншмидтъ былъ безоруженъ, но я сомнѣваюсь,
чтобы у него было бы желаніе употребить противъ
меня оружіе. Я, въ свою очередь, сдержали свой
порывъ. Опустивч, дуло браунинга, я увидѣлъ пу-

стую гильзу и сказали, глядя Гагеншмидту пристально въ глаза:
— В ы только нто изъ него стрѣляли?
— Такъ что съ того! вскричали старики, гнѣвно взглянувъ на меня, — я могу у себя въ квартир®
дѣлать, что мнѣ угодно. Можетъ быть я васъ разбудили? спросили онъ иронически.
Я дѣйствовалъ скорѣе стихійно, стремился къ
чему-то безсознательно. Мысль моя даже мнѣ подсказывала, что я увлекся, и настоящія мои дѣйствія неправильны и въ интересахъ Гагеншмидта.
Но я былъ подчнненъ своему инстинкту, и смѣло
заявили Гагеншмидту.
— Вы только что снова убили человѣка!
Старики словно обрадовался моими словами,,
какъ-будто они принесли ему облегченіе.
Его красные глаза насмѣшливо встрѣтились
съ моими, онъ глубоко вздохнули и обратился ко
мнѣ, отчеканивая слова.
— Кого, гдѣ и когда? Я васъ не понимаю и
удивляюсь вамъ. Вы какъ мальчики! Что - жъ,
ищите трупъ!
Онъ показали рукой на комнату. Видъ у старика былъ увѣренный, дѣйствія твердый. Мои же
нервы и силы находились въ очень напряженномъ состояніи, я шелъ наобумъ. Я потребовали.
— Покажите мнѣ ваши кабинетъ!
Гагеншмидтъ взглянули на меня съ большими
удивленіемъ, но не сразу мнѣ отвѣтилъ. Это обстоятельство меня нѣсколько ободрило. Наконецъ
76

они достали медленно ' изъ кармана ключи,
направился къ двери и отворили ее. Я взяли
со стола лампу, подали ему и сказали:
— Идите впереди!
Гагеншмидтъ безпрекословно повиновался. Повидимому, онъ желали быть корректными и этими
меня обезоружить. Я снова очутился въ уже знакомой мнѣ обстановкѣ, въ комнат®, гдѣ находилась въ заключеніи картина. Почему-то моя впечатлительность не могла отдѣлаться отъ такого
фантастическаго опредѣленія. Пламя въ ламп®
заколебалось, запрыгали вокругъ тѣни и освѣтились блики на картин®. Картина, казалось, шевелилась съ ея толпой, лицами и глазами. Чувствовался запахи недавняго выстрѣла. Я невольно
осмотр®лея, но сейчасъ же испугался, что стану
въ глазахъ хозяина смѣшнымъ. Положеніе мое
было тяжелое, безвыходное. Я былъ убѣжденъ,
что стоящій передо мной старики только что
у били человѣка, но не понимали, какъ онъ
это сдѣлалъ. Наоборотъ, я твердо знали, что при
такихъ обстоятельствахъ онъ не моги никого убить,
что я не имѣю никакого права его обвинять, что
всѣ обстоятельства стоять за Гагеншмидта и говорить противъ меня. В ъ комнат® не было ничего
подозрительнаго, кромѣ запаха дыма.
— Ну что-жъ, вы успокоились? словно ударили
меня вопросомъ Гагеншмидтъ.
Я стояли передъ ними, какъ мальчики, не
зная, что отвѣтить. Онъ, конечно, издѣвался на.дъ

моей безпомощностыо. Мы прекрасно другъ друга
понимали. Мы оба знали, что онъ убійца, но уличить его не было возможности. Это былъ убійца
внѣ подозрѣній.
Вдругъ со мной произошло что-то необыкновенное. Я отскочилъ къ дверямъ въ ужасѣ и въ
безграничномъ изумленіи. То недоумѣніе, которое
мучило мой мозгъ съ минуты перваго посѣщенія
кабинета Гагеншмидта, теперь внезапно разъяснилось, и сильная дрожь потрясла мое тѣло. Мой
видъ даже Гагеншмидта удивилъ.
— Что съ вами? спросили онъ.
— Это вы, это вы! прошептали я, указывая на,
фигуру Карла Гагеншмидта на картинѣ, это вы?
Когда я первый разъ глядѣлъ на картину, мнѣ
необыкновенно знакомыми показалось лицо Карла Гагеншмидта, жившаго двѣсти лѣтъ тому назадъ, и весь вечерь я страдалъ отъ старанія
вспомнить, гдѣ я видѣлъ это лицо, и, наконецъ,
теперь эта загадка разъяснилась.
— Это мой лредокъ Карлъ Гагеншмидтъ,
лодно и гордо отвѣтилъ старикъ.

хо-

— Но, это вашъ лортретъ, это замѣчательное,
сверхъестественное сходство, твердили я, неужели это возможно?
Гагеншмидтъ загадочно улыбнулся вмѣсто отвѣта, взяли меня за руку, вывели изъ кабинета
и, когда мы снова были въ его спальнѣ, сказали,
яоставивъ лампу на столъ.
78

— Чтобы дать разъясненіе вашему недоумѣнію, я вамъ покажу одну вещь.
Онъ обращался со мною совершенно свободно,
словно между нами ничего не произошло, какъ
человѣкъ, чувствующій свою силу и неуязвимость.
Онъ порылся въ кипѣ бумаги на столѣ и, къ моему удивленно, вытащили старый номеръ журнала
«Нива». Сначала я предположили, что онъ шутитъ со мною, но, указывая на какихъ-то два рисунка, онъ сказали.
— Вотъ, прочтите это и вы все поймете.
Небольшая замѣтка сообщала о наблюдающемся
странномъ явлепіи природы. Черезъ извѣстные
промежутки времени потомки людей получаютъ
не только наслѣдственные характеры, но и точныя
лица своихъ предковъ. Это явленіе доказывалось
рядомъ примѣровъ и обращалось вниманіе читателя на двѣ фотографіи, отпечатанный рядомъ.
На одной фотографіи былъ изображенъ испанскій
король Альфонсъ XIII, а другая фотографія была
снята съ какой-то старой медали, на которой былъ
изображенъ дальній предокъ Альфонса XIII,
также испанскій король, жившій за нѣскольад
сотъ лѣтъ до Альфонса XIII. Дѣйствительно, сходство было поразительное, словно на обоихъ фотографіяхъ было изображено одно и тоже лицо.
Я съ болыиимъ интересомъ прочелъ эту замѣтку, и хотя лолучилъ научное удовлетвореніе,
но мое волненіе отъ всего происшедшаго мало'
улеглось. Я почувствовали себя сразу сильно

утомленными, сдѣлалъ видъ, что совершенно успокоенъ жѵрналомъ «Нива», извинился передъ
Гагеншмидтомъ и ушелъ, сопровождаемый его подозрительными и недружелюбными взглядомъ.
Онъ понимали, что наша борьба еще не окончилась, но что я лишь подчиняюсь своему безсилію.
X.
В ъ глубокомъ раздумьи я возвратился въ свою
комнату, чувствуя крайнюю необходимость въ отдыхѣ. Но я съ нетерпѣніемъ ждали возвращенія
Хамелеона, сообщенія котораго должны были быть
колоссальной важности. Когда онъ появился въ
комнатѣ, я при видѣ его испугался.
— Что съ вами? воскликнули я.
Хамелеонъ былъ блѣдный, ослабѣвшій, какой-то растерянный. Онъ сѣлъ на стулъ и устремили на меня испуганный взглядъ.
— Липакъ убитъ? задали я вопроси. Меня въ
эту минуту только это интересовало.
— Убитъ, подтвердили Хамелеонъ, убитъ!
-— По обыкновенію?
— По обыкновенію.
Мы нѣсколько минутъ въ отчаяніи смотрѣли
другъ другу въ глаза.
— Но почему вы такъ разстроены? поинтересовался я. Вѣдь мы этого ожидали!
— Дѣло въ томъ, вздохнувъ, медленно начали
Хамелеонъ, что я . . . я поняли, въ чемъ дѣло
съ картиной . . .

Я смекнули, о чемъ онъ говорить.
— В ы узнали въ Карлѣ Гагеншмидтѣ Германа
Гагеншмидта. Я также только сейчасъ выяснили
это изумительное явленіе, проговорили я.
Къ моему удивленно Хамелеонъ покачали головой.
— Нѣтъ, я не узнавалъ Гагеншмидта,
вающимся голосомъ отвѣтилъ онъ.

преры-

Я почувствовали, какъ кровь стынетъ въ моихъ жилахъ отъ дальнѣйшихъ его словъ.
— На картинѣ нарисованы всѣ убитые всѣ
жертвы Германа Гагеншмидта.: Ярошъ, Абакумъ
Лешке, Пешее, Сакенъ, всѣ, всѣ. Вѣдь я ихъ
всѣхъ видѣлъ мертвыми и всѣхъ узнавалъ на
картинѣ. Они тамъ, какъ живые, но я не могъ
все время вспомнить, гдѣ я видѣлъ этихъ людей
которые тамъ нарисованы. Они казались мнѣ необыкновенно знакомыми. И только сейчасъ когда
я нашелъ на дорогѣ трупъ Липака, я его 'узнали
(онъ также есть на картинѣ), и тогда я вспомнили
всѣхъ,
Мы долго сидѣли безъ словъ, безъ движенія
въ полномъ изнеможеніи. Наконецъ, Хамелеонъ'
обратился ко мнѣ слабыми голосомъ.
— Господинъ Лешинскій, что это такое?
— Не знаю, я не могу постигнуть всего этого
прошептали я.
— Но надо вѣдь что-нибудь дѣлать. Вѣдь
создается ужасное положеніе. Гагеншмидтъ уби-

ваетъ тьму людей. Необходимо вѣдь что-либо
предпринять нротивъ обѣихъ еторонъ.
— Я уже обдумали этотъ вопроси, начали я.
Такъ какъ вы говорите, что завтра опять эти
дураки предпримутъ что-то очень важное, или
просто будутъ подставлять себя поди пули этого
колдуна, то мы, игнорируя всю эту таинственность,
прежде всего попробуемъ оградить этихъ несчастныхъ заговорщиковъ отъ его дьявольскнхъ экспериментовъ, a затѣмъ донесемъ обо всеми высшему
начальству. Пусть оно поступаетъ, какъ найдетъ
нужными. Можетъ быть, оно посадить насъ въ
сумасшедшій домъ?!
— Что же вы предполагаете сдѣлать? спросили
Хамелеонъ, слушавшіи меня очень внимательно
и, повидимому, вполнѣ согласившійся съ моими
планомъ.
— Завтра надо непремѣнно обезоружить Гагеншмидта, заявили я твердо.
— Какъ это сдѣлать?
— Сдѣлаемъ! рѣшилъ я. А теперь ляжемъ
спать. Если мы даже не заснемъ отъ этой чертовщины, то хоть немного отдохнемъ.
Хамелеонъ больше меня не разспрашивалъ.
Онъ мнѣ довѣрялъ, н, пожавши мнѣ руку, пошатываясь отъ усталости, отправился въ свою комнату.

На другой день, во время утренняго кофе, мы
составили планъ дѣйствій. Весь день до вечера мы
не показывались изъ моей комнаты, a нослѣ ужина
мы послали человѣка къ Гагеншмидту съ просьбой принять насъ. Черезъ четверть часа мы сидѣли
у суроваго старика н бесѣдовали съ ними. Онъ,
какъ и въ первый разъ, сидѣлъ у пылавшаго камина н были пьяни. Мы спокойно заявили ему,
что завтра мы отъ него уѣзжаемъ, что всѣ наши
наблюденія были ошибочны и что мъгне въ состояніи
разобраться во всей этой исторіи.
— Мы потребуемъ отъ нашего начальства, вдругъ
заявили я, пытливо глядя въ пьяное и красное
лицо старика, чтобы оно прежде всего забрало у
васъ эту картину.
Я знали, что говорю глупость, но хотѣлъ видѣть,
какое -впечатлѣніе произведетъ это извѣстіе на
Гагеншмидта. На него это подѣйствовало, какъ
ударъ грома, онъ вскочили въ ужасѣ.
— Я ее не отдамъ, закричали онъ, вы не посмѣете ее взять. Если я ихъ выпущу отъ сюда, они
меня убыоть ! вырвалось у него.
Мы вскочили, внѣ себя отъ изумленія.
— Что вы говорите, Гагеншмидтъ, кто васъ
убьетъ ? Картина, нарисованные люди ? В ы сошли
съума!
Гагеншмидтъ весь затрясся отъ бѣшенства, онъ
были ужасенъ. Онъ завопили.

— Негодяи ! вы въ заговор® съ ними, изъ одной шайки! Я ихъ не выпущу! Я не позволю
вамъ ихъ освободить !
— Опомнитесь, что в ы говорите ! закричали мы
У слышавъ эти слова, Гагеншмидтъ, видимо
переломили свой ужасъ и гнѣвъ и, закрывъ лицо
руками, онъ глухо зарыдали.
— В ы ничего не знаете! воскликнули онъ наконецъ, отрывая руки отъ лица. В ы ничего не
понимаете! В ы хотите меня убить, вы помогаете
моими врагами, которые не даютъ мнѣ жить мучаютъ меня. Оставьте меня, умоляю васъ, если вы
вѣрите въ Бога, если У васъ есть сердце и жалость
не отдавайте меня ими.
— Но вѣдь пока в ы убиваете вс®хъ ! закричали
Хамелеонъ. В ы убійца, дьяволъ, нечистая сила
сатана !
~ Я уничтожаю выходцевъ съ того свѣта
привидѣній, покойниковъ, завопили старики въ
неимовѣрной ажитаціи. Лицо его побагровѣло испещрялось Столетовыми жилами, глаза, казалось
лопнуть отъ напряженія, а шея вздулась, словно
пузырь. Онъ былъ страшенъ. Мы не ожидали такого дѣйствія нашего плана.
— Слышите, я осаждаюсь мертвецами, кричали •
старики,- которые снова явились въ жизнь, чтобы
отомстить мнѣ. Ноя знаю, какъ синими справляться
л а ' ха' х а
посмотримъ кто кого побѣдитъ посмотримъ ! . . Соберите хоть всѣхъ прокуроровъ, всю
полищю, ими ничего не положить, я не дамся ими
84

легко въ руки. Я не боюсь проклятій людей, я
ничего не боюсь! Ищите кругомъ, ломайте голову!
Я не боюсь васъ, не боюсь, не боюсь, не боюсь
Гагеншмидтъ сдѣлалъ по направленно къ нами
нѣсколько тяжелыхъ шаговъ, зашатался и, вдругъ,
со стукомъ упалъ въ страшномъ припадкѣ на поли.
Мы бросились къ нему, но не въ нашихъ силахъ
было удержать бившагося въ судорогахъ эпилептика. Мы подняли тревогу. Сбѣжались слуги и,
когда наконецъ больной нѣсколько успокоился, его
перенесли на постель, гдѣ онъ скоро погрузился въ
сонъ.
Крайне разстроенные происшедшей сценой, мы
возвратились въ мою комнату.
— Что, часто съ хозяиномъ случаются такіе
припадки? спросили я старика слугу, который
принеси нами кофе.
— Очень даже. Недѣли не проходить. Это для
него обыкновенное дѣло !
Нагнувшись
прибавили :

къ

нами,

старики

таинственно

— Онъ, кажется, не въ своемъ ум®. Когда у
него такіе припадки наступаютъ, онъ все насквозь
видитъ, сквозь стѣны, какъ колдунъ !
— Я васъ не понимаю, сказали я, разскажите
подробнѣе.
— Э, пусть его, не стоить болтать! вдругъ
словно спохватился старики.

LÏBBA1RIE - PAPETERIE
IMPBIMEP.IE

T. Y2LIEÛTÎÎY

3d,

ЯѴЕ 0£

VAUG/ftAFO,

sea

-fsfel, VAU. 48-23 - [JAiiiii-15*

И сколько мы его не упрашивали, онъ нами
больше ничего не сказали интересна,го и даже
старался къ намъ порѣже входить.
Послѣ ужина мы сѣли играть въ карты. Старикъ унесшій посуду, на нашъ вопросъ о здоровья
помѣщика, произнеси :
— Ничего ! уже коньяки дуетъ, скоро будетъ
готовъ.
Сдавая первую партіго, я спросили Хамелеона.
— Ну что, удачно вы справились съ браунингами?
— Конечно, отвѣтилъ онъ. Припадокъ явился
очень кстати для того, чтобы ихъ замѣнить. Теперь
онъ можетъ стрѣлять. сколько угодно холостыми
зарядами.

XII.
Мы чувствовали, что эта ночь оудетъ критической, и чѣмъ дѣло ближе подвигалось къ ней,
наше волненіе увеличивалось. Пробило полночь,
затѣмъ половина перваго и, наконецъ, часъ. Все
было тихо. Но когда ударило половина второго,
вдругъ раздался глухой выстрѣлъ.
Мы вскочили и затаили дыханіе. Когда послышался второй выстрѣлъ, насъ охватило необыкновенное волненіе. Мы выбѣжали вонъ изъ комнаты
иувидѣли, что въ замкѣ уже идетъ тревога, растутъ
крики, шумъ.

— Что такое? бросились мы съ вопросомъ къ
выбѣгавшимъ изъ своихъ комнатъ проснувшимся
и полураздѣтымъ испуганными слугамъ.
— Онъ кричнтъ ! Гагеншмидтъ кричитъ! неслись со всѣхъ сторонъ возгласы ужаса.
Мы не могли себѣ представить, что могло произойти, и, вмѣстѣ съ людьми, побѣжали къ дверямъ
спальни Гагеншмидта. Мы принялисъ стучать въ
дверь, оттуда уже никто не отвѣчалъ. Я видѣлъ,
какъ Хамелеона трясетъ лихорадка.
— Надо ломать дверь ! закричали я внѣ себя.
Я начали соображать, какое мы совершили преступленіе, но старался еще не вѣрить ему. У меня
подкашивались ноги.
Наконецъ, дверь спальни была, выломана, но
спальня была пуста. Тогда я первый вбѣжалъ въ
кабинетъ Гагеншмидта, за мной Хамелеонъ, офицеры и прислуга, и общій крнкъ неимовѣрнаго
ужаса вырвался изъ нашихъ грудей.
Германъ Гагеншмидтъ, совершенно нагой, лежали
на полу; кругомъ валялись клочки его одежды.
Безумный страхи искривили лицо несчастнаго
старика. Оно было темно-краснаго пвѣта. На груди
Гагеншмидта зіяла огромная огнестрѣльная рана,
руки были выкручены и все тѣло было въ кровоподтекахъ. Бѣдняга подвергся ужасными, безсмысленнымъ истязаніямъ. Онъ былъ положительно
истерзанъ : видно было, что убійцы въ неистовствѣ
набросились на свою жертву и яростно расправлялись съ нимъ.

Если я былъ также блѣденъ, какъ Хамелеонъ
то значитъ я имѣлъ страшный видь. Мы смотрѣли
другъ на друга съ видомъ участниковъ совершенна«) злодѣйства. Мы боялись говорить другъ съ
другомъ. Мы не ожидали того, что произошло.
Мы долго находились въ кабинетѣ Гагеншмидта, гдѣ лежали его трупъ, и слѣдили за происходившими слѣдствіемъ.
Лишь когда начало свѣтать, мы рѣшили наконецъ оставить эту страшную комнату. Уходя, при
свѣтѣ наступавшаго дня, мы взглянули на картину и, потрясенные, долго не спускали съ нее глазъ.
Мы не узнавали ее. Вся ея яркость исчезла
въ ней не было никакой силы, ничего замѣчательнаго. Краски словно слиняли, лица будто померт
вѣли, погасло живое выраженіе лицъ и глазъ
Все потускнѣло, постарѣло, какъ-будто покрылось
пылью и временемъ. И только неболыпія отверстія
на фигурахъ крестьянъ, объяснили нами, что это'
слѣды пуль, которыми убивалъ своихъ нарисованныхъ враговъ, членовъ „Руки мальчика", лежавпнй теперь передъ нами мертвыми, Германъ Гагеншмидтъ. . . И мы съ испуганнымъ изумленіемъ
стояли передъ сверхъестественной тайной убійства'
1 агеншмидтомъ заговорщиковъ. Стрѣляя въ ихъ
изображенія на картинѣ,онъ какимъто образомъ посылалъ имъ смерть сквозь стѣны и пространства
на перекоръ всѣмъ человѣческимъ возможностями
и понятіямъ...

Когда, понуря голову, въ сознаніи своей внньт,
мы вышли изъ замка, въ воздухѣ уже свободно
разгуливали торжественный праздничный звонъ
церковнаго колокола. На селѣ чувствовалось оживленіе, какъ будто наступили праздники, и до насъ
доносились ликующіе крики, къ которыми мы
боялись прислушиваться...
I
Берлинъ 1920 г.

Коварство и любовь.
. . . Молодой осенній день быль облнтъ золотыми
свѣтомъ успокоившегося, послѣ лѣта, солнца.
Желтые, сверкавшіе блики шалили въ воздухѣ,
лежали на кустахъ и деревьяхъ и пестрѣли вездѣ,
на всѣхъ предметахъ, зданіяхъ и животныхъ...
Ласковая теплота обняла воздухъ...
Такая погода, вѣроятно, всегда бываетъ въ раю...
Молодая парочка интимно стояла у забора короткаго, съ заросшей мостовой, переулка, тиха.го,
глухого и обворожительнаго своей запущенной
растительностью. Всѣ пространства между небольшими домиками были загромождены деревьями,
кустами и травой, которыми какъ-будто было
тѣсно здѣсь и они перевалились своими мохнатыми
верхушками черезъ заборы, пролѣзали сквозь ихъ
щели и выпирались изо всѣхъ угловъ, палисадниковъ и закоулковъ...
Красивая, стройная и загорѣлая женщина не
могла, да и не желала, вырвать своихъ рукъ изъ
сильныхъ пальцевъ красиваго, такого же стройнаго
офицера.

Въ ихъ глазахъ и лицахъ жила лишь тупость
любви, они были какъ-будто заворожены воздухомъ,
тишиной и другъ другомъ.
— Лиза, бормотали упорно одну и ту же
фра зу офицеръ, — Лиза пойдемте, пойдемте, пойдемте...
Но она долго не рѣшалась, какъ онъ ни тормошили ее и ни требовалъ жадно: пойдемте, пойдемте, пойдемте, хотя и не могла отказаться отъ этого
человѣка, упорно стремившагося къ своей цѣли.
Елизавета Николаевна знала, что ей не миновать
того, чего добивался отъ нея Филоновъ. Но, пока
еще въ достаточной степени работала ея воля и
мысль, она сопротивлялась' просто по прнвычкѣ,
потому, что интимность и близость этого сразу и
грубо ворвавшагося въ ея жизнь человѣка, стали ей
необходимыми. И, естественно, насталь моментъ,
когда она, наконецъ, угрюмо задала вопроси, заставившій Филонова радостно и облегченно встрепенуться.
— Куда же?
Филоновъ немедленно перестали ее уговаривать
и быстро, ничего не отвѣчая, повлеки ее къ простиравшейся сейчасъ же за нереулкомъ богатой,
шумной и суетливой улицѣ, по которой звенѣли
трамваи, рявкали автомобили и стучали колеса
извозчиковъ . . .
*

*

*

Крохотная гостинница „Аврора", зажатая среди
лезшихъ на небо домовъ, казалась гнѣздомъ среди

грозныхъ скалъ. Е я узкія скромныя лѣстнички
съ ковриками, старенькія, но опрятныя зеркала
и вся атмосфера патріархальиости какъ-будто улыбались Елизаветѣ Николаевнѣ, съ легкой усталостью подчинившейся энергіи заведпіаго ее сюда
офицера.
Небольшая, полированная дверь привѣтливо
распахнулась подъ ударомъ руки сопровождавшаго парочку невозмутимаго швейцара и Филоновъ
съ Елизаветой Николаевной очутились въ низкой,
привѣтливой комнатѣ съ мягкой гостепріимной мебелью, коврами и альковомъ.
Корректный швейцаръ немедленно удалился,
Филоновъ щелкнулъ ключемъ... И когда молодые
люди сжали другъ друга въ объятіяхъ и губы ихъ
стали быстро искать новыхъ мѣстъ для новыхъ
поцѣлуевъ, имъ показалось, что все это такъ естественно и просто, что даже странно, что оно происходить только теперь, а не происходило прежде
и всегда...
В другъ Филоновъ и Елизавета Николаевна
сразу встрепенулись и съ удивленными лицами
отошли другъ отъ друга.
Въ дверь стучались...
— Кто тамъ? —недовольными тономъ спросили
Филоновъ, подойдя къ двери. Услышавъ отвѣтъ,
онъ повернули голову къ молодой женщинѣ.
— Швейцаръ?! — сказали онъ и затѣмъ быстро
открыли дверь.
Вошелъ швейцаръ.

— В ы будете госпожа Оадурова? — спокойно
спросили они. На лицѣ Елизаветы Николаевны
появилось понятное безпокойство, почти испуги.
— Я ... — прошептала она.
Швейцаръ, не говоря больше ни слова, подошелъ
къ молодой женщинѣ, вручили ей широкую бѣлую
визитную карточку и торопливо удалился, тихо
закрывъ дверь.
Елизавета Николаевна рванулась взглядомъ
къ поверхности узкаго кусочка картона ж рѣзкій
страхи блесну лъ въ ея взорѣ. Она упала въ кресло. Затѣмъ она вскочила, сдѣлала два шага и
сѣла въ другое кресло, но черезъ секунду опять
встала и, глядя въ глаза спрашивавшаго ее шопотомъ — что такое? Филонова, ютвѣтила:
— Мои мужъ.
И протянула Филонову карточку, на которой
офицеръ прочелъ:
— Александръ
Константиновичи
Садуровъ.
Молодые люди, испуганно посмотрѣли другъ
ДРУГУ въ глаза и Садурова. стала торопливо собирать по столами и подзеркальниками шпильки,
ридикюль, перчатки... Филоновъ же съ дѣланной
храбростью, трусливо шаря по пустыми карманами
и тронувъ шашку, предупредили.
•— Я буду стрѣлять...
Но прошла минута, другая, никто не появлялся.
Нѣсколъко пріободрившійся Филоновъ нажали
кнопку звонка. Вошелъ швейцаръ.

— Кто тебѣ даль эту карточку? опросили сурово Филоновъ.
— Господинъ одинъ просили передать. Разсказалъ, какая вы и передали.
— Ну что-же простите... — покорно прошептала,
вздохнувъ, Елизавета Николаевна — ничего не
нодѣлаешь.
Она быстро оправила платье и пошла, спѣша,
вся въ тревогѣ, къ дверями. На порогѣ она обернулась къ офнцеру:
— Пожалуйста не идите... Я сама... Это мое
дѣло, не надо ...
И быстро скрылась, готовая встрѣтнться съ
поджидавшими ее на улицѣ мужемъ и разрѣшить,
наконецъ, давно назрѣвавшую между ними вереницу вопросовъ.
*

ж

ж
Елизавета Николаевна вышла на улицу, не
желая терять самообладанія. Но къ ея удивленію
мужа нигдѣ не было. И она осталась среди снующей во всѣ стороны толпы, не удовлетворивъ
рѣшнмости раскаянія, превратившейся въ потребность. У нея даже не явилась мысль возвратиться
въ „Аврору". Она безцѣльно направилась въ
скверъ, гдѣ шалила пестрая дѣтвора, и сѣла на
пустующую скамейку, чувствуя необходимость освоиться съ создавшимся положеніемъ.
— Мало-ли что, — разсуждала она, — это еще
не доказательство... Я могла быть съ Филоновыми
въ гостинницѣ случайно. Ну, я могла заболѣть,

испугаться... Но вѣдь я съ Филоновыми ему не
измѣняла.
Хотя формально она, конечно, была права, но
мысль о томъ, что она лишь не успѣла измѣнить,
вызваланевольную улыбку наея озабоченномъ лицѣ.
— Ахъ, Господи! —почти громко воскликнула
молодая женщина — зачѣмъ и для кого ломать
комедію... Такъ или иначе, а правда лучше всего...
Оейчасъ мнѣ не выкрутиться...
Съ этими мыслями она встала, взяла извозчика и поѣхала домой.
ж

ж

ж
Садурова не было дома и Елизавета Николаевна
въ тоскѣ, всегда предшествующей непріятному
объясненію, стала искать выхода изъ создавшагося положенія. И послѣ продолжительна«) напряженія мысли она, наконецъ, вскочила и произнесла вслухъ:
— Что-же, выйду замужъ за Скроботова. Онъ
меня любить и если бы не Филоновъ, я бы его
также безпрерывно любила. Раньше не имѣло
смысла разводиться съ мужемъ, но теперь я соглашусь на просьбы Скроботова. Я не выношу запутанныхъ положеній. Надо предупредить Скроботова.
Она бросилась къ телефону.
-— Александръ Клавдіевичъ, это я — Елизавета Николаевна. Я много думала надъ тѣмъ, о чемъ
вы мнѣ всегда говорили и согласна съ вами, что
такъ жить невозможно. Трудно разрываться на ча-

сти, тяжело дѣлиться между двумя ревноотями и,
наконецъ, ясно, что все на вашей сторонѣ... Съ
моимъ мужемъ все истлѣло и противно жевать
пережеванное. Мы съ вами уѣдемъ...
— Все это великолѣпно, а какъ же вы поступите съ вашими офицеромъ?
Елизавета Николаевна почувствовала себя такъ,
словно въ нее внезапно влили кипятокъ. Она едва
не выронила трубки и могла лишь тихо, тихо спросить:
-— Вы — видѣли сегодня моего мужа?
— Видѣлъ!
Елизавета Николаевна медленно опустилась въ
кресло. Ея положеніе стало катастрофическими.
— Скроботовъ не такой человѣкъ, чтобы простить, рѣшила ея мысль. Однако, чтобы побороть
отчаяніе, она воскликнула:
— Ну, и чортъ съ ними!
И, подумавъ о поступкѣ мужа, добавила:
— Негодяй!
В ъ комнату вошелъ Садуровъ.
*

*
*

Елизавета Николаевна долго смотрѣла на мужа,
который мрачно помѣстился на стулѣ у окна и съ
угрюмымъ вниманіемъ глядѣлъ на улицу. Онъ
выкуривалъ папиросу за папиросой и, какъ-будто,
не зналъ о присутствіи жены. Наконецъ, Елизаветѣ
Николаевнѣ стало невыносимо; ея состояніе требовало какого нибудь разряженія.
96

— Что это у васъ такой видъ, словно вы опять
проигрались?
ѣдко спросила она, бросивъ вызывающи! взглядTî на мужа.
— Я и проигрался!—коротко отдѣлалоя Садуровъ.
Тогда, видя, что Садуровъ съ ней презрительно играетъ, молодая женщина вскочила и заговорила вызывающе.
— Мнѣ это надоѣло! Это невыносимо! Я не виновата, но и васъ не вишо. При вашемъ отношеніи
ко мнѣ, какъ къ вещи, при вашей небрежности къ
семейной жизни, то, что со мной случилось было
неизбѣжно. Я не наложница, я жена и я имѣла
право на любовь и чувство. Я человѣкъ!
Она прошлась два раза вдоль комнаты [и, остановившись передъ мужемъ, слѣдивпшмъ за ней
своими холодными, испытующими взгядомъ, продолжала:
— Въ сущности, все это было естественно. Я '
не могу жить при такихъ условіяхъ, я не могу
тебя обманывать, я не могу скрывать, хитрить, это
недостойно тебя и меня, нашего обоюднаго уваженія.
Ну что-же, я сознаюсь, я сдѣлала, пошла, была
такая бѣшеная минута. Я не прошу у тебя прощенія, я просто хочу объяснить. Я уйду отъ тебя,
конечно, хотя вѣдь я тебѣ не измѣнила. Правда',
чуть... но чуть вѣдь не считается... Мало ли какое
явилось желаніе... Но факта измѣны не было.
Садуровъ послѣднія слова жены слушали стоя,
какъ будто одервенѣвъ. Наконецъ, блѣдный, необыкновенно взволнованный, отъ того что онъ по-

нялъ, онъ бросился къ женѣ, схватили ее за руки
и заговорили жалобно почти въ слезахъ:
— Да, я вижу, сознаюсь, что довели тебя, оставили одну, ты молодая, хочешь жить... И твое
сознаніе, твое благородство, твоя честность являются наказаніемъ мнѣ за мое отношеніе къ тебѣ. Но
умоляю тебя, подтверди мнѣ: ты все таки не измѣнила мнѣ? Чуть, но не измѣнила? Я бы не перенеси этого.
Тогда свободно и торжественно, молодая женщина подтвердила:
— Клянусь тебѣ, что я тебѣ не измѣнила.
Садуровъ обняли жену и, горячо цѣлуя ее, стали
съ ревнивой жадностью разспрашивать:
— Кто онъ такой, какъ его зовутъ? гдѣ ты съ
ними познакомилась? Ты влюбилась въ него сразу?
Скажи, какъ это было...
Но Елизавета Николаевна взмолилась.
— Я страшно ослабѣла, перестрадала, устала.
Прошу тебя, не разспрашивай меня сегодня... Я
не могу, мнѣ стыдно.
Садуровъ уступили. Но черезъ полъ-часа, лежа
у ея ноги и чувствуя ея ласковыя, теплые пальцы
въ своихъ волосахъ, онъ не выдержали и осторожно
возвратился къ этой темѣ.
— Вотъ никакъ не ожидали... Я тебя, правда,
ревновали, и сильно, но совсѣмъ къ другому... Къ
Скроботову.
— Къ нему? Ты сошелъ съ ума! — воскликнула Елизавета Николаевна. '
98

— Что дѣлать, сознаюсь. Кстати, что онъ подѣлываетъ? Я его давно не видѣлъ.
Садурова подняла на мужа удивленные глаза.
— Но сегодня, вѣдь ты съ ними говорили...
— Съ чего ты взяла? Я мѣсяцъ, какъ не
встрѣчался съ ними.
Елизавета Николаевна сразу замолчала и тревога
изобразилась на ея лицѣ.
•к-

На другой день, въ саду у Елизаветы Николаевны было свиданіе съ Скроботовымъ.
Молодая женщина была блѣдна и зла, Скроботовъ также былъ взволнованъ, но улыбался. Онъ
говорили:
— Обманывать мужа — это въ порядкѣ вещей.
Вы съ ними связаны. Но почему необходимо обманывать любовника? Вѣдь вы могли-бысъ ними
разстаться, когда хотите...
И послѣ короткой передышки онъ продолжали
съ прежними злорадствомъ:
— Когда я случайно увидѣлъ, что вы вошли
съ офицеромъ въ гостинницу, у меня подкосились
ноги. Я хотѣлъ закричать на всю улицу, до того
мнѣ это показалось страшными. И я побѣжалъ за
вами. Но, будучи уже въ корридорѣ, я одумался и
сдержали себя. Для чего, что я исправлю? Однако
чтобы вы ни на одну минуту не подумали о томъ,
что вы меня обманываете, я рѣшилъ послать вамъ
7*

99

свою карточку, но случайно вытащнлъ залежавшуюся у меня карточку вашего мужа... Тогда, чтобы
вамъ отомстить, я сдѣлалъ то, что вы уже
знаете. Яспасъ честь вашего мужа...

Берлинъ 1921 г.

Любовное приключеніе.
I.

— Другъ мой, вы сегодня опредѣленно въ плохомъ настроеніи. Что съ вами?
— Ахъ! Я вчера, повидимому, сдѣлалъ колоссальную ошибку и глупость.
Люди, обмѣнявшіеся этими фразами, сидѣли
рядомъ на очень болыпомъ и очень мягкомъ диванѣ. Они почти тонули въ объятіяхъ этого турецкаго исполина. Собесѣдники курили папиросы и
медленно, какъ-будто нехотя, прихлебывали кофе
изъ мішіатюрныхъ, яркихъ чашечекъ.
Одия'ь изъ собесѣдниковъ былъ молодъ и красивы Онъ былъ прекрасно выбрить, губы его были
почти женскія, короткая, пухлыя и красныя.
Овальное лицо его было блѣдное, съ легкимъ
смуглымъ налетомъ.
Что же касается его сосѣда, то онъ не былъ
старъ, но его небольшая сѣдая бородка выдавала
его долгій жизненный' опытъ.

Первый Еопрось принадлежали ему, и понятно,
НТО колоссальную ошибку и глупость сдѣлалъ его
молодой другъ, по фамиліи Блахидинъ; фамилія
же первого была иностранная: — Планкетъ.
Такъ какъ Планкетъ зналъ, что Блахидинъ никакими рискованными дѣлами не занимался, то онъ
увѣренно спросилъ его.
— Ошибка и глупость, конечно, романическаго
характера?
Молодой человѣкъ глубоко вздохнули, выпустили попутно изъ груди табачный дымъ и произнеси скорбно.
— Ужасная исторія!
— Разскажите!
— Я вами все доложу потому, что я чувствую
потребность подѣлитвся съ кѣмъ-нибудь моими
удивительными впечатлѣніями. Наконецъ, я нуждаюсь въ вашемъ совѣтѣ.
— Тѣмъ лучше, — говорите!
— Я влюбился!
Блахидинъ опрокинули надъ своими ртомъ чашечку и стали вытягивать оттуда послѣдніе оста- *
тки кофе. Планкетъ закурили новую папиросу.
— Въ кого, когда, гдѣ и какъ?
— О! Это цѣлая исторія!
— Зачѣмъ эти возгласы? Приступите лучше къ
вашему разсказу. Я чувствую, что это должно быть
интересное приключеніе.
102

Молодой человѣкъ въ свою очередь взялся за
портъ-табакъ, закурили и, сбивая ногтемъ пепелъ
съ папиросы, медленно, не глядя на Планкета, начали свой разоказъ.
П.
Въ любви существуешь инстинктъ, какой-то непреложный законъ, осуществляемый при помощи
случаевъ, составныхъ частей природы любви.
Любовь: — это
смерть....

фатальность,

какъ

жизнь

и

Однажды въ театрѣ я увидѣлъ даму, произведшую на меня очень сильное впечатлѣніе своей
наружностью. Настроеніе, овладѣвшее мною при
этой встрѣчѣ, было удивительное по своей сложности. Дама взглянула на меня совершенно просто,
а между тѣмъ я, схвативъ и почувствовавъ содержаніе этого короткаго взгляда, поняли, что онъ не
можешь и не долженъ остаться безрезультатными.
Я ушелъ изъ театра съ уверенностью въ душѣ,
что неизвѣстная будетъ думать обо мнѣ сегодня, а
можетъ быть и въ слѣдующіе дни, также какъ
я о ней.
Недѣлю я находился поди обаяніемъ этой
встрѣчи. Я уже стали скучать по этой женщинѣ и
не выходили изъ дому безъ тайной надежды,
гдѣ-нибудь ее встрѣтить.

Увидѣлъ я ее лишь черезъ недѣлю на какомъто концертѣ и немедленно убѣдился, что она
ждала меня. Это для меня послужило доказательствомъ того, что она всю недѣлю искала меня
также какъ я ее.
Лишь только я вошелъ въ залъ, я увидѣлъ ея
глаза. Они встрѣтилн меня блескомъ и радостью.
Ахъ! какой это былъ праздники для моего сердца! Оно тогда билось торжественно, съ особой четкостью.
Весь вечерь наши взоры безпрестанно сближались съ нѣжностью и грустью, намъ опредѣленно
было тоскливо другъ безъ друга и неизбежность
нашего свиданія назрѣвала...
Неизвѣстная вела себя, съ точки зрѣнія обіцественныхъ строгостей, безупречно. Ни одной
улыбки по моему адресу, никакого намека на то,
что принято называть «авансомъ». Никакого слѣда
авантюрной пошлости, далекаго обѣщанія или
надежды...
Но въ ея глазахъ жило предчувствіе грядущей
нашей близости...

III.
Я опредѣленно стали тосковать по моей прекрасной незнакомкѣ. Я' ничего не говорю о ея наружности по той причинѣ, что это безполезно. Чѣмъ
подробнѣе происходить описаніе внѣшности чеки

ловѣка, тѣмъ меньше получается о немч, предотавленіе.
Я начали искать болѣе частыхъ . встрѣчъ ст>
нею и, однажды, проводили ее, издали, до ея дома.
Такими образомъ я получили возможность ожидать ее, слѣдить за ней, а главное — видѣть ее.
Мое повѳденіе встрѣчалось ею съ выраженіемъ
грусти. Лицо ея, вообще, было всегда серьезное, но
взоръ ея какъ-будто насыщался моими взглядами
и становился полнѣе и выразителънѣе, обнажая
опредѣ|:енныя переживанія.
Такъ загорался, противъ нашей воли, натпъ романъ, всходило наше чувство.
Все шло постепенно, издалека, затѣмъ все ближе и ближе. Природа событій дѣдала свое дѣло,
отъ нихъ нельзя было уклониться, и, однажды, я
стояли нередъ ней счастливый, робкій н безмолвный.
Свершилось: меня представили ей ея' мужъ.
Фамиліи ея я не назову. Имя ея — Татьяна
Александровна.
Она встрѣтила меня безразлично, почти угрюмо, и, также какъ я, ничего не сказала, лишь подала мнѣ вяло холодную руку. Мнѣ даже показалось, что она была встревожена.
Мужъ ея, извѣстный адвокатъ, зовутъ его
Андрей Федоровичи. Я не искалъ знакомства съ
ними. Это произошло совершенно случайно. Когда
насъ знакомили, я даже не знали, кто онъ, потому
что при ветрѣчахъ съ Татьяной Александровной я

не обращали вниманія на господина, въ обществ® котораго она. находилась.
Познакомился я съ ними въ клуб®, въ которомъ до тѣхъ поръ никогда не бывали и въ который явился случайно, безъ всякой
причины
и дѣла.
Несомнѣнно, мною руководили роки...
Я не буду васъ знакомить со всѣми подробностями нашихъ отношеній, приведшихъ къ первому
поцѣлую. Но съ первыхъ же нашихъ словъ ясно
было, что все это лишь формальность, долги условности, что все рѣшено за насъ, и что мы играемъ
въ открытую игру. И все-таки мы принуждены
были вести ее, крѣпиться, отстраняться другъ отъ
друга, пока, наконецъ, наши губы не сомкнулись.
Этотъ поцѣлуй былъ самыми естественными поступкомъ съ нашей стороны, неизбѣжнымъ и простыми.

IV.
Когда вы любите, все ваше существованіе становится какъ-то полнѣе, сильнѣе и ярче. Настроеніе ваше окрыляется, свѣтлѣетъ, въ немъ поселяется какая-то торжественность. Ваша жизнь
теряетъ однотонность, вы перестаете чувствовать
тягости вашихъ привычекъ. Душа ваша освѣжается, наполняется пріятнымъ и неопредѣленнымъ безпокойствомъ. Вы вырываетесь изъ тн106

сковъ однообразной повседневности, перебираетесь
вт. міръ радостныхъ и новыхъ упованій.
Ни одного слова любви не срывалось съ нашихъ
губи до, и далеко поел®, перваго поцѣлуя. Это
слово какъ-будто было лишними подчеркиваніемъ, мы прошли мимо символа и стихійно
обратились къ сути.
Наши сердца пришли въ соприкоеновеніе, души
столкнулись, нервы сплелись въ одинъ узелъ. Мы
даже не задумывались о характер® нашей любви,
какъ не задумывались о томъ, почему мы дышемъ
и двигаемся.
Несмотря на это, наши романъ не доходили до
той черты, преодолѣть которую было почти неизбѣжно, какъ-будто необходимо. для полноты и заключителънаго аккорда страсти, чувствъ, нѣжности, ласки и поцѣлуевъ.
Мы объ этомъ какъ-то не заботились. Мнѣ казалось это неважными, хотя я въ то же время считали это неизбѣжнымъ. Вѣдь эта физіологичеокая
подробность принципіально была рѣшена уже нашими отношеніями и не имѣла въ сущности такого
глубокаго значенія. Оно ничего не прибавило бы
къ нашими чувствами, и потоми искусственно опѣшить съ ней, только ради формальности, я не считали необходимыми.
Я остерегался нарушить красоту нашихъ отношений поспѣшнымъ исполненіемъ обычаевъ любви.
Несомнѣнно, личность моей подруги нѣсколько
настраивала меня на такой идеалистйческій ладъ.

Въ ея ласкахъ и поцѣлуяхъ чувствовались строгость и ароматъ какой-то тайны, и никакъ не создавалось то состояніе, когда мужчина бросается
на женщину.
Вообще, ç ея жизни внѣ нашихъ чувствъ мы
какъ-то не говорили. А между тѣмъ, у нея былъ
сынъ, мужъ, были и родители и т. д.
Мы какъ-то завязли въ лиризмѣ нашей любви,
сплетавшемъ наши души тонкими наетроеніями,
фантазіей и очаровательными прикосновеніями.
Одт-імъ словомъ, первая фаза нашего романа затянулась. Была весна и все прочее, и мы больше занимались отвлеченностями въ любви.

У.
Но вотъ, выдался одинъ несносный, холодный
велеръ, почти осенній, вызвавшій потребность
тепла и уюта. Мужъ Татьяны Александровны отправился грѣться въ клубъ, а я послѣ чая удалился
съ Татьяной Александровной въ его кабинеты очень
пріятный своей тѣснотой, мягкой мебелью, коврами,
полусвѣтомъ, темнымъ тономъ и нѣкоторой духотой. Даже голосъ человѣческій здѣсь былъ какойто придавленный; онъ терялъ свою звучность и не
уходилъ отъ говорившаго, но зато пріобрѣталъ тонъ
интимности и. сердечности.
Я бросился на гостепріимный, широкій и вмѣстительный ковровый диванъ, и въ этомъ мягкомъ,
108

уютномъ логовищѣ какая-то прянность стала обволакивать мое сердце. Въ немъ заерзалъ предвѣстникъ сладострастія, и когда я прижался къ Татьянѣ, горячіе токи пошли по моему тѣлу, стали разростатъся, объединяться и озарять меня лучами
сладкаго и трепетнаго желанія.
Мои настойчивые поцѣлуи встрѣтили открытый,
сочный привѣтъ ея влажныхъ и какъ-будто вспухшихъ отъ страсти губъ. Чувственность сжала насъ,
отъ объятій вкусно заболѣло сердце и стало сладко
меркнуть іоознаніе, но тутъ, совершенно неожиданно, Татьяна оказала мнѣ энергичное сопротивленіе... И когда мы, поелѣ короткой, безрезультатной для меня борьбы, наконецъ, утомленные снова
находились рядомъ, въ моемъ остывавшемъ отъ
страсти мозгу завязь вопросы почему Татьяна
уклонилась отъ меня? Наша пауза дышала уже тягостными недоразумѣніемъ. Было ясно, что обойти
молчаніемъ этотъ вопросъ не удастся. Я насторожился.
Татьяна устало повернула ко мнѣ голову и спросила, положивъ мягкую и теплую ладонь на мой
лобъ.
— Милый, ты на меня сердишься?
— Нѣтъ... но я ничего не понимаю...
— Я тебя люблю!
— Тѣмъ болѣе!
Татьяна мнѣ ничего на это не отвѣтила, но черезъ нѣсколько минуть я вскочнлъ полный безпокойотва: лицо Татьяны было мокро отъ слезь. Она

рыдала молча, ж порывъ жалости и стыда бросидъ
меня къ ней.
— Что съ тобою, умоляю тебя!
Я приподняли ее, стали цѣловать мокрые глаза,
щеки, волосы, шею, пальцы рукъ, колѣни, все что
могъ. Я былъ крайне смущенъ этой сценой, не
зналъ чѣмъ объяснить ее и прежде всего старался
угадать, какъ я долженъ теперь себя вести, чтобы
не оказаться безтактнымъ, пошлымъ или глупыми.
Я сознавали, что горе Татьяны настоящее, къ которому надо отнестись серьезно и осторожно. Предчувствіе какого-то осложненія въ нашихъ отношеніяхъ сильно огорчило меня. Я напрягали мысль,
чтобы угадать печаль Татьяны.
— Я очутилась въ очень тяжеломъ положеніи,
начала тихо Татьяна, не глядя на меня, какъ будто
она обращалась къ пространству, но я боюсь, что
вы не поймете меня и не посочувствуете мнѣ. Эгоизмъ любви не допустить васъ отнестись объективно къ моими чувствами....
'Гутъ она была остановлена снова порывомъ
рыданій. Я въ исиугѣ схватили ее въ объятія, и
она, въ отчаяніи, воскликнула на моей груди:
— Ахъ! если бы вы знали, какъ я люблю моего
мужа!
VI.
Я оторопѣлъ, и, сознаюсь, почувствовали себя
очень неловко. Но мое положеніе облегчила Татьяна
но

Александровна, которая учла сложность минуты
и возбужденными голосомъ обратилась ко мнѣ.
— Дорогой мой, не предполагайте, что я надъ
вами смѣюсь. Я очень страдаю. Меня необходимо
пожалѣть.
— Я ничего не понимаю! глухо отвѣтилъ я, и
вообще я не знаю, какъ я долженъ поступить...
Успокойтесь и разскажите мнѣ просто: въ чемъ
дѣло? Согласитесь, что тутъ безъ голой откровенности нельзя будетъ обойтись. Поймите это и перестаньте меня мучить.
— Я сама не знаю, какъ это можетъ быть, а
между тѣмъ это такъ, жалобно начала Татьяна,'—
я была совоѣмъ молоденькая, когда полюбила своего мужа. Я не помню подробностей этого моего
перваго романа, но вѣдь съ внѣшней стороны всѣ
романы только забавны и скучны. Они содержательны лишь для тѣхъ, кто ихъ переживаетъ. Я
даже не знаю, чѣмъ мой мужъ покорили меня, и,
можетъ быть, все это было во мнѣ, а не въ не'мъ'
въ моей потребности любви. Но мой мужъ, будучи
почти вдвое старше меня, былъ въ то ж'е время
красивыми человѣкомъ, умными, добрыми, слокойнымъ и интересными. Онъ съумѣлъ создать мнѣ
прекрасную жизнь, оградить ее отъ всѣхъ семейныхъ пошлостей. Его любовь ко мнѣ была такая
трогательная, забота была такая тщательная, мы
такъ слились въ нашихъ привычкахъ и вкусахъ,
его отношеніе ко мнѣ такъ сильно закрѣпило во
мнѣ потребность въ его вниманіи и любви, что я

перестала понимать мою жизнь безъ его близости
и совѣтовъ. Его вліяніе на меня настолько безгранично, что никакая ваша ласка не сможетъ меня
отрѣшить отъ мысли о немъ. Даже когда я тоскую
по васъ и думаю о васъ, когда я страдаю отъ нахлынувшаго на меня чувства къ вамъ, я ищу облегченія и утѣшенія около моего мужа, около его
нѣжности. Онъ находитъ возможность успокоить
меня въ моей горести, которую онъ угадываетъ, не
зная ея причины. Онъ мой отецъ, братъ, другъ,
супруги и боги!
— Но въ такомъ случаѣ, какъ же вы любите
меня? уныло прошептали я, подавленный восторженными преклоненіемъ Татьяны передъ ея мужемъ.
— Люблю, какъ свою душу люблю! воскликнула
въ отчаяніи Татьяна. Я въ настоящее время безъ
васъ жить не могу. Я не знаю, что мнѣ дѣлать, что
со мною, какъ это можетъ быть...
Она закрыла лицо руками, но, послѣ долгаго
молчанія, заговорила снова.
— Когда я лежу, прижавшись къ нему, и думаю
о васъ, мнѣ такъ хорошо, я такъ счастлива. Когда
я около него, я здоровѣю, я словно наполняюсь соками жизни, мнѣ такъ уютно, такъ спокойно, я
убаюкиваюсь его дыханіемъ и успокаиваюсь. Мнѣ
кажется, словно я лежу за десятью стѣнами, охраняемая отъ всѣхъ непріятностей, горя, обиды, тяжестей жизни, отъ всего міра, его ужасовъ, случай112

яостей. Я около него какъ ребенокъ, и онъ часто
меня ласкаетъ какъ ребенка.
— Если бы вы не встрѣтились со мною, продолжала нослѣ тяжелаго вздоха молодая женщина,
я была бы очень счастлива. Бю я предчувствовала
васъ, ваше появленіе въ моей жизни. Я словно
ждала васъ. Не зная вашего лица, я мечтала о васъ,
потребность въ васъ жила во мнѣ и вносила въ
мою жизнь безпокойство. И я теперь все время думаю о томъ, и страдаю отъ того, что вы одинъ
другому не мѣшаете въ моемъ сердцѣ. При всей
моей любви къ вамъ, вы замѣнить мнѣ моего мужа
не можете. Съ нимъ мнѣ слаще о васъ мечтать, я
острѣе испытываю то волненіе, которое вы несете
мнѣ. Съ нимъ мнѣ не скучно скучать по васъ, но
еслибы я сейчасъ его лишилась, весь міръ, и вы
съ нимъ, потеряли бы для меня все свое значеніе,
ушла бы потребность въ вашей любви. Я сама не
понимаю, что это такое, но это такъ. Когда я отъ
него перехожу къ вамъ, я переживаю восторгъ,
когда же я отъ васъ перехожу къ нему — я испытываю счастье.
Татьяна Александровна закрыла свое пылающее
лицо руками, затѣмъ она взяла мою руку и проговорила печально:
— Я не боюсь, что мой мужъ узнаетъ о моей
измѣнѣ, я страшусь того, что онъ узнаетъ о моей
любви къ вамъ. Онъ не повѣритъ тому, что я, любя
васъ, попрежнему люблю его.

Я взялъ руку Татьяны, перецѣловалъ медленно
ея пальцы и проговорилъ почти спокойно.
— Дорогая моя, мнѣ ли на васъ сердиться? Если
даже что-либо мнѣ и непонятно, то для меня несомнѣнно то, что вы искренни и правдивы. Дѣло
вѣдь не въ томъ, что вы или я назовемъ любовью,
a дѣло въ томъ, что мы чувствуемъ и переживаемы
Я обнялъ ее и продолжали.
—- A затѣмъ, ту жертву, которую вы требуете
отъ меня, я принесу вамъ съ легкими сердцемъ. Эта
жертва будетъ оригинальна и, я полагаю, напрасна,
потому что сущность нашихъ отношеній останется.
Вашъ капризъ меня скорѣе забавляетъ, чѣмъ озабочнваетъ. А если нѣсколько пострадаютъ инстинкты, то вѣдь это уже не такъ важно. Я буду
считать себя, такъ сказать, женихомъ любви, и посколько жизнь вытерпитъ, дамъ вамъ возможность
ее обманывать. Повидимому, мнѣ суждено въ
моей жизни натолкнуться на второй крайне интересный романическій случай, по оригинальности
своей рѣзко противоположный оригинальности прошлаго моего романа.
Женщины, какъ извѣстно, любопытны. Моя рѣчь
привела Татьяну Александровну въ восторгъ. Она
вдругъ нѣсколько разъ такъ вкусно меня поцѣловала, что я едва не пожалѣлъ о взятомъ на себя
нѣсколько минуть тому назадъ обязателъствѣ. Затѣмъ, заглядывая мнѣ въ глаза, она воскликнула.
114

— Разскажите мнѣ, пожалуйста, о томъ случаѣ,
о которомъ вы теперь вспомнили. Я чувствую, что
это будетъ очень занимательный разсказъ, и надѣюсь, что онъ меня нѣсколько развлечетъ. А то
мои нервы едва выдерживаютъ...
Татьяна прижалась ко мнѣ, положила головку
на мое плечо, и я медленно начали разсказывать
ей о крайне оригинальномъ и загадочномъ приключеніи въ моей жизни. Если бы я не былъ героемъ
его, я бы ни за что не повѣрилъ въ возможность
такого случая.
И, о другъ мой! когда я кончилъ свой разсказъ,
съ Татьяной Александровной произошла поразительная перемѣна. Она была необыкновенно потрясена моей исповѣдыо. Лицо ея и тонъ были полны
презрѣніемъ ко мнѣ.
Она словно обрадовалась тому, что я своимъ разсказомъ съумѣлъ оттолкнуть 'ее отъ себя, помогъ
ей освободиться отъ тисковъ любви. Я палъ въ ея
глазахъ навсегда. И дѣйствительно, надо было быть
опредѣленнымъ болваномъ, чтобы передавать любимой женщинѣ, которая тебя уважаетъ, такую исторію, какую я ей разсказалъ. Сколько я ни вывертывался, ничего уже не помогло. И къ досадѣ своей
я видѣлъ, что она крайне рада тому, что во-время
не отдалась мнѣ...
Блахидинъ умолкъ, переводя духъ, и съ видомъ
сильнаго огорченія закурилъ папиросу. Его же собесѣдникъ, наоборотъ, бросилъ папиросу въ пепельницу и медленно, но четко начали:

— Дорогой мой, хотя я не женщина, но также
очень любопытенъ. Согласитесь, что послѣ вашихъ
словъ эта болѣзнь не можетъ не вспыхнуть во мнѣ
со страшной силой. В ы просто провоцируете мое
любопытство, нельзя же издѣваться надъ человѣкомъ. Прошу васъ, разскажите и мнѣ исторію, которая могла уничтожить въ корнѣ такую сногсшибательную любовь, какой .любила васъ Татьяна Александровна. Клянусь вамъ, что бы вы мнѣ не разсказали, я не стану васъ презирать, не разочаруюсь
въ васъ и не перестану васъ любить. Наоборотъ,
люди, которые годны съ какой-либо стороны на
исключителъныя приключенія, несомнѣнно выше
толпы и должны быть въ какомъ либо отношеніи
интересными субъектами. Дорогой мой, я слушаю
васъ своими ушами, сердцемъ и мозгами. Не мучайте меня!
Блахидинъ закурилъ другую папиросу и безъ
всякихъ предисловій, ровными голосомъ, разсказалъ Планкету слѣдующій случай изъ своей жизни.

VIII.
Это было позднею весной, почти лѣтомъ, тогда,
когда мнѣ минуло двадцать лѣтъ... Даже не вѣрится, что было время, когда мнѣ было двадцать
лѣтъ, a вѣдь это было всего нѣсколько лѣтъ тому
назадъ. Въ теченіе этого времени я выросъ, разбогатѣлъ, а тогда я былъ на послѣднемъ курсѣ уни116

верситета и только молоди, но молоди во всѣхъ отношеніяхъ. Часто вмѣсто пищи я долженъ былъ
оставаться только со своими хорошими аппетитами,
мое здоровье, вмѣсто платья, охраняло меня отъ
простуды, моя фантазія замѣняла мнѣ радости
жизни. Но деньги, деньги, ничто мнѣ не могло ихъ
замѣнить. А я былъ опредѣленно безъ денегъ!
Во мнѣ бурлили всѣ потребности жизни, но
безъ денегъ я бродили по огромному городу, какъ
въ клѣткѣ.
Я вертѣлся среди колоссальныхъ рынковъ, набитыхъ всевозможной пищей, передъ театрами,
между женщинами...
Ахъ, Господи! какими женщинами! Если бы я
моги теперь подойти къ ними съ желаніемъ той силы, какое обуревало меня тогда, я сталъ-бы источникомъ такого наслажденія, о какомъ только могла мечтать природа. Но мнѣ все было недоступно,
потому что я былъ бѣденъ. Проклятая бѣдность!
Я никогда, никогда не забуду того пахучаго, весенняго вечера, темнаго, властнаго, который душили меня своими ароматами, объединявшими
небо, воздухъ, землю, ночь, звѣзды, душу, кровь,
тѣло, все, все... Я стояли среди городского парка
надъ рѣкой, восхищенный н до тоски неудовлетворенный въ неопредѣленныхъ, но могучихъ потребностяхъ.
Какъ чуденъ Божій міръ, и какъ ужасна
жизнь! Она всѣмъ даетъ аппетитъ, но не всѣмъ
даетъ пищу. Она насъ щедро снабжаетъ всѣми

желаніями, но только желаніями... Въ этомъ отношеніи она всѣхъ зло равняетъ. Но удовлетворять свои желанія могутъ лишь немнопе.
Въ этотъ памятный вечеръ я готовъ былъ проглотить весь міръ и сжать въ моихъ объятіяхъ землю только потому, что она женскаго рода. И вотъ,
въ этотъ моментъ все произошло, какъ въ сказкѣ...

IX.
На скамейку, на которой я сидѣлъ и мечталъ,
опустилась какая-то таинственная фигура. Лица
этого господина я не могъ разсмотрѣть. Мягкая
шляпа его была надвинута на лобъ, скорѣе на
очки, высокій воротникъ лѣтняго пальто закрылъ
уши и щеки неизвѣстнаго. Я по дальнѣйшимъ обстоятельствами догадался, что мой сосѣдъ маскировался умышленно, но тогда я отнесся къ нему
безъ всякихъ подозрѣній. Онъ подвинулся ко
мнѣ, долго закуривалъ папиросу, разглядывая меня искоса, и затѣмъ протянули мнѣ раскрытый
портсигаръ. Я безъ всякихъ церемоній взялъ папиросу, и когда я стали затягиваться съ видимыми удовольствиемъ ея дымомъ, мой сосѣдъ
ловко, слово за слово, втянули меня въ разговори.
Надо сознаться, глупый я тогда былъ человѣкъ!
Онъ узнали постепенно всего меня, мое имя, фамилію, годы, жизнь, мою нужду, мои чаянія и
упованія. Онъ былъ очень привлекателенъ, этотъ
118

человѣкъ, своими добрыми взглядомъ, пріятными
манерами и сердечностью. Когда же онъ, въ заключеніе, предложили мнѣ поужинать вмѣстѣ, то
расположили меня этими къ себѣ необыкновенно.
Завели онъ меня въ довольно приличный ресторанъ, потребовалъ для меня прекрасный ужинъ и
вино, которыми я отдалъ должную честь. Риску я
никакому не подвергался. II чего мнѣ, собственно,
было безпокоиться? Я даже не придавали никакого значенія тому обстоятельству, что мой спутники мало ѣстъ и ничего не пьетъ. Для меня моего аппетита было достаточно, а до другихъ мнѣ
не было никакого дѣла.
Я выпили, правду сказать, изрядно. И вотъ
въ минуту легкомысленной болтовни, мой новый
знакомый съ загадочной улыбкой увѣдомилъ меня, что въ меня влюблена женщина,.
X.
В ы знаете, какое впечатлѣніе производитъ на
мужчннъ такого рода факты, какъ у нихъ внезапно подымается ихъ гордость и самомнѣніе самца. Самый безобразный мужчина не удивится,
если въ него влюбится прекраснѣйшая женщина.
Онъ будетъ считать это обстоятельство вполнѣ
естественными. Законъ ли это природы или самонадѣянность мужчины, я не знаю, но меня не
смутила исключительность такого случая.

Радостно и возбужденно я заинтересовался той,
которая обратила на меня свое вниманіе, н уже
почувствовали влеченіе къ неизвѣстной женщинѣ.
Я дико пожелали ее сейчасъ же здѣсь, мои объятая были уже раскрыты для нея. Я былъ въ восторгѣ отъ внезапной интриги и охотно повѣрилъ
глупому объясненію моего сосѣда, что моя нензвѣстная возлюбленная видѣла меня нѣсколько
рази около студенческой столовой и влюбилась въ
меня.
Со мною сидѣлъ нѣкто вродѣ дьявола-сооблазнителя. Онъ сталъ руководить мною, какъ руководишь лошадью, осломъ или верблюдомъ.
Я тогда могъ повѣрить сказкѣ, всякой фантазіи и лжи. Безпечная молодость разрѣшала мнѣ
все. И мой сосѣдъ сдѣлалъ мнѣ, наконецъ, предложеніе, которое теперь заставило бы меня выпучить глаза отъ недоумѣнія, а тогда показалось
мнѣ только забавными. Ха! моя возлюбленная
желала остаться для меня тайной, такъ какъ моя
молодость и неопытность не гарантировали ее отъ
моей нескромности.
Я былъ на все согласенъ. Если бы мой романъ въ тотъ день не получилъ благополучнаго
исхода, я, вѣроятно, чувствовали бы себя въ извѣстной степени несчастными. Я, какъ сейчасъ,
помню мою таинственную поѣздку въ закрытомъ
экнпажѣ, по темными улицамъ, странное поведеніе
моего спутника, который и ухаживали за мной и
въ тоже время словно сторожили меня и сторо120

нился меня. Онъ такъ ловко устраивался, что я
дикакъ не могъ настоящими образомъ рассмотреть его, и его физіономіи я такъ и не усвоили.
Все въ жизни въ эту минуту для меня было
нипочемъ, но все-таки хмель стала изъ меня улетучиваться, а сердце билось съ той сладкой робостью, когда оно предвкушаешь женскую близость,
поцѣлуи и тому подобное . . .
Наконецъ, мы подъѣхали къ какому-то подъезду и нодъ руку стали подниматься по слабо
освещенной лестнице. Я уже сталъ слегка дрожать отъ волненія, предчувствуя исключительную
сцену и встречу.
Мы очутились въ совершенно темной передней,
откуда я попали въ слабо освещенную комнату,
какъ-то странно меблированую. Были и картины,
и позолота на потолке, и диванъ съ креслами,
коверъ, а въ общемъ — впечатленіе какой-то пустоты, отсутствіе уюта, чего-то здесь недоставало.
Мой спутники тихо мне сказали.
— Я надеюсь на вашу честность и благородство. Не пытайтесь узнавать, какая дама васъ
ожидаетъ въ следующей комнате.
Онъ указали мне на опущенную красную
портьеру и продолжали.
— Все равно, вы ничего не добьетесь, а только произойдешь ужасный скандалъ. Вы заставите
эту даму покончить съ собой за то, что она вами
доверилась. Я ея слуга и передаю вами ея просьбу.
Она не въ снлахъ отказаться отъ васъ и потому
121

рѣшаетея на такой страшный рискъ. Во всякомъ случаѣ, съ нашей стороны всякія предосторожности приняты, чтобы вы не могли насъ обмануть
и погубить. Считайтесь съ этимъ: мы надѣемся
на ваше рыцарство,
Я былъ очень смущенъ и немного упалъ духомъ. У меня даже мелькнула мысль: «Не уйти
ли?». Но затѣмъ я снова вошелъ во вкусъ приключенія и интриги и сталъ очень искренно убѣждать спутника въ моей честности. Онъ, повидимому, сразу повѣрилъ мнѣ, но все-таки спросилъ:
— При васъ спичекъ нѣтъ?
Я поспѣшилъ убѣдить его въ противномъ, и
онъ окончательно успокоился. Онъ наклонился къ
моему уху и шопотомъ произнесъ:
— Раздѣвайтесь здѣсь и идите туда—-онъ указалъ мнѣ снова на красную портьеру, — она тамъ
васъ ждетъ, не стѣсняйтесь. Будьте спокойны во
всемъ. Я тушу свѣтъ.
Онъ. подошелъ къ стѣнкѣ, и комната погрузилась въ темноту. Затѣмъ скрипнула дверь, снова
захлопнулась и щелкнули въ дверяхъ замокъ.
Насъ заперли.

XI.
Все было тихо.
Я нѣсколько минутъ стоядъ въ нерѣшительности; у меня снова явилась мысль о томъ, не по122

пробовать ли уйти отсюда. Но моментъ безпокойства быстро испарился, потребность въ любовномъ
приклгоченіи побѣдила. Я не раздѣлся здѣсь,
какъ предложили мнѣ мой неизвѣстный знакомый, а предпочелъ войти въ слѣдующую комнату,
которая прельщала меня женскнмъ тѣломъ и обилиями.
Я смѣло раздвинули красныя портьеры, переступили пороги и снова очутился въ темной комнатѣ.
— Что за чертовщина, подумали я, здѣсь, кажется, никого нѣтъ. Но я сейчасъ же вздрогнули
отъ донесшагося до моего слуха характерна«)
скрипа кровати, когда на ней поворачивается человѣкъ. Затѣмъ я ухватили своими изощренными слухомъ не то вздохи, не то шопотъ. Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ я сталъ энергично шарить руками.
Я дѣйствовалъ инстинктами и быстро ощутили въ рукахъ подушки, затѣмъ спинку кровати.
Немедленно пальцы мои коснулись тѣла, волосъ.
Словно защищаясь, чьи-то руки схватили мои
пальцы, и сладкіе токи опутали меня. Я загорѣлся сразу и съ порывомъ дикаря схватилъ женщину. Я ее почувствовали съ головы до ногъ, и
казалось, что мы въ концѣ концовъ смѣшаемся,
навсегда, въ .одинъ коми тѣла...
О! великая ночь любви, я никогда не забуду
ее. Это былъ настоящій праздники полови. Онъ
никогда, не повторится. Увы! никогда!..

Блахидинъ умолкъ, но послѣ короткаго раздумья продолжали свой разсказъ уже болѣе сдержанно.
-— Я ушелъ лишь по настоянію моей таинственной любовницы. Поди конецъ этого замѣчательнаго свиданія я страдали отъ потребности
увидѣть ее, посмотрѣть въ тѣ глаза, которые я
такъ долго цѣловалъ. Но она потребовала, чтобы
я ничего не предпринимали для этого, и я принужденъ былъ покориться.
При послѣднемъ же прощальномъ поцѣлуѣ на
лицо женщины уже была наброшена какая-то матерія. Моя возлюбленная рѣшнла, что предосторожность тутъ не помѣшаетъ. Впрочемъ, я недолго настаивали. Я былъ пресыщенъ любовью,
устали и чувствовалъ себя счастливыми.
Для меня не было никакого сомнѣнія, что
моя любовница молода и прелестна. Всѣ впечатлѣнія пережитой ночи создавали во мнѣ эту увѣренность. Одѣвшись, я поплелся въ первую комкомнату, и лишь только я переступили пороги,
какъ щелкнули выключатель со свѣтомъ.
— «Ну, пора! быстро обратился ко мнѣ мой
спутники, прощайте!»
Онъ отворилъ дверь и продолжали.
— Вотъ лѣстница, спуститесь по ней и идите
съ Богомъ.
Я поспѣшно направился по слабоосвѣщенной
лѣстницѣ къ выходу. Дверь была не заперта, и
достигнувъ улицы я жадно стали набирать въ
124

легкія свѣжій, влажный воздухъ. Меня одолѣла
потребность одиночества, отдыха и спокойствія.
Когда я добрался наконецъ до своей постели, я
долго лежали безъ сна, но я сладко' до разсвѣта
мечтали. Все происшедшее витало въ моихъ воспоминаніяхъ полусказкой. Лишь когда въ комнату заглянули первый лучъ солнца, который я
еще помнили, я заснули, заснули такъ, какъ, вѣроятно, никогда въ жизни больше спать не буду.

XII.
Разсказчикч. умолкъ.
Нѣсколько минуть Планкетъ не спускали съ
него задумчиваго взгляда и, наконецъ, загадочно
улыбнулся,
— Ну, и что-же? задали онъ вопросъ, больше
къ вамъ, конечно, не обращались за услугами подобнаго рода?
Молодой человѣкъ широко улыбнулся.
—- Нѣтъ! Я вамъ не досказали еще очень интересной подробности. Когда я проснулся, то наглели въ своемъ карманѣ триста рублей денегъ.
Планкетъ весело расхохотался.
— Вѣроятно, это были первый деньги, заработанный вами тяжелыми трудомъ? спросили онъ
лукаво.
Тутъ Блахидинъ печально вздохнули.

— Повидимому, замѣтилъ онъ, я своими легкомысленными коментаріями по поводу этого происшествія вызвали отвращеніе к ъ моей личности
у Татьяны Александровны. Но я вѣдь не виновата, что молодость и нужда часто сводятъ людей съ пути нравственности. Къ тому же я не
зналъ, что мнѣ за это заплатятъ; возвратить деньги я также не мота. Но сколько я ни старался
доказать Татьянѣ Александровиѣ,. что я въ сущности являюсь жертвой этого случая, она ничего
и слышать не хотѣла. Внечатлѣніе на нее моя
гнусность произвела чрезвычайное. Она была совершенно убита этими.
— Я думаю! глубокомысленно произнеси Планкетъ и, нослѣ короткой паузы, спросили.
— Когда вы предполагаете съ ней снова увидѣться?
Блахидинъ удивленно на него взглянули.
•— Я вѣдь вамъ сказали, что она почти прогнала меня.
— И вы не особенно страдаете?
— Мое чувство къ этой женщинѣ не заставило
меня похудѣть, но я словно пропитанъ ею; я безпрерывно чувствую ароматъ ея губъ, тѣла, волосъ,
также пудры, духовъ, всего, всего...
—• Несомнѣнно, это острое увлеченіе, вставили
фразу Планкетъ.
— Я не знаю, къ чему это приведешь, но теперь, когда она оттолкнула меня отъ себя, я го126

сГтатаян:йР"ШИТЬСЯ' ^

~

—

я

- Чувственность, какъ коксъ : она еще бо
• Р а с к а л я е т с я , если ее побрызгать водой
'

г —

п

— '

н

о

в

~

же силы, какая тянеть меня теперь къ

~
ТатьТѣ

загадочную ночь. ^Саки
бj дто я былъ отравленъ тѣми поцѣлуями и отя
отрава мутила меня все время. Моя кровь то
сковала но тѣмъ офьятіямъ. И мота ли в р е д н о
латать, что эта ночь убьетъ любовь ко мнѣ Т О Й
женщины, которая могла бы возродить въ но
жизни нрежнія нережнванія. Словно та ночь же
лаетъ остаться единственной въ моей жизни
7
щищается отъ соперницъ.
' °а"
Блахидинъ крѣпко замолчали, утомленный w
озабоченный. Молчали и Планкетъ Х ш
онн
о чемъ-то думали н когда, наконецъ
Планкетъ
прекратили молчаніе, Блахидинъ
L Z o T Z
бокнмъ вниманіемъ и уднвленіемъ. Онъ то и 5
ло вздрагивали и нервничали отъ доводовъ С В о"
его старшаго пріятеля.
ДОводовъ
свокогда ОТ ояъТ ят П Л а Н К Ѳ Т Ъ Д 0 Л Г 0 и убѣдительно и
Г
н о л н ь Г п Г Ъ С В 0 Ю Р Ѣ Ч Ь ' Б л а х и д а н ъ **«>Р Ѣ Ш Н М ° С т
волненія
° Н Ъ - б а г р о в ѣ л ъ отъ

— Я къ вамъ не приду до тѣхъ поръ, воскликнули онъ твердо, пока не осуществится все
то, о чемъ вы мнѣ говорили!
И пожимая горячо Планкету руку, онъ не
могъ скрыть необыкновеннаго впечатлѣнія, произведеннаго на него рѣчыо нріятеля.

XIII
Блахидинъ явился къ Планкету очень скоро,
всего черезъ пять дней, такъ что Планкетъ даже
удивился.
— Вотъ не ожидали! искренно произнеси онъ,
пожимая руку и разглядывая пріятеля.
Послѣдній, поздоровавшись съ ними, медленно
опустился на старое мѣсто на диванѣ и долго не
спускали съ Планкета выразительнаго взгляда.
Тогда Планкетъ, понявъ, что Блахидинъ пришелъ
съ интересными сообщеніями, лукаво и многозначительно сказали.
— Вы даже похудѣли!
Блахидинъ, загадочно улыбнувшись, проговорили почти тихо.
— Дорогой мой, вы оказались правы, вы очаровательны, вы умница, чортъ васъ возьми!
Планкетъ, зажмуривъ съ пріятностыо глаза,
словно его пощекотали, самодовольно усмѣхнулся.
— Не хотите ли вы кофе или чаю? предложили онъ.

— Ничего не хочу! Я хочу вамъ только все
разсказать, отъ доски до доски. Садитесь н слушайте, что я пережили. Когда совершаешь ошибку — это тяжело, но когда совершаешь несправедливость — это страданіе.
— Вы меня пугаете, мой другъ! отвѣтилъ
Планкетъ, усаживаясь около пріятеля и погладивъ его по колѣну.
— Слушайте, какъ все это случилось, Когда я
возвратился тогда домой, поди впечатлѣніемъ вашихъ наставленій и неожиданньгхъ выводовъ, я
застали отъ Татьяны Александровны письмо, въ
которомъ она писала: «Я васъ не должна видѣть,
но не могу не видѣть. Не сердитесь на меня, потому что, несмотря на все происшедшее, я не могу сердиться на васъ.» И она мнѣ назначила
свиданіе въ восемь часовъ на другой день, у нея.
Я былъ въ двоякомъ восторгѣ: отъ того, что она
меня позвала, и отъ того, что ваша теорія стала
осуществляться. Я приготовился къ бою, вооруженный, отъ мозговъ до послѣдняго нерва, вашими доводами. Я явился словно на свадьбу, въ
приподнятомъ настроеніи, во власти надежды и
ожиданій. Я всѣмъ своими существомъ предвкушали побѣду и наслажденіе.
XIV.
Встрѣтила меня Татьяна Александровна съ
кроткой улыбкой, какъ человѣкъ, который одно-

временно обрадовался и подчинился обстоятельствами.
Николая Александровича, по обыкновенію, не
было дома, но онъ былъ не въ клубѣ, а на какомъ-то процессѣ, который обѣщалъ закончиться
не раньше разсвѣта.
Я замѣтилъ, что молодая женщина нѣсколько
поблѣднѣла, подъ глазами появились темные круги, но черты лица ея словно стали тоньше и мягче.
Она мнѣ показалась еще прелестнѣй, и сердце
мое усиленно забилось, когда я приложился губами къ ея теплой и душистой ручкѣ.
Я почувствовали, что пьянѣю, и вдругъ, вмѣстѣ со сладкими стрѣлками, какъ брызги разсыпавшимися по моими нервами, меня стало одолѣвать загорѣвшееся во мнѣ требованіе, проявить въ
отношеніи любимой женщины какую-нибудь грубость, причинить ей страданіе. Я былъ способенъ
выругать ее и ударить...
Я жаждали ее цѣловатъ,"но такъ, чтобы поцѣлуи мои причиняли ей физическую боль, такъ,
чтобы она рыдала отъ нихъ. Моя душа требовала
ея терзаній и слезь. У меня кружилась голова
отъ назойливыхъ желаній кусать ее, ломать ей
руки, душить, душить, и мучить, мучить безъ
к о н ц а . . . Я ревновали!
? Я обнялъ Татьяну
сильно и увѣренно, и она
скоро почувствовала мое требованіе и настойчивость. Татьяна сначала стихійно предоставила себя моей ласкѣ и сама загорѣлась около моей гру130

ди. Тогда я сталъ понимать ваше увѣреніе, что
не безнравственность знаменитаго моего ночного
цриключенія заставила ее тогда прогнать меня. И
мстительная струйка просочилась въ гущу моей
чувственности, которая дѣйствовала, теперь дружно съ моими разумомъ, насыщенными вашими
умозаключеніями.
XV.
Мы находились въ томъ же кабинетѣ, изъ котораго, такъ конфузливо, я ушелъ два дня тому
назадъ. Какъ мнѣ казалось, въ немъ теперь было
особенно жарко, • свѣтъ лампы, какъ будто бы
умышленно прищурился и, вуаль изъ полумрака
окуталъ насъ на огромной ковровой площади великолѣпнаго дивана.
Тутъ все вело къ одному, и, казалось, никто
бы не посмѣлъ спорить противъ очевидности, противъ того неотвратимаго, которое вѣнчаетъ человѣческую любовь. И я меньше всего ожидали, что
Татьяна въ эту минуту посмѣетъ противостоять
себѣ, мнѣ, моменту и праву страсти.
Но она внезапно, словно очнувшись, вырвалась отъ меня и оказала отчаянное, просто бѣшеное сопротивленіе. Я опѣшилъ, но немедленно
набросился на нее съ новымъ необузданнымъ порывомъ.
Татьяна сейчасъ же учла мою непримиримость и сильный испуги отразился въ ея глазахъ,

Я ее аттаковалъ свирѣпо, и когда она убѣдилась,
что защита будетъ безполезна, она зарыдала въ
припадкѣ такого отчаянія, что я невольно отскочили отъ нея, на мигъ, обезкураженный. Она простерла ко мнѣ съ мольбою руки, и стала жалобно
кричать.
— Я тебя безумно люблто, мой милый, ненаглядный, но я не могу, не хочу, пощади меня!
Я жажду тебя, но отпусти меня. Я твоя, твоя, но
не губи меня... Я боюсь я погибну, я не знаю, что
со мной будетъ и т. д., и т. д.
Если бы она знала, какое впечатлѣніе производили на меня ея мольбы, она навѣрное не просила бы меня. Результатъ получился какъ разъ
противоположный тому, на какой она разсчитывала. О! она не знала, что для меня уже нѣтъ
тайны, что она открыта и ея
сопротивление
вызвало во мнѣ только злобную потребность ревнивыхъ поцѣлуевъ и мести оскорбленнаго самца.
Началась борьба; истерзанная, съ безпорядочно
висѣвшими частями туалета, Татьяна среди объятий и грубыхъ прикосновений то и дѣло отдавала
мнѣ грудами поцѣлуи, отъ которыхъ сейчасъ же
отрывалась и, вступая снова въ борьбу, возвращалась къ просьбами, плачу, заклинаніямъ, брани и угрозами...
Создалась дикая любовная сцена. Рыданія
смѣшивались съ ласками, объятія съ толчками,
чуть-ли не побоями, нѣжныя фразы чередовались
съ проклятіями и мольбами.

Тогда я обезумѣлъ, понявъ, что необходимо
чѣмъ-либо кардинальными сломить ея упорство
и, наконецъ, она завопила, простирая ко мнѣ въ
ужасѣ руки, почувствовавъ, что ея игра проиграна.
— Вы сошли съума! В ы сошли съума! Что вы
дѣлаете?! Я васъ умоляю въ послѣдній разъ...
Но черезъ нѣсколько минуть Татьяна, со слабыми стономъ восторга, прильнула ко мнѣ, забывъ свои мольбы и сопротивленіе.

XVI.
Послѣ побѣды настала тишина, и во время
происшедшаго успокоенія во мнѣ снова дрогнула
враждебность къ Татьян®. Я хотѣлъ оттолкнуть
эту злобу, но потребность грубой откровенности
стала повелѣвать мной. Ревность горячей мутью
расползлась по моими мозгамъ и забродила въ
сердцѣ.
Молодая женщина лежала молча съ закрытыми
глазами. Я подобрался къ ея уху и тихо, но четко спросили, тщательно слѣдя за впечатлѣніемъ
отъ моихъ слови.
— Скажи мнѣ правду, почему ты тогда прогнала меня, поел® моего разсказа...
Татьяна только раскрыла глаза, а залившая ея
щеки блѣдность послужила достаточными доказательствомъ того, что я попали правильно. Протя-

нуласъ длинная пауза. Я ясно оцѣнилъ затрудненіе молодой женщины и безпощадно продолжали.
— Вѣдь тогда, со мной, была ты...
Послѣднее слово я едва произнеси, но Татьяна
вздрогнула такъ, словно услышала громъ, и мнѣ
сейчасъ же стало ее нестерпимо жаль. Обезпокоенный, я опустился передъ диваномъ на колѣни
и тихо поцѣловалъ холодную руку молодой женщины. Не поворачивая ко мнѣ своего лица, съ
котораго уже сползи ужасъ, Татьяна ровно произнесла.
— Дорогой мой — уйдите!
Она считала это единственными выходомъ изъ
положенія. Но я былъ другого мнѣнія.
— Нѣтъ! Я не уйду такъ, я не могу такъ
уйти, взмолился я, — вѣдь я долженъ знать,
пойми, я страдаю...
Это повидимому произвело на Татьяну впечатлѣніе. Она быстро вскочила съ дивана и сейчасъ
же сѣла. Тогда я схватили ее за руки и потребовали.
— Говори, слышишь, я хочу знать все, все...
Татьяна! что это было? Я тебя не вьтпущу такъ.
Покорившись Татьяна вздохнула, и послѣ короткой паузы она, съ иногда вздрагивающими губами, стала мнѣ разсказывать.
— Мой мужъ крайне своеобразный человѣкъ.
Вы такого, вѣроятно, еще не встрѣчали. О нашихъ
отношеніяхъ вы уже знаете. Но судьба жестоко
134

пошутила съ нами. Будучи равными по любви въ
нашихъ сердцахъ, мы не учли предъ нашими
бракомъ разницы въ нашихъ возрастахъ. И скоро
послѣ свадьбы я вновь очутилась предъ той же
задачей, которая стояла предо мной, когда я была
дѣвушкои. Съ моими мужемъ что то случилось
такое навсегда! Я фактически осталась безъ
супруга, — это была трагедія. Скажу вамъ откровенно: я страдала, но мнѣ не приходила на умъ
авантюра. Я примирилась бы съ тѣмъ положеніемъ, въ которомъ находится половина замужнихъ
женщинъ, жаждущихъ лгобовниковъ, но не желагощихъ обзаводиться ими. Но мой мужъ энергично
возсталъ противъ такой моей жертвы. И онъ сдѣлалъ то, что вамъ и всѣмъ покажется чудовищными преступленіемъ. Онъ отказался отъ ревности и отъ своего одного права.
Я притаили дыханіе, слушая молодую женщину, которая передохнувъ и смочивши языкомъ
сохнувшш губы, продолжала.
— Мой мужъ приказали мнѣ, почти силой заставили сдѣлать то, о чемъ я не смѣла конечно
мечтать. Вы знаете, какъ это произошло. Мой же
мужъ не боялся другого мужчины въ моей жизни. Онъ даже шутили: «этотъ для черной работы». Но увы! я не могла забьгть той очаровательной ночи! Въ моихъ встрѣчахъ съ вами есть что
то мистическое! Но какъ я выдала себя теперь я
не могу догадаться?

— У меня есть другъ, тихо отвѣтилъ я, который послѣ того, какъ вы прогнали меня, догадался о причин® вашего испуга...
— Ахъ! воскликнула Татьяна, — я дѣйствовала въ интересахъ моего мужа, его спокойствія,
своей семейной жизни. Я не хочу причинять ему
горя, я не желаю, чтобы онъ думали, что я васъ
такъ, какъ его, люблю, я не желаю никому принадлежать безъ его вѣдома, безъ его разрѣшенія.
Я вскочили; у меня кружилась голова отъ негодованія и отчаянія.
— Ваши мужи негодяй, и вы сумасшедшая!
закричалъ я и не моги сдержать вопроса, который
терзали меня.
-— Скажи! сколько разъ твой мужи водили
тебя въ эту гостиницу, сколько молодцевъ онъ
ловили для тебя?
Я ее злобно ревновали къ себѣ и ненавидѣлъ
ея мужа, смѣвшаго распоряжаться тѣломъ любимой мною женщины.
— Клянусь! воскликнула въ необыкновенномъ
волненіи молодая женщина, — что это было только одинъ разъ, одинъ только разъ...
Она стала багровой отъ возбужденія и казалась
жалкой и слабой. Но я дѣйствовалъ уже безъ
удержу. Съ цѣлыо нанести ей тяжелый ударъ, я
хотѣлъ швырнуть ей фразу, вдругъ сверкнувшую
въ моемъ мозгу.
— Такъ значить, такъ значить...
Я не закончили. Въ дверяхъ появился мужи
Татьдны.

Повѣрите мнѣ, я пережилчз въ эту минуту пароксизмъ никогда не испытаннаго страха. Но эта
искра ужаса сейчасъ же погасла и смѣнилась ненавистью къ своему сопернику. Татьяна же испугалась необыкновенно, и расширенные ея глаза
приросли взглядомъ къ мужу. Лицо Николая
Александровича было сурово, съ темными тѣнями.
— Что вы здѣсь дѣлаете? угрюмо спросили
онъ глядя на жену. Я не моги опредѣлнть, былъ
ли это гнѣвъ или тревога. Я рѣшительно и грубо,
готовый на все, четко и вызывающе обратился къ
нему.
— А вамъ какое дѣло?
Мое поведеніе повидимому, озадачило Николая
Александровича. Онъ вздрогнули и произнеси
обращаясь недоумѣвающе къ жен®.
— Татьяна!?
Она отвѣтила ему короткими, треснувшими стономъ. И этого звука страданія бьгло достаточно
для Николая Александровича, чтобы онъ сразу
преобразился. Лицо его освѣтилось необыкновенной добротой и нѣжностыо. Загорѣвшійся безпокойствомъ онъ бросился къ своей жен®.
— Что съ тобой, что произошло, почему ты
такая, ты больна, что нибудь случилось? — скажи!
Онъ схватили руки молодой женщины и обратили ко мнѣ свой взглядъ, въкоторомъ не было тѣни
непріязйи, а лишь просьба.

— Что съ ней?
— Ничего! пожалъ я плечами, готовясь къ защитѣ. Я чувствовали отвращеніе къ нему. Я
жаждалъ столкновенія, и не могъ обойтись безъ
объясненія.
Эту опасность почуяла Татьяна. Она внезапно
оживилась и открыла свой взглядъ мужу. Я никогда не видѣлъ такого выраженія доверчивости
и любви. Онъ приняли его, и это молчаливое
объясненіе сразу разрядило между ними атмосферу недовѣрія и боязни. Хотя я не намѣревался
еще уступать своей боевой позиціи, но настроеніе
мое какъ то сразу упало. Николай Александровичи съ глубокими вниманіемъ наклонился къ
женѣ, и она торопливо шепнула ему на ухо нѣсколько словъ. И когда онъ выпрямился, Татьяна продолжала смотрѣть на него полувопросительно, съ милой конфузливостью, покраснѣвшая
отъ быстрой исповѣди. Она была въ эту минуту
похожа на провинившуюся дѣвочку. Спокойствіе
и увѣренность легли на лицо и всю фигуру ея
мужа, и это обстоятельство внезапно озлило меня.
Я рѣшилъ дѣйствовать рѣшительно.
— Николай Александровичи! начали я не безъ
волненія, которое меня досадовало, — повидимому
ваша сопруга сообщила вамъ обо всеми происшедшемъ?!
Николай Александровичи посмотрѣлъ мнѣ прямо въ глаза и опросили просто.
— Ну, такъ что-жъ?
138 '

Я былъ озадаченъ этими вопросомъ.
— Значитъ вамъ извѣстно, что я тотъ человѣкъ, котораго вы купили нѣсколько лѣтъ тому
назадъ для вашей жены.
Я намѣревался сильно уязвить моего соперника, но онъ даже и глазомъ не моргнули.
— Ну, такъ что-же, повторили онъ, — вѣдь я
вамъ тогда заплатили?!
Тонъ его былъ крайне простодушный и даже
наивный. Это меня смутило и оскорбило и, чтобы
напугать его, я продолжали горячо.
— Ваши разсчеты оказались ошибочными. Я
сильно полюбили тогда вашу жену, и теперь ее
нашли мое сердце и моя кровь. Жизнь умнѣе и
сильнѣе насъ, она сдѣлала то, что должно было
случиться. И сейчасъ я требую эту женщину, я
имѣю на нее больше правь, чѣмъ вы.
Я явственно видѣлъ, какъ у Татьяны и ея
мужа необыкновенно высоко поднялись брови;
удивленно ихъ не было границъ. Поблѣднѣвъ,
Татьяна прошептала, обращаясь ко мнѣ.
— Но, вѣдь я вамъ уже говорила...
Николай Александровичи остановили ее жестами.
— Я не знаю, какъ вы добрались до этой нашей тайны, но что касается до вашего требования,
то вы обращайтесь съ нимъ к ъ моей женѣ.
— Совершенно вѣрно! — согласился я рѣзко
вы должны понять, что я не могу оставлять до-

рогую женщину въ рукахъ ея развратителя, я
долженъ спасти ее отъ вашего вліянія.
Взглядъ Николая Александровича наградили
меня такими презрѣніемъ, что я невольно сжался.
Татьяна робко прибавила.
— Я никуда не пойду, я никуда не хочу итти,
я устала... я хочу отдохнуть. Я вѣдь вамъ сказала все, все, чего-же вы отъ меня хотите... Вы
мнѣ не замѣните его... У насъ вѣдь сынъ...
Тогда, взбѣшенньгй ея вѣроломствомъ я, съ
цѣлью нанести супругами чувствительный ударъ,
бросили ими ту фразу, которую мнѣ не удалось
закончить при появленіи Николая Александровича.
— Неправда... это не ваши, не его сынъ, это
мой сынъ . . .
Съ торжествомъ я ждали эфекта отъ моихъ
словъ и увидѣлъ, что супруги бросились другъ
другу въ объятія. Затѣмъ Николай Александровичи, оставивъ Татьяну, поворотился ко мнѣ, и
примиряющими голосомъ, печально произнеси.
— Дорогой мой! я виноватъ передъ вами, я не
учелъ того, что вы страдаете. Не осуждайте меня и будьте серьезнѣе. Дѣло въ томъ, что я просто не считаю преступленіемъ то, что всѣхъ возмущаешь. Я считаю себя .счастливыми, потому
что я съумѣлъ воспитать въ себѣ правильный
взглядъ на женщину. Да, я имѣю дерзость избѣгать тѣхъ ошибокъ, который дѣлаютъ остальным
люди. Я не могу связать личность моей ж.ены съ
140

ея физическими отправленіями. Тѣмъ ночными
моими поступкомъ, въ которомъ вы участвовали,
я горжусь какъ великой побѣдой надъ собой.
Мнѣ оставалось или предоставлять моей женѣ
возможность болѣть, страдать и испортить себѣ
жизнь, или иногда предоставлять другому мужчинѣ' исполненіе моей обязанности низшаго порядка. Слишкомъ сильно значеніе Татьяны въ моей
жизни, чтобы какой-либо физическій актъ могъ
поколебать его. В ы не вредите мнѣ, а лишь помогаете мнѣ, предотвращая своими вмѣшательствомъ нарушеніе спокойнаго и здороваго теченія
моей семейной жизни.
Хотя Николай Александровичи старался сохранять самообладание, но повидимому это стоило
ему болыпихъ усилій. Вздохнувъ, онъ продолжали.
— Вы поняли... разсчитали, что наши сынъ
отъ васъ... Но попробуйте убѣдить моего мальчика, что вы его отецъ. Вы знаете, что это невозможно, что нельзя уничтожить во мнѣ его отца... Что же касается крови, то развѣ это такъ
важно!? Если я моему сыну не могъ дать своей
крови, то почему мнѣ не получить ее для него
отъ другого человѣка, добыть лучшую кровь, чище и моложе моей. Вѣдь мой сынъ только отъ
этого выиграетъ. Но отецъ ему я, только я! Если
же уже такъ случилось, что вы. попадаете къ
Татьянѣ въ минуты ея нужды, то я считая васъ,
всетаки, случайными въ ея жизни, не буду те-

перь противодѣйствовать вашими посѣщеніямъ. Я
не боюсь васъ.
Онъ встали и протянули мнѣ руку.
— Ступайте, нами всѣмъ необходимо отдохнуть. Таня на себя не похожа!
Николай Александровичи подошелъ къ женѣ и
ласково погладили ее по склоненной на грудь голов®. Молодая женщина взяла его руку, приложила къ ней свои губы и словно застыла такъ.
И я тихо вышелъ нзъ комнаты, съ грустью понявъ, что въ настоящую минуту я здѣсь лишній,
никому ненужный....

СОДЕРЖАНІЕ
стр.

XVIII.
Закон чивъ свой разсказъ, Блахидинъ обратился
къ Планкету, который продолжали сидѣть какъ
будто ожидая продолженія.
— Дорогой мой, что же сы мнѣ теперь посовѣтуете дѣлать? Вѣдь теперь я только настоящими образомъ и влюбленъ.
Клянусь вамъ, мой другъ, что тутъ никто
на свѣтѣ не сможетъ вамъ что-либо посовѣтовать!
— воскликнули Планкетъ разводя руками-

А І Я Г В - PARÎ5-S-ERÛS
IMPRIMERIE

V. 7 Е L Iii Ü ï fi Y

366, RUE DE VAUGI RAf.D, 3tâ
•ЖІ. VAU. At-23 - PAFUS-15*

Разстрѣлъ
Сверхъестественное происшествіе

зз

Коварство и любовь

go

Любовное приключеніе

юі