АКАДЕМИЯ НАУК СССР
о
н
о
*6
±
<
•Г
с к
о
V

LORD BOLINGBROKE
LETTERS
OF THE
STUDY AND USE
OF
HISTORY

БОЛИНГБРОК
ПИСЬМА
ОБ ИЗУЧЕНИИ
И ПОЛЬЗЕ
ИСТОРИИ
ПЕРЕВОД
С. М. БЕРКОВСКОЙ, А. Т. ПАРФЕНОВА, А. С. РОЗЕНЦВЕЙГА
*
ПРИМЕЧАНИЯ
Ф. Н. АРСКОГО, Т. А. ПАВЛОВОЙ
СТАТЬЯ И ОБЩАЯ РЕДАКЦИЯ
М. А. БАРГА
ИЗДАТЕЛЬСТВО 'НАУКА'
МОСКВА-49 78

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ
«ПАМЯТНИКИ ИСТОРИЧЕСКОЙ МЫСЛИ»
Л. М. Баткин (ученый секретарь), Б. Г. Вебер, В. М. Далин,
, М. В, Нечкина,
А. И. Данилов, С. С. Дмитриев, \ А. 3. Манфред
А. /7. Новосельцев, Г. Я. Ойзермпн, В, Т. Пашут о, Л. Н. Пушка рев,
А» И. Рогов, В. В. Соколов, С. М. Троицкий (заместитель председателя)
3. В. Удалъцова, Н. Н. Чебоксаров, \А. В. Черепнин (председатель)
С. О. Шмидт
Ответственный редактор
М. А. БАРГ
10603—319
042(02)—78
-БЗ 7—9-77
Издательство «Наука», 1978 г.

ПИСЬМА
ОБ ИЗУЧЕНИИ
И ПОЛЬЗЕ
ИСТОРИИ

ЛОРД БОЛИНГБРОК

ПИСЬМО I
Шантлу в Турени,
6 ноября 1735 г.1
Милорд! 2 Я уже обдумывал в свое время весьма серьезно тот предмет,
относительно которого Вы пожелали узнать мое мнение, и, насколько дела
и досуг мне позволяли, следовал на практике правилам, которые, как
мне казалось, необходимо соблюдать при изучении истории. Они очень
отличались от тех, что рекомендуются знатоками этого предмета и
применяются обычно. Но признаюсь Вашей светлости: это обстоятельство
ни тогда, ни позже не вызвало у меня сомнения в них. При этом я
не стремлюсь к оригинальности; напротив, я полагаю, что
общепринятые взгляды заслуживают должного уважения и что следует
подчиняться установленным в обществе обычаям, даже если те и другие (как это
часто бывает) бессмысленны или смешны. Но речь идет лишь о внешнем
подчинении, никоим образом не умаляющем свободу собственного
суждения. Более того, наша обязанность подчиняться, хотя бы внешне,
распространяется только на те взгляды и обычаи, которым нельзя
противостоять или от которых нельзя отклониться, не причинив вреда или не
нанеся оскорбления обществу. В подобных случаях наши умозаключения
должны быть свободны, во всех же других свободной может быть и
наша практическая деятельность.
Поэтому, оставив пока в стороне взгляды и практику ученого мира,
я весьма охотно сообщу Вам о своих собственных взглядах. Но так как
трудно восстановить нить мысли, давно уже оставленной, и невозможно
одно доказать, а другое объяснить, не прибегая к помощи многих книг,
которых я здесь лишен, Вашей светлости придется удовлетвориться тем
несовершенным наброском, который я в состоянии послать Вам с этим
письмом.
Мотивы, по которым люди обращаются к изучению истории,
различны. Одни, если только к таким, как они, применимо слово «изучение»,
заботятся лишь о развлечении и читают жизнеописания Аристида или Фо-
киона, Эпаминонда или Сципиона, Александра или Цезаря так же, как
они разыгрывают карточную партию или как они когда-то читали сказку
о семи храбрых рыцарях.
У других мотивы ничуть не лучше, но им свойствен еще один
недостаток, делающий их зачастую самым настоящим бичом общества —
в прямой зависимости от их успехов в знакомстве с предметом.

8
Письма об изучении и пользе истории
Первые не используют чтения, чтобы достичь какой-нибудь достойной
цели; вторые же злоупотребляют им ради цели весьма недостойной;
и дерзость их возрастает вместе с ростом их знаний. Людей первого
рода я встречал больше всего в Англии, второго — во Франции. Лица,
которых я имею в виду,— это те, кто читает, чтобы поболтать, блеснуть
в разговоре и произвести впечатление в обществе; кто, ощущая нехватку
собственных мыслей, набивает себе голову голыми фактами и
сентенциями и надеется восполнить за счет одной лишь памяти недостаток
воображения и способности к суждению.
Эти лица относятся к двум наихудшим разновидностям. Следующие,
о ком идет речь, принадлежат к несколько более высокому классу: это
те, кто не становится от занятий историей ни мудрее, ни лучше,
облегчает изучение ее другим и направляет их к целям более полезным; это те,
кто снимает хорошие копии с плохих рукописей, объясняет смысл
непонятных слов и берет на себя великое множество других грамматических
трудов. Мы чувствовали бы себя весьма обязанными подобным лицам, если
бы они, кроме того, умели бы еще делать что-то лучшее и брались бы
за эту нудную работу лишь ради общественного блага. Правда,
некоторые из них так и поступали, но думаю, что не позднее эпохи
возрождения наук. В чрезвычайных обстоятельствах генералы сами могут
взяться за кирку и лопату, но когда неотложная необходимость миновала и
жизнь вернулась в привычные рамки, эти орудия передаются в руки тех,
кому они предназначены,— в руки рядовых солдат и земледельцев.
Я поэтому весьма одобряю набожность одного ученого мужа из
Крайстчерча 3, который, как говорят, обращаясь к господу богу в своей проповеди,
стал вдаваться в подробности (что свойственно людям
благочестивым) и среди других благодарственных молитв вознес, в частности,
хвалу господу за то, что он обеспечил мир составителями словарей.
Последние добиваются славы, как и люди более значительные, теми средствами,
какие дал им для этого господь. Литтлтон, составляя словарь, щедро
расходовал весь свой талант, Стивене же — нет4; тем не менее они
заслуживают поощрения, когда занимаются компиляцией, не проявляя
остроты ума и не беря на себя смелость рассуждать.
Существует четвертый класс, куда менее полезный, чем предыдущие,
но удостоенный гораздо большей чести,— люди в высшей степени
образованные, те, кому все племя ученых отвешивает почтительные поклоны.
Нужно обладать моим равнодушием к похвалам или порицаниям,
чтобы открыто заявить о полном презрении к занятиям этих ученых
мужей, ко всем исследованиям древности, ко всем системам хронологии и
истории, которыми мы обязаны великим трудам таких деятелей, как Ска-
лигер, Бошар, Петавий, Ашер и даже Маршем 5. В их распоряжении одни
и те же материалы, которые, однако, немногочисленны, и почти
невероятно, чтобы их когда-нибудь стало больше. Эти ученые использовали их
в каких угодно комбинациях. Они высказывали предположения, догадки,
соединяли разрозненные отрывки разных авторов и фрагменты преданий
неясного происхождения, различных народов и веков, отстоящих так же

Письмо I
9
далеко друг от друга, как и от нашего времени. Словом, они
испробовали абсолютно все возможности — даже совершенно фантастическое
звуковое сходство служило им основой для создания целой теории.
Исторические же источники, которыми они располагают, не только скудны, но и
нередко (даже те, что считаются лучшими и наиболее достоверными)
весьма сомнительны, что некоторые из этих ученых сами признают.
Юлий Африкан, Евсевий и Георгий Монах открыли основные
источники науки, но загрязнили ее воды6. Они поставили своей целью
согласовать светскую историю и хронологию со священной историей, хотя
хронология последней очень далека от ясности и определенности, чтобы
можно было руководствоваться ею. Древние исторические памятники,
которые названные писатели передали потомству, были ими обработаны в
соответствии с теми принципами, которых они придерживались, и ни один
из памятников не дошел до нас в первозданной чистоте и форме. Так,
«Династии Манефона» 7 Евсевий превратил в груду фрагментов, из
которых вставлял в свою работу те, которые соответствовали его замыслу.
Вот все, чем мы располагаем. Георгию Монаху мы обязаны Codex Alexan-
drinus *, и для нас это — единственный источник 8. Поэтому не может не
вызывать изумления, что такой ученый, как сэр Джон Маршем,
подвергает его сомнению на одной странице, а на следующей — строит на нем
целую систему. Судя по легкости суждения (если мне не изменяет
память, так как я давно уже не заглядывал в его труды), он даже не
слишком озабочен тем, каков фундамент под его системой, раз уж он
продемонстрировал искусство ее создавать и включил глубокую египетскую
древность в рамки древнееврейского летосчисления. Короче говоря,
милорд, все эти научные системы — не что иное, как заколдованные замки:
они кажутся чем-то реальным, а в действительности — лишь видимость,
и, подобно этим замкам, они исчезают без следа, как только снято
заклятие. Чтобы разрушить чары, нужно вернуться к началу. Это выражение
может показаться странным, но в нем есть свой смысл.
Мы должны тщательно и беспристрастно исследовать основания, и
когда обнаружим, что они маловероятны или вовсе невероятны, будет нелепо
ожидать чего-либо лучшего в воздвигнутом на таком фундаменте
сооружении. Эта наука — одна из тех, которым а limine salutandae **.
Осуществить такое исследование необходимо, чтобы мы из-за своей
неосведомленности безоговорочно не приняли на веру мнение
авторитетов; предпринимать что-либо большее — значит помочь этим самым
авторитетам навязать нам ложные знания. Я предпочитаю принять Дария,
которого победил Александр, за сына Гистаспа 10 и допустить столько же
анахронизмов, что и древнееврейский хронолог, чем принести в жертву
полжизни ради собирания всего того ученого хлама, которым заполнена
голова антиквара.
* «Александрийский кодекс» (лат.).
е «следует только поклониться с порога 9» (лат.).

ПИСЬМО II
О подлинной пользе и преимуществах изучения истории
Позвольте мне сказать кое-что об истории вообще, прежде чем я
перейду к рассмотрению ее отдельных частей, различных методов ее
изучения и разных точек зрения тех, кто этим изучением занимается, как я
уже начал делать в предыдущем письме.
Любовь к истории кажется неотделимой от человеческой природы,
потому что она неотделима от любви к самому себе. Именно эта
первопричина влечет нас вперед и назад, в будущее и к прошлым векам. Мы
воображаем, что вещи, волнующие нас, будут интересовать и потомков: это
чувство свойственно человечеству от Цезаря до церковного писца из
«Смеси» Попа \ Мы любим хранить память (в той мере, в какой позволяют
нам наши слабые силы) о ярких событиях нашей собственной жизни,
нашего времени и времен, ему предшествовавших. С этой целью народы,
еще не знавшие наук и искусств, возводили примитивные каменные
курганы и слагали еще более простые песни. Не уходя в слишком далекое
прошлое, заметим, что победа Одина воспевалась в рунических песнях2,
а деяния наших британских предков — в песнях их бардов. Дикари
Америки сохраняют этот обычай по сей день, и на всех их празднествах
поются длинные исторические баллады, повествующие об их охотах и
войнах. Нет необходимости говорить о том, как усиливается эта страсть
среди цивилизованных народов — с ростом возможностей для ее
удовлетворения. Но позвольте заметить, что тот же закон природы влечет с той
же силой — причем значительно большее число людей и с гораздо более
ранних времен — к тому, чтобы насыщать собственное любопытство,
вместо того чтобы удовлетворять любопытство других. Ребенок внимает с
восторгом сказкам своей няни, он учится читать и пожирает с жадностью
невероятные легенды и рассказы; в более зрелом возрасте он усердно
занимается историей или тем, что он принимает за историю,— официальным
вымыслом; и даже в старости желание узнать, что произошло с другими
людьми, уступает лишь желанию узнать, что произошло с нами самими.
Таким образом, история, подлинная или мнимая, всегда что-то говорит
нашим чувствам. Как жаль, милорд, что даже самая лучшая история так
редко говорит что-либо нашему разуму! За это мы не должны винить
никого, кроме самих себя. Природа сделала свое дело. Она
предоставила возможность изучать историю каждому, кто умеет читать и думать;
и то, что она сделала наиболее приятным, разум может сделать наибо-

Письмо II
11
лее полезным с помощью ума. Но если мы призовем на помощь разум,
мы не станем следовать (в этом, как и в большинстве других случаев)
примерам наших ближних, столь гордых своей рассудительностью. Мы не
будем заниматься чтением ради того, чтобы ублажать свою праздность
или потакать своему тщеславию; столь же мало удовлетворимся мы,
подобно грамматикам и критикам, черной работой, чтобы другие — философы
и государственные мужи — могли заниматься историей с большей
легкостью и выгодой для себя; столь же мало будем мы стремиться к
сомнительной чести стать великими учеными ценой пожизненных блужданий в
темных лабиринтах древности.
Все они ошибаются относительно подлинного смысла изучения и
подлинной пользы истории. Природа дала нам любознательность, чтобы
возбудить деятельность нашего ума. Однако она вовсе не стремилась к тому,
чтобы удовлетворение любознательности стало главной, еще менее —
единственной целью его употребления.
Истинная и надлежащая цель применения ума состоит в том, чтобы
постоянно совершенствовать личную и общественную добродетель. Любые
умственные занятия, не ведущие прямо или косвенно к тому, чтобы
сделать нас лучшими людьми и гражданами,— это в лучшем случае лишь
лицемерная и хитроумная разновидность безделья, говоря словами Тил-
лотсона; и знание, получаемое нами таким путем, есть не что иное, как
похвальный вид невежества. Этот похвальный вид невежества, по моему
мнению, и есть та польза, которую извлекает большинство людей, даже
наиболее ученых, из занятий историей. И тем не менее изучение истории
кажется мне из всех других занятий наиболее подходящим, чтобы
воспитывать в нас личную и общественную добродетель.
Ваша светлость вполне может теперь, после столь многих смелых
суждений с моей стороны, быть готовой спросить меня, в чем же тогда
заключается истинная польза истории? Каким образом она может служить
тому, чтобы мы становились лучше и мудрее? И какого метода следует
придерживаться при ее изучении, чтобы достигнуть этих великих целей?
Я отвечу Вам, процитировав то, что прочел где-то у Дионисия Гали-
карнасского. Я думаю, что история — это философия, которая учит нас с
помощью примеров 3. Нам достаточно бросить взгляд на окружающий нас
мир, чтобы увидеть каждодневное воздействие силы примера; достаточно
обратить свой взор вовнутрь, чтобы сразу обнаружить, почему пример
обладает такой силой. Pauci prudentia,— говорит Тацит,— honesta ab dete-
rioribus, utilia ab noxiis discernunt: plures aliorum eventis docentur *.
Таково несовершенство человеческого мышления, таков наш склад ума,
что абстрактные или общие суждения, даже абсолютно правильные,
кажутся нам очень часто темными или сомнительными, пока они не будут
растолкованы с помощью примеров, что мудрейшие наставления в пользу
добродетели лишь в малой степени убеждают рассудок и побуждают волю,
* «Немногие различают разумом честное и низкое, полезное и вредное, большинство
учится на чужой судьбе» (лаг.).

12
Письма об изучении и пользе истории
пока они не подкреплены конкретными фактами, и тогда мы вынуждены
усваивать по отношению к себе то, что происходило с другими людьми.
Обучение с помощью предписаний обладает и тем недостатком, что
опирается на чужой авторитет и нередко требует длинной цепи
умозаключений. Homines amplius oculis, quam auribus credunt: longum iter est
per praecepta, breve et efficax per exempla *.
Основанием для этого суждения, которое я цитирую из послания
Сенеки 4 в подтверждение собственной точки зрения, служит, я думаю, вот
что: когда нам приводят примеры, то они как бы обращены к нашим
чувствам и рассудку, что нам льстит. В этом случае знания словно
исходят от нас самих: мы сами формулируем общее правило, исходя из своего
личного опыта, и уступаем фактам, противясь абстрактным построениям.
Но это не единственное преимущество обучения с помощью примера, ибо
пример воздействует не только на наш рассудок, но в такой же степени
и на чувства. Он успокаивает их или возбуждает, объединяет чувство с
рассудком и делает человека более цельным, а это больше того, что могут
достичь самое убедительное рассуждение и самое ясное доказательство.
Таким образом, формируя привычки путем повторения, пример
обеспечивает соблюдение тех предписаний, которые примером же были внушены.
Разве, милорд, не Плиний сказал, что наиболее мягкий (ему надо было
бы добавить — и наиболее эффективный) способ управления — с помощью
примера? Mitius jubetur exemplo**.
Самые суровые приказы смягчаются примером, и даже жестокость
выглядит оправданной. Как жаль, что так мало государей усвоило этот
метод управления! С другой стороны, сила примера не ограничена только
тем, что происходит непосредственно перед нашими глазами. Примеры,
которые подсказывает нам память, в известной степени производят тот же
эффект, и привычка вспоминать их вскоре порождает привычку им
подражать. В том же послании, из которого я уже цитировал отрывок, Сенека
говорит, что Клеанф никогда бы не стал столь совершенным подобием Зе-
нона, если бы не провел свою жизнь с ним, что Платону, Аристотелю
и другим философам этой школы больше дал пример Сократа, чем его
беседы 5. (Но тут, между прочим, Сенека ошибся, ибо Сократ умер, по
одним сведениям, за два года, по другим — за четыре до рождения
Аристотеля в: ошибка могла произойти из-за небрежности тех, кто подбирал
ему сведения, как замечает Эразм, вслед за Квинтилианом, давая оценку
Сенеке. Впрочем, этот факт едва ли заслуживает упоминания.) Сенека
добавляет, что Метродор, Гермарх и Полиэн — люди, пользовавшиеся
большой известностью,— сформировались, живя под одной крышей с
Эпикуром, а не посещая его школу. Вот случаи, демонстрирующие силу
непосредственного примера. Но Ваша светлость знает, что граждане Рима
ставили изображения предков в вестибюлях своих домов 7, так что когда
бы они ни входили или выходили из дома, глазам их представали эти
* «Люди больше верят глазам, чем ушам: долог путь наставлений, краток и
убедителен путь примеров» (лаг.)-
** «Пример — это более краткий приказ» (лат.).

Письмо II
13
почитаемые изваяния 8 и напоминали о славных делах умерших, дабы
воспламенить дух живых, побудить их к подражанию и даже к тому, чтобы
превзойти своих великих предков. Успех соответствовал замыслу.
Добродетель одного поколения благодаря магическому воздействию примера
передавалась другим, и дух героизма сохранялся в течение многих веков
существования этого государства. Таковы факты, доказывающие силу
отдаленного — во времени — примера, и они позволяют сделать вывод, что
необходимы примеры обоих видов.
Школой примера, милорд, является весь мир, а наставники в этой
школе — история и опыт. Я отнюдь не склонен утверждать, будто первая
предпочтительнее последнего. Я смотрю на это иначе, но все же скажу,
что история абсолютно необходима, чтобы подготовить нас к усвоению
опыта и сопровождать нас, пока мы приобретаем его, т. е. в течение
всей нашей жизни. Конечно, можно назвать отдельных людей, которым
природа дала то, что искусство и прилежание не в состоянии дать никому.
Но подобные случаи нисколько не опровергают меня, ибо я допускаю,
что изучение истории без наличия жизненного опыта недостаточно, но я
утверждаю, что и сам опыт неполноценен при отсутствии таланта.
Талант предпочтительнее и того и другого. Но я бы хотел видеть всех их троих
вместе, ибо как бы ни был велик талант и как бы ни возрастали свет и
тепло, излучаемые им на его стремительном пути, несомненно, что он никогда
не будет сиять полным блеском и не распространит своего влияния в той
мере, на какую способен, если к личному опыту он не присоединит опыт
других людей и других веков. Талант, не обогащенный жизненным
опытом,— это то, чем когда-то считались кометы: сверкающий метеор, не
подвластный общему закону движения и опасный, когда к нему приближаются,
бесполезный для любой системы и любую способный разрушить.
Обыкновенные сыны земли, если они обладают опытом, не имея
представления об истории,— лишь полузнайки в науке о человечестве. Если
же они разбираются в истории, не обладая опытом, они более чем
невежественны; они — педанты, иногда назойливые и самонадеянные, но
всегда ограниченные.
Человек, обладающий всеми тремя достоинствами, является гордостью
своей страны и благом для общества. Таким, я уверен, Ваша милость
будет в нынешнем веке, как Ваш прадед * был в прошлом.
Я остановился на этом вопросе несколько дольше и проводил эти
различия более подробно, потому что, хотя я и придаю изучению истории
гораздо большее значение, чем многие, мне все же не хотелось бы по
доброй воле смехотворно преувеличивать результаты этих занятий, как делали
некоторые, начиная с Туллия 9 и кончая Касобоном, Ла Мот ле Вайе и
другими современными педантами 10. Когда Туллий сообщает нам во
второй книге своих «Тускуланских бесед», что Сципион Африканский
Старший всегда держал в руках труды Ксенофонта, он высказывает только
то, что вероятно и допустимо. Не говоря об отступлении десяти ты-
* Граф Кларендон (прим. изд.).

14
Письма об изучении и пользе истории
сяч и и о других сочинениях Ксенофонта, образы добродетели,
запечатленные в таком замечательном полотне, как «Киропедия», были пригодны
для того, чтобы их восприняла душа, исполненная добродетели, и Кир был
достоин подражания Сципиона 12. Так Селим 13 стремился превзойти
Цезаря, чьи комментарии были переведены специально для него в
нарушение обычаев турок; так Цезарь соревновался с Александром, а
Александр — с Ахиллом. Здесь нет ничего смешного, кроме того, как
используют это место те, кто его цитирует. Но то, что говорит тот же Туллий
в четвертой книге своих академических рассуждений относительно
Лукулла, кажется мне весьма примечательным14: In Asiam factus imperator
venit; cum esset Roma profectus rei militaris rudis; *можно было бы
приписать столь внезапную перемену и столь значительное
совершенствование чуть ли не наитию свыше, если бы в том же месте не
разъяснялось, что все это достигнуто с помощью самых естественных средств,
доступных каждому: partim in percontando a peritis partim in rebus
gestis legendis**.
Лукулл своим поведением, согласно этому рассказу, подтвердил тот
упрек в адрес римской знати, который Саллюстий вложил в уста
Мария 15. Но подобно тому как я в одном случае обнаруживаю
пристрастность Мария и предвзятость его отношения к патрициям, так в другом
случае я вижу лукавство Туллия и его необъективность по отношению к
самому себе. Лукулл, после того как его избрали консулом, в
результате интриг получил в управление Киликию и таким образом оказался в
роли командующего римской армией против Митридата16. Впоследствии
Туллий находился на том же посту, и хотя перед ним не было ни
Митридата, ни какого-либо другого серьезного противника, хотя все его
воинские подвиги сводились к стычкам с шайками горцев и ограблению диких
киликийских племен, он усвоил манеры завоевателя и описывал свои
действия в таком пышном стиле, что все это выглядело смехотворно.
Правда, в одном из писем Аттику он посмеивается над своими
полководческими талантами, но если мы обратимся к его письмам на ту же
тему к Целию Руфу 17 и Катону 18 или к письмам, адресованным Аттику,
в которых он возмущается Катоном из-за того, что тот не внес
предложения оказать ему почести, обычно воздаваемые завоевателям 19, мы сможем
убедиться, как вскружило ему голову тщеславие и как бесстыдно он
домогался триумфа. Таким ли уж натянутым кажется теперь предположение,
что он хотел намекнуть в том отрывке о Лукулле, который я приводил,
что разница между ним и прежним правителем Киликии в смысле
военных заслуг вызвана лишь различием обстоятельств и что Лукулл не смог
бы в то время в Киликии добиться большего, чем сделал он сам.
Цицерон читал, и, по крайней мере, ничуть не меньше расспрашивал Лукулла,
и потому проявил бы себя столь же великим полководцем, доведись ему
* «Он прибыл в Азию законченным полководцем, хотя, выезжая из Рима, был в
военном деле совершенным новичком» (лаг.).
** «Частично расспрашивая опытных людей, частично читая о чужих подвигах» (лаг.).

Письмо II
15
столкнуться с таким же великим правителем, как Митридат. Правда же
состоит в том, что теория или изучение истории сами по себе сделали
Лукулла великим полководцем ничуть не в большей степени, чем чтение
Ливия и Квинта Курция излечило Фердинанда Испанского и Альфонса
Неаполитанского от смертельных болезней,— глупая сказка, которую
подхватили и распространили Боден, Амьо20 и другие. Лукулл в юности
участвовал в борьбе с марсами, а возможно, что и в других войнах,
и Сулла рано заметил его; он отправился на Восток вместе с этим
военачальником и пользовался у него большим доверием. Он руководил
несколькими экспедициями. Именно он вернул свободу колофонянам и
подавил восстание жителей Митилены 21.
Итак, мы видим, что опыт формировал Лукулла так же, как и
изучение книг, причем опыт, приобретенный в тех самых странах, где он
впоследствии снискал столько лавров, сражаясь с тем же противником.
Покойный герцог Мальборо наверняка не читал Ксенофонта, а возможно,
что и ни одной истории современных войн, но в юности он служил под
командованием де Тюренна, и я слышал, что этот великий человек
обратил на него внимание еще в те ранние годы. Впоследствии он руководил
экспедицией в Ирландию, участвовал, если не ошибаюсь, в одной или
двух кампаниях во Фландрии под предводительством короля Вильгельма
и, кроме этих случаев, не имел военного опыта, пока не возглавил наши
армии в 1702 г. и одержал победу не над азиатскими войсками, но над
испытанными армиями Франции22. На стороне римлянина были талант
и опыт, подкрепленный знаниями, полученными благодаря чтению,
британец же имел талант, обогащенный собственным опытом, и ничего более.
Первый поэтому не является доказательством того, что может дать одно лишь
изучение книг; второй же—пример того, чего способны достичь талант и
опыт без помощи книг. Они могут сделать столь многое, разумеется,
если налицо высшая степень одаренности. Но это бывает крайне редко,
а когда случается, то все же верно то, что такие люди имели бы меньше
недостатков и больше приблизились бы к совершенству в личных и
общественных добродетелях, во всех мирных делах и на военном поприще,
если бы расширили свой кругозор и облагородили свои чувства,
приобретя тот образ мыслей и склад ума, которые формируются и становятся
привычными у каждого, кто обращается с ранних лет к изучению истории,
а также философии, намереваясь стать мудрее и лучше, а не стремясь
к показной учености.
Склад ума и определенное направление, т. е. посев семян тех
духовных качеств, которые бессильны целиком изменить природные свойства,
но способны исправить дурное и улучшить хорошее, что в них есть (или
же наоборот), вырабатываются рано — намного раньше, чем обычно
полагают. Равным образом несомненно, что мы приобретаем или не
приобретаем опыт и становимся от этого лучше или хуже, вступая в мир и
смешиваясь с остальным человечеством в прямой зависимости от
характера ума и образа мыслей, которые мы получили в прошлом и берем с
собой в дорогу. Они наложатся на все наши будущие жизненные впечат-

16
Письма об изучении и пользе истории
ления, так что один и тот же опыт, который у одного человека вызовет
осуждение или побудит его к добродетельной жизни, другого вовлечет
в ошибку и ввергнет в порок. Отсюда следует, что изучение истории
дает в этом отношении двойное преимущество. Если один только опыт
позволяет нам достичь совершенного исполнения жизненных ролей, то все
же он не может начать обучать нас этим ролям до того, как мы вышли
на сцену. Если же предварительно обратиться к истории, то мы, по
крайней мере, разучим роли до нашего выхода, и тогда, в какой-то мере
подготовленные, мы учим наши роли быстрее и лучше.
Позвольте мне объяснить, что я имею в виду под примером. Едва ли
найдется более распространенный среди сынов человеческих порок или
безрассудство, чем тот смешной и вредный вид тщеславия, который
заставляет представителей той или иной страны предпочитать соотечественников
жителям других стран и делать собственные обычаи, нравы и мнения
мерилом того, что справедливо или несправедливо, истинно или ложно.
Китайские мандарины23 были необыкновенно удивлены и заподозрили,
что их обманывают, когда иезуиты показали им, сколь малую площадь
на карте мира занимает их империя. Самоеды очень удивлялись тому, что
царь Московии не живет среди них, а готтентот, вернувшийся из Европы,
едва оказавшись дома, разделся догола, надел свои браслеты из кишок и
требухи и поспешил погрузиться в грязь и вонь.
Между тем ничто не сможет лучше предохранить нас от влияния
этого тщеславного чувства, чем рано приобретенная привычка изучать
различные народы мира на том обширном полотне, которое развертывает
перед нами история, наблюдать их возвышение и падение, знакомиться с
ними в их варварском и цивилизованном состоянии, с тем, чем все они
похожи и непохожи друг на друга и каждый из них — на нас. Если часто
возвращаться мысленно к подобной картине, то мексиканец с его
головным убором и платьем из перьев, приносящий человеческие жертвы
своему богу, покажется нам дикарем ничуть не больше, чем испанец со
шляпой на голове и гонильей вокруг шеи, приносящий целые народы в жертву
своему властолюбию, жадности и даже капризам своей жестокости. Я бы
мог показать на массе других примеров, как история готовит нас к
житейской практике и дает нам ориентиры в ней,— многие примеры были бы
и любопытны, и поучительны. Я мог бы привести и ряд других случаев,
когда история помогает избавиться от национальных пристрастий и
предрассудков, которые мы склонны приобретать в детстве благодаря
воспитанию и которые жизненный опыт скорее усиливает, чем рассеивает, ибо
он большей частью весьма ограничен, как и наше воспитание. Но я боюсь
быть слишком многословным и потому ограничусь замечанием, что хотя
раннее и должным образом поставленное обучение истории чрезвычайно
содействует ограждению нашего ума от смехотворного пристрастия к
собственной стране и порочного предубеждения против других, тем не менее
те же самые занятия порождают в нас чувство особой привязанности к
своему отечеству. Существует рассказ об Абгаре. Как передают, он привез
в Рим нескольких зверей, пойманных в разных местах, и выпустил их пе-

Письмо II
17
ред Августом. Каждое животное немедленно бросилось в ту часть цирка,
куда положили горсть земли, взятой с его родины. Credat Judaeus Apella *.
Эта история, возможно, восходит к Иосифу, так как, мне кажется,
у него я ее прочел 25, но, конечно, наша любовь к отечеству — это урок,
преподанный разумом, а не врожденное качество. Воспитание и привычка,
обязанности и польза, а не инстинкт привязывают нас к нему. Тем не
менее любовь к отечеству столь необходимо насаждать, и процветание
всех наций, как и величие некоторых, в такой мере от этого зависят,
что ораторы своим красноречием, а поэты энтузиазмом постарались
превратить это нравственное требование в источник страстей. Но примеры,
которые мы находим в истории и которые живость описания и
справедливые похвалы или порицания историков сделали еще более яркими, дадут
гораздо больший и более длительный эффект, чем декламация или песня,
или сухие этические рассуждения чистой философии. Короче говоря,
беседовать с историками — значит находиться в хорошем обществе; многие из
них были превосходными людьми, а те, кто не был, позаботились о том,
чтобы таковыми казаться в своих сочинениях. Потому мы, видимо, и
извлекаем немалую пользу из этого собеседования, что готовимся к
собеседованию с самой жизнью. Мы получаем первые впечатления и
приобретаем первые привычки на сцене, где добродетель и порок являются нам
в тех одеждах, которые действительно им присущи, прежде чем мы
вступим на другую сцену, где добродетель и порок слишком часто
смешиваются и то, что типично для одного, приписывается другому.
Помимо того, что мы начинаем знакомиться с человечеством
заблаговременно и приносим с собой в мир и мирские дела такой образ
мыслей и такой склад ума, которые помогут нам лучше использовать
жизненный опыт, изучение истории имеет еще и то преимущество, что
совершенствование, осуществляемое с ее помощью, распространяется на более
широкий круг явлений и обеспечивается за счет других людей, тогда как
совершенствование, являющееся результатом личного жизненного опыта,
ограничено более узкими рамками и достигается лишь нашими
собственными усилиями.
Если же беспристрастно сопоставить оба вида совершенствования,
то, хотя последний и более ценен, все же, если учесть, что история
предоставляет нам гораздо больше примеров, а с другой стороны, посчитать,
во что нам нередко обходится наш опыт, цена первого, несомненно,
возрастает. «Я записал эти события,— говорит Полибий после сообщения о
поражении Регула,— чтобы тем, кто прочтет эти хроники, они послужили
бы во благо; ибо для всех людей открыты два пути совершенствования:
один — это собственный опыт, второй — опыт других» 2в.
Evidentior quidem ilia est, quae per propria ducit infortunia, at tutior
ilia, quae per aliena ** (я пользуюсь переводом Касобона). Далее Полибий
* «Одному иудею Апелле
Впору поверить тому» 24 (лаг.).
** «Более нагляден путь, который ведет через собственный горький опыт, более
безопасен— тот, что через чужой» (лаг.).

18
Письма об изучении и пользе истории
делает вывод, что «так как первый путь сопряжен для нас с большими
трудами и опасностями, а второй приводит к столь же благоприятным
результатам и не подвержен никаким несчастным случайностям, каждый
должен считать несомненным, что изучение истории — лучшая школа,
которая может научить, как вести себя во всех случаях жизни». Регул
видел в Риме много примеров великодушия, бережливости, презрения к
богатству и других добродетелей, и этим добродетелям он следовал. Но он
не усвоил или не имел случая усвоить другой урок, которому часто нас
учит история,— урок умеренности. Ненасытная жажда воинской славы,
безграничное стремление расширить свое государство, абсолютная
уверенность в своей храбрости и силе, высокомерное презрение к врагам,
пылкость и неустрашимость в осуществлении своих предприятий составляли
в ту пору отличительные черты римлянина. Что бы ни решили сенат и
народ, то представлялось римским гражданам и реально осуществимым,
и справедливым. Ни трудности, ни опасности не могли остановить их,
и их мудрецы еще не пришли к выводу, что добродетели, которых
избыток, превращаются в пороки. Несмотря на прекрасную тираду, которую
Гораций вкладывает в его уста27, я не сомневаюсь, что Регул усвоил
В; Карфагене те уроки умеренности, которые он не получил в Риме; но
он усвоил их на опыте, и плоды этого опыта созрели слишком поздно и
обошлись слишком дорого, ибо они стоили полного разгрома римской
армии, продолжения ожесточенной войны, которая могла бы быть закончена
почетным миром, потери свободы для тысяч римских граждан, а самому
Регулу — мучительной гибели28 (если только полностью доверять тому,
что, возможно, преувеличено римскими авторами).
Есть и другое преимущество, связанное с изучением истории и
заслуживающее нашего внимания. О нем я скажу здесь не только из-за его
важности, но потому, что оно позволяет мне непосредственно перейти к
природе совершенствования, к которому надо стремиться, и к методу, с
помощью которого, как мне кажется, мы должны совершенствоваться,— к
двум частным вопросам, которые, возможно, дадут повод Вашей светлости
считать, что я делаю слишком длинные отступления.
Преимущество, о котором я говорю, состоит в том, что примеры,
предоставляемые нам историей,— как в виде людей, так и событий — обычно
имеют законченный характер: весь пример целиком раскрыт перед нами,—
а следовательно, и весь урок или несколько уроков, которые философия
намерена извлечь для нас из этого примера. Что касается людей, то
история обнаруживает подробности их жизни, и обычно в освещении
посредника, во всяком случае, менее пристрастного, чем опыт, ибо я
представляю, что какой-нибудь виг или тори, пока эти партии существуют,
осудил бы в Сатурнине тот дух раздора 29, который он восхваляет в
собственных трибунах, и одобрил бы в Друзе дух умеренности 30,
проявления которого он презирает в представителях противоположной партии и
подозревает и ненавидит в своей партии.
Негодяй, который сумел ввести в заблуждение человечество с
помощью силы или хитрости и с которого жизнь до поры до времени не

Письмо II
19
могла сорвать маску, в конце концов бывает разоблачен; честный же
человек, неверно понятый или обесславленный, бывает оправдан прежде, чем
завершится его жизненный путь. Но если этого не происходит, если же
негодяю удается сохранить маску до самой смерти и он умирает среди
восхвалений и почестей, на вершине богатства и власти, а честный
человек — под тем же грузом клеветы и бесчестия, под которым он жил, быть
может, изгнанный из своей страны и вынужденный терпеть лишения, то
все же в конце концов историческая справедливость торжествует: в
последующие века имя одного ожидает позор, а другого — прославление
в панегириках.
Praecipuum munus annalium геог, ne virtutes sileantur; utque pravis
dictis f actisque ex posteritate et inf amia metus sit *. Так, согласно
Тациту и согласно истине, от которой его суждения редко отклоняются,
основная задача истории состоит в том, чтобы учредить трибунал,
подобный тому (упомянутому Диодором Сицилийским), что был у египтян;
в нем обычные люди и даже правители предстают после смерти перед
судом, где их осуждают или оправдывают, и те, кто не был наказан за
преступления и кто не удостоился почестей за свои добродетели, получают
заслуженное воздаяние 32. Приговор произносится подчас слишком поздно
для исправления и восстановления справедливости, но все же
своевременно для того, чтобы эти примеры стали поучительными для всего
человечества. Так, Цицерон, если уж обратиться к одному примеру из тысячи и
воздать должное натуре этого великого человека в целом, конкретную
слабость которого я так откровенно осудил, Цицерон, говорю я, был
покинут Октавианом и зарезан Антонием 33. Но пусть любой, прочтя отрывок
из Ареллия Фуска, сам выберет, кем бы ему хотелось быть — оратором
или триумвиром: Quoad humanuni genus incolime manserit, quandum
usus Uteris, honor summae eloquentiae pretium erit, quamdiu rerum
natura aut fortuna steterit, aut memoria duraverit, admirabile posteris vi-
gebis ingenium, et uno proscriptus seculo, proscribes Antonium omnibus **.
Вернемся, однако, к событиям, запечатленным в анналах истории: они
все перед нами, мы видим, как они следуют друг за другом или как
обусловливают друг друга — как причины или следствия, прямые или
отдаленные. Мы словно возвращаемся в минувшие столетия — имеем дело с
людьми, которые жили до нас, и попадаем в страны, которых никогда
не видели. Так для нас расширяется пространство и продлевается время,
и человек, который с раннего возраста посвящает себя изучению истории,
может приобрести за несколько лет, прежде чем он вступит в самостоя-
* «Основная обязанность анналов — не умалчивать о добродетелях и чтобы
бесчестным словам и поступкам грозил страх перед потомством и бесславием» 31 (лат.).
b «Доколе будет существовать род человеческий, покуда будет в употреблении грамота,
а наградой величайшему красноречию будет почет, пока пребывают природа или
судьба или длится память, ты будешь цвести удивительным для потомства
очарованием, и, проскрибированный в один век, проскрибировать Антония навеки»34
(лат,).

20
Письма об изучении и пользе истории
тельную жизнь, не только более широкие представления о человечестве,
но и впитать в себя опыт большего числа столетий, чем кто-либо из
патриархов 35. События, свидетелями которых мы становимся в течение самой
долгой жизни, кажутся нам очень часто ни на что не похожими,
необусловленными, единственными в своем роде и невзаимосвязанными, если
я могу употребить такое выражение за неимением лучшего в английском
языке (по-французски я бы сказал isoles * — они очень часто кажутся
таковыми). Мы именуем их случайностями и рассматриваем как игру
случая— слово, которое, между прочим, постоянно употребляется и нередко
лишено точного смысла. Мы преодолеваем сегодняшнее затруднение,
используем, насколько в наших силах, мгновенное преимущество и не
заглядываем вперед. Опыт не может вести нас дальше, ибо он в состоянии
лишь ненамного повернуть вспять, чтобы обнаружить причины; а
следствие не является объектом опыта до тех пор, пока оно не наступило.
Отсюда неизбежны многие ошибки в суждении и, как результат, в поведении.
и здесь также кроется различие между историей и опытом, о котором
уже говорилось. Преимущество истории двояко. В древней истории, как
мы уже замечали, примеры, которые в течение жизни остаются
незавершенными, выступают в законченной форме. Мы видим начало,
последовательное развитие и конец не только отдельных царствований (не
говоря уже об отдельных исторических акциях или политических курсах),
но правительств, наций, империй и разнообразных укладов, сменяющих
друг друга. В новой истории примеры могут быть и иногда бывают
незавершенными, но в этом случае у них есть то преимущество, что они
способствуют завершению примеров, относящихся уже к нашему времени.
Опыт вдвойне несовершенен: мы рождаемся слишком поздно для того,
чтобы видеть начало, и умираем слишком рано для того, чтобы видеть
конец многих явлений. История восполняет оба эти недостатка.
Новая история обнаруживает причины в тех случаях, когда опыт
позволяет разглядеть лишь следствия, древняя же история дает нам
возможность догадываться о следствиях в тех случаях, когда опыт раскрывает
только причины. Разрешите мне объяснить, что я имею в виду, с помощью
примеров каждого из названных двух родов: первый — из прошлого,
второй — по сути дела из настоящего.
Когда произошла революция 1688 г., лишь немногие из живших тогда
людей, как я полагаю, заходили в поисках ее причин дальше
сумасбродного покушения короля Якова на религию и свободу своего народа36.
Его прежнее поведение и некоторые эпизоды, относящиеся к правлению
Карла Второго, могли еще являться для некоторых тягостным
воспоминанием, но не могли всерьез приниматься во внимание как причины его
низложения, ибо он, невзирая на указанные обстоятельства, наследовал
трон мирным путем. И нация в целом, и даже многие их тех, кто мог
бы выступить за то, чтобы лишить его трона, жаждали или, по крайней
* «Единичные, разрозненные, изолированные» (фр.)ш

Письмо II
21
мере, просто хотели, чтобы он продолжал царствовать. В этом
факте, без сомнения, много поучительного для королей и народа Британии.
Но данный пример, изложенный в такой форме и ограниченный рамками
опыта того времени, несовершенен.
Дурное управление короля Якова сделало революцию необходимой и
реальной. Но его дурное управление, как и все предшествующее
поведение, было вызвано его приверженностью к папизму и к принципам
деспотического управления, от которых никакие предостережения не могли
заставить его отказаться. Его слепая преданность тому и другому была
связана с изгнанием королевской семьи, что в свою очередь явилось
следствием узурпации Кромвеля. Кромвелевская же узурпация вытекала из
предшествующего мятежа, начатого — не без основания—из-за
притеснений и ограничений свободы, а также — уже без всяких оснований —
и по религиозным причинам. Находясь в изгнании, наши государи не
избегли папистской заразы и иностранного политического влияния. Мы сделали
их непригодными для того, чтобы управлять нами, а после этого были
вынуждены их призвать, чтобы они спасли нас от анархии. Необходимо
было поэтому, как видит Ваша светлость, во время революции, а еще
более в наше время заглядывать в глубь истории, по крайней мере, до
пределов, указанных мной, а может быть, и дальше — вплоть до начала
царствования Якова I, чтобы сделать это событие законченным примером
и извлечь все мудрые, честные и полезные как для короля, так и для
подданного уроки, которые в нем содержатся в изобилии.
Другой пример возьмем из эпохи, наступившей после революции. Мало
кто тогда заглядывал вперед достаточно далеко, чтобы предвидеть
неизбежные последствия новой системы государственных доходов, созданной
вскоре после нее, а также метода государственного долга 3\ введенного
немедленно, которые, при всей их абсурдности, продолжали действовать с
тех пор, пока стало почти невозможно их изменить. Мало кто, говорю я,
предвидел, насколько создание государственного долга и увеличение из
года в год налогов будет усиливать власть короны и создавать для наших
свобод, в результате естественного и неизбежного хода вещей, опасность
более реальную, хотя и менее очевидную, чем та, которой они
подвергались до революции.
Чрезвычайно дурное ведение дел с самого начала царствования
Вильгельма, которое заложило основу всего, что мы испытываем сейчас и чего
опасаемся в будущем, было результатом не ошибки и неведения или того,
что мы называем случайностью, но умысла и тайного плана тех, кто
стоял у власти в то время. Тем не менее я не столь недоброжелателен,
чтобы думать, будто они намеренно навлекали на свою страну все то
зло, которое мы, пришедшие им на смену, испытываем и осознаем. Нет,
меры, которые они принимали, были разрозненными и
невзаимосвязанными или имели в виду какую-то непосредственную цель. Привлечь людей
к новому правительству, приглашая их в компаньоны,— в этом
заключался государственный интерес для одних; идея создания нового, т. е.
денежного, интереса для противодействия земельным интересам (или как сред-

22
Письма об изучении и пользе истории
ство их уравновесить) и приобретения решающего влияния, по крайней
мере, в лондонском Сити путем создания крупных корпораций 38 — в этом
для других заключался партийный интерес. И я не сомневаюсь, что
возможность накапливать огромные состояния путем манипуляций с
государственными ценными бумагами, торговли векселями и всевозможных
спекуляций отвечала соображениям личной выгоды тех, кто поддерживал и
совершенствовал эту систему зла, если не тех, кто ее придумал.
Дальше они не заглядывали. Более того, мы, сменившие их и долго
пожинавшие горькие плоды насажденной ими коррупции, были далеки от
того, чтобы поднять из-за грозящих нам бед и опасностей тревогу в таком
масштабе, какого они заслуживали, пока наиболее отдаленные и пагубные
последствия явлений, вызванных к жизни предшествующим поколением,
не приблизились настолько, что стали чуть ли не объектом нашего
опыта. Ваша светлость, я уверен, сразу заметит, насколько соответствующее
размышление над событиями прошлого, как они запечатлены в анналах
нашей и других стран, могло бы удержать свободный народ от передачи
верховному магистрату права единолично распоряжаться столь большими
доходами и единолично назначать легионы чиновников, осуществляющих
его управление. Для этого, конечно, не осталось никакого предлога,
стоило только назначить государю жалованье — и общественный доход
перестал быть в каком-либо смысле его доходом, а общественные расходы —
его расходами. Позвольте мне добавить, что и прежде и теперь больше
подобало бы и меньше противоречило — если не более соответствовало
бы — принципам, а также практике нашего правительства лишить
государя такой власти и влияния или разделить их с ним, чем исключать
людей из имеющих право представлять своих соподданных, которые
выбирают их в парламент, на том лишь основании, что они состоят у
государя на службе и пользуются его доверием.
Ваша светлость видит, что необходимое размышление над опытом иных
веков и стран приводит к выводу не только о порче нравов нашей
нации как естественном и неизбежном следствии передачи короне
управления столь большими доходами, но и об утрате свободы как естественном
и необходимом следствии общенациональной порчи нравов.
Эти два примера достаточно хорошо объясняют то, что они должны
объяснить. В связи с этим остается лишь указать на различие между
двумя способами, которыми история восполняет недостатки нашего опыта.
Она показывает нам и причины явлений, и их прямые последствия, она
же помогает нам предугадывать будущие события. Большего она не в
состоянии сделать по самой природе вещей. Лорд Бэкон во второй книге
«Развития науки», имея в виду, как я полагаю, то, что Филон и Иосиф
утверждали о Моисее, заявляет, что священная история обладает
прерогативой рассказывать о фактах как до того, как они произошли так и
после этого39. Но поскольку времена пророчеств и чудес миновали, мы
должны довольствоваться догадками о том, что будет, исходя из того, что
было; в нашем распоряжении нет других средств, и история нам их
предоставляет. Как нам совершенствовать и применять эти средства и как
овладеть ими, будет более подробно показано в другом письме.

ПИСЬМО III
/. Опровержение сомнения в пользе истории. II. Ложные и истинные
цели тех, кто ее изучает. III. О первых веках истории с замечаниями
о состоянии древней священной и светской истории
[I.]1 Если бы эти письма попали в руки некоторых остроумных лиц,
украшающих собой наш век, корреспондента Вашей светлости осмеяли бы
за его проект усовершенствования человеческой добродетели и мудрости
путем изучения истории. Характеры людей, сказали бы они, определяются
врожденными свойствами, так же как их конкретные поступки
обусловлены непосредственными целями. Можно вспомнить многих, весьма
осведомленных в истории, кто оказался дурным человеком или плохим
политиком, и можно привести длинный список тех, кто достиг высоких
степеней личной и общественной добродетели, без знания истории. Кое-что из
ранее сказанного предвосхищает это возражение. Но так как мне
приходилось слышать от многих лиц подобные утверждения, высказанные с
твердой уверенностью и сопровождаемые громким смехом либо молчаливой
усмешкой в адрес педантов, которые осмеливаются думать иначе, я, с
позволения Вашей светлости, посвящу несколько абзацев тому, чтобы
показать, что подобные утверждения — ибо для этих утонченных людей
утверждать — значит рассуждать — доказывают или слишком многое, или не
доказывают ничего.
Если бы наш характер всецело определялся врожденными свойствами
(в то время как на самом деле он лишь испытывает их воздействие)
и если бы наши поступки так же целиком обусловливались конкретными
стимулами, всякое обучение с помощью предписаний, равно как и с
помощью примера, и любые попытки воспитания нравственных качеств были бы
бесполезны. Даже та малая (меньшей, конечно, и быть не может) забота,
которая проявляется в отношении воспитания нашей молодежи, оказалась
бы излишней. Но истина весьма не похожа на ее изображение,— ибо
что есть порок и что есть добродетель? Я говорю о них в широком и
философском смысле. Порок, я думаю,— не более, чем излишество или
злоупотребление влечениями, желаниями, которые сами по себе
естественны и невинны, более того — полезны и необходимы. Добродетель же
представляет собой умеренность и контроль над проявлениями и
действиями этих влечений, желаний и страстей в соответствии с законами
разума, а посему часто в противовес собственным слабым побуждениям.
Что же такое воспитание, спросим мы теперь? Та часть, та основная
и наиболее игнорируемая часть его, которая формирует моральный облик

24
Письма об изучен:/'; и пользе истории
человека? Это, я полагаю, общественный институт, призванный с
нежного возраста готовить людей с помощью наставлений и примера,
убеждением и принуждением к практической деятельности и к неуклонному
применению в жизни усвоенных правил. Чем сильнее наши влечения,
желания и страсти, тем труднее задача воспитания. Но когда
воспитательное воздействие соразмерено с этой силой, то, хотя наши сильнейшие
влечения и желания и владеющие нами страсти невозможно полностью
обуздать, разве не сдерживаются их крайности? И разве злоупотребление
ими или дурное использование нельзя в известной мере предотвратить
или пресечь? Хотя лоцман не в силах утихомирить бурю, разве не
может он благодаря своему искусству лучше провести через нее корабль и
зачастую предотвратить крушение, которое иначе стало бы неминуемым?
Если бы Александра, любившего вино и бывшего по натуре
холериком, воспитали в строгих римских правилах, то, возможно, он никогда
бы не сжег Персеполя ради своей наложницы 2 и не убил бы своего
друга 3. Если бы Сципион, который был женолюбив по натуре (как об этом
свидетельствуют, если не ошибаюсь, Полибий, а также некоторые стихи
Невия, сохраненные Авлом Геллием) \ был воспитан Олимпием при дворе
Филиппа \ невероятно, чтобы он возвратил прекрасную испанку 6. Короче
говоря, если бы прославленный Сократ не исправил свою натуру с
помощью философии, этот первый апостол язычников был бы, по его
собственному признанию, весьма распутным малым, ибо испытывал
склонность ко всем порокам, которые приписал ему Зопир, как утверждают,
судя по чертам его лица 7.
Бессмысленно поэтому полемизировать с теми, кто отрицает плоды
воспитания; с теми же, кто их признает, спор возможен, если иметь в виду
то значение, которое я придаю изучению истории в формировании нашего
морального облика и в совершенствовании наших человеческих качеств.
Те самые лица, которые выдвигают довод, что наклонности якобы
невозможно обуздать, а привычки — исправить, вопреки нашим естественным
склонностям, в ряде случаев, возможно, станут первыми, кто докажет
обратное. Успех при дворе или милости какой-нибудь леди заставляли
многих скрывать (а скрывать они могли, только сдерживая себя, что является
шагом на пути к исправлению) те пороки, к которым их натура более
всего была привержена. Будем ли мы считать теперь, что красота
добродетели и уродство порока, привлекательность незапятнанной и прочной
репутации, боязнь выглядеть в глазах потомков преступником, реальное
благо, проистекающее из добросовестного выполнения нашего долга по
отношению к другим лицам, благо, которое судьба не в силах ни отнять,
ни быть ему помехой, а также разумность подчинения замыслам бога,
обнаруживающимся в свойствах человеческой природы,— будем ли мы,
говорю я, считать, что все это не в состоянии приобрести такую же власть
над теми, кто должен размышлять над этими вещами (а те, кто
занимается историей, должны это делать), какую могут иметь над иными
людьми мотивы низкие и отталкивающие в сравнении с указанными выше?
[П.] То, что изучение истории не только не делает нас более мудрыми

Письмо III
25
и полезными гражданами, равно как и более хорошими людьми, но и вовсе
бесполезно, что оно может служить для того, чтобы сделать из нас только
антикваров и ученых, или что оно может способствовать превращению нас
в самонадеянных фатов и болтливых педантов, я уж признавал. Но в
этом виновата не история, и, чтоб убедиться, что это так, нам следует
лишь сопоставить правильное использование истории и то, к*ак используют
ее те, о ком шла речь. Надо всегда иметь в виду, что история — это
философия, которая учит с помощью примеров, как вести себя в любых
обстоятельствах в частной и общественной жизни; что поэтому нам следует
подходить к ней с философских позиций; что мы должны восходить от
частных знаний к общим и готовить себя к общественной жизни и
практической деятельности, приучая свой ум размышлять над событиями и
характерами людей, о которых повествует история. Конкретные примеры мо-
гУт иногда пригодиться в конкретных же случаях, однако
руководствоваться ими опасно. Это нужно делать крайне осмотрительно, иначе редко
будет сопутствовать успех.
И все же, если судить по тому, что было написано о данном
предмете, можно прийти к выводу, что именно в этом состоит основная
польза истории. Я не уверен, полностью ли свободен от этого заблуждения
сам Макьявелли: иногда он, кажется, заходит слишком далеко в
обращении к частным примерам. Марий и Катул перешли через Альпы,
встретили и победили кимвров за пределами Италии8. Можно ли на этом
основании с уверенностью утверждать, что во всех случаях, когда один
народ подвергается нападению другого, жертва нападения должна
встретить и сразиться с захватчиком за пределами своей страны?
Соотечественник Макьявелли Гвиччардини сознавал опасность подобного
истолкования примеров. Пьеро Медичи создал себе большие трудности, когда
начались войны и бедствия, которые первым вызвал и навлек на Италию
Лодовико Сфорца, угождавший властолюбию Карла Восьмого, чтобы
удовлетворить свое собственное, и призвавший французов в эту страну9.
Безрассудство Пьеро стало причиной его несчастий; отойдя от общего
направления политики, которого придерживался Лоренцо, и надеясь
поправить свои дела, он поступил точно так же, как однажды его отец.
Когда военные действия против папы и короля неаполитанского создали
для Лоренцо крайне опасную ситуацию,- он решил отправиться к
Фердинанду 10 и лично вступить в переговоры с этим государем. В рассказе
историка решение это выглядит опрометчивым и почти отчаянным;
возможно, что если бы мы знали о тайных помыслах этого великого
человека, оно показалось бы мудрым и надежным. Миссия Лоренцо была
успешной, и он вернулся, добившись мира для страны и безопасности для
себя лично. Как только французские войска вступили во владения,
принадлежащие Флоренции, Пьеро, охваченный безумным страхом,
отправился к Карлу Восьмому, передал порт Ливорно; городские укрепления
Пизы и все ключевые пункты страны в руки этого государя. Тем самым
он обезоружил Флорентийское государство и погубил себя. Его лишили
власти и изгнали из города в результате справедливого гнева магистра-

26
Письма об изучении и пользе истории
тов и народа и, и в мирном договоре, который они впоследствии
заключили с королем Франции, предусматривалось, что Пьеро не разрешается
приближаться к границам Флорентийского государства на расстояние
меньше ста миль, а его брату — на то же расстояние по отношению к
городу.
По этому поводу Гвиччардини замечает, как опасно
руководствоваться конкретными примерами,— ведь для того, чтобы достичь такого же
успеха, мы должны быть столь же благоразумны и удачливы, а сам
пример — соответствовать обстоятельствам, с которыми мы столкнулись, не
только в общих чертах, но и в малейших деталях 12. Такова мысль этого
превосходного историка, а вот и его слова: «ё senza dubio molto pericolo-
so il governarsi con gl'esempi, se non concorrono, non solo in generale,
ma in tutti i particulari, le medesime ragioni; se le cose non sono regolate
con la medesima prudenza, et se oltre a tutti li altri fondamenti, non, v'ha
la parte sua la medesima fortuna *.
Наблюдение Буало и правило, которое он устанавливает, говоря о
переводах, уместно привести здесь, чтобы лучше объяснить то, что я намерен
сказать. «Рабски переводить на современный язык древнего автора фраза
за фразой, слово за словом бессмысленно — ничто не может быть дальше
от оригинала, чем такая копия. Это значит не отобразить, а исказить
подлинный облик автора, и тот, кто познакомился с ним только в таком
виде, не узнает его истинного лица. Хороший писатель, вместо того чтобы
брать на себя эту бесславную и неблагородную задачу, будет jouter contre
Toriginal **, скорее подражать, чем переводить, и скорее соперничать, чем
подражать; он передаст смысл и дух оригинала в своем труде и будет
стремиться писать так, как писал бы древний автор на том же языке».
Итак, совершенствоваться с помощью примеров означает
совершенствоваться путем подражания. Мы должны уловить самый дух, если это
удастся, и сообразоваться с его смыслом; но мы не должны стремиться к тому,
чтобы рабски копировать (если Ваша светлость разрешит мне это
выражение) поведение тех добродетельных и великих мужей, чьи образы
запечатлела история. Кодр и Деции обрекли себя на смерть—один потому, что
оракул предсказал победу той армии, военачальник которой погибнет13,
два других — в соответствии с суеверием, весьма сходным с обрядом,
который практиковался в древнеегипетских храмах и вошел впоследствии,
подобно многим другим обрядам того же происхождения в ритуал
израильтян 14. Это, конечно, примеры подлинного величия души, причем
проявленного во имя достойнейшей цели. На заре истории Афин и Рима, когда
господствовали вера в оракулы, предсказания и всевозможные
предрассудки, когда благочестиво предполагалось, что небесам угодна кровь, и даже
человеческая кровь проливалась под влиянием дикарских представлений об
* «без сомнения, весьма опасно руководствоваться примерами, если не совпадают
не только в общем, но и во всех частностях те же самые причины, если дела не
устраивают с такой же разумностью, если, помимо всех прочих оснований, не примет такое
же участие фортуна» (ит.).
** «состязаться с оригиналом» (фр.).

Письмо III
27
искуплении, умиротворении, очищении, возмещении и расплате за вину, те,
кто показывал примеры, подобные тем, о которых говорилось выше,
играли героическую, а также полезную роль. Но если бы военачальнику
вздумалось сыграть ту же роль в наше время и он стремился к
скорейшей гибели во имя победы, его, возможно, и восприняли бы как героя,
но, я уверен, прежде всего сочли бы сумасшедшим. Даже эти примеры, тем
не менее, небесполезны: они, по крайней мере, побуждают нас не щадить
своей жизни для блага отечества, предлагая в качестве образца для
подражания людей, которые обрекли себя на верную смерть ради отчизны.
Они показывают нам, к чему может привести полет фантазии и как
величайший пустяк, нет, величайшая нелепость, облаченная в величавые
ризы религии, способна вдохновить и вселить уверенность (или
противоположные чувства) в грудь тысяч людей.
Таковы некоторые общие принципы и правила жизни и поведения,
которые всегда останутся справедливыми, поскольку согласуются с
неизменной природой вещей. Тот, кто изучает историю так же, как он изучал
бы философию, вскоре распознает и сформулирует их, а сделав это,
выработает затем для себя общую этическую и политическую систему,
покоящуюся на самых прочных основаниях — на том, что эти принципы и
правила проверены во всем и подтверждены мировым опытом. Я сказал:
«распознает их», ибо еще раз должен заметить, что прибегать к конкретным
формам действий и руководствоваться критериями поведения,
соответствующими обычаям разных стран, нравам разных эпох и различным
ситуациям, всегда нелепо или неблагоразумно и опасно.
Но это не все. Наблюдая огромное разнообразие конкретных
характеров и событий, изучая необычные сочетания причин — различных,
отдаленных и внешне противоположных, которые зачастую в совокупности
приводят к одному итогу, и удивительную способность единственной, отдельно
взятой причины вызывать множество последствий, столь различных, столь
отдаленных и внешне столь взаимно противоположных, прослеживая
внимательно — так внимательно, как если бы предмет, который человек
рассматривает, имел к нему непосредственное и личное отношение,— все
мельчайшие и подчас едва уловимые черты как в характерах действующих лиц,
так и в ходе событий, какие только позволяет обнаружить история и
которые большей частью определяют успех дел, даже величайших, прибегая
к этим и подобным методам (а я мог бы коснуться этого вопроса
гораздо подробнее), человек, наделенный способностями, может направить
изучение истории к достижению надлежащей и основной цели. Он может
усилить свою проницательность и внимание, развить способность к
умозаключению, приобрести способность и привычку схватывать суть дела быстрее
и заглядывать вперед дальше, проявлять ту гибкость и твердость,
которые необходимо сочетать во всех делах, зависящих от поддержки или
противодействия других людей.
Мистер Локк, кажется, рекомендует изучать геометрию даже тем, кто
не собирается стать геометром, и приводит обоснование, которое можно
применить к данному случаю. Подобные люди могут забыть условия пред-

28
Письма об изучении и пользе истории
лагавшихся им задач и все свои или чужие их решения, но привычка
строить длинную цепь умозаключений у них останется, и они проникнут
сквозь дебри софизмов и отыщут скрытую истину там, где лица,
лишенные такой привычки, никогда ее не обнаружат.
Таким образом, изучение истории подготовит нас для действия и
наблюдения. История — древний автор, опыт — современный язык. Первая
формирует наш вкус, мы переводим смысл и значение, мы впитываем в
себя ее дух и суть; но мы подражаем лишь отдельным достоинствам
оригинала — подражаем в соответствии с идиомами нашего родного языка,
т. е. мы часто заменяем их эквивалентами и далеки от того, чтобы
рабски их копировать. В заключение скажу: как опыт освещает настоящее,
а настоящее позволяет нам предугадывать будущее, так история имеет дело
с прошлым, а зная о том, что было, мы можем лучше судить о том, что есть.
Ту настоящую и основную пользу, милорд, которую я вижу в
изучении истории, не имеют в виду те, кто писал о методе, которого следует
придерживаться при ее изучении; а так как мы предлагаем различные
цели, то, разумеется, должны быть избраны и различные пути. В мои руки
попали лишь некоторые трактаты на эту тему. Один из них, в котором
изложен метод Бодена, человека знаменитого в свое время, я, помнится,
читал ". Много лет назад я взялся за него с большими надеждами,
прочел и остался крайне разочарован. Автор мог бы с тем же успехом дать
этой книге почти любое другое название. В ней немного страниц,
относящихся к делу больше, чем утомительная пятая глава *\ где он объясняет
характеры различных народов их географическим положением на земном
шаре и влиянием звезд и уверяет читателя, что нет ничего важнее
подобного изыскания ad universam historiarum cognitionem, et incorruptum
earum judicium *. Следуя его методу, мы сначала должны получить общее
представление о всемирной истории и хронологии в кратких извлечениях,
а затем уже перейти к изучению истории отдельных государств и народов.
Сенека говорит о людях, которые тратят всю свою жизнь на подготовку к
деятельности: dum vitae instrumenta conquirunt **. Я подозреваю, что этот
метод Бодена повел бы нас по тому же или столь же плохому пути; он
не оставит нам времени для деятельности или же сделает нас
непригодными к ней. Толстая записная книга, в которую занесены все
прославленные афоризмы и факты, имевшие место в истории, позволит нам
говорить или писать, как Боден, но никогда не сделает нас лучше, не поможет
нам, как подобает полезным гражданам, содействовать безопасности, миру
и благосостоянию или величию того общества, членами которого мы
являемся. Поэтому я буду продолжать говорить о методе, который прямо и
безошибочно ведет к таким целям, как эти, не обращая внимания на тс,
что было рекомендовано другими.
Итак, я полагаю, что нужно остерегаться именно псевдоучености и
именно безудержного любопытства: на то, чтобы льстить и потакать им,
* «для универсального познания истории и непреложного суждения о ней» (лаг.).
** «пока готовят средства к жизни» 17 (лаг.).

Письмо III
29
рассчитаны те предписания и примеры, с которыми мы обычно
сталкиваемся. Нам не следует ни находиться слишком долго в темноте, ни
плутать при свете до тех пор, пока не потеряем дороги. Мы слишком
склонны ставить "философские системы выше всех доводов рассудка и
исторические системы выше известных нам фактов истории. Труд философа
начинается с деятельности разума и заканчивается работой воображения.
Историк же действует в обратной последовательности: он начинает свой
труд, не опираясь на источники, и иногда заканчивает его, обращаясь к
ним. Этот нелепый обычай столь распространен среди ученых,
занимающихся историей, и подкреплен такими авторитетными мнениями, что Ваша
светлость должны позволить мне высказаться более подробно и ясно в
защиту здравого смысла против нелепости, которая чуть ли не всеми
считается непогрешимой истиной.
III. РАЗМЫШЛЕНИЯ
О СОСТОЯНИИ ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ
Природа человека и обычный ход человеческих дел не позволяют
сохранить для истории достоверные данные, относящиеся к первым векам
существования какой-либо новой нации. Мы не располагаем такими
данными о возникновении любой из современных наций. Приходится ли
рассчитывать на то, что мы раздобудем сведения о происхождении народов,
рассеявшихся либо истребленных две или три тысячи лет назад? Если
нить темных и неясных преданий служит, таким образом, введением в
историю, как это обычно бывает, мы должны касаться ее осторожно и
проходить, не задерживаясь и не придавая им большого значения,—
выступаем ли мы в качестве авторов или читателей. Подобные сведения в
лучшем случае являются не более чем причудливыми прелюдиями, которые
служат для настройки инструментов и предшествуют концерту. Мы,
конечно, назовем лишенным вкуса и способности здраво мыслить того, кто
сочтет одно — подлинной историей, а другое — истинной гармонией. И тем не
менее так было и так продолжает оставаться не только в Германии и
Голландии, но и в Италии, во Франции и в Англии, где нет недостатка в
талантах, а хороший вкус развивался с давних пор. Наши великие ученые
возились и продолжают возиться с баснями, по крайней мере, столько
же, сколько и наши поэты, с одной лишь разницей к невыгоде первых,
к которым я могу отнести замечание, сделанное Сенекой по адресу
диалектиков: tristius inepti sunt. Uli ex professo lasciviunt; hi agere se ipsos
aliquid existimant *.
Ученые, жившие во времена учености и любознательности и
обладавшие многими преимуществами, которых мы лишены, и среди них —
преимуществом быть на много веков ближе к тем первоначальным истинам,
которые являются объектами столь усердных изысканий, отчаялись их об-
* «Их глупость более прискорбна: те дурачатся нарочно, а эти полагают, будто
занимаются делом» 18 (лаг.).

30
Письма об изучении и пользе истории
наружить, о чем честно предупредили потомство, если бы оно захотело
внимать этому предупреждению. Древние географы, как говорит Плутарх в
жизнеописании Тесея, нанося на карты то небольшое пространство моря
и земли, которое было им известно, оставляли много незаполненных мест.
На некоторых из них они делали надписи: «Здесь песчаные пустыни»,
на других — «Здесь непроходимые болота», «Здесь цепь неприступных гор»
или «Здесь покрытый льдами океан» 19. Точно так же Плутарх и другие
историки, излагая легенды о начальных временах, не указывали границ,
за которыми уже не существовало ни истории, ни хронологии. Цензорин
сохранил деление на три эры, введенное Варроном20. Этот ученый
римский знаток древности не определил начало первого периода, но
приурочил его конец к первому, Огигийскому, согласно его наименованию,
потопу 2\ который он датирует, как мне кажется, несколькими столетиями
раньше, чем это сделал впоследствии Юлий Африкан 22. Он предположил,
что за этой эпохой полного мрака последовал период сумерек — от Огигий-
ского потопа до Олимпийской эры, который он назвал легендарной эрой.
Начиная по традиции с даты, когда Кореб был увенчан лаврами
победителя (гораздо позже истинного начала эры, когда Ифит учредил эти
игры) 23, греки считают возможным излагать систематически свою
историю, соблюдая известный порядок, ясность и определенность. Варрон
поэтому характеризовал этот период как рассвет, или начало исторического
времени. Он мог сделать это, вероятно, с тем большим основанием, что
рядом с этой датой он поместил установленную им или, если припомнить
точнее, Катоном Старшим, дату основания Рима24 как начало периода,
к которому относятся исторически зафиксированные факты. Все же
совершенно очевидно, что история и хронология веков, следующих с начала
этой эры, столь же запутаны и неопределенны, как и тех веков, которые
непосредственно ей предшествуют.
1. СОСТОЯНИЕ ДРЕВНЕЙ СВЕТСКОЙ ИСТОРИИ
Греки начали писать прозой с тех пор, как этот обычай ввел Ферекид
Сирский, и Кадм Милетский был их первым историком25. А эти люди
подвизались много времени спустя после фактического и даже
традиционного начала Олимпийской эры, ибо Иосиф утверждает, с очень большой долей
вероятности, что Кадм Милетский и Акусилай Аргосский, т. е. старейшие
историки Греции, жили не намного раньше похода персов против греков 2в.
Подобно тому, как несколько столетий отделяют этих первых историков от
начала Олимпийской эры, еще несколько веков отделяют их от первых
греческих хронологов. Тимей приблизительно во времена Птолемея Филадель-
фа27, а Эратосфен — во времена Птолемея Евергета28, видимо, первыми
распределили записанные ими события по Олимпиадам. Предшествующие
авторы иногда упоминали об Олимпиадах, однако до них эта система
летосчисления еще не была принята. Эта система смогла придать истории
большую ясность и определенность лишь тогда, когда ее начали
придерживаться, а придерживаться ее стали не ранее, чем примерно 500 лет спустя

Письмо III
31
после начала Олимпийской эры. Поэтому нет никаких оснований относить
начало исторического времени столь далеко — за 500 лет до этого, как
сделал Варрон. Гелланик и другие действительно брались объяснять
происхождение городов и форм правлений и вели свое повествование от
глубокой древности. Их труды утрачены, но мы можем судить о том, сколь
незначительна утрата, по современным им сочинениям, которые сохранились,
и по отзывам тех, кто знакомился с остальными. Например, Геродот был
современником Гелланика. Геродот был, несомненно, чрезвычайно
любознателен и намеревался опубликовать все, что ему удалось узнать о
древностях ионийцев, лидийцев, фригийцев, египтян, вавилонян, мидян и
персов, т. е. почти обо всех народах, которые в те времена существовали.
Написал ли он «Ассирийскую историю», мы не знаем; но нет сомнения в
том, что это понятие вскоре после него приобрело нарицательное
значение для характеристики неправдоподобных легенд, когда у греков стало
обычным сочинение такого рода повествований и историй.
В девяти сохранившихся книгах он заходит в глубь истории,
действительно, почти до начала Олимпийской эры (впрочем, не догадываясь о ее
существовании), но он обращается к прошлому только для того, чтобы
рассказать бабью сплетню о царе, который потерял корону из-за того, что
показал свою жену обнаженной своему любимцу29; а от Кандавла и Гига
он спешит перейти, вернее — перескочить, прямо к Киру 30.
Он излагает более или менее связно историю мидийцев, а затем
персов — вплоть до бегства Ксеркса, которое произошло уже в его время 31.
Изложение событий собственно его времени носит характер исторического
повествования. Что же касается предшествующей истории греков и персов
и того, что он время от времени сообщает о других народах, то,
совершенно очевидно, это взято из разрозненных, запутанных и сомнительных
легенд. Он не располагал ни подлинными историческими документами, ни
какими-либо достоверными историческими хрониками, которыми можно
было бы руководствоваться, а ведь только на этом фундаменте строится
историческая наука. Геродот творил, мне кажется, чуть больше полувека,
а Ксенофонт — почти целое столетие спустя после смерти Кира 32, однако
как различны и разноречивы сведения названных историков о рождении,
жизни и смерти этого царя! Если бы от тех времен до нас дошло больше
исторических сочинений, неточность и бесполезность их стала бы еще более
очевидной. Нам довелось бы узнать, что Акусилай отвергает то, что
передавал Гесиод, что Гелланик противоречит Акусилаю, что Эфор обвиняет
Гелланика, Тимей — Эфора, а все последующие авторы — Тимея. Так
передает Иосиф 33. Но, чтобы показать невежество и лживость всех тех
сочинителей, благодаря которым до греков дошли предания языческой
древности, я приведу Вашей светлости слова более серьезного авторитета, чем
Иосиф,— того, на кого не влияли предубеждения, кто не защищал какую-
то особую точку зрения и не вводил систему древней истории, но обладал
всеми средствами, так же как и способностями, необходимыми, чтобы быть
компетентным судьей в этих вопросах. Я имею в виду Страбона.
Говоря в своей одиннадцатой книге о массагетах, он пишет, что ни

32
Письма об изучении и пользе истории
один автор не сообщил о них достоверных сведений, хотя многие писали
о войне, которую Кир вел против них 34; что историки заслуживают столь
же мало доверия, когда они повествуют о событиях у персов, мидян и
сирийцев — ив этом вина их самих, так как, увидев, что откровенные
сочинители мифов пользуются уважением, они решили, что их
произведения станут более привлекательными, если под видом подлинной истории
они станут рассказывать о том, чего в действительности не видели и не
слышали от тех, кто мог бы передать им достоверную информацию; что,
соответственно, единственную цель они видели в том, чтобы доставить
удовольствие и удивить читателя, и потому легче можно поверить тому,
что говорят о своих героях Гесиод и Гомер и даже поэты-трагики, чем
Ктесию, Геродоту, Гелланику и их последователям; что небезопасно даже
доверять большинству историков, писавших об Александре, ибо они тоже,
вдохновленные великой славой этого завоевателя, расстоянием, которое он
преодолел с оружием в руках, и трудностью опровергнуть то, что они
рассказывали о действиях, совершенных в столь отдаленных краях, были
готовы к обману, и подлинная правда стала обнаруживаться, лишь когда
Римская империя с одной стороны и Парфянская — с другой расширили
свои владения 3\
Вы видите, милорд, не только то, как поздно у греков возникла
светская история, но и то, что еще гораздо позднее ее начали писать, хоть
как-то сообразовываясь с истиной. Вы, следовательно, видите, с какими
непригодными материалами приходилось иметь дело ученым, жившим после
эпохи Александра, когда они попытались привести в систему древнюю
историю и хронологию. До нас дошли остатки сочинения трудолюбивого
компилятора Диодора Сицилийскогозв, но найдем ли мы у него какую-
нибудь нить в изложении событий древней истории (я имею в виду ту,
которая считалась древней в его время)? Напротив, каких только жалоб
не высказывает он в адрес предшествующих историков! Как честно он
признается в том, что вынужден руководствоваться слабым и неверным
путеводным светом в своих исследованиях. А между тем Диодор, как Плутарх
и другие, имел в своем распоряжении труды не только предшествующих
греческих историков, но и более современных антикваров, которые
утверждали, что обследовали документы и памятники народов, уже тогда
прославленных своей древностью. Берос, например, и Манефон (один —
вавилонский, другой — египетский жрец) опубликовали во времена Птолемеев
сочинения о древностях своих стран. Берос взялся изложить историю за
480 лет. Плиний, если не ошибаюсь, так как говорю по памяти, сообщает
об этом в шестой книге своей «Естественной истории»; и если это
действительно так, то, вероятно, эти годы восходили к времени царствования
Набонасара 37. Манефон начал свою историю бог знает с каких времен —
с появления Исиды38 или с другого столь же достоверно изученного
времени. Он следовал египетскому преданию о династиях богов и
полубогов и свои анекдоты возводил к первому Меркурию, который начертал их
священными иероглифами на допотопных колоннах — допотопных, по
крайней мере, если следовать принятой у нас хронологии,— с которых второй

Письмо III
33
Меркурий их переписал и поместил в свои сочинения 39. У нас нет этих
древностей, так как монах из Витербо был вскоре уличен в подделке 40,
а если бы мы имели их, то они или увеличили бы неопределенность
наших знаний, или же сделали их еще более хаотичными, не сообщив нам
ничего, что следовало бы знать. Ибо я рассуждаю так: если бы назван
ные историки оставили обстоятельные и исторически точные
повествования, согласующиеся с Ветхим заветом, Иосиф, Юлий Африкан и Евсевий
сделали бы совсем иные выписки из их сочинений и меньше бы
исправляли и противоречили им. Их произведения были, следовательно, либо
несовместимы со Священным писанием, либо полны ошибок; они укрепили
бы пирронизм 41 или разочаровали бы наше любопытство.
2. О СВЯЩЕННОЙ ИСТОРИИ
Итак, какие же остаются исторические памятники, способные пролить
свет на происхождение древних народов и события тех времен, которые мы
обычно называем первыми веками? «Библия»,— ответят нам, т. е.
историческая часть Ветхого завета. Но, милорд, даже эти божественные книги
должен будет счесть недостаточными каждый искренний и
беспристрастный человек, когда он рассмотрит их с точки зрения того, насколько они
авторитетны как исторические сочинения, или проанализирует материал,
содержащийся в них. Ибо что они такое? И как дошли до нас? Народ,
населявший Сирию и ранее неведомый грекам, стал им известен, когда
Александр перенес военные действия в Азию42. Этот народ находился
в рабстве у египтян, ассирийцев, мидян и персов по мере возвышения
различных держав; десять частей этого народа из двенадцати были
переселены древними завоевателями, растворились и исчезли на Востоке за
несколько столетий до основания империи, которую разгромил Александр 43;
остальные две части были приведены в Вавилон в качестве пленников
незадолго до этой даты 44. Это пленение оказалось не таким
продолжительным, как другие, но все же оно длилось столько времени и
сопровождалось такими обстоятельствами, что пленники забыли свою страну и даже
свой язык — во всяком случае, древнееврейский диалект и алфавит.
И лишь немногих из них благодаря энтузиазму отдельных людей удалось
убедить вернуться домой, когда снисходительность персидских монархов
позволила им отстроить заново их город и вновь населить их древнее
отечество 45.
Но даже этот остаток нации недолго существовал в целостности.
Последовало другое великое переселение, и евреи, оказавшиеся под властью
Птолемеев, забыли свой язык в Египте, так же как праотцы этих евреев
забыли свой язык в Халдее46. Тем не менее, поскольку они, находясь в
Египте, в большей степени придерживались своей религии (что легко
объясняется новыми порядками, утвердившимися у них после пленения), чем
их предки в Халдее, то в Александрии был сделан перевод их
Священного писания на греческий язык вскоре после того, как в Иерусалиме
было закончено составление канонического текста этого писания (ибо меж-
2 Болингброк

34
Письма об изучении и пользе истории
ду смертью Симона Праведного, закончившего составление канона, если он
умер во времена правления Птолемея Сотера 47, и началом этого
знаменитого перевода при Птолемее Филадельфе не могло пройти много лет) 48.
Евреи эпохи эллинизма сообщают столько же удивительных вещей, чтобы
поднять авторитет и даже придать ореол святости этому переводу, сколько
другие евреи рассказывали о Ездре 49, который начал, и Симоне
Праведном, который завершил составление канона.
Эти священные сказания стали традицией, а традиция сделалась
историей; отцы нашей христианской церкви не стеснялись их использовать.
Св. Иероним, например, смеялся над рассказом о семидесяти двух старцах,
чьи переводы при сравнении, оказалось, совпадали слово в слово, хотя
каждый действовал самостоятельно, и при этом никто не имел возможности
общаться друг с другом. Но тот же Иероним цитирует Аристея, одного
из телохранителей Птолемея Филадельфа, как реально существовавшего
человека 50. Расска'з, якобы написанный этим Аристеем, обо всем, что
связано с упомянутым переводом, оказался пригоден для его целей. Он принял
его, отбросив лишь наиболее невероятные детали, которые были добавлены
к рассказу [Аристеем] и бросали тень сильного подозрения на
рассказчика. Здесь Иероним обнаружил большее благоразумие и больший ум, чем
ревностный, но неумелый апологет Юстин, который сам уверовал в эту
историю и пытался навязать свою веру всему человечеству 5l.
Таким образом, милорд, Вы видите, что, когда мы рассмотрим эти
книги просто как исторические сочинения, дошедшие до нас от суеверных
людей, среди которых чрезвычайно укоренились обычай и искусство
благочестивой лжи, нам будет позволено усомниться, следует ли оказывать
большее доверие тому, что они рассказывают нам об оригинале,
составленном в их собственной стране и, так сказать, не на виду у всего
остального мира, чем тому, что они рассказывают нам о его копии (с той степенью
достоверности, какую не сможет, как мы знаем, отрицать ни один ученый).
Эллинистические евреи, без сомнения, были чрезвычайно рады иметь
свое Священное писание на языке, который они понимали и который мог
бы распространить славу об их далеком прошлом и возвеличить их народ
среди господствующих над ними греков. Но тем не менее мы не находим
свидетельств, что авторитет этих книг был признан и даже что они были
хорошо известны в языческом мире. Причиной этого не может быть то, что
греки восхищались только тем, что рождалось в их среде, sua tantum mi-
rantur *, ибо они, напротив, были в высшей степени любознательны и
легковерны и собрали и опубликовали, по крайней мере, столько же нелепых
сказок других народов, сколько и своих собственных. Иосиф утверждал,
что когда Феопомп, ученик Исократа, собирался включить в свой труд
по истории кое-что, взятое им из Священного писания, бедняга в течение
нескольких дней испытывал помрачение рассудка; и когда во время
перерыва в болезни он обратился к богу с мольбой открыть ему причину ее,,
то во сне узнал, что дело именно в этом намерении, вследствие чего он
* «удивлялись только своему» (лаг.).

Письмо III
35
оставил свой замысел и излечился. Если бы Иосиф был несколько более
последователен, каким он очень часто бывал, то история вроде этой
никогда бы не была рассказана человеком, которому хотелось, так же как
евреям и христианам вообще, создать мнение, что неевреи заимствовали у
евреев не только исторические сведения, но и свою философию и все
ценные знания.
Несмотря на этот рассказ, который содержится в пятнадцатой книге
«Иудейских древностей» 52 и не имеет никакого смысла или тот смысл, что
провидение не терпит, чтобы события священной истории смешивались с
историей светской, в обычае самого Иосифа и всех тех, кто преследовал
те же цели, было подтверждать последнюю с помощью первой и, во всяком
случае, предполагать хотя бы видимость соответствия между ними. Нам
рассказывают, что Гекатей из Абдеры (ибо было двое с таким именем) 53
написал историю, благоприятную по отношению к евреям; и, чтобы не
умножать примеров, хотя я легко мог бы это сделать, используют даже
Александра Полигистора. Его цитирует Иосиф54 и хвалит Евсевий как
одаренного человека, обладающего чрезвычайно обширными познаниями. Его
свидетельство о потопе и вавилонской башне приводится св. Кириллом в
его первой книге против Юлиана 55, а Юстин, апологет и мученик, в своем
наставлении грекам использует тот же источник среди тех, в которых
упоминается Моисей как вождь и повелитель евреев. Между тем этот По-
лигистор, если я верно припоминаю то, что, кажется, прочел у Суды 56,
говорил только о женщине, которую он называл Мосо, cujus scriptum est
lex Hebraeorum *. Если бы греческие историки не расходились со
Священным писанием, я не вижу, почему их свидетельство, не являющееся
современным, должно обладать каким-либо весом. Они могли переписывать
Моисея, как это они делали с Ктесием 57.
Но дело обстояло даже не так: как бы время от времени ни
использовал Писание там или здесь какой-нибудь автор, известно, что евреев
продолжали так же презирать, а их история продолжала оставаться в таком
же пренебрежении, нет, почти в таком же всеобщем забвении (в течение,
по крайней мере, долгого времени после того, как в Александрии был
сделан перевод), как и раньше. Апион — египтянин, человек большой
эрудиции — появился на свет спустя несколько столетий. Он описывал
наряду с другими древностями также и древности своей собственной страны;
и так как он был вынужден очень часто говорить о евреях, он говорил о
них в духе, нелестном ни для их чести, ни для их исторических
сочинений. Он преднамеренно писал против них; и Иосиф попытался
впоследствии, когда Апион уже умер, его опровергнуть 58. Апиона считали, я знаю,
тщеславным и шумливым педантом, а вместе с тем любознательным,
трудолюбивым и ученым антикваром. Если же он был казуистичным или
суеверным, то Иосиф был, по крайней мере, таким же; и если тот льстил
Калигуле, то Иосиф представился ко двору Нерона и искал милостей
Поппеи59 не очень достойными путями, находясь под покровительством
* «чьи писания являются законом евреев» (лаг.).
2*

36
Письма об изучении и пользе истории
Алитура, актера и тоже еврея, не говоря уже о том, что он
распространил на Веспасиана пророчества, касающиеся мессии 60, и сопровождал
Тита к осажденному Иерусалиму.
Короче говоря, милорд, еврейская история никогда не пользовалась
доверием, пока не утвердилось христианство. Так как основания этой
системы были частично заложены в исторических повествованиях и
пророчествах, приложенных к ним или в них вставленных, христианство задним
числом придало им авторитет, которого они не имели раньше, и этот
авторитет был признан всюду, где распространилось христианство. И евреи,
и христиане почитают одни и те же книги, в то же время они упрекают
друг друга в непонимании или искажении их. Но я полагаю, что рвение тех
и других принесло много вреда из-за попыток распространить авторитет
этих книг далеко за пределы необходимого — вероятно, ради поддержки
иудаизма, и уж наверное — в целях поддержки христианства. Я поясню
свою мысль, дабы не оскорбить ничей благочестивый слух.
Симон в предисловии к своей критической истории Ветхого завета61
цитирует богослова Парижского факультета, который утверждал, что бого-
духновенность авторов этих книг, принимаемых церковью за слово божие,
должна распространяться лишь на чисто догматическое содержание или то,
что имеет ближайшее и необходимое к нему отношение. В тех же случаях,
когда эти авторы писали об иных предметах, таких, как египетская,
ассирийская или другая история, они пользовались божественной
поддержкой не больше, чем любые другие благочестивые лица. Это представление
о богодухновении, которое проявлялось время от времени, озаряло умы и
водило рукой святых повествователей, когда они писали одну страницу, и
воздерживалось от своего действия, когда эти же самые авторы писали
другую, может вызвать нарекания, и существует ли что-либо, что не
может их вызвать? Но нет сомнения, что оно заслуживает уважительного
к себе отношения, так как стремится установить различие между законо-
полагающими, догматическими или пророческими частями Библии и ее
историческими частями. Без такого различия невозможно выделить первые
так ясно и надежно, как требуют интересы религии. По крайней мере, мне
это представляется невозможным после самого тщательного изучения и
обдумывания всех попыток, предпринятых людьми столь же
проницательными, сколь и учеными.
Говорят, что Ветхий завет служит основанием Нового, что в
определенном смысле верно: религиозная система, отраженная в первом, соотносится
с религиозной системой, содержащейся в последнем, и предполагает ее
истинность. Но основание, на котором мы принимаем книги Нового
завета, столь далеко от того, чтобы опираться на авторитет Ветхого завета, что
в действительности оно совершенно независимо от него. Будучи
установленной, истинность Нового завета сообщает достоверность Ветхому, но не
черпает свою собственную из него, причем сообщает эту достоверность
только отдельным его частям. Христос пришел, чтобы исполнить
пророчества, но не для того, чтобы освятить все писаные или неписаные
предания евреев. Мы должны верить этим преданиям в той мере, в какой они

Письмо III
37
имеют отношение к христианству, в той мере, в какой христианство
обращается к ним или считает их необходимыми; но мы не можем быть
связаны никаким обязательством еще больше верить в них, так как, если
бы не христианство, мы вообще не были бы обязаны в них верить.
Аббади62 и другими было сказано, «что случайностей, благодаря
которым тексты Библии подверглись изменению и которые, если можно так
выразиться, во многих отношениях исказили Писание, нельзя было бы
избежать без постоянного непрерывного чуда, а постоянное непрерывное
чудо не является свойством Провидения». Что касается меня, то я никак не
могу согласиться с этим мнением. Моему разумению кажется очевидным,
что истинным должно быть совершенно противоположное. Если мы
считаем, что бог действует по отношению к людям в соответствии с
моральным законом, и если мы считаем, что он поступает произвольно, мы не
придем ни к какому заключению вообще. Я полагаю, что эти случайности
не произошли бы или что Писание сохранилось бы полностью во всей его
первоначальной чистоте, невзирая на эти случайности, если бы оно было
целиком продиктовано святым духом, и доказательство этого
предположения, в соответствии с нашими наиболее ясными и отчетливыми идеями о
здравом смысле и моральном законе, является простым и очевидным. Но
Писание не дошло до нас в таком виде: оно сохранилось не целиком и в
беспорядке, с дополнениями, интерполяциями и перестановками,
сделанными неизвестно кем и когда,— короче говоря, в таком виде, в каком
никогда не бывают книги, на авторитет которых люди готовы положиться.
Если это так, то, милорд, какой же гипотезе мы последуем? Примем
ли мы то различие, о котором я упомянул? Скажем ли мы, например,
что Писание было первоначально создано теми авторами, которым оно
обычно приписывается, но что эти авторы творили по наитию, когда
писали лишь догматические, законополагающие и пророческие тексты, а во
всем остальном их авторитет является чисто человеческим, т. е. отнюдь не
непререкаемым ?
Или мы утвердимся во мнении, что исторические части Библии — не
что иное, как компиляция древних преданий и краткое изложение старых
хроник, сделанные в более поздние времена, что очевидно каждому, кто
читает их без предубеждения и со вниманием? Надо ли добавлять, что,
какая бы из этих невероятностей ни была истинной, мы можем верить, не
вступая в противоречие ни с одной из них и несмотря на мнения любых
богословов, которые знают о путях Провидения не больше, чем Вы, или я,
или любой другой человек, что все те разделы и части Ветхого завета,
которые содержат пророчества или касаются вопросов законоучения и
догматов веры и имели изначально столь большое значение, в замыслах
Провидения, для всех будущих поколений и даже для всего рода
человеческого, являлись с самого начала предметом особой заботы Провидения?
Надо ли настаивать на том, что такие отдельные разделы и части, которые
ясно отмечены и достаточно подтверждены учением о христианском
откровении и исполнении пророчеств, были сохранены от искажения
неисповедимыми для нас путями среди всех изменений и случайностей, которым

38
Письма об изучении и пользе истории
подвергались книги, содержащие эти тексты, что ни первым авторам, ни
позднейшим компиляторам не дано было внести какие-либо существенные
изменения, которые бы исказили закон божий и принципы иудейской и
христианской религий в любой из этих божественных фундаментальных
истин? Приняв такую гипотезу, мы можем без малейшего сомнения
утверждать, что генеалогические таблицы и исторические сведения Ветхого
завета ни в коей мере не являются достаточным основанием как для
хронологии, начиная с изначальных времен, так и для всеобщей истории. Но
вместе с тем эта же гипотеза надежно защитит непогрешимость
библейского авторитета в том, что касается религии. Веру и разум можно
примирить несколько лучше, чем это обычно делается. Я могу отрицать, что
Ветхий завет дошел до нас в том виде, который гарантирует его точность
как исторического источника, и все же я вправе утверждать, что те его
части, которые устанавливают наличие первородного греха, которые
согласуются с доктриной о троице, предсказывают пришествие Мессии, и все
остальные тексты такого же рода дошли до нас, как они были внушены
первоначально святым духом.
Приписывая все, что заслуживает веры в Ветхом завете, авторитету
Нового и ограничивая достоверность иудейского Писания теми лишь
разделами, которые относятся к законоучению, догмам и пророчествам, в силу чего
его хронология и подавляющая часть исторического материала не
принимаются во внимание, я осмелюсь заверить Вашу светлость, что беру на
себя гораздо меньше, чем любая гипотеза, которая видит печать богодухно-
венности на всем каноне, которая основывает все доказательства на
истинности иудейских свидетельств, которая исходит из того, что эти древние
произведения дошли до нас в неизменном виде.
Другая причина, по которой я тем более настаиваю на столь часто
упоминавшемся различии, заключается в следующем. Я полагаю, что мы
можем найти очень хорошее обоснование для него даже в самой Библии.
И хотя этому вопросу уделялось очень мало внимания и он весьма
затемнен, не составило бы труда показать с очень большой долей
вероятности, что законоучение и история были далеко не так тесно
переплетены между собой, как это выглядит сейчас в Пятикнижии, еще со
времен Моисея и до времен Ездры. Но главный и решающий довод в
пользу отделения указанным способом законоучительной, догматической
и пророческой частей Библии от исторических — необходимость
придерживаться какого-то правила, а я заявляю, что не знаю такого,
относительно которого существовало бы согласие. Я поэтому удовлетворюсь тем,
что определю свое мнение насчет авторитета Ветхого завета так, как я
это сделал, и не буду распространять его далее. Мы должны так
поступить, иначе нам придется влезть в тот лабиринт спора и
противоречий, в котором самые правоверные иудеи и христиане блуждали в течение
нескольких веков и продолжают еще блуждать до сих пор. Это странно,
но это так: не только иудеи придерживаются иных взглядов, чем
христиане, но и в самой иудейской и христианской среде обнаруживаются
различные взгляды почти по каждому пункту, по которому необходимы

Письмо III
39
точные знание и согласие, чтобы установить авторитетность книг,
которые и те и другие признали уже как достоверные и священные. Так
что кто бы ни взял на себя труд прочесть то, что ученые люди
написали по этому предмету, обнаружит, что после них предмет остается
столь же неясным, каким он был, когда они за него принимались. Кто
авторы этого Писания, когда оно было опубликовано, как составлено и
сохранено или возобновлено, если воспользоваться любопытным
выражением знаменитого Гюэ в его «Доказательстве»63, наконец, как оно было
утрачено во время пленения и восстановлено после него,— все это
предметы контроверз вплоть до наших дней.
Мне было бы нетрудно изложить это с большими подробностями и
убедить Вашу светлость в том, о чем я говорил в общем, пользуясь
индукцией, не прибегая даже к иной помощи, чем к немногим заметкам,
составленным мной, когда я занимался исследованием этого вопроса,
и которые лежат передо мной. Но такое отступление заведет меня
слишком далеко, и я опасаюсь, что Вы подумаете, что я уже сказал более
чем достаточно относительно этой стороны моего предмета. Я продолжаю
поэтому, Ваша светлость, что если бы история Ветхого завета была
столь точной и достоверной, как невежество и бесстыдство побуждает
некоторых раввинов утверждать это, если бы мы могли верить вместе с
ними, что Моисей написал каждое слово Пятикнижия в его современном
виде или что все Псалмы были написаны Давидом, более того, если бы
мы могли верить с Филоном и Иосифом, что Моисей написал рассказ о
своей собственной смерти и погребении и составил нечто вроде
похоронного панегирика себе самому,— а это мы находим в последней части
Второзакония,— все же я осмелюсь утверждать, что тот, кто надеется найти
систему хронологии, либо последовательное изложение истории, либо
достаточно полные материалы для того или другого в книгах Ветхого
завета, надеется найти то, чего авторы этих книг, кем бы они ни были,
никогда не имели в виду. Эти книги — лишь извлечения из генеалогий,
а не генеалогия, извлечения из исторических сочинений, а не история.
Сами евреи согласны с тем, что их генеалогии весьма несовершенны,
и приводят примеры пропусков и ошибок в них, что достаточно ясно
показывает, что эти генеалогии — лишь извлечения, в которых
упоминается далеко не каждое поколение в истории народа. Я где-то читал —
возможно, в трудах св. Иеронима, что этот отец [церкви] подтверждает
мнение тех, кто считает невозможным установить какую-либо определенную
хронологию на основе библейской. И это мнение будет подтверждено
еще лучше, так, что поймет каждый, кто примет во внимание, сколь
грубые ошибки допускают евреи, когда имеют дело с хронологией,—
основываясь на том простом доводе, что их Писание несовершенно в этом
отношении и что они опираются на свои устные предания для того, чтобы
исправить и пополнить письменные, т. е. на предания, возникшие спустя
долгий срок после появления библейского канона, но которые они считают
столь же древними и авторитетными. Например, Даниил и Симон
Праведный, согласно этим преданиям, были в одно и то же время 64 членами

40
Письма об изучении и пользе истории
великой синагоги, которая начала и завершила составление канонического
текста Ветхого завета под руководством Ездры. Этот Ездра был пророком
Малахией. Дарий, сын Гистаспа, был Артаксерксом Длинноруким; он
был Агасфером и тем самым Дарием, которого победил Александр65. Таков
образчик еврейской хронологии, основанной на Писании, которое освещает
ее недостаточно ярко, и на предании, которое освещает ее неправильно.
Мы, конечно, более правы и ближе подходим к истине в этих
случаях, а, возможно, и в некоторых других, потому что мы используем
светскую хронологию в качестве подспорья. Но светская хронология сама
по себе так молода, так ненадежна, что, как правило, ее нельзя
распространить на те времена, которые охватывает священная хронология; когда
же она оказывает нам помощь, она тоже вызывает затруднения. Но даже
при ее поддержке мы лишены и видимости законченной системы
хронологии (то же можно сказать и о всеобщей истории), если бы ученые не
действовали весьма мудро, следуя одному постоянному принципу, начиная
с первых веков христианства, когда христиане сделали своим правилом
освещать светскую ученость, как и светские обычаи, которые иудеями
неразумно исключены. Принцип, который я имею в виду, заключается в
следующем: языческое свидетельство следует принимать без оговорок и
сомнений во всех случаях, когда оно содержит или когда можно понять,
что оно содержит, если не totidem verbis *, то totidem syllabis **, или,
по крайней мере, totidem literis ***, или когда его можно истолковать как
подтверждение или непротиворечащее дополнение Священного писания;
и что то же свидетельство должно быть отвергнуто, когда ничего этого
сделать нельзя и противоречие или непоследовательность устранить
невозможно.
Такого рода вольность не может быть допущена ни в каком ином
случае, потому что предполагается истинным то, что должно быть
доказано. Но мы видим, что она допускается (разумеется, с полным
основанием) в пользу священного и непогрешимого писания, когда оно
сравнивается с иными текстами. Чтобы полностью убедиться в том, что предмет
и замысел автора или авторов Пятикнижия и других книг Ветхого
завета так же мало соответствуют целям антикваров в истории, как и в
хронологии, достаточно вкратце припомнить суть того, о чем они
рассказывают, начиная с сотворения мира до возникновения Персидской монархии.
Если до потопа мир существовал в течение 1656 лет, и если отнести
призвание Авраама к 426 г. после потопа, то эти 20 столетий
составляют почти две трети упомянутого периода, и вся история их заключена
в 11 коротких главах Книги Бытия, которые, несомненно, являются
кратчайшим компендиумом из всех, которые когда-либо создавались. Если мы
изучим содержание этих глав, то обнаружим ли мы что-нибудь,
напоминающее всеобщую историю или хотя бы ее краткое изложение? Были
созданы Адам и Ева, они нарушили заповедь бога, были изгнаны из Эдем-
* «столько же слов» (лаг.).
** «столько же слогов» (лаг.).
*** «столько же букв» (лат.).

Письмо III
41
ского сада, один из их сыновей убил своего брата, но их потомки скоро
размножились и населили землю. Как же выглядит теперь география и
история этого допотопного мира? Да никак. Сыны бога, сказано нам,
возлежали с дочерьми человеческими и породили гигантов, и бог утопил
всех, кто населял землю, за исключением одной семьи. Вслед за этим мы
читаем, что земля была вновь заселена, но детям этой одной семьи были
даны различные языки, несмотря на то что в этот момент они жили
вместе, говорили на одном и том же языке и занимались одной и той же
работой. Из страны, где они сами расселились — Халдеи,— бог некоторое
время спустя призвал Авраама при помощи щедрых обещаний и направил
его в страну, называемую Ханаан 66. Стремился ли тот, кто написал это,
милорд, создать всеобщую историю? Конечно, нет. Правда, в 10-й главе
Книги Бытия перечисляются некоторые поколения, происходящие от
сыновей Ноя, некоторые основанные города и некоторые страны, заселенные
ими. Но что пользы от одних имен, вырванных из исторической
обстановки, без описаний стран и взаимосвязи событий? Они дают пищу лишь
для догадок и споров; и даже их сходство, которое зачастую
используется в качестве ключа к раскрытию исторической правды, как известно,
способствовало распространению ошибок и еще большей запутанности
древнего предания. Эти несовершенные и темные рассказы дали пищу не
только для догадок и споров — они были использованы для гораздо
худшего еврейскими раввинами, христианскими отцами и магометанскими
богословами, которые кощунственно расширяли эту часть истории Моисея.
Сотворение первого человека описывается некоторыми так, будто они в
качестве преадамитов присутствовали при этом. Они говорят о его
красоте, будто видели его, о его гигантском росте, будто его измеряли, и о
его обширных знаниях, будто они с ним разговаривали. Они указывают
то самое место, где лежала Ева, когда он впервые овладел ею. Они в
курсе всех подробностей разговора между этой матерью всего
человечества, которая прокляла своих детей, прежде чем их родила, и змеем.
Некоторые уверены, что Каин поспорил с Авелем по богословскому вопросу,
а другие утверждают, что спор возник из-за девушки. Легко собрать
массу такого материала относительно Еноха, Ноя и сыновей Ноя, однако
я воздерживаюсь от дальнейших упоминаний о таких непристойностях,
которые бонзы и талапуэны 67 постыдились бы передавать. В целом, если
нам позволено делать догадки относительно планов автора, исходя из
содержания его книги, замысел Моисея или автора истории,
приписываемой ему, в этой части заключался в том, чтобы сообщить народу
Израиля о его происхождении от Ноя через Сима и Ноя от Адама через
Сифа, показать, как он возник, обосновать его притязания на
ханаанскую землю и оправдать все жестокости, совершенные Иеговой во время
победы над хананеями, в чем, говорит Бошар, «исполнилось пророчество
Ноя, когда они были завоеваны израильтянами, которые столь долгое
время были рабами египтян» 68.
Позвольте мне сделать по ходу изложения одно или два из многих,
которые могли бы быть сделаны, кратких замечания об этом пророчестве

42
Письма об изучении и пользе истории
и его исполнении, как они зафиксированы в Пятикнижии. Содержание
пророчества там не очень ясно, провозглашенное там проклятие
противоречит всем нашим представлениям о порядке и законности.
Закрадывается мысль, что патриарх все еще был пьян и что никто в здравом уме
не мог бы говорить такие речи или произнести такой приговор.
Очевидно, что ни один автор, кроме еврейского, не мог бы приписать
божественному промыслу исполнение такого предсказания и сделать Высшее
Существо исполнителем такого проклятия.
Согрешил только Хам; Ханаан был невинен, ибо еврейские и
другие богословы, которые делают сына соучастником преступления отца,
утверждают это не только помимо, но и против ясно выраженного
свидетельства текста. Ханаан был, тем не менее, проклят один и стал, в
соответствии с пророчеством его деда, «слугой слуг», т. е. самым подлым
и худшим из рабов (ибо я толкую эти слова если не в наиболее
прямом их смысле, то в наиболее благоприятном для пророчества и
наименее абсурдном) Сима, но не Иафета, когда израильтяне завоевали
Палестину, рабом одного из его дядей, но не братьев. Следует ли
сказать — это уже говорилось,— что там, где мы читаем Ханаан, мы должны
иметь в виду Хама, чьими братьями были Сим и Иафет? В таком
случае мы никогда не будем знать, что мы читаем, так же как эти критики
никогда не думают о том, что говорят. Следует ли говорить — и это
тоже уже сказано,— что Хам был наказан в своем потомстве, когда
Ханаан был проклят и его потомки были истреблены? Но кто же видит,
что проклятие и наказание в этом случае падает на Ханаана и на его
потомство, исключая остальное потомство Хама, и было поэтому в
сущности проклятием и наказанием не отца, но сына? Потомки Мезраима,
другого его сына, были египтянами, и они были столь далеки от того,
чтобы быть слугами слуг своих кузенов-семитов, что те являлись слугами
их слуг более восьмидесяти лет. Почему потомство Ханаана было
осуждено на то, чтобы стать проклятым родом, легко понять, и я сказал
об этом только что. Но не так просто объяснить, почему потомство
благочестивого Сима, этого образца сыновнего почтения, стало рабом
другой ветви семейства Хама.
[3.] Не стоит делать еще более длинным это утомительное письмо
и дальше рассматривать историческое содержание Библии. Вашей
светлости, возможно, будет угодно припомнить его суть, и тогда Ваша
прирожденная искренность и любовь к истине заставят Вас признать, что эти
священные книги ни в одной из своих частей не предназначены к чему-
нибудь, что хоть как-то похоже на всеобщую хронологию и историю.
Они представляют собой весьма несовершенный рассказ самих
израильтян об их поселении в обетованной земле, обладание которой никогда
не было ни полным, ни даже мирным; об их разделениях, отступничест-
вах, покаяниях, возвращениях к старому, триумфах и поражениях — при
временном правлении их судей и при царях; о галилейских и
самаритянских пленниках, уведенных ассирийскими царями 69, и о том пленении,
которое выпало на долю остатка этого народа, когда царство Иуды раз-

Письмо III
43
рушили государи, правившие державой, основанной на объединении
Ниневии и Вавилона 70.
Все эти вещи изложены, как известно Вашей светлости, весьма
суммарно и сбивчиво; и мы узнаем из этих рассказов столь немногое об
одних народах, что, если бы не предания других народов, мы едва ли
были бы в состоянии понять эти рассказы. Я сделаю одно замечание,
и только одно, чтобы показать, каких сведений, касающихся истории
человечества и летосчисления, можно ожидать от названных книг.
Ассирийцы были соседями израильтян, могущественными соседями, с которыми
они находились в тесном и долгом общении. Поэтому если ни о чем
другом, то уж об этом государстве могли бы быть сообщены
удовлетворительные сведения. Что же мы находим? Писание вовсе не обращает
пнимания на Ассирийское царство почти до того момента, когда
светская история сообщает о его падении. Тогда мы и узнаем о Пуле, о Тиг-
латпаласаре, которые, возможно, являлись одним и тем же лицом71, и о
Салманасаре, который завоевал Самарию на двенадцатом году
царствования Навуходоносора, т. е. через двенадцать лет после того, как
Ассирийская держава прекратила свое существование72. Синахериб наследует
ему, а Асархаддон — Синахерибу 73.
Что нам сказать по поводу этого очевидного противоречия? Если
молчание Библии является важным свидетельством против существования
первых ассирийских царей, то не является ли молчание светских
авторитетов известным свидетельством против существования вторых? Труд,
потраченный на то, чтобы убедить нас, что между царствованиями Сар-
данапала и Кира — достаточно большой промежуток времени 74 для того,
чтобы вместить царствования вторых, не сможет разрешить эту
трудность. Должно быть сказано что-то гораздо более убедительное, но даже
оно будет гипотетично и вовсе не неопровержимо. Так что в целом
Писание столь далеко от того, чтобы просветить нас во всеобщей истории,
что оно даже затемняет те ее части, к которым имеет ближайшее
отношение. Таким образом, ни светские, ни священные авторы не дают нам
таких достоверных, четких и полных сведений о происхождении древних
народов и о великих событиях тех веков, что обычно называют первыми
веками, сведения, которые заслуживали бы названия истории или давали
бы достаточный материал для хронологии и истории.
Я мог бы теперь, Ваша светлость, перейти к рассмотрению того, как
это произошло, не только благодаря тому, что с необходимостью
вытекает из человеческой природы и обычного течения человеческих дел, но и
благодаря политике, хитрости, развращенности и порокам человечества.
Но это значило бы нагромождать отступление на отступление и
требовать слишком многого от Вашего терпения. Поэтому я удовлетворюсь
тем, что использую эти размышления о состоянии древней истории при
изучении истории и метода, который необходимо соблюдать при этом,
после того, как Ваша светлость немного отдохнет от чтения, а я — от
писания столь длинного письма.

ПИСЬМО IV
I. О том, что история заключает в себе достаточно достоверного,
чтобы быть полезной, несмотря на все попытки отрицать это.
II. О методе и соответствующих ограничениях, которых следует
придерживаться при ее изучении
[I.] Будет ли письмо, которое я начинаю писать, кратким или длинным,
не знаю, но вижу, что память моя освежилась, воображение разгорелось
и мысли набегают с такой быстротой, что я не успеваю исчерпывать их
до дна. Так как Вы побудили меня писать, Вам и придется принять
то, что воспоследует.
Я уже заметил, что по своей природе мы склонны примерять к себе
то, что произошло с другими людьми, и в этом заключается значение
примеров,— как тех, которые предлагает нам история, так и тех, которые
предоставляет опыт. Поэтому, если мы не верим в достоверность
происшедшего, мы и не примеряем его к себе; такие примеры, оставаясь без
надлежащего применения, теряют и силу воздействия. Древняя история,
та древняя история, о которой я писал, совершенно непригодна поэтому
для достижения целей, которые каждый разумный человек должен
ставить перед собой при изучении истории, ибо эта древняя история
никогда не заслужит доверия ни у одного здравомыслящего человека. Хорошо
рассказанная сказка, искусно сочиненная комедия или трагедия способны
оказать кратковременное воздействие на ум, распаляя воображение,
побуждая к действию ум, производя сильное впечатление на чувства.
Говорят, что представление одной из трагедий Эсхила привело афинян в
состояние воинственного безумия, в результате чего они прямо из театра
отправились маршем на Марафонскую равнину 1. В государстве, разумно
управляемом, эти кратковременные эмоции могут быть использованы,
насколько мне известно, таким образом, чтобы путем частого повторения
способствовать формированию своеобразной привычки презирать
глупость, питать отвращение к пороку и восхищаться добродетелью. Однако
эти эмоции и этот незначительный эффект достигаются лишь в том
случае, если басни похожи на правду. Когда подобная видимость налицо,
разум снисходителен к невинным подлогам воображения и, допуская
вероятность, отказывается от тех строгих правил критики, которые он
установил для проверки истинности факта.
Но в конце концов он принимает вымыслы за вымыслы и только в
качестве таковых позволяет воображению использовать их как угодно.
Если бы они претендовали на значение исторических фактов, то должны
были бы тотчас же подвергнуться другой, и более строгой, проверке. То,

Письмо IV
45
что могло произойти, составляет содержание хитроумного вымысла, то,
что произошло,— содержание достоверного исторического повествования;
впечатление от первого и второго определяется именно этой разницей.
Когда воображение становится необузданным и неистовым, выходит за
границы естественного и рисует нам героев и великанов, фей и
волшебников, говорит о событиях и явлениях, противоречащих всеобщему опыту,
нашим наиболее ясным и отчетливым представлениям и всем известным
законам природы, разум не дает себя обмануть ни на мгновение;
напротив, отказываясь воспринимать такие повествования как исторические, он
отвергает их, считая, что они недостойны занять место даже среди
творений вымысла. Такие повествования, следовательно, не в состоянии
произвести даже ничтожного мгновенного впечатления на ум,
преисполненный знания и лишенный предрассудков. Обман, даже навязанный
авторитетом и поддержанный искусством, с трудом преодолевает здравый
•смысл; слепое невежество готово прозреть, а неразумное суеверие
колеблется. Только исступление и неистовство способны питать доверие к
подобным историческим повествованиям или следовать в жизни примерам
такого рода. Дон Кихот верил, но даже Санчо сомневался.
То, что я сказал, не вызовет серьезных возражений у всякого, кто
читал «Амадиса Гальского»2 или изучал наши древние предания без
предвзятого мнения. В действительности же различие между ними
состоит в следующем. В «Амадисе Гальском» перед нами — собрание
нелепостей, оторванных от реальности и не претендующих на то, чтобы в
них верили. Старинные предания — это груда сказок, в которой могут
•скрываться отдельные истины, недоступные исследованию, а потому
бесполезные для человечества,— сказок, которые с полным основанием не
претендуют на что-либо большее, но все же производят на нас сильное
впечатление и становятся — под почтенным именем древней истории —
источником современных сказок, материалом, на котором было построено
столько фантастических систем и столько умозрительных теорий.
Но так как люди склонны доводить свои рассуждения до
крайностей, некоторые готовы утверждать, что вся история состоит из побасенок
и что даже лучшая из историй — лишь более или менее вероятная
легенда, искусно придуманная и правдоподобно рассказанная, где ложь и
правда незаметно переходят друг в друга. Приводятся все примеры и
тривиальные аргументы, использованные Бейлем и другими, чтобы
обосновать этот вид пирронизма3, и отсюда делается вывод, что если так
называемые истории, повествующие о первых эпохах и о происхождении
народов, слишком невероятны и слишком плохо подкреплены документами,
чтобы вызвать к себе хоть какое-нибудь доверие, то исторические
сочинения, написанные позднее, содержащие больше вероятного и
опирающиеся даже на свидетельства современников, все равно не в состоянии
внушить ту степень доверия, которая необходима для того, чтобы изучение
их могло принести пользу человечеству. Но здесь происходит то, что
случается весьма часто: предпосылки верны, а выводы ложны, так как
•общий принцип покоится на ненадежном основании, составленном из ряда

46
Письма об изучении и пользе истории
пристрастных умозаключений. Факт этот многозначителен, так как речь
идет об установлении степени доверия по отношению к историческим
трудам.
Я согласен^ таким образом, что во все времена история нарочито и
систематически фальсифицировалась и что пристрастие и предрассудок
были причиной как вольных, так и невольных ошибок даже в лучших
сочинениях. Позвольте мне, милорд, сказать, не прогневив Вас, ибо я
могу заявить в полном согласии с истиной и доказать это, что авторитет
церкви во все эпохи и в любой религии больше всего способствовал
подобному искажению истории. Сколь чудовищными были те нелепости,
которые в языческие времена преподносили священнослужители
невежественному и полному предрассудков человечеству, о происхождении религии
и власти, об учреждениях и обрядах, законах и обычаях! Какими
возможностями располагали они для подобного рода деятельности, если
учесть, что у большинства народов обязанность вести исторические
записи и собирать предания возлагалась исключительно на это сословие!—
Обычай, чрезвычайно превозносимый Иосифом, но, очевидно,
предоставляющий возможности для грубейшего обмана и даже вводящий в
искушение. Если основания иудаизма и христианства были заложены в истине,
то какое бесчисленное количество басен было сочинено, чтобы возвести,
украсить и поддержать эти постройки в соответствии с интересами и
вкусами различных архитекторов? То, что евреи были виновны в этом, не
вызовет возражений; но, к стыду христиан, если не христианства, отцы
одной церкви не имеют права бросить первый камень в отцов другой.
Преднамеренная, систематическая ложь практиковалась и поощрялась
яз века в век. И среди всех благочестивых обманов, которые
использовались ради того, чтобы поддерживать в умах людей благоговение и
энтузиазм по отношению к их религии, искажение истории было одним из
основных и наиболее успешных приемов — явное экспериментальное
доказательство, между прочим, того, на чем я так настаивал,— способности и
естественного свойства истории формировать наши мнения и создавать
привычки. Это благочестивое средство было в таком ходу и почете в
греческой церкви, что некий Метафраст написал трактат об искусстве
сочинять благочестивые небылицы 4. Этот факт, насколько я помню, упомянут
Бейе в его книге о житиях святых5. Он и другие ученые мужи Римской
церкви, начиная с периода возрождения наук и искусств, считали
полезным для своего дела время от времени разоблачать некоторые
мошенничества и низлагать или удалять из ниши, если пользоваться
французским выражением, то одного, то другого псевдосвятого. Однако, делая
это, они, видимо, стремятся к своего рода компромиссу: отказываются
от одних выдумок, чтобы иметь возможность успешно защищать другие;
тем самым они заставляют истину служить ширмой для лжи. Тот же
дух, который господствовал в восточной церкви, господствовал и в
западной и продолжает царить поныне. Неплохим доказательством этого
служит событие, происшедшее недавно в стране, где я нахожусь сейчас.
Жителей Парижа внезапно охватил порыв религиозных чувств по отношению

Письмо IV
47
к одному незначительному священнику *, малоизвестному при жизни, но
прославленному янсенистами 6 после его смерти в качестве святого. И если
бы глава церкви был янсенистом, этот святой так и остался бы святым.
Вся Франция праздновала его день, и так как тысячи очевидцев готовы
подтвердить истинность всех чудес, которые якобы совершались у его
могилы, невзирая на противодействие правительства, с которым
столкнулись эти фанатики, мы можем быть уверены, что жалкий обман был бы
передан в торжественном облачении исторической правды мошенниками
нашего времени глупцам грядущих лет.
Этот лживый дух перешел от церковных к другим историкам, и я
мог бы заполнить многие страницы примерами нелепых вымыслов,
которые сочиняли представители различных народов, чтобы прославить свою
древнейшую историю, облагородить своих предков и представить их в
блеске мирных дел и военных триумфов. Когда голова достаточно
разгорячена, а благочестие или тщеславие, подобие добродетели или подлинный
порок и, сверх всего, споры и соперничество породили этот клубок
страстей, который мы называем фанатизмом, результаты весьма сходны, и
история превращается очень часто или в лживый панегирик, или в
пасквиль, ибо разные народы и разные партии внутри одного народа клевещут
друг на друга без всякого уважения к истине, так же как они убивают
друг друга, отбросив чувства справедливости и человечности.
Религиозный фанатизм по сравнению с фанатизмом светским может похвастать
тем ужасающим преимуществом, что его последствия более кровавы, а
ожесточение — неумолимей. В других отношениях они более похожи и
соизмеримы; разные религии относятся друг к другу менее варварски, чем
разные секты одной религии; сходным образом один народ относится к
другому терпимее, чем партия к партии. Но во всех таких спорах людское
ожесточение выходило за пределы жизни одного поколения: соперники
постарались заинтересовать своими спорами потомков и, используя
историю как средство достижения этой скверной цели, сделали все, чтобы
увековечить свару и обессмертить свою злобу. Язычники обвиняли иудеев
в идолопоклонстве; вместе с язычниками иудеи стремились представить
христианство в отталкивающем виде; но церковь, которая побила их в
ходе этих столкновений их же собственным оружием, одержала над ними
еще одну победу (как и над различными сектами, которые возникли
внутри нее): труды тех, кто писал против нее, были уничтожены, а все
то, что она использовала в целях оправдания себя и обвинения своих
противников, сохранено в ее анналах и в сочинениях ее богословов.
Миссию искажения истории во имя религии всегда брали на себя
самые известные поборники и величайшие святые каждой церкви, и если бы
я не боялся скорее утомить, чем шокировать, Вашу светлость, я мог бы
привести примеры того, как современные церковники пытаются оправдать
сквернословие ссылками на Новый завет, а жестокость — ссылками на
Ветхий. Мало того, невообразимо отвратительно и вселяет ужас в душу
* Аббат Пари (прим. авт.).

48
Письма об изучении и пользе истории
каждого, кто испытывает должные чувства к Высшему Существу, то, что
слова самого бога употребляются для того, чтобы глумиться и потешаться
над Адамом после его падения.
В других случаях дело это оказывается в руках педантов любой
национальности, наемных писак любой партийной принадлежности. Каких
только обвинений в идолопоклонстве и суеверии не выдвигалось и не
нагромождалось против мусульман! Те несчастные христиане, которые
вернулись с войн, столь незаслуженно называемых священными войнами \
разнесли эти выдумки по Западу, и вы можете обнаружить, что
некоторые авторы хроник и романов, так же как и поэты, называют сарацин
язычниками, хотя тех, без сомнения, гораздо меньше можно заподозрить
в политеизме, чем тех, кто их так называл. Когда Мехмед II завоевал
Константинополь, в XV веке8, магометане стали несколько более — но
именно лишь несколько более — известны в нашей части света. Но их
религия, как и их обычаи и нравы, предстала до неузнаваемости
искаженной в устах греческих эмигрантов, бежавших от турок; страх же и
ненависть, которые возбуждал этот народ молниеносностью своих завоеваний
и своей свирепостью, способствовали тому, что все эти искажения правды
повсюду были приняты за истину. Много примеров тому можно найти в
опровержении Корана, написанном Мараччо; весьма ценный трактат был
опубликован Реландом с целью опровергнуть клеветнические утверждения
и оправдать магометан9. Не склонна ли Ваша светлость на основании
этого думать, что верования язычников, ариан 10 и других еретиков не
казались бы столь неразумными, а их ритуал — столь предосудительным,
как правоверные христиане это изображали, если бы нашелся какой-нибудь
Реланд с материалами в руках, достаточными для их оправдания? Тот,
кто задумается над обстоятельствами, в которых протекала литературная
деятельность начиная с того момента, когда Константин, став
христианином и, вместо того чтобы объединить в своих руках власть императора
и первосвященника, которая принадлежала ему и всем другим
императорам при языческой системе управления, предоставил духовенству так
много власти и имущества, независимых от него, а также средств к
дальнейшему увеличению того и другого; тот, кто распространит свои
наблюдения на более поздние времена Империи и на те века невежества
и предрассудков, когда трудно было сказать, что брало верх — тирания
ли духовенства или сервилизм светских властей, тот, кто примет во
внимание крайнюю суровость законов, изданных, например, Феодосием с
целью уничтожить любые сочинения, не угодные ортодоксальному
духовенству, т. е. духовенству, находящемуся у власти 12, или характер и
влияние такого священника, как Григорий, называемого Великим,
который объявил войну всему языческому знанию, ради утверждения
христианской истины, и льстил Брунгильде и подстрекал Фоку13; тот, кто,
повторяю, примет во внимание все эти обстоятельства, легко поймет,
почему исторические сочинения, написанные как до, так и большей частью после
рождества Христова, дошли до нас столь неполными и искаженными.
Когда неполнота обусловлена отсутствием исторических записей — или

Письмо IV
49*
тем, что они первоначально не велись, или тем, что они были утрачены
в результате опустошения стран, истребления народов и других бедствий,
происходивших в течение многих лет, или же тем, что фанатизм, злой
умысел и соображения политики соединили свои усилия, чтобы
уничтожить их намеренно,— мы должны смириться со своим неведением, и в.
этом нет большой беды. Защищенный от обмана, я могу смириться с
неосведомленностью. Но когда исторические записи не полностью
отсутствуют, когда одни из них были утрачены или уничтожены, а другие
сохранены и получили распространение, тогда мы подвергаемся опасности
быть обманутыми; и поистине должен быть слеп тот, кто принимает за
правду историю какой бы то ни было религии или народа, а в еще
большей мере — историю какой-либо секты или партии, не имея
возможности сопоставить ее с другой исторической версией. Здравомыслящий,
человек не будет так слеп. Не на единственном свидетельстве, а на
совпадении свидетельств станет он утверждать историческую истину. Если
совпадения нет вовсе, он не будет доверять ничему; если оно есть хоть
в чем-то немногом, он соразмерит соответственно свое согласие или
несогласие. Даже слабый луч света, блеснувший из чужеземного
исторического повествования, часто разоблачает целую систему лжи; и даже те,
кто заведомо извращает историю, нередко выдают себя в результате
невежества или небрежности. Примеры я мог бы привести без труда. Если
же говорить о предмете в целом, то во всех этих случаях нас обмануть
всерьез нельзя, если мы сами этого не захотим, а потому нет смысла
впадать в пирронизм ради того, чтобы не оказаться в смешном
положении простака.
Во всех других случаях делать это — еще меньше смысла, ибо когда
историй и исторических хроник вполне достаточно, то даже те, что ложны,
способствуют обнаружению истины. Вдохновляемые разными страстями и
задуманные во имя противоположных целей, они противоречат друг
другу, а противореча,— выносят друг другу обвинительный приговор.
Критика отделяет руду от породы и извлекает из различных авторов всю
историческую правду, которая лишь частично могла быть найдена у каждого
из них в отдельности; критика убеждает нас в своей правоте, когда она
основывается на здравом смысле и излагается беспристрастно. Если этого-
можно достичь благодаря историческим сочинениям, авторы которых
сознательно стремились к обману, то насколько легче и эффективнее
можно сделать это с помощью тех, кто с большим уважением относился к
истине? Среди множества авторов всегда найдутся такие, кто неспособен
грубо искажать правду, опасаясь разоблачения и позора, в то время как
он ищет славы, или же такие, кто придерживается истины, исходя из
более благородных и твердых принципов.
Очевидно, что все они, включая даже последних, могут ошибаться.
Находясь в плену у той или иной страсти, первые способны время от
времени распространять ложь или скрывать правду, подобно тому
живописцу, который, как рассказывает Лукиан, нарисовал в профиль портрет
государя, у которого был только один глаз14. Монтень порицает воспо-

50
Письма об изучении и пользе истории
минания Дю Белле за то, что, хотя основная масса фактов изложена
верно, авторы оборачивают все, о чем пишут, в пользу своего
повелителя 15 и не касаются ничего, что может быть истолковано иначе. Стоит
привести слова этого славного старика: De contourner le jugement des
evenements souvent contre raison ä notre avantage, et d'obmettre tout се
qu'il у a de chatouilleux en la vie de leur maistre, ils en font mestier *. Эти
и им подобные отклоняются от правды как невольно, так и намеренно;
но даже те, кто придерживается ее с максимальной скрупулезностью,
могут впасть иногда в невольную ошибку. В вопросах, касающихся истории,
мы справедливо предпочитаем свидетельства современников. Однако
авторы, современные историческим событиям, в особенности подвержены
опасности уклониться от прямого пути истины, говоря о предметах, которые
в большей мере их затрагивают et quorum pars magna fuerunt **.
Я так убежден в этом, основываясь на наблюдениях над самим собой
и над другими, что если хватит жизни и сил и я окажусь в состоянии
завершить то, что задумал,— нечто вроде истории от вступления
покойной королевы на трон до Утрехтского мира 18,— то никакие другие
источники не будут исследоваться мною более скрупулезно и придирчиво, чем
те, которые относятся ко времени, когда происходили описываемые в них
события. Но хотя авторы обоих упомянутых типов, каждый из которых
воздает должное истине в той мере, в какой позволяют несовершенства
нашей природы, и могут ошибаться, этого все же недостаточно, чтобы
оправдать пирронизм. Когда искренность при изложении факта
вызывает сомнение, мы добываем истину, сопоставляя различные сообщения,
подобно тому как мы высекаем огонь, ударяя сталью о кремень. Когда
суждения производят впечатление пристрастных, мы можем сделать выводы
самостоятельно или принять суждения авторов, сделав известные
поправки. Достаточно немного природной проницательности, чтобы определить,
какая нужна поправка — в зависимости от конкретных обстоятельств
жизни авторов или общего склада их ума, и тем самым нейтрализовать
воздействие этих факторов. Так, Монтень стремится доказать, при этом
слегка преувеличивая, что Гвиччардини приписывает любой поступок не
добрым, а злым побуждениям 19. Тацита упрекали за что-то подобное; и если,
невзирая на все остроумные замечания Монтеня в одном из его
«Опытов», где он пытается доказать противоположное, Вы прочтете
сравнительные жизнеописания Плутарха на любом языке, то, и тут я разделяю
мнение Бодена, Вы почувствуете, что они написаны греком 20. Короче
говоря, Ваша светлость, благоприятные возможности для искажения истории
нередко пресекались, а в настоящее время они уже отсутствуют в столь
многих странах, что истина проникает даже туда, где ложь продолжает
быть составной частью церковной и гражданской политики или где, лучше
сказать, истине никогда не разрешали появляться публично, пока она не
* «Они мастера истолковывать события, часто вопреки истине, в нашу пользу и
скрывать все щекотливые обстоятельства в жизни их повелителя» 16 (фр.).
** «в которых они принимали большое участие» 17 {лат.).

Письмо IV
51
проходила через руки, после которых ей редко удавалось оставаться
нетронутой и незамутненной.
Однако пора заканчивать этот раздел, в котором я высказал
несколько соображений, ясно показывающих неразумность попыток
придерживаться принципов пирронизма по отношению к истории на том основании,
что-де существует немного исторических сочинений, свободных от лжи,
и вовсе не найдется таких, где не было бы ошибок, и соображений,
доказывающих, что, поскольку древние исторические источники
критически изучены, а новейших источников чрезвычайно много, та совокупность
исторических трудов, которыми мы располагаем, заключает в себе
настолько вероятную канву событий, легко отличимую от невероятной, что
она вызовет доверие у каждого здравомыслящего человека и потому вполне
способна отвечать всем целям изучения истории. Возможно, я мог бы
обратиться, вовсе не вдаваясь в рассуждения, к любому прямодушному
человеку с вопросом, помешали ли ему сомнения в достоверности истории
использовать примеры, которые он в ней находил, и судить о настоящем,
а иногда о будущем, опираясь на прошлое? Разве не испытал он чувства
уважения и восхищения перед добродетелью и мудростью одних людей и
возмущения и презрения по отношению к другим? Разве, например, Эпа-
минонд или Фокион, Деции или Сципионы21 не воспламенили в нем
гражданский дух и личную доблесть? И разве не содрогнулся он от
ужаса перед проскрипциями Мария и Суллы 22, перед предательством Теодо-
та и Ахиллы и перед непревзойденной жестокостью царя-ребенка? 23 Quis
поп contra Marii arma et contra Syllae proscriptionem concitatur? Quis
поп Theodoto, et Achillae, et ipsi puero, поп puerile auso facinus, infes-
tus est? * Если все это было ненужным отступлением от темы, Ваша
светлость будет столь добра, что простит меня.
[II.] То, что было сказано об увеличении количества исторических
сочинений и исторических источников, которыми стали изобиловать наши
библиотеки с того момента, как началось возрождение литературы и
возникло искусство книгопечатания, напоминает мне о другом общем правиле
при изучении истории, которым обязан руководствоваться каждый, кто
стремится к подлинному совершенствованию, к тому, чтобы стать и
мудрее, и лучше. Я намекнул об этом в предыдущем письме, сказав, что
не следует ни пробираться на ощупь в потемках, ни блуждать при свете.
История должна отличаться определенной степенью вероятности и
достоверности, иначе примеры, которые мы в ней находим, не будут обладать
достаточной силой, чтобы оказывать соответствующее воздействие на наш
ум или иллюстрировать либо подкреплять предписания философии и
правила хорошей политики. Но сверх того, когда историческим сочинениям
присуща необходимая степень вероятности и достоверности, следует с осо-
* «Кто не содрогался перед оружием Мария и проскрипциями Суллы? Кто не
испытывал ненависти к Теодоту, Ахилле и самому отроку, дерзнувшему на неотроческое
злодеяние?» (лат.).

52
Письма об изучении и пользе истории
бой проницательностью выбирать и использовать их. Одни надо читать,
другие — изучать, а некоторыми можно вообще пренебречь не только без
ущерба, но даже с пользой. Одни — достойный предмет любознательности
для одного человека, другие — для другого, некоторые — для всех людей;
но не все исторические сочинения — предмет любознательности для
всякого. Тот, кто ошибочно, бессмысленно и нелепо поступает так,
удовлетворяет своеобразный волчий аппетит: любопытство его подобно голоду
другого человека — оно заставляет его пожирать ненасытно и без разбора
все, что попадается на пути, но ни тот, ни другой не переваривают
съеденного. Они глотают кусок за куском, но питают и развивают лишь свою
дурную привычку.
Я знал нескольких людей такого склада, хотя это и не самая
распространенная крайность, в которую свойственно впадать людям. С одним из
них я познакомился в этой стране. Он обладал, помимо более чем
богатырского здоровья, огромной памятью, а вдобавок был невероятно
трудолюбив. Он читал почти непрерывно по двенадцать-четырнадцать часов в
день на протяжении двадцати пяти или тридцати лет и впитал в себя
столько учености, сколько может вместить одна голова. За время моего
знакомства с ним я обращался к нему за справкой раз или два, не
больше, ибо обнаружил, что от всей этой массы сведений мне столь же
мало пользы, как и ее обладателю. Он был достаточно разговорчив, но в
его голове не было никакой ясности. Да и как могло быть иначе? Он
никогда не тратил время на размышления — все поглощало чтение. Его ум
лишен был свойства обычного механизма. Когда вы нажимаете на брегет
или на пружину часов, они точно отвечают на ваш вопрос: указывают
верное время и говорят не больше и не меньше того, что вы хотите
знать. Но когда вы задавали вопрос этому человеку, он ошеломлял вас,
выкладывая все, что какие-то слова или выражения в вашем вопросе
пробудили в его памяти; и если он что-нибудь пропускал, так именно то,
к чему суть вопроса должна его подвести и чем ему следовало
ограничиться. Задать ему вопрос означало завести в его памяти пружину,
которая начинала раскручиваться с огромной скоростью и бессвязными
звуками, пока не кончался завод,— и вы шли прочь, оглушенные и
ошеломленные всем этим шумом, ничего не узнав. Я всегда уходил от него, готовый
сказать: Dieu vous fasse la grace de devenir moins savant!* — пожелание
которое иногда высказывает Ла Мот ле Вайе и которое во многих
случаях ему следовало бы адресовать себе самому.
Тот, кто читает разумно и с выбором, приобретает меньше сведений,
но больше знаний, и так как эти знания накапливаются с определенной
целью и совершенствуются благодаря искусному методу, они в любое
время могут быть легко использованы как их обладателем, так и другими.
Так нужное нам оружие мы помещаем в складах,
Выстроив его все в ряд и красиво расставив,—
Не для того лишь, чтобы оно ласкало глаз,
Но чтобы в случае нужды его легко можно было найти.
* «Дай Вам бог стать менее ученым!» (фр-)-

Письмо IV
53
Вы помните, милорд, эти стихи из «Опыта о критике» нашего друга,
который был им написан почти в детские годы 2\ но является таким
памятником ясного ума и поэзии, какого, насколько мне известно, никто
другой не создавал и в более зрелом возрасте. У того, кто читает без
такой оценки и должного выбора и, подобно ученику Бодена, стремится
читать все, не будет ни времени, ни возможности заниматься чем-либо
«ще. Он не сможет размышлять, а без этого нет смысла читать; не
сможет действовать, а без этого нет смысла размышлять. С большим
трудом станет он собирать материалы, за большие деньги приобретать их,
но у него не хватит ни времени, ни умения подвергнуть их надлежащей
обработке, т. е. сделать их пригодными для использования. Зачем ему
тратить свой досуг и изучать архитектуру, когда у него нет плана, чтобы
строить? И к чему тогда целые каменоломни, все эти горы извести и
песка, целые леса дуба и ели? Magno impendio temporum, magna alienarum
aurium molestia, laudatio haec constat. О hominem literatum! Simus hoc
titulo rusticiore contenti. О virum bonum! *
Можно добавить, и сам Сенека мог бы добавить в свойственном ему
стиле и в соответствии с нравами и характерами своего века, еще одно
определение, столь же нелестное и столь же мало популярное: О virum
sapientia sua simplicem, et simplicitate sua sapientem! О virum utilem sibi,
suis, reipublicae, et humana generi! ** Я, возможно, уже говорил, но в
любом случае будет нелишним повторить, что цель любой философии и
любых политических теорий должна состоять в том, чтобы улучшать нас как
людей и граждан. Занятия, не имеющие целью совершенствование нашего
морального облика, не могут считаться философскими. Quis est enim,—
говорит Туллий в своих «Обязанностях»,— qui nullis officii praeceptis,
tradendis, philosophum se audeat dicere? *** Любые политические теории,
которые вместо того, чтобы готовить нас к полезной общественной
деятельности и способствовать счастью человечества, являются лишь средствами
достижения личных целей и удовлетворения личных интересов за счет
общества, любые сочинения такого рода, говорю я, заслуживают
сожжения, а их авторы, подобно Макьявелли,— голодной смерти в тюрьме27.
* «Ценой немалого времени и немалой докуки для чужих ушей достается эта похвала.
О начитанный человек! Мы довольствуемся званием попроще. О человек добра!» 23
(лат.).
-* «О человек, простой благодаря своей мудрости и мудрый благодаря своей
простоте! О человек, полезный и себе, и близким, и государству, и роду человеческому!»
(лат.).
** «Действительно, кто, не преподавая правил, касающихся обязанностей, осмелится
называть себя философом?» 26 (лаг.).

ПИСЬМО V
<^ш>^
7. Великая польза истории в подлинном смысле слова в отличие от
сочинений простых анналистов и антикваров. II. Греческие и римские
историки. III. Мысль о всеобщей истории. IV. О некоторых других
предосторожностях, которые следует соблюдать при изучении
истории, и о его пользе для людей разного состояния и положения —
прежде всего о пользе, извлекаемой из него 1) богословами и 2) теми,
кто призван служить своей стране
I. Насколько я помню, мое предыдущее письмо заканчивалось на
полуслове, и с того момента прошло немало времени, так что нить, которую
я в нем прял, от меня ускользнула. Я попытаюсь ее восстановить и
вновь обратиться к той цели, которой меня обязала Ваша светлость.
Кроме удовольствия повиноваться Вашим приказаниям, мне самому также
будет полезно собраться с мыслями и возобновить исследование, которым
я некогда занимался. Ибо ничего не может быть более справедливым,
чем изречение Солона, переданное Платоном \ хотя и с осуждением (в
достаточной мере нелепым) в одной из его сумасбродных книг законов:
Assidue addiscens, ad senium venio *. Истина в том, что самому
знающему человеку в течение долгой жизни постоянно приходится многое
узнавать, а самому мудрейшему и самому лучшему — многое улучшать. Это
правило относится и к знанию и совершенствованию, достигаемым
благодаря изучению истории, а потому даже тот, кто стал усваивать эти уроки
еще в юности, не должен пренебрегать ими в старости. «Я читаю у Ливия
не то,— говорит Монтень,— что прочтет другой, а Плутарх прочел у него
не то, что читаю я» 2. Точно так же человек может прочесть в
пятьдесят лет то, чего не читал он в той же самой книге в двадцать пять:
во всяком случае, я убеждался в этом на собственном опыте много раз.
Сравнивая при изучении истории опыт других людей и эпох с нашим
собственным, мы совершенствуем общечеловеческий опыт; мы поступаем
подобно тому, как это делается в философии,— сводим все абстрактные
теории и общие правила человеческого поведения к их первоосновам.
Обладая этими преимуществами, каждый человек может (хотя лишь
немногие делают это) ежедневно продвигаться к тем идеям, к тем
предвечным сущностям, как бы сказал платоник, которые недоступны
человеческим существам на практике, но в наибольшем приближении к которым
состоит совершенство нашей природы; потому что каждое приближение
такого рода делает человека мудрее и лучше — для него самого, для его
* «Непрестанно учась, прихожу я к старости» (лаг.).

Письмо V
55
семьи, для небольшого сообщества, включающего его соотечественников, и
для огромного сообщества людей всего мира.
Не удивляйтесь, милорд, последовательности, в которой я
располагаю эти явления. В каком бы порядке священники и моралисты,
размышляющие о степени важности этих явлений, ни располагали их, именно
таков порядок, существующий в действительности, и я всегда считал, что
мы могли бы гораздо эффективнее воспитывать в себе и других личную
добродетель, соблюдая должным образом этот порядок, чем
руководствуясь каким-либо из возвышенных хитросплетений, извращающих его.
Любовь к себе служит добродетельному разуму лишь для действия,
Подобно тому как камешек нарушает гладь спокойного озера.
Как только центр пришел в движенье,
От него расходится круг, затем еще один и еще один:
Вначале он заключает в себе друга, родителя, соседа,
Затем всю страну, а затем — весь человеческий род.
Так поет наш друг Поп 3, милорд, и так думаю я. Эту мысль я докажу,
если мне удастся, в послании, которое я собираюсь скоро написать ему,
чтобы завершить ряд тех, что были написаны несколько лет тому назад.
Человек моего возраста, возвращаясь к изучению истории, не может
терять времени, так как ему осталось недолго жить; человек в возрасте
Вашей светлости не может терять времени потому, что ему еще предстоит
много сделать. По разным причинам, следовательно, одни и те же правила
годятся для нас обоих. Ни один из нас не должен пробираться ощупью в
темноте, ни один из нас не должен блуждать при свете. Первому я некогда
отдал немалую дань: ne verba mihi darentur; ne aliquid esse, in hac recon-
dita antiquitatis scientia, magni ac secreti boni judicaremus *. Если Вы
прислушаетесь к моим словам, Вы не потратите ни минуты своего времени,
поступая подобным образом; а я буду меньше сожалеть о потраченном
времени, если смогу убедить Вас поскорей перейти от несвязных преданий
древности к более полным, равно как и более точным, историям,
относящимся к временам более близким. Изучая их, мы увидим завершенную цепь
событий, предваряемых исследованием их непосредственных и отдаленных
причин, изображаемых со всей полнотой и с такими деталями тех или иных
обстоятельств и характеров, что они способны перенести внимательного
читателя назад, в прошлое, сделать его свидетелем принятия важных
решений и актером на обширной сцене событий. Картины, подобные этим,
обнаруженные в исторических сочинениях или воссозданные нами самими на их
основании, — только они приносят действительную пользу. Так история
становится тем, чем она должна быть и чем ее когда-то называли,—
magistra vitae **, повелительницей, подобно философии, человеческой
жизни. Если она этим не является, то она в лучшем случае nintia vetustatis,
вестница древности, или сухой перечень бесполезных анекдотов. Светоний
* «чтобы меня не обманули, чтобы не считали, будто в этом сокрытом знании
древности есть некое великое и тайное благо» (лат.).
"** «учительница жизни» (лат.).

56
Письма об изучении и пользе истории
говорит, что Тиберий имел обыкновение спрашивать у грамматиков 4. quae
mater Hecubae? quod Achilles nomen inter virgines fuisset? quid Syrenes
cantare sint solitae? * Сенека упоминает о неких греческих авторах,
которые весьма тщательно исследовали вопросы, что любил Анакреонт
больше — вино или женщин, была ли Сафо публичной девкой и другие столь
же важные проблемы 5; и я не сомневаюсь, что человек, лучше знакомый,
чем я имею честь быть, с учеными мужами нашей собственной страны, мог
бы найти таких, кто разыскал несколько анекдотов о гиганте Альбионе,
о Самосе — сыне или Бритоне — внуке Яафета и о Бруте, который после
осады Трои основал колонию на нашем острове, как другие вновь
заселили его после потопа. Но десять миллионов таких анекдотов, как эти, хотя
бы они были верны, и полные и подлинные свитки египетских или
халдейских, греческих или латинских, галльских или британских, французских
или саксонских исторических документов не представляли бы, на мой
взгляд, никакой ценности, так как не содействовали бы нашему
совершенствованию в добродетели и мудрости, если бы они не содержали ничего,
кроме перечней династий и генеалогий и простых упоминаний — в
хронологическом порядке — о выдающихся событиях, подобно дневникам,
хронологическим таблицам или сухим и скудным анналам.
То же самое я скажу обо всех современных сочинениях, в которых мы
находим скорее заголовки истории, чем что-либо, заслуживающее название
истории. Их авторы — или пересказчики, или компиляторы. Первые не
приносят ни себе славы, ни добра человечеству, ибо пересказчик,
конечно, рангом ниже переводчика; а книга, по крайней мере по истории,
которая нуждается в пересказе, не заслуживает чтения. В древности много
вреда проистекало от того, что одна хорошая книга заменялась множеством
плохих, и тем, кто довольствовался извлечениями и пересказами,
предоставлялась возможность пренебрегать, а пренебрегая, вовсе терять
бесценные оригиналы; по этой причине я проклинаю Константина
Багрянородного с таким же жаром, что и Григория б.
Вторые же приносят некоторую пользу в той мере, в какой они
способствуют сохранению публичных актов, дат и памяти о великих событиях.
Но те, кто занимается этим, редко имеют возможность узнать закулисную
сторону дела, от которой зависят все официальные акты, и столь же редко
наделены умением и талантами, необходимыми, чтобы должным образом
собрать воедино то, что они действительно знают: они не в состоянии
видеть работу рудника, но их усердие собирает то, что выбрасывается
наружу. Задачей других является — или должно являться — отделение
чистой руды от породы, чеканка из нее монеты и обогащение, а не
обременение человечества. Когда нет тех, кто подходил бы для выполнения
этой задачи, могут существовать антиквары и хронисты, или анналисты,
но нет историков.
Стоит проследить за развитием истории у римлян и греков. У римлян
* «кто мать Гекубы? Как звали Ахилла, когда он находился среди девушек? Какие-
песни пели Сирены?» (лат.).

Письмо V
57
были хронисты, или анналисты, с самого начала существования их
государства. Не позднее шестого столетия или очень близко к этому времени
у них появились антиквары и были предприняты попытки написать
историю. Я называю эти первые исторические произведения только попытками
или опытами; и они не были ничем большим — ни у римлян, ни у греков.
Graeci ipsi sic initio scriptitarunt ut noster Cato, ut Pictor, ut Piso *.
Антоний — не триумвир, милорд, а его дед, знаменитый оратор,— говорит
это во второй книге Туллиевого «De oratore»**; далее8 он добавляет:
Itaque qualis apud Graecos Pherecydes, Hellanicus, Acusilaus, alique per-
multi, talis noster Cato, et Pictor, et Piso ***. Я знаю, что Антоний
говорит здесь, собственно, о недостатках стиля и отсутствии искусства
красноречия. Они были tantummodo narratores, поп exornatores ****, как он сам
выразился 9; но в той же мере, в какой им недоставало стиля и мастерства
писать в той манере, которая могла бы соответствовать всем задачам
истории, не хватало им и материалов источников. Ферекид написал нечто об
Ифигении и праздниках Вакха. Гелланик был поэтом-историком, а Акуси-
лай вырезал генеалогии на бронзовых досках10. Пиктор, которого Ливии и
называет scriptorum antiquissimus *****, опубликовал, кажется, какие-то
краткие анналы собственного времени 12. Ни он, ни Писон не могли иметь
достаточно материала для истории Рима, ни, как я полагаю, даже Катон
для описания древностей Италии 13. Римляне вместе с другими
народностями этой страны в ту пору лишь выходили из варварского состояния и
начинали знакомиться с науками; ибо знания, которыми могли снабдить их
греческие колонии в Сицилии в южных частях Италии, мало
распространялись или быстро забывались и в целом их нельзя принимать в расчет.
И какая бы ученость ни процветала у древних этрусков, а она, возможно,
в лучшем случае включала в себя всего лишь гадания, ворожбу и
суеверные обряды, которые почитались и соблюдались в невежественные
времена,— даже она почти полностью изгладилась из памяти. Педанты, которым
хотелось бы выдать все предания первых четырех веков существования
Рима за достоверную историю, большое значение придавали некоторым
анналам, упомянутым в том самом месте, которое я только что цитировал.
Ab initio rerum Romanorum,— говорит тот же собеседник в
диалоге 14,— usque ad P. Mucium pontificem maximum res omnes singulorum
annorum mandabat literis pontifex maximus, efferebatque in album et
proponebat tabulam domi, potestas ut esset populo cognoscendi; iidemque
€tiam nunc annales maximi nominantur ******. Но, милорд, соблаговолите за-
* «Ведь когда-то греки писывали, как наш Катон, и Пиктор, и Писон» 7 (лат\.).
** «Об ораторе».
"*** «Каковы были у греков Ферекид, Гелланик, Акусилай и многие другие, таковы у
нас Катон, и Пиктор, и Писон» (Лат.).
*'■'*** «всего лишь повествователями, а не украшателями» (лаг.).
***** «самым древним из писателей» (лаг.).
****** <<qt начала римской истории до понтифика Публия Муция великий понтифик
записывал на белую доску все события по годам и выставлял ее в своем доме,
чтобы дать народу возможность ознакомиться; эти записи и поныне именуются
Великой летописью» (лаг.).

58
Письма об изучении и пользе истории
метить, что то самое различие, которое я провожу между простым
анналистом и историком, сделано и здесь; в эти начальные времена erat historia
nihil aliud nisi annalium confectio *. Равным образом заметьте, между прочим,
что Ливии, который проявил особый интерес к изучению этого вопроса,
положительно утверждает, что наибольшая часть всех общественных и
частных памятников, среди которых он называет эти самые анналы, была
уничтожена при разграблении Рима галлами 16; и Плутарх в подкрепление
этого же утверждения цитирует Клодия в биографии Нумы Помпилия 17.
Заметьте, наконец, то, что имеет более непосредственное отношение к
нашей теперешней теме. Эти анналы не могли содержать ничего, кроме
кратких записей или меморандумов, вывешенных в виде таблиц в доме
первосвященника, подобно правилам игры в биллиардной комнате, и
множество таких исторических сведений, которые содержатся в эпитоме18,
предпосланных книгам Ливия или любого другого историка, в кратких
надписях или в некоторых современных альманахах. Материалами для
истории они, без сомнения, были, но скудными и недостаточными или
такими, какие »могли возникнуть в те времена, когда умение читать и
писать являлось достижением столь редким, что преторы 19 были обязаны
законом clavum pangere — забивать гвозди в дверь храма, чтобы число
лет можно было сосчитать по числу гвоздей; короче говоря, они были
такими, как у наших монахов-анналистов и других древних хронистов
ныне существующих наций, но не такими, чтобы позволить их авторам
называться историками или дать возможность другим написать историю
с той полнотой, с какой она должна быть написана, дабы стать уроком
этики и политики. Истина заключается в том, что народы, подобно
людям, имеют свое детство, и немногие отрывочные картины той поры,
которые они сохраняют в памяти,— не те, которые следовало бы больше
всего помнить, а те, которые в соответствии с их возрастом произвели на
их умы наибольшее впечатление. Среди наций, которые сохраняют в
течение долгого времени свою независимость и достигают зрелого возраста,
изящные, равно как и прикладные, искусства и науки приближаются к
известной степени совершенства; и история, которая вначале преследует
цель лишь увековечить имена или, возможно, общие черты характера
выдающихся людей и передавать основные сведения о знаменательных
событиях каждого века потомкам, возвышается до того, что ставит перед собой
иную и более благородную цель.
II. Так было у греков, а в гораздо большей степени — у римлян,
несмотря на предубеждения в пользу первых, которые разделяли даже эти
последние. Я иногда думаю, что Вергилий мог бы по справедливости
поставить своим соотечественникам в заслугу то, что они пишут историю
лучше и находят для нее более благородные предметы, в тех знаменитых
стихах **, в которых так изящно говорится о различных достоинствах двух
*«История была не чем иным, как собранием летописей» 15 (лат.).
** Excudent alii spirantia mollius аега,
Credo equidem: vivos ducent de marmore vultus;
Orabunt causas melius: coelique meatus

Письмо V
59
народов20; но, вероятно, острота была бы ослаблена и сглажена
дальнейшим развитием мысли.
Откройте Геродота — вас развлекает приятный рассказчик историй,
который ставил своей целью развлекать, и ничего более. Прочтите Фуки-
дида или Ксенофонта — вас действительно в той же мере поучают, как и
развлекают,— и государственный деятель или военачальник, философ или
оратор говорят с вами на каждой странице. Они писали о предметах,
которые были им хорошо знакомы, и трактовали их подробно, в полном
объеме; они поддерживали авторитет истории и считали для себя недостойным
создавать стряпню из старых легенд, подобно писателям своей страны и
своей эпохи, и прославлять старинные выдумки. Вероятно, «Киропедия»
Ксенофонта может вызвать возражение, но оно отпадет, если считать, что
автор видел в ней роман, а не историческое сочинение, что, насколько нам
известно, вполне возможно; если же он выдавал ее за исторический труд,
а не за роман, то и тогда я предпочел бы его Геродоту или любому
другому из его соотечественников.
Но как бы то ни было и какие бы заслуги мы справедливо ни
приписали этим двум историкам, которые были чуть ли не единственными в своем
роде и исследовали лишь небольшие отрезки истории 21, несомненно, что
в общем поверхностность и болтливость греков сделали их неспособными
держаться на уровне настоящей истории; даже Полибий и Дионисий Гали-
карнасский вынуждены склониться перед великими римскими авторами.
Многие руководители этого государства оставили записки о собственных
делах и о своем времени: Сулла, Цезарь Лабиен, Поллион, Август и
другие22. Что за мемуаристы, что за собиратели materia historica *они были!
Какой гений был необходим для того, чтобы завершить картины по
эскизам таких мастеров! Рим дал людей, которым эта задача была по плечу.
Пусть фрагменты, драгоценные фрагменты Саллюстия, Ливия и Тацита
засвидетельствуют эту истину! Когда писал Тацит, даже видимость
добродетели была давно уже изгнана, и вкус был так же испорчен, как и
нравы. И все же история сохранила свое беспристрастие и ясность. Она
сохранила их в сочинениях некоторых историков, о которых упоминает Тацит,
а более всего — в его собственных, каждая строка которых весит больше
целых страниц такого ритора, как Фамианус Страда23. Я выделяю его
Describent radio, et surgentia sidera dicent
Tu regere imperio populos, Romane, memento:
Hae tibi erunt artes; pacisque imponere morem,
Parcere subjectis, et debellare superbos.
(«Смогут другие создать изваянья живые из бронзы
Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,
Тяжбы лучше вести и движенье неба искусней
Вычислят или назовут восходящие звезды,— не спорю:
Римлянин! Ты научись народами править державно —
В этом искусство твое, налагать условия мира,
Милость покорным являть и смирять войною надменных».)
* «историческая материя» (лаг.).

60
Письма об изучении и пользе истории
среди новейших авторов, потому что он с глупой самонадеянностью подверг
критике Тацита и сам написал историю; Ваша светлость простит это
краткое отступление в честь излюбленного автора.
Какая школа личной и общественной добродетели открылась бы для
нас в эпоху возрождения наук, если бы последние историки Римской
республики и первые — последовавшей за ней империи дошли бы до нас
полностью! Те немногие, что сохранились даже в отрывках и в
испорченном виде, составляют лучшее из исторических сочинений, которыми мы
располагаем, более того — то единственное в области древней истории,
что достойно быть предметом изучения. Правда, нас менее всего
удовлетворяет описание того замечательного и рокового исторического периода,
который закономерно вызывает у нас наибольший интерес. Ливию
потребовалось написать сорок пять книг, чтобы довести свою историю от конца
шестого столетия до начала третьей Пунической войны24; но ему
понадобилось написать девяносто пять, чтобы довести ее от этого времени до
смерти Друза, т. е. чтобы охватить период в сто двадцать или сто
тридцать лет 25. Аппиан, Дион Кассий и другие, включая даже Плутарха, едва
ли компенсируют утраченные части произведения Ливия.
Среди всех дополнительных материалов, с помощью которых мы
пытаемся восполнить в какой-то мере эту утрату, лучшие — те, что мы находим
то там, то здесь в трудах Туллия. В первую очередь его речи, а также
письма содержат много любопытных анекдотов и поучительных
размышлений, касающихся интриг и махинаций, которые затевались против
свободы, от заговоров Катилины до заговора Цезаря 26. Положение
правительства, состав и настроения некоторых партий, характеры ведущих лиц,
которые фигурировали в то время на арене общественной жизни,
обнаруживаются здесь в более ярком и правдивом свете, чем, возможно, они
выглядели бы, если бы он писал специально о данном предмете* даже в тех
мемуарах, которые он где-то обещал написать Аттику: Excudam aliquod
Heraclidium opus, quod la teat in thesauris tuis *. Едва ли он так же
свободно срывал бы маски в таком труде, как он делал это в
доверительных письмах по конкретному поводу в отношении Помпея, Катона, Брута и
даже себя — четверых римских мужей, похвалы которым он расточал с
величайшим самодовольством.
Век, когда подвизался Ливии 28, изобиловал подобными же
материалами: они были свежими, они были подлинными, их несложно было достать,
а использование их не представляло опасности. О том, как он использовал
их при осуществлении второй части своего замысла, мы можем судить по
тому, как выполнена первая; и я, признаюсь Вашей светлости, был бы рад
обменять то, что сохранилось от его истории, на то, что утрачено. Не
доставило бы Вам, милорд, удовольствия окинуть взглядом колоссальную
картину эволюции этой формы правления от свободы к рабству? Всю цепь
причин и следствий, кажущихся и подлинных, общественных и личных?
* «Выкую что-нибудь в духе Гераклида, чтобы оно таилось среди твоих сокровищ» 27
(лат.).

Письмо V
61
Тех, которые были видны всем и у всех добрых людей вызывали в свое
время сожаление и сопротивление, и тех, которые были так скрыты из-за
предрассудков, из-за пристрастий расколотого на две части народа и даже
вследствие слабостей, присущих человечеству, что многие не видели их,
а столь же многие могли делать вид, что не видят, пока не стало слишком
поздно оказывать им сопротивление? С сожалением должен сказать, что
эта часть римской истории была бы не только более любопытна и более
точна, чем предшествующая, но нашла бы более непосредственное и более
существенное применение к современному положению Британии. Но она
утрачена; утрата невосполнима, и Ваша светлость не осудит меня за
сожаление об этом.
III. Те, кто защищает скептицизм, могут не сожалеть об утрате такого
исторического труда; я же возьму на себя смелость заявить им, что
история должна писаться по тому же плану и должна стремиться, по крайней
мере, к тем же совершенствам, иначе она не будет в достаточной степени
отвечать ни одной из целей истории. То, что она не будет в достаточной
степени отвечать той цели, на важности которой я настаивал в этих
письмах, а именно — наставление потомков на примере прошлых веков,
является очевидным; и я считаю это настолько очевидным, что историческое
сочинение, которое не излагает события полностью и не знакомит нас со всем
необходимым для того, чтобы мы составили правильное суждение о его
предмете, не может считаться правдивым и дающим правильные сведения.
Голые факты без причин, которые породили их, и обстоятельств, их
сопровождающих, недостаточны, чтобы охарактеризовать действия и
намерения. В них невозможно распознать не только тонкие оттенки мудрости и
заблуждения, добродетели и порока; мы очень часто окажемся не в
состоянии определить, под какие из этих категорий они вообще подпадают.
Скептики, о которых я говорю, повинны поэтому в следующем
противоречии: чем больше историческое сочинение приближается к идеалам
подлинной истории, чем лучше эта история информирует и больше учит, тем
скорее, с их точки зрения, его следует отвергнуть. Я уже отмечал и в
достаточной мере, чтобы удовлетворить любого разумного человека,
признал неточность истории. Я признал, что даже лучшие исторические
сочинения несовершенны, и здесь хочу добавить одно наблюдение, которое, как
мне кажется, не приходило мне в голову раньше.
Конъектуру не всегда возможно различить, так что остроумный автор
может время от времени делать совершенно невинно то, что злонамеренный
автор совершает преступно и столь часто, насколько ему диктует его
умысел. Он может объяснять события после того, как они произошли, с
помощью совокупности причин и поступков, которые в действительности не
привели к этим событиям, хотя возможно или даже вероятно, что они
могли их вызвать. Однако это соображение, как и некоторые другие, может
стать основанием для изучения и сравнения авторитетов и для
предпочтения одного из них, но не для того, чтобы отвергать все. Давила,
несомненно, превосходный историк, и такой, которого я не задумаюсь
признать во многих отношениях равным Ливию, как не побоюсь предпочесть.

62
Письма об изучении и пользе истории
его соотечественника Гвиччардини Фукидиду во всех отношениях; Давила,
милорд, после первой публикации своей истории был обвинен или, во
всяком случае, заподозрен в слишком больших тонкостях и изысках при
раскрытии тайных мотивов действий, в чрезмерном углублении причин
событий и в том, что события часто выводятся им из слишком сложных и
искусственных построений. Однако тот, кто отверг бы этого историка на
основании столь общих соображений, оказался бы в неловком положении,
ставя свои подозрения на одну доску с авторитетом герцога Эпернона,
который был действующим лицом, причем главным действующим лицом,
зо многих сценах, изображенных Давилой 29. Жирар, секретарь этого
герцога и незаурядный биограф, передает, что это историческое сочинение
дошло до тех мест в Гаскони, где незадолго до смерти жил старый
герцог, что он читал эту книгу ему и что герцог подтвердил правдивость
рассказа и удивлен был лишь тем, каким путем автор мог получить
столь верные сведения о наисекретнейших решениях и мерах,
предпринятых в те времена.
IV. Я сказал достаточно по этому вопросу, и то, что я сказал, может
склонить Вашу светлость к моей мысли, что только такие исторические
сочинения, древние и новейшие, заслуживают изучения. Предоставим
легковерным ученым писать истории, не имея материалов, или изучать тех,
кто так пишет, пререкаться по поводу старинных легенд. Предоставим
скептикам в новой и древней истории торжествовать по поводу блестящего
выявления ошибки, когда иды одного месяца были перепутаны с
календами другого, или по поводу расхождений в датах и противоречий в
обстоятельствах, обнаруженных ими в еженедельных газетах и ежемесячных
изданиях. Пока они заняты этим, Ваша светлость и я продолжим, если Вам
угодно, более пристальное, чем ранее, рассмотрение правила, о котором
говорилось выше, а именно о разумной оценке и отборе при изучении
истории наиболее достоверных исторических сочинений, чтобы не блуждать
при свете, ибо избегать этого столь же необходимо, как и хождения на
ощупь в темноте.
Человек есть предмет любой истории; чтобы хорошо его знать, мы
должны видеть и понять его во всех возрастах, во всех странах, во всех
государствах, в жизни и смерти — и только история может нам так его
изобразить. Поэтому любая история — цивилизованных и
нецивилизованных, древних и современных народов, короче,— всякая история, которая
достаточно подробно изображает поступки и характеры, полезна для того,
чтобы познакомить нас с нашим родом, т. е. с нами самими.
Передача и внушение общих принципов добродетели и общих правил
мудрости и справедливой политики, которые вытекают из такого
подробного изображения поступков и характеров, входят большей частью и всегда
должны входить открыто и прямо в замысел тех, кто имеет возможность
воспроизводить эти детали. Таким образом, повествуя как историки, они
зачастую подспудно выступают как философы; они при каждом удобном
случае вкладывают нам в руки, так сказать, конец путеводной нити,
которая напоминает о необходимости поиска и направляет нас в отыскании той

Письмо V
65
истины, которую показанный нам пример или устанавливает, или
иллюстрирует. Если писатель пренебрегает этой ролью, наши собственные
внимательность и усердие могут, тем не менее, восполнить данный пробел;
и если он написал хорошую историю перуанцев или мексиканцев, китайцев
или татар, московитов или негров, мы можем винить его, но в еще большей
мере должны винить самих себя за то, что не извлекли из нее
философского урока. Поскольку в этом состоит главная польза истории,
пренебрегать ею нельзя. Каждый, кто умеет читать и размышлять над
прочитанным, может извлечь ее, и каждый, кто ее извлечет, ощутит в той или
иной степени преимущества от столь раннего знакомства с человеком,
завязанного таким способом.
Мы не только путники или временные жильцы в этом мире, мы еще и
абсолютные чужестранцы — с самого первого шага, который делаем в нем.
Наши проводники часто плохо знают свое дело, часто предают нас. С
помощью карты местности, которую история разворачивает перед нами, мы,
если захотим, можем научиться идти самостоятельно. Во время нашего
путешествия нас ждут препятствия со всех сторон, мы подвергаемся осаде и
нередко даже в самых сильных наших укреплениях. Наши страхи и
соблазны, порождаемые страстями других людей, атакуют нас, а наши
собственные страсти, соответствующие им, нас предают. История — это собрание
путевых дневников тех, кто путешествовал по одной и той же стране и
испытывал те же невзгоды; их удачи и неудачи одинаково поучительны.
В этих поисках знаний перед нами открыто необозримое поле: всеобщая
история, священная и светская, истории отдельных стран, отдельных
событий, различных общественных укладов, отдельных людей, мемуары,
рассказы о происшествиях и путешествиях. Нам не следует бродить в этом поле,
избегая оценок и без отбора необходимого, но, даже делая это, мы не
должны бродить слишком долго.
Что касается авторов, писавших обо всех этих разнообразных
предметах, то так много было сказано учеными людьми обо всех, кто
заслуживает внимания, и их отличительные свойства так хорошо установлены, что
было бы излишним педантизмом вводить Вашу светлость в столь
пространные и в то же время столь несложные подробности. Я поэтому их
миную, дабы заметить, что как только мы обозрели эту человеческую
панораму и течение дел людских в различные эпохи и в различных частях
света, мы должны заняться и, учитывая краткость человеческой жизни,
почти полностью ограничить себя при изучении истории такими ее
областями, которые имеют прямое отношение к нашим профессиям или к
нашему месту и положению в обществе, к которому мы принадлежим.
Позвольте мне привести в качестве примера богословие — как наиболее
благородную и наиболее важную из профессий.
Я так много говорил об участии священнослужителей всех
вероисповеданий в искажении истории, что без сомнения, меня бы предали анафеме
на востоке и на западе даиро 30, муфтий и папа, если бы эти письма
подверглись церковной цензуре; ибо действительно, милорд, для духовенства
есть лучшее наименование, чем «дети Аполлона»; к ним скорее можно от-

64
Письма об изучении и пользе истории
нести выражение: genus irritabile vatum *. Что было бы, если бы я задался
целью показать, сколь многие представители христианского духовенства
злоупотребляют с помощью обмана и вымышленных цитат историей,
которую они уже не могут подделать? И все же эта задача не была бы даже
для меня трудной. Но так как я намерен здесь вести речь только о
христианских богословах, то я хочу говорить, в частности, о тех из них,
которых можно назвать богословами без всякой усмешки, ибо я думаю, что
•есть такие, которые верят сами и хотели бы сделать человечество
верующим не ради преходящих, но ради духовных целей, не для пользы
духовенства, но для пользы человечества.
Так вот, с давних пор меня приводило в изумление, сколько
неразумных усилий могут тратить такие люди, как они, на то, чтобы обосновать
таинство метафизикой, откровение — философией, а очевидность —
абстрактным мышлением. Религия, основанная на авторитете божественного
мессии, подкрепленная пророчествами и чудесами, обращается к фактам —
и факты должны быть доказаны так же, как доказываются все остальные
факты, претендующие на подлинность, ибо вера, столь обоснованная после
такого доказательства, абсурдна до него. Если они доказаны подобным
способом, религия восторжествует без помощи множества глубоких
умозаключений; если они этим способом не доказаны, авторитет ее в мире будет
падать, даже несмотря на эту помощь. Богословы на своих диспутах
возражают атеистам, и возражают весьма справедливо, что те требуют непри-
тодных доказательств — доказательств, которые не соответствуют природе
предмета, а затем предъявляют претензию, что такие доказательства не
представлены. Но почему же тогда они сами впадают в ту же ошибку на
диспутах с теистами, без конца прожужжав непригодными
доказательствами уши тех, кто готов выслушать настоящие доказательства?
Вопрос этот имеет большое значение, милорд, и я не прошу извинения
за ту страстность, которая побуждает меня остановиться на нем еще
немного. Серьезное и честное изучение церковной истории и любой части
светской истории и хронологии, связанной с ней, возложено на столь
почтенных лиц, о которых здесь говорится, по двум причинам: потому, что только
история может представить подлинные доказательства того, что религия,
которой они учат,— от бога; и потому, что недобросовестный характер
выдвигавшихся в прошлом и настоящем доказательств порождает
предубеждения и дает в борьбе против христианства преимущества, которые
нужно устранить. Ни один ученый не осмелится отрицать, что
исторические подлоги, как и поддельные чудеса, использовались в прошлом во
имя распространения христианства, и тот, кто изучит современных
авторов, обнаружит, что историей по-прежнему все так же злоупотребляют.
Многие и многие примеры подобного злоупотребления можно было бы
представить. Это переросло в привычку, авторы переписывают друг у друга,
и ошибка, которая была совершена, или обман, который был предпринят
«одним, заимствуются сотнями.
* «раздражительно племя поэтов» 31 (лат.).

Письмо V
65
Аббади в своей знаменитой книге32 говорит, что Климент, римский
епископ, ученик апостолов, цитирует Евангелие от св. Матфея, что
Варнава цитирует его в своем послании, что Игнатий и Поликарп 33 признают
его и что те же отцы церкви, которые свидетельствуют в пользу Матфея,
делают то же по отношению к Марку. Более того, Ваша светлость, я
думаю, может убедиться в том, что нынешний Лондонский епископ в своем
третьем пастырском послании утверждает то же самое. Я не буду
затруднять ни Вас, ни себя дальнейшими примерами того же рода.
Удовлетворимся тем, что оказалось у меня под рукой, когда я писал это письмо.
Этого вполне достаточно, ибо беру на себя смелость утверждать, что
факт, на который ссылаются священнослужитель и епископ, не
соответствует действительности.
Если отцы церкви в первом веке нашей эры упоминают о каких-то
отрывках, которые согласуются с тем, что мы читаем у наших
евангелистов, следует ли из этого, что перед этими отцами церкви лежали те же
самые евангелия?34 Говорить так — явное злоупотребление историей,
совершенно непростительное для авторов, которые знали или должны были
знать, что эти отцы церкви использовали и другие евангелия, в которых
могли содержаться такие отрывки, или же они могли сохраняться в
неписаной традиции. Кроме этого, я мог бы почти с полной уверенностью
утверждать, что отцы церкви в первом столетии не называют открыто те
евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна35, которые мы знаем.
К тем двум соображениям, изложенным выше: почему те, кто избрал
богословие своей профессией, должны изучать историю, в особенности
церковную историю, с серьезными и честными намерениями, чтобы оказать
поддержку христианству против нападок неверующих и устранить
сомнения и предубеждения, посеянные нечестным образом действий людей их
же звания в умах непредубежденных, но и не слепо повинующихся
авторитету, охотно внимающих поучению, но и стремящихся к
самостоятельному исследованию,— к этому, говорю я, можно добавить еще одно
соображение, имеющее, на мой взгляд, немаловажное значение. Творцы римско-
католического вероисповедания пытались показать, что текст Священного
писания во многих отношениях недостаточен, чтобы служить единственным
критерием истинности веры; я также считаю, что им удалось это сделать.
Я уверен, что со времени появления христианства до нынешнего дня опыт
человечества в изобилии дает примеры того, с какой легкостью и успехом
совершенно противоположные друг другу, совершенно нелепые и, более
того, крайне нечестивые взгляды и крайне противоречивые верования
могут опираться на один и тот же текст и успешно защищаться со ссылкой
на один и тот же авторитет.
Авторы, исповедующие реформированную религию, установили свои
батареи против предания, и единственная трудность, с которой они
встретились, состоит в том, чтобы так направить и нацелить свои пушки, чтобы
в одну груду обломков не были обращены как предания, которые они
отвергают, так и предания, которые они принимают. Каждая сторона была
занята тем, чтобы ослабить позицию и взорвать систему противника;
3 Болингброк

66
Письма об изучении и пользе истории
и пока они были этим поглощены, они обоюдными усилиями подрубали
корень христианства, ибо люди могут так размышлять по поводу
выдвинутых ими положений: «Если текст не обладает той достоверностью,
ясностью и точностью, которые необходимы для того, чтобы признать его
божественным и определенным исповеданием веры и правилом поведения,
и если церковное предание с первых веков его существования до времен
Лютера и Кальвина так исказилось само по себе и повлекло за собой
искажение христианской веры и христианского поведения,— значит, в
настоящее время вообще нет единой нормы христианства. Следовательно,
или эта религия не являлась божественным установлением, или бог не
принял действенных мер для сохранения ее первоначальной чистоты и,
вопреки его обещанию, адские силы одолели церковь. Лучшее, на что
можно надеяться в результате такого рассуждения,— это обращение
людей к теизму и согласие с первым предположением; тот же, кто предпочел
бы второе, был бы хуже атеиста. Дилемма эта ужасна, милорд. Возникла
она благодаря фанатизму партий и погоне за удовлетворением личных
интересов, решить ее — в коренных интересах всего христианства. В
настоящий момент, как я считаю, ее никоим образом нельзя решить без
более тщательного изучения не только христианской, но и иудейской
системы, чем то, которое до сих пор ученые имели достаточно
беспристрастия и мудрости предпринять и о результатах которого они имели
достаточно честности сообщить. Пока достоверность и смысл текста Библии
остаются столь же дискуссионными и пока церковное предание остается
столь же проблематичным, как это представляется в результате великих
трудов христианских богословов различных вероисповеданий, христианство
может опираться на гражданскую и церковную власть и находить
поддержку в мощном воздействии системы образования; однако подлинная
сила религии, та сила, которая подчиняет ум и держит в благоговейном
страхе совесть вследствие убеждения, будет отсутствовать.
Таким образом, у меня были основания для того, чтобы привести
богословие в качестве примера тех профессий, которые требуют обстоятельного
изучения некоторых разделов истории; и так как мной было сказано столь
много по этому вопросу из-за моей преданности христианству, я хочу
добавить следующее. Возрождение наук и искусств было роковым периодом:
начиная с этого времени христианская система подверглась весьма
ожесточенным нападкам и понесла урон.
Современные богословы, конечно, защищали ее лучше, чем древние
отцы церкви и апологеты 36. Наши современники изобрели новые методы
защиты и оставили несколько позиций, которые нельзя было удержать;
однако, все еще защищая ряд других таких же позиций, они находятся в
чрезвычайно тяжелом положении. Таковы факты, в кои благочестиво
верили в прежние времена, но на которых было весьма опрометчиво
основывать истинность христианства в более просвещенные века, потому что
ложность одних и крайняя маловероятность других столь очевидны, что
вместо того, чтобы отвечать той цели, ради которой их придумали, они
поставили под сомнение все содержание церковной истории и традиции с

Письмо V
67
того момента, когда к ним стали применять строгие, но справедливые
правила критики. Я касаюсь этих вещей лишь слегка, но если Ваша
светлость поразмыслит над ними, то Вы, возможно, придете к тому же
заключению, что и я, что сейчас самая пора, чтобы духовенство всех
христианских церквей объединило те исторические факты, на которых основывается
вся система, исходя из ясного и бесспорного исторического
свидетельства — такого, какого они требуют от других во всех важных случаях;
чтобы оно открыто отказалось от того, что не может быть установлено
таким способом и подвергло исследованию в том же духе историю церкви
на протяжении всех веков ее существования, не оказывая почтения
историкам, отцам церкви или соборам большего, нежели они на то имеют
право, и судя о них по тому, что они передали нам,— по степени их
собственной последовательности и совпадению с другими авторитетными
свидетельствами. Наши пастыри, как я полагаю, употребили бы таким образом
свои усилия гораздо лучше, чем это обычно имеет место.
Те из духовенства, кто превращает религию просто в ремесло, кто
интересуется лишь теми средствами существования, которые оно им дает,
или, в более высоких сферах, тем богатством и властью, которыми они
наслаждаются с его помощью, могут сказать, что это положение при их
жизни еще не изменится или что политика и государственные
соображения заставят сохранить церковную форму, когда дух религии уже
потухнет. Но те, о которых я упоминал выше, кто действует ради духовных,
а не мимолетных земных целей и искренне желает, чтобы люди верили и
исполняли христианские заповеди, а не только ходили в церковь и платили
десятину, почувствуют и признают весомость рассуждений, подобных этим,
и согласятся с тем, что, как бы легковерны ни были люди в прошлом и
будут еще в дальнейшем, все же христианство находится в состоянии
упадка начиная с эпохи возрождения наук и искусств и что поддержать
его нельзя так, как оно поддерживалось до этой эпохи, и никаким другим
образом, чем тот, который я предлагаю и который при надлежащем
обращении к изучению истории, хронологии и критике будет, несомненно,
с успехом использован нашими богословами.
Я мог бы привести примеры других профессий, требующих от людей
усердных занятий определенными разделами истории, и я едва
удерживаюсь от того, чтобы сделать это в отношении профессии юриста — по
своей природе благороднейшей и в высшей степени благотворной для
человечества, но при злоупотреблении ею и пренебрежении — презреннейшей
и крайне пагубной. Юрист в наше время (я говорю о девяносто девяти
из ста, по крайней мере) — не что иное, говоря словами Туллия: nisi
leguleius quidam cautus, et acutus, praeco actionum, cantor formularum,
auceps syllabarum *. Но были юристы, которые являлись ораторами,
философами, историками: были Бэконы и Кларендоны, милорд. Подобных им
больше не будет, пока, в какой-либо лучший век, подлинное честолюбие
* «как какой-то достойный и хитрый крючкотвор, огласитель жалоб, начетчик и
буквоед» 37 (лаг.).
3*

68
Письма об изучении и пользе истории
или любовь к славе не преодолеют алчность и пока люди не найдут досуга
и стимула к тому, чтобы готовиться к деятельности в этой профессии,
взбираясь на «командные высоты» науки, как говорит и лорд Бэкон, вместо
того чтобы всю свою жизнь проводить, пресмыкаясь на дне, занимаясь
низкими, но прибыльными делами, связанными с ничтожными
мошенническими ухищрениями.
Пока этого не произойдет, профессия юриста едва ли заслуживает того,
чтобы ее причисляли к ученым профессиям; и когда бы это ни произошло,
одна из командных высот, на которую люди должны взобраться,—
метафизическое, а другая — историческое знание. Они должны проникнуть в
тайные закоулки человеческого сердца и хорошо знать весь мир
нравственного сознания, чтобы вывести теоретическое основание всех законов;
и они должны проследить развитие законов отдельных стран, в
особенности своей собственной, от первоначальных грубых набросков до более
совершенных установлений; от первых причин или поводов, которые их
вызвали к жизни, и до последнего из следствий, хороших или дурных,
которые из них самих вытекают. Но я незаметно перехожу к предмету,
который задержит меня слишком долго вдали от темы, интересующей
Вашу светлость более непосредственно, на которой я намереваюсь
закончить это длинное письмо.
2) Я перехожу от рассмотрения тех профессий, к которым,
по-видимому, имеют отношение отдельные части или виды истории, и буду говорить
об изучении истории как необходимом средстве подготовки людей к
выполнению того долга по отношению к своей стране, который лежит на них и
распространяется на всех членов любого общества, основанного в
соответствии с правилами подлинного разума и с должной заботой об
общественном благе. Я встретил в трудах Сен-Реаля 38 или в какой-то другой
французской книге насмешку над частными лицами, которые делают историю
предметом политических рассуждений либо тем или иным образом судят о
делах государственной важности. Осуждение это, однако, слишком
абстрактно. При правительствах столь деспотичных по своему характеру, что
воля государства является не только высшим, но и единственным законом,
такое занятие (т. е. управление страной.— Ред.) столь далеко от того,
чтобы считаться долгом, что может быть опасным, и со стороны людей,
которые не призваны государем к управлению общественными делами,
интерес к ним или стремление себя к ним готовить является дерзостью.
Единственным основанием для призвания к государственным делам может
быть там лишь расположение двора; и какое бы предназначение ни
исходило от бога, награждающего талантами (хотя иногда, правда, очень редко,
талант и служит причиной выбора государя), я полагаю, что для частных
лиц оно не может стать причиной, чтобы посвятить себя общественному
служению.
Взгляните на турецкое правительство. Представьте себе малого, по
капризу государя взятого с парома, где он был гребцом; представьте себе
его назавтра облеченным всей полнотой власти, присвоенной султанами
при халифах или дворцовыми управителями при преемниках Хлодвига;

Письмо V
69
представьте себе целую империю под властью невежества, неопытности и
деспотического произвола этого тирана и нескольких других подчиненных
ему тиранов, столь же невежественных и лишенных опыта, как и он сам.
Во Франции, правда, хотя и абсолютизм, дела обстоят немного лучше.
Искусства и науки поощряются, и то там, то здесь можно найти пример
того, как человек возвысился благодаря незаурядным талантам — среди
бесчисленного количества примеров того, как люди достигали величайших
почестей и высочайших постов с помощью только таких достоинств, как
усердная лесть, сервилизм или ловкое участие в каком-нибудь презренном
ребяческом развлечении, в том, например, чтобы обучать ос летать на
манер охотничьих соколов и бросаться на мух. Знатные люди Франции,
подобно детям, захваченным в плен у древних сарацин и современных
турок, готовятся специально для военных действий. Их учат искусству
любви, охоты и войны, и если кто-то из них приобретет знания сверх
этого, он приобретет то, что может нанести ему ущерб, но не принесет
пользы его стране. Государственные дела переданы в другие руки.
Некоторые допущены к управлению после долгого восхождения по служебной
лестнице, некоторые стали министрами почти в колыбели, а вся
государственная власть оставлена на попечении тех, кто уже впал в детство.
Есть монархия, также абсолютная монархия — я имею в виду
китайскую,— где управление осуществляется со времени установления
татарского господства J9 по приказаниям государя несколькими, разрядами
мандаринов и в соответствии с мнениями и рекомендациями советов нескольких
рангов; зачисление в эти классы и разряды зависит от способностей
кандидатов, в то время как продвижение внутри них зависит от их поведения
и проведенных ими тех или иных улучшений. При таком правлении ни
неуместно, ни смешно, чтобы любой из подданных, которого к этому
побуждают обстоятельства или его способности, сделал историю средством
изучения политической науки и готовил себя таким и любым другим
способом к общественному служению. Это также не опасно и не приносит чести,
которая стоила бы того, чтобы пренебречь опасностью, раз, согласно
древнему установлению этого правительства, частные лица, как и
государственные советы, имеют право делать представления государю о
злоупотреблениях его администрации. Но все же люди там не обладают теми же
возможностями заниматься государственными делами, какие .свободная форма
правления по своей природе предоставляет собственным гражданам.
В нашей стране — а у нас черты свободной формы правления до сих
пор, по крайней мере, сохранились — люди бывают предназначены к
государственной деятельности не только благодаря их положению и талантам,
что имеет место и в других странах; многим предоставлено это право их
рождением, и любой человек может посвятить себя этой деятельности и
принять в той или иной степени участие в управлении независимо от того,
призван он государем или нет. При абсолютизме всякое общественное
служение есть служение государю, и он назначает всех тех, кто служит
обществу. При свободном правлении четко определенным и основным является
служение- обществу. Даже король при такой ограниченной монархии, как

70
Письма об изучении и пользе истории
наша,— лишь первый слуга народа. Среди его подданных некоторые
назначены в соответствии с конституцией, а другие избраны народом, чтобы
осуществлять совместно с ним законодательную власть и контролировать
исполнительную власть независимо от него.
Таким образом, Ваша светлость родились членом того сословия, на
котором покоится одна треть верховной власти в стране: и пока Ваше право
осуществлять власть, принадлежащую этому сословию, еще не вступило в
силу, Вы в результате избрания включены в другую группу людей,
которая имеет иные полномочия и иной состав, но обладает другой третью
высшей законодательной власти на тот срок, пока действует доверенность,
данная ей народом. Полноправные граждане, не принадлежащие по
рождению к первой из этих групп и не избранные во вторую, тем не менее
наделены правом жаловаться, делать представления, подавать петиции и,
добавлю, даже делать нечто большее в самых крайних случаях. Ибо,
конечно, не может быть большего абсурда, чем утверждение, что люди будто бы
могут прибегнуть к сопротивлению, когда государь пытается поработить
их, но не могут этого сделать, если их представители продают себя и их.
Итог того, о чем я говорил, состоит в том, что при свободных формах
правления государственная служба не ограничена кругом тех лиц, кого
государь назначает на различные посты в своей администрации; что при
них забота о государстве есть забота множества людей; что многие
призваны к службе особым образом благодаря сословной принадлежности и
другим обстоятельствам, вытекающим из их положения; что даже те, кого
назначает государь, ответственны за свое поведение на различных постах
не только перед ним, но, подобно ему и прежде, чем ему,— перед нацией.
Поэтому никогда не может быть ни дерзким, ни смешным в такой стране
(как бы ни обстояло дело в стране аббата Сен-Реаля — кажется, в
Савойе, или в Перу при инках, где закон, как сообщает Гарсиласо де ла
Вега, разрешал приобретать знания лишь знатным) 40 людям любого
звания получать образование в той сфере, где они могут стать действующими
лицами или судьями тех, кто действует, или контролерами тех, кто судит.
Наоборот, на каждого человека возложена обязанность пополнять свои
знания, насколько ему позволяют его средства и возможности,
относительно природы и целей правительства, а также тех прав и обязанностей,
которые принадлежат ему, тем, кто выше и кто ниже его. Это — в целом, а в
частности — ясно, что лежащие на нас обязательства служить своей стране
возрастают в прямой зависимости от нашей сословной принадлежности и
от других обстоятельств — рождения, имущественного положения и
ситуации, которая призывает нас к этому служению, а более всего — от
талантов, дарованных нам богом, чтобы его исполнять.
С этой именно точки зрения я буду излагать Вашей светлости все, что
имею сказать далее об изучении истории.

ПИСЬМО VI
Период, с начала которого новая история особенно ценна для
служения нашей стране: с конца пятнадцатого века до нашей эпохи.
Деление его на три отдельных периода для обозрения истории и
современного положения Европы начиная с этого времени
Так как Вы, милорд, по своему рождению, по природе нашей формы
правления, по способностям, данным Вам богом, предназначены
находиться в течение всей жизни на службе у своей страны; так как одного
таланта недостаточно, чтобы Вы несли эту службу с честью для себя и с
пользой для своей страны, независимо от того, оказываете Вы поддержку
или находитесь в оппозиции к правительствам, которые приходят к власти;
так как для этой цели требуется запас знаний, вовремя приобретенный и
постоянно обновляемый; и так как одну часть этого запаса следует
приобретать путем изучения истории, а другую — путем наблюдения и опыта, то
я сейчас буду говорить Вашей светлости о тех разделах истории, которые
имеют непосредственное отношение к великому долгу и делу Вашей жизни,
и о методе, которого следует придерживаться в процессе этого изучения.
Заметки, которые я имею при себе и которые до сих пор служили мне
некоторым подспорьем, теперь для меня бесполезны, и я не располагаю
необходимыми книгами для справок. Не беда — я смогу изложить свои
мысли и без их помощи и в меньшей мере подвергнусь опасности быть
скучным. Я надеюсь, что, полагаясь лишь на память, я сумею осветить
предмет столь полно и точно, как этого требует избранный мной стиль.
Итак, я полагаю, что как бы тесно ни были связаны между собой
проблемы в истории правлений, как бы ни зависели последующие события от
предшествовавших, общая связь между ними представляется все более
слабой по мере удлинения цепи, пока, наконец, не создастся впечатление, что
она исчезла вовсе и что начиная с этой точки очередные звенья не имеют
ни соответствия, ни сходства с предыдущими. Я не хотел бы быть
понятым так, будто я говорю только о таких крупных переменах, которые
вызываются совпадением исключительных событий: например, изгнание
какого-либо народа, падение одного строя и установление другого; я говорю
даже о тех, которые происходят при одном и том же строе и внутри одного
и того же народа медленно и почти незаметно, под неотвратимым
воздействием времени и изменчивости дел человеческих. Когда перемены,
подобные этим, происходят в ряде государств приблизительно в одно время и
оказывают влияние на другие страны, благодаря соседству и множеству

72
Письма об изучении и пользе истории
разнообразных отношений, которыми они зачастую взаимосвязаны, тогда
наступает один из тех периодов, на рубеже которых упомянутая выше цепь
рвется так, что предшествующее имеет весьма небольшое либо вовсе не
имеет реального или заметного отношения к тому, что происходит
далее. Новая ситуация, отличная от прежней, порождает новые интересы —
в зависимости от того, насколько велико это отличие,— не в том или
ином государстве, а во всех, связанных друг с другом, как я только что
говорил, благодаря соседству или другим отношениям в общую
политическую систему. Новые интересы порождают новые принципы
управления и новые методы руководства. Те в свою очередь порождают новые
нравы, новые привычки, новые обычаи. Чем дольше существует это новое
положение вещей, тем больше усиливается различие; и хотя известное
сходство между тем, что предшествовало такому периоду, и тем, что
явилось его результатом, может долго сохраняться, все же это сходство
вскоре становится предметом простого любопытства, но не полезного
исследования.
Такой период является поэтому в подлинном смысле слова эпохой или
эрой, точкой во времени, у которой вы останавливаетесь или от которой
начинаете отсчет вперед! Я говорю «вперед», потому что в данном
случае наше изучение не должно идти вспять, подобно тому, как поступают
хронологи. Если бы нам вздумалось углублять наши исследования и
дальше и перенести их в какой-нибудь другой предшествующий период такого
же типа, мы бы тратили время понапрасну: причины, заложенные в то
время, прекратили свое действие, следствия, вытекающие из них, исчерпаны,
а значит — иссяк и наш интерес к тем и другим. Но так как новая
система причин и следствий, которая существует в наше время и определяет
наши действия, возникла в последний исторический период и все, что
происходит теперь, зависит от того, что произошло с начала этого периода или
непосредственно связано с ним, мы крайне заинтересованы в том, чтобы
быть хорошо осведомленными обо всем происходившем. Не знать ничего о
веках, которые предшествуют этой эре, было бы постыдно. Более того,
следует поощрить умеренное стремление получить о них представление в
общем виде. Но быть их знатоком было бы смешной аффектацией для
любого человека, желающего приносить пользу нашему веку. Вплоть до
этой эры будем читать историю, начиная с нее и вплоть до нашего
времени — будем ее изучать.
Конец пятнадцатого столетия представляется мне как раз таким
периодом, охарактеризованным выше, для тех, кто живет в восемнадцатом и
населяет западные части Европы. Немного раньше или немного позже этого
хронологического рубежа произошли все те события и начались все те
перевороты, которые привели к столь обширным переменам в нравах,
обычаях и интересах отдельных народов и во всей политике, церковной и
гражданской, в этих частях света. Я должен здесь коснуться некоторых
подробностей, не относящихся к выбору исторических сочинений, собраний
документов или исторических памятников, ибо все они достаточно хорошо
известны; и хотя содержание их — в головах у немногих людей, сами кни-

Письмо VI
73
ги — в руках у многих. Но вместо того, чтобы указывать Вашей светлости,
какие книги следует искать, я смогу лучше развлечь и просветить Вас,
указав, насколько мне позволит это сделать моя память, что следует в них
выискивать, снабдив Вас чем-то вроде ключа к Вашим занятиям. По
обыкновению первое место я отведу религии.
ОБЗОР ЦЕРКОВНОГО УСТРОЙСТВА В ЕВРОПЕ
С НАЧАЛА ШЕСТНАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
Обратите внимание на то, милорд, что попытки уничтс:::екмя папского
престола увенчались успехом не ранее начала шестнадцатого столетия.
Если Вам любопытно бросить взгляд в прошлое, то в одиннадцатом веке
Вы увидите Беренгария *, которого вскоре вынудили замолчать; в том же
столетии — Арнольда, который вскоре был повешен 2; Валь да 3 — в
двенадцатом и нашего Уиклифа 4 — в четырнадцатом, равно как и других,
которых я, возможно, не помню. Иногда критике подвергались лишь
церковные доктрины, а иногда — и доктрина, и церковный порядок, и
узурпации со стороны пап. Но слабые огоньки, зажженные в разных уголках
мира, погруженного в темноту, быстро гасились этим великим
вдохновителем христианского единства, вешателем. Когда они распространялись и
начинали гореть ярким пламенем, как было с альбигойцами5 и гуситами,
собирались целые армии, чтобы потушить их потоками крови, и такие
святые, как Доминик, с распятием в руках подстрекали войска к крайнему
варварству 6.
Ваша светлость увидит, что Римская церковь поддерживала себя,
наряду с прочим, с помощью подобных милосердных и благотворных мер
вплоть до начала указанного периода; и Вам, я уверен, будет интересно
узнать, почему этот период оказался для нее более зловещим, чем любой
предыдущий. Множество обстоятельств, которые Вы легко проследите в
истории пятнадцатого и шестнадцатого столетий, чтобы не углубляться
дальше, совпали, чтобы произошло это великое событие; и множество
других, столь же легко обнаруживаемых, совпали, чтобы помешать довести
разрушение до конца, и поддержали шатающееся сооружение. Среди этих
обстоятельств есть одно, менее запутанное и более очевидное, чем другие,
которое имело и первостепенное, и универсальное значение.
Искусство книгопечатания было изобретено приблизительно за сорок
или пятьдесят лет до начала установленного нами периода 7; с того
времени возрождение наук и искусств весьма ускорило свои темпы, и в этот
период они достигли больших успехов и культивировались весьма рьяно.
Мехмед Второй изгнал их с востока на запад 8, а папы оказались в этом
отношении худшими политиками, чем муфтии. Николай Пятый поощрял
ученость и ученых людей 9. Сикст Четвертый, если не ошибаюсь, был, по
крайней мере, крупным коллекционером книг 10, а Лев Десятый —
покровителем искусств и науки. Чародеи сами сняли заклятие, с помощью
которого они удерживали под своей властью человечество в течение
стольких веков; и приключение того странствующего рыцаря, который,

74
Письма об изучении и пользе истории
считая, что вкушает блаженство в объятиях небесной нимфы, обнаружил,
что находится в жалком рабстве у старой ведьмы, в известном смысле
повторилось. Неудивительно, что как только средства получения и
распространения сведений стали общим достоянием, была распутана сеть>
которая могла быть успешно сплетена лишь во времена грубого
невежества и наивного суеверия.
Я мог бы указать Вашей светлости много других непосредственных
причин, либо общих, подобных той, о которой я говорил, либо частных.
Великая схизма, например, которая закончилась в начале пятнадцатого
столетия на Констанцском соборе 12, произвела грандиозный скандал. Два
или три наместника Христа, два или три непогрешимых главы церкви,
одновременно странствуя по свету, предоставляли материал как для
насмешек, так и для скандала; апеллируя к мирянам — а именно так они и
поступали — и отлучая друг друга, они учили мир тому, как надо думать о
самом папстве и о характере папской власти. Тот же урок был преподан
Пизанским собором 13, который предшествовал, и Базельским14, который
последовал за Констанцским собором. Ужасающие преступления
Александра Шестого15, дерзкое честолюбие Юлия Второго16, неимоверная
расточительность и постыдное вымогательство Льва Десятого 17 — все эти
события и лица, непрерывно следуя друг за другом в течение одного века,
расчистили путь для переворота, который произошел в начале следующего.
Ситуация в Германии, ситуация в Англии и Северной Европе явились
частными причинами переворота в этих странах.
Таковы были многочисленные важные события, которые случились
почти в одно и то же время и незадолго до того у этих народов.
Сходны были характеры государей того времени, одни из которых
поддерживали реформацию, подобно курфюрсту Саксонии, исходя из моральных
убеждений, тогда как большинство поддерживало ее, так же как другие
выступали против нее, исходя из материальных интересов. Таково, как
Ваша светлость убедится в этом со всей очевидностью, было положение
дел; и единственная разница, которую Вы обнаружите между Генрихом
Восьмым и Франциском Первым, один из которых отделился от папы,
а другой — примкнул к нему, состоит в следующем: Генрих Восьмой
разделил с белым духовенством и своим народом имущество, награбленное
папой и его приспешниками — монахами 18; Франциск Первый разделил с
папой имущество своего духовенства, белого и черного, и имущество
своего народа 19.
Тем же беспристрастным взглядом, каким Ваша светлость
рассматривает искажения религии и испорченность церкви, равно как и Римской
курии, которые послужили причиной реформации в этот период, Вы
станете наблюдать за характером и поведением тех, кто начал, кто
распространил и кто поддерживал реформацию; и Ваши наблюдения над ними,
а также над беспорядочностью, с которой она проводилась в одно и то
же время в разных местах, над отсутствием должного согласия, более того,
даже доброжелательности между реформаторами научат Вас, как
относиться к нескольким религиозным направлениям, которые едины в своей враж-

Письмо VI
75
де к католичеству и тем не менее ненавидят друг друга от всей души, как
относиться к нескольким сектам, которые проросли, как боковые побеги
на корнях больших деревьев, и понимать, каковы подлинные принципы
протестантской церковной политики.
Эта политика появилась на свет с того момента, как Лютер создал
свою церковь в Германии, а другую основал в Швейцарии Цвингли, чье
дело продолжил Кальвин20, отнявший, подобно Америго Веспуччи,
который шел вслед за Христофором Колумбом, у первооткрывателя его
заслуги 21, вплоть до того времени, когда в нашей стране реформация была
завершена Эдуардом VI и Елизаветой 22. После этого даже папская
церковная политика стала иной. Его святейшество уже не возглавляет всю
западную церковь, и для того, чтобы удержать ту часть, которая ему верна,
он вынужден ослабить ее оковы и облегчить ярмо. Дух и претензии его
двора все те же, но власть стала иной. Он управляет больше с помощью
уловок и хитростей, чем с помощью силы. Его декреталии и бревем
подвергаются риску быть отвергнутыми, сведенными на нет отговорками и
увертками. Если он предварительно не получит согласия повиноваться, т. е.
он управляет вкупе со своим стадом и пасет своих овец, сообразуясь с их
нравом и потребностями. Короче говоря, папские отлучения, приводившие
в трепет великих императоров, ставятся ни во что самыми последними
членами его собственной церковной общины. И то, что осталось от
преданности ему, теперь является скорее политической уловкой для
сохранения видимости единства, чем делом совести, что бы ни думали некоторые
фанатично настроенные государи, что бы ни проповедовали честолюбивые
прелаты и наемные писаки и какие бы действия ни совершал народ,
доведенный до исступления фанатиками-проповедниками. Доказательства
этому легко найти не только в поведении таких государей, как Фердинанд
Первый и Максимилиан Второй, которых едва ли можно считать
папистами, хотя они и остались в лоне католичества24, но даже в действиях тех
государей, которые преследовали своих подданных-протестантов весьма
жестоко.
Я полагаю, сказано достаточно, чтобы показать Вашей светлости, как
мало надобности при изучении истории заходить дальше начала
шестнадцатого века, чтобы получить все необходимые сейчас знания в области
церковной или гражданской политики в той мере, в какой последняя
связана с первой. Исторические памятники этого рода доступны каждому,
факты установлены достаточно точно, и все место действия открыто
нашему взору — даже сцена торжественного и утонченного розыгрыша,
демонстрировавшегося на Трентском соборе 25, не введет в заблуждение
того, кто прочтет Паоло26, а также Паллавичини27 и письма Варгаса28.

76
Письма об изучении и пользе истории
ОБЗОР ПОЛИТИЧЕСКОГО УСТРОЙСТВА В ЕВРОПЕ
В НАЧАЛЕ ШЕСТНАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
/. Во Франции
Нам нужно лишь чуть подальше заглянуть назад, чтобы иметь
возможность наблюдать за теми важными переменами в политическом устройстве
главных наций Европы, в соотношении сил между ними и, как следствие,
во всей системе европейской политики, которые оказывали столь сильное
влияние свыше двух столетий и все еще продолжают его оказывать. Я не
оскорблю память нашего Генриха Седьмого, чтобы сравнивать его с
Людовиком Одиннадцатым, и все же я улавливаю некоторое сходство между
ними, которое, вероятно, оказалось бы большим, если бы Филипп де Коммин
написал историю не только Людовика, но и Генриха 29 или если бы мой
лорд Бэкон написал не только историю Генриха, но и Людовика 30. Этот
государь взошел на английский трон в самом конце пятнадцатого
столетия, а Людовик начал свое царствование во Франции лет на двадцать
раньше.
Эти царствования составили важные эпохи в истории обоих народов.
Целью и того, и другого было уменьшить силу, привилегии и владения
знати и увеличить богатства и власть короны. В этом они добились
столь крупных успехов, что начиная с этого времени государственный
строй и там и тут был весьма схож с тем, который имел место прежде, по
названию и форме, но не по существу. Людовик Одиннадцатый был
первым, говорят французы, qui mit les rois hors de page*. Независимость
знати делала положение его предшественников очень неустойчивым, а их
власть ненадежной. Они были сюзеренами сильных вассалов, но эти
вассалы были столь могущественны, что один из них иногда, а два или три —
всегда могли диктовать свою волю сюзерену. Прежде чем Людовик взошел
на трон, англичане были изгнаны из своих владений во Франции — в
гораздо большей степени ввиду слабости характера Генриха Шестого,
внутренних смут, разразившихся в его правление и отпадения Бургундского
дома от союза с ним, чем из-за способностей Карла Седьмого, который
представляется ничуть не большим героем и не лучшим политиком,
нежели Генрих Шестой, и даже из-за мощи и сплоченности французской знати
на службе у него. После того, как Людовик взошел на престол, Эдуард
Четвертый сделал вид, что вновь переносит войну на территорию
Франции, но он вскоре возвратился домой, и Ваша светлость не затруднится
найти гораздо лучшие основания для этого шага, учитывая его положение
и характер его союзников, чем Филипп де Коммин, который объясняет
его ловкостью Людовика, удачно устроенными пирами и раздачей
субсидий.
Таким образом, с этого времени практически на Францию мы уже не
притязали, а после того, как был убит Карл Смелый, последний
правитель из Бургундского дома, для Людовика ни один вассал не мог пред-
«который освободил королей от своей опеки» (фр-).

Письмо VI
77
ставлять угрозу. Он вновь присоединил герцогство Бургундское и Артуа
к своему королевству, Прованс он получил в качестве дара, а его сын
приобрел Бретань благодаря женитьбе; так Франция в течение нескольких лет
стала той большой и единой страной, какой мы ее видим в настоящее
время. История Франции до этого периода являет собой, подобно истории
Германии, сложную историю нескольких самостоятельных государств и
самостоятельных интересов, иногда действующих совместно как части одной
монархии, иногда воюющих друг с другом. Начиная же с этого периода
история Франции — это история одного государства с более единообразным
и упорядоченным управлением, история монархии, где государь является
собственником некоторых и верховным господином всех крупных фьефов;
и так как власть многих тиранов сосредоточилась в руках одного, то, хотя
народ и не стал более свободным, тем не менее вся система внутренней
политики полностью изменилась. Мир внутри страны обеспечен лучше, и
нация становится более способной вести войну за ее пределами. С тех пор,
хотя правители крупных провинций и мощных крепостей и выступали
против своего короля и поднимали оружие против его власти и полномочий,
однако различие между могуществом и притязаниями этих правителей или
характером и поводами к этим столкновениям, с одной стороны, и
могуществом и притязаниями вассалов короны в прежние дни или характером
и поводами к их столкновениям с государем или друг с другом было не
большим, чем между пэрами Франции в старину и нынче 31.
Одним словом, общественное устройство так переменилось, что любые
знания о нем, почерпнутые нами из истории, предшествующей этому
периоду, принесут мало пользы при изучении последующей истории, и
еще меньше помощи они окажут нам при оценке того, что происходит в
наше время. С тех пор короли Франции, будучи гораздо больше
хозяевами у себя дома, оказались в состоянии проявлять значительную
активность за рубежом, и они стали делать это немедленно, ибо Карл Восьмой,
сын и преемник Людовика Одиннадцатого, строил обширные планы
покорения чужих стран, хотя они и не сбылись из-за его неспособности,
легкомыслия этой нации и других причин. Людовик Двенадцатый и
Франциск Первый, особенно Франциск, играли немалую роль в европейских
делах; и хотя исключительный гений Фердинанда, прозванного
Католиком 32, и звезда Карла Пятого возобладали над ними 33, все же их усилия
показывают достаточно убедительно, как возросли мощь и значение этой
монархии в их времена. К этому периоду мы можем приурочивать
начало соперничества между Французским домом, ибо в данном случае мы
можем считать за одну династии Валуа и Бурбонов, и Австрийским
домом, которое продолжается по сей день и которое принесло столько
человеческих и материальных потерь.

78
Письма об изучении и пользе истории
II. В Англии
Хотя сила и влияние аристократии уменьшились в связи с великими
переменами, которые начались в Англии при Генрихе Седьмом, подобно
тому, как это случилось во Франции при Людовике Одиннадцатом, все
же новые режимы, возникшие в результате этих перемен, весьма
отличались друг от друга. Во Франции проиграла только знать, выиграл — лишь
король; духовенство сохранило свои владения и привилегии, а народ
остался в рабском состоянии, хотя и смягченном. В Англии же народ
выиграл в той же мере, что и корона. Третье сословие уже до этого
принимало участие в законодательстве, так что когда сила и влияние знати
были сломлены Генрихом Седьмым, а собственность третьего сословия
увеличилась вследствие осуществляемой его сыном распродажи церковных
земель, могущество третьего сословия, конечно, возросло в результате
этой перемены в политическом строе, формы которого были для него
благоприятны 3\ Объединение Роз положило конец гражданским войнам
между Йорками и Ланкастерами35, которым предшествовали войны, обычно
называемые баронскими, а стремление к войнам с Францией ради грабежа
и завоеваний, которое не угасало почти четыреста лет при норманнах и
Плантагенетах, исчезло.
Наш храм Януса был закрыт Генрихом Седьмым36. Мы больше не
опустошали ни свою собственную, ни другие страны, а мудрые законы и
мудрое правление незаметно изменили нравы и повлияли на дух нашего
народа. Мы больше не были грабителями, как когда-то. Наша нация
поддерживала свою воинскую репутацию каждый раз, когда интересы
общества или власти требовали этого, но война перестала быть некогда нашей
основной и чуть ли не единственной профессией. Мирные занятия
возобладали у нас. Мы сделались землепашцами, промышленниками и купцами
и стали соперничать с соседними нациями в области литературы. Именно
с этого времени, милорд, нам следует изучать историю своей страны с
величайшим усердием. Мы не очень стремимся к тому, чтобы знать с
придирчивой точностью, каковы были древние формы наших парламентов,
относительно которых, тем не менее, существует не так уж много спорных
вопросов, начиная с царствования Генриха Третьего, по крайней мере,
т. е., короче говоря, знать всю систему нашего политического устройства
до Генриха Седьмого и церковного устройства до Генриха Восьмого. Но
тот, кто не изучил и не приобрел исчерпывающих знаний относительно
того и другого, начиная с той поры и вплоть до настоящего времени, не
проследив за всем разнообразием событий, оказавших на них воздействие,
тот окажется совершенно неспособен судить о каждом из них. Столь же
мало стремимся мы знать во всех подробностях о поведении наших
государей по отношению к нашим соседям на континенте до начала этого
периода и во времена, когда соотношение сил и множество других
обстоятельств делали всю политическую систему Европы столь глубоко отличной
от той, какая существует с тех пор. Но тому, кто не проследил за этой
линией поведения с начала того периода, который мы установили, до ны-

Письмо VI
79
нешнего времени, недостает основных знаний, необходимых каждому
английскому государственному деятелю.
Невежество в вопросах, о которых шла речь, тем менее извинительно,
что мы располагаем большим количеством, и более точных, источников
знаний об этом периоде, чем о любом другом. Ни один раздел истории не
содержит достаточно подробностей, чтобы удовлетворить любопытство
одних и отвести мелочные придирки других, да это и невозможно,
учитывая человеческую природу и ход человеческих дел. Но тот, кто согласен
читать и наблюдать как сенатор и государственный муж, найдет у наших
собственных и у иностранных историков столько сведений, сколько
пожелает, о положении дел на нашем острове, о его внутренней и внешней
политике с пятнадцатого века до восемнадцатого. Я ссылаюсь на
иностранных историков в той же мере, что и на наших собственных, когда
речь идет об этой группе событий нашей истории, не только потому, что
имеет смысл знать, как историки других стран освещают те мероприятия,
к которым мы имели отношение, и какие суждения высказывают они по
поводу нашего образа действий, как внутри страны, так и за ее
пределами, но также и по другой причине. Наша нация предоставила истории
столь же богатый и столь же важный материал, как и любая нация на
земле; и все же мы должны, совершенно несомненно, уступить пальму
первенства в историографии итальянцам, французам и, боюсь, даже немцам.
У нас есть лишь два исторических сочинения, во всех отношениях
сравнимые с античными,— это история царствования Генриха Седьмого лорда
Бэкона и история наших гражданских войн в прошлом столетии Вашего
благородного предка лорда-канцлера Кларендона 37. Но у нас отсутствует
общая история, которую можно было бы сравнивать с некоторыми из
написанных в других странах; равным образом нет у нас, о чем я сожалею
гораздо больше, ни частных исторических исследований, за исключением тех
двух, о которых я упомянул, ни создателей мемуаров, ни собирателей
документов и анекдотов, чтобы соперничать численностью и уровнем с
теми, кем могут похвастать другие нации, начиная с Коммина, Гвиччардини,
Дю Белле, Паоло, Давилы, Фуана и множества других на протяжении
всего периода, к которому я привлекаю внимание Вашей светлости. Но,
хотя это и справедливо, к нашему стыду, справедливо также и то, что мы
не испытываем недостатка в необходимых материалах. Они открыты для
нашего усердия и критической оценки.
Заграничные историки, как правило, едва ли заслуживают чтения в тех
случаях, когда они говорят о наших внутренних делах; столь же невелика
ценность высказываний наших английских историков, когда они
рассуждают о делах иностранных. За этот недостаток писатели из других стран
заслуживают извинения в большей мере, чем наши, ибо характер
английской формы правления, политические принципы, в которых мы воспитаны,
наши особые островные интересы и сложные разнообразные интересы и
стремления наших партий — все это настолько специфично для нас и
настолько отличается от представлений, нравов и привычек других наций,
что неудивительно, если они заходят в тупик или впадают в ошибки, пы-

80
Письма об изучении и пользе истории
таясь описать события, которые являются результатом всего этого, или
высказать какое-то суждение о них. Но так же, как эти историки обладают
общими недостатками, так они взаимно восполняют недостатки друг друга.
Поэтому мы должны сравнить их, использовать наши способности к оценке
и сделать выводы на основании работ тех и других. Если мы будем
продолжать в этом же духе, то в нашем распоряжении окажется богатый
исторический фонд, из которого можно черпать достаточное количество
достоверных сведений; и мы должны поступать таким образом даже с
нашими собственными историками разных религиозных убеждений, сект и
партий, иначе мы рискуем, что нас введут в заблуждение доморощенное
невежество и предрассудки в одном случае, так же как невежество и
предрассудки иностранцев — в другом.
///. В Испании и империи
Испания играла незначительную роль в Европе вплоть до второй
половины пятнадцатого столетия — до того момента, когда Кастилия и
Арагон были объединены благодаря браку Фердинанда и Изабеллы38, до
окончательного изгнания мавров и открытия Вест-Индии. После этого
Испания не только стала иной и превратилась в огромную силу, но так как
наследник Фердинанда и Изабеллы был также наследником Бургундского
и Австрийского домов39, ему достались благодаря всем этим
наследованиям владения огромных размеров; а благодаря избранию его на
императорский трон его власть и положение стали такими высокими, какими
не обладал ни один государь в Европе со времен Карла Великого. Здесь
уместно сделать замечание о том, как изменилась политика немцев по
отношению к выборам императора, потому что последствия этого изменения
были велики. Когда в году тысяча двести семидесятом или около того был
избран Рудольф Габсбургский, бедность и незначительность положения
этого государя, который был маршалом при дворе короля Богемии,
способствовали его избранию40. Отсутствие порядка и закона в империи
приводило к тому, что имперские князья в те времена не желали видеть
ее главу более сильным. Но к началу нашего периода утвердилась
противоположная доктрина. Карл Пятый и Франциск Первый, два самых
могущественных государя Европы, были единственными кандидатами, ибо
курфюрст Саксонский, который, как передают, снял свою кандидатуру,
скорее был не в состоянии конкурировать с ними; и Карл, если не
ошибаюсь, был избран единогласно коллегией курфюрстов. Другой Карл, Карл
Четвертый, которого сделали императором достаточно незаконным способом
после смещения Людовика Баварского, почти за полтораста лет до этого 4i,
как мне кажется, двояким путем способствовал утверждению этого
порядка: с помощью мудрых установлений, одобрения которых он добился,
объединивших империю в более упорядоченное и лучше управляемое целое,
а также путем отчуждения имперских доходов до таких размеров, когда
они стали недостаточными для содержания императора, который не
обладал собственными большими доходами. Тот же самый принцип, а также

Письмо VI
81
другие обстоятельства так совпали, что с тех пор империя подвластна
этой семье, как часто бывало и раньше; и поскольку эта семья имела
обширные домены внутри империи и еще большие домены за ее пределами,
другие европейские государства — Франция, Испания и Англия в
особенности — начиная с этого времени были больше заинтересованы в делах
Германии, чем раньше; следовательно, история Германии с начала
шестнадцатого столетия важна и является необходимой частью того знания,
которое Ваша светлость желает приобрести.
Голландская республика была создана почти столетием позже 42.Но
как только она возникла, более того, даже тогда, когда она еще
формировалась, те провинции — среди многих, составлявших владения
Бургундии и Австрии,— которые обрели независимость, составили столь весомую
часть европейской политической системы, что изучать их историю
необходимо каждому, кто хотел бы познакомиться с этой системой.
Вскоре после возникновения этого государства другие, более древнего
происхождения, начали ввязываться в те споры и войны, те совещания,
переговоры и договоры, которые должны стать главными объектами
усердия Вашей светлости при изучении истории. История северных королевств
вплоть до прошлого столетия заслуживает лишь небольшого Вашего
внимания. До избрания Фредерика Первого на датский трон и до того
поразительного переворота, который произвел в Швеции первый Густав 43, она
представляет собой не более, чем бессвязный набор событий, к которым
великие королевства и государства Европы не проявляли никакого
интереса и совсем не принимали в них участия. Начиная с того времени, о
котором я сказал, северные королевства часто направляли свои помыслы и
оружие на юг (шведы в особенности) с большим успехом.
Зачем бы мне беспокоить Вашу светлость упоминанием об истории
других народов? Она или не имеет отношения к знаниям, которые Вы
желали бы приобрести (как история поляков, московитов или турок), или
же, имея к этим знаниям случайное либо второстепенное отношение,
попадает, безусловно, в рамки Вашей программы, как, например, история
Италии, которая иногда вплетается в историю Франции, иногда — в
историю Германии. Нить исторических событий, которой Вам следует
придерживаться,— это история тех наций, которые имеют и всегда должны иметь
отношение к той арене действий, на которой выступает и Ваша
собственная нация. Ими являются главные нации Запада. Вещи, которые не имеют
непосредственного отношения к Вашей собственной стране или к ним, либо
слишком далеки, либо слишком незначительны, чтобы занимать у Вас
много времени; для Ваших целей история этих наций и Вашей собственной
исчерпывает всю историю Европы.
С того момента как образовались две великие державы — Франция
и Австрия — и, как следствие этого, между ними возникло
соперничество, интересы их соседей заключались в том, чтобы бороться с
сильнейшей и наиболее активной и заключать союз и дружбу с более слабой.
Отсюда — концепция равновесия сил в Европе, на котором покоятся
безопасность и спокойствие всех. В свою очередь, нарушить это равновесие

82
Письма об изучении и пользе истории
было целью каждого из соперников. Принцип, на котором основывались
все мудрые решения европейских совещаний, касающихся Франции и
Австрии, определялся стремлением предотвратить нарушение равновесия, не
давая склониться чаше весов на одну сторону. Этот принцип действовал на
протяжении всего периода и сохраняет свою силу поныне. Поэтому
составить подробное и верное представление о подъеме и упадке этих держав в
течение двух последних столетий и вплоть до сегодняшнего дня, об их
честолюбивых планах, об использованных ими средствах для успешного
осуществления этих планов или, наоборот, для срыва планов соперников,
о направленности всех этих усилий в ходе войны и переговоров, а в
особенности (дабы привлечь Ваше внимание к Вашей собственной стране и
собственной пользе) о политике, которой придерживалась Англия — к ее
чести или бесчестью, к выгоде или ущербу в каждой из многочисленных
и важных ситуаций, которые возникали,— вот что должно стать основным
объектом внимания Вашей светлости во время чтения и размышлений над
этой частью новой истории.
Имея в виду указанную цель, Ваша светлость найдет чрезвычайно
полезным, держа в уме общий план истории, вновь окинуть взором ее с
помощью другого метода, который я здесь предлагаю. Разделите весь этот
период на несколько более мелких отрезков, достаточно ясно отделенных
друг от друга общим ходом событий — возникновением новых ситуаций,
различными методами политики и различными театрами действий.
Исследуйте каждый такой отрезок так, как Вы бы сделали это с трагедией или
комедией, т. е. составьте вначале представление об общей идее, а затем
разберите каждый акт и каждую сцену в отдельности. Проанализируйте
их самих по себе и в их отношении друг к другу. Прочтите историю
этого времени, как Вы прочли бы историю любого древнего периода, а
затем изучите ее так, как не имело бы смысла изучать другую — более
того, как Вы смогли бы осуществить это при наличии средств для ее
изучения, даже если бы она его и заслуживала. Первой половиной этого
периода занимались многие великие историки, вторая же половина
приходится на столь недавнее время, что даже устное предание достаточно
достоверно, чтобы возместить недостаток в хорошей истории, если мы
достаточно любознательны, чтобы спрашивать, и если слушаем рассказы
живых с той же беспристрастностью и свободой суждения, с какой читаем
труды умерших; а тот, кто действует так в первом случае, будет
действовать так и в другом. Вся эта эпоха изобилует мемуарами, собраниями
государственных актов и памятников, частных писем и текстов договоров.
Все они должны войти в план Ваших занятий, милорд: многие из них не
надо читать целиком, но со всеми необходимо познакомиться и сравнить
друг с другом. Не они должны побудить Вас к исследованиям, как я
считаю, а Ваши исследования должны привести Вас к ним. Объединяя таким
способом историю и то, что мы называем «materia historica», и извлекая
сведения из обеих, Ваша светлость приобретает не только те знания,
какими в определенной степени обладают многие, о важнейших деяниях,
которые были совершены, и важнейших событиях, которые произошли в Ев-

Письмо VI
83
pone в течение этого периода, а также об их непосредственных и явных
причинах и последствиях, но и знания гораздо более высокого плана,
такие, какими обладают весьма немногие,— представления о подлинной
политической системе Европы в течение названного времени. Вы увидите
исходные основные принципы этой системы — формы правления, положение
разных стран, их национальные интересы, характер и религия народа и
другие постоянно действующие факторы. Вы проследите за всеми
колебаниями системы и увидите, что цели меняются редко, а средства —
постоянно, в зависимости от различных характеров государей и тех, кто
осуществляет управление, различных способностей тех, кто им служит, от хода
непредвиденных событий и множества других непостоянных и случайных
обстоятельств.
Отдельные отрезки, на которые должен быть разделен весь этот
период, по моему мнению, таковы: 1) с пятнадцатого до конца шестнадцатого
столетия, 2) с того времени до Пиренейского мира44, 3) с того времени
до наших дней.
Ваша светлость обнаружит, что такое деление приемлемо и верно как
по отношению к конкретным историям Англии, Франции, Испании и
Германии — основных наций, интересующих нас, так и по отношению к общей
истории Европы.
Смерть королевы Елизаветы и восшествие на престол короля Якова
Первого повлекли за собой немалые перемены в управлении нашей нацией
у нас дома 45 и в наших действиях за рубежом в конце первого из
указанных периодов. Во Франции начатые по религиозным причинам и
разжигаемые честолюбием войны, продолжавшиеся при Франциске Втором,
Карле Девятом, Генрихе Третьем и частично Генрихе Четвертом,
окончились46, а неистовства Лиги подавлены были этим великим государем
приблизительно в то же время47. На этот период приходятся также смерть
Филиппа Второго и упадок его королевства, которое отныне стало играть
не ведущую роль в нарушении мира на земле, а второстепенную,
сводившуюся к разжиганию фанатизма и честолюбивых замыслов Фердинандов,
Второго и Третьего. Тридцатилетняя война, опустошившая Германию,
началась не ранее восемнадцатого года семнадцатого столетия, но семена
ее были посеяны несколько раньше, в конце шестнадцатого. Фердинанд
Первый и Максимилиан проявили много мягкости и умеренности в спорах
и осложнениях, возникавших на религиозной почве. При Рудольфе и
Матвее, когда подошло время воцарения их кузена Фердинанда, ранее скрытый
огонь начал разгораться и сверкать, так что если война и не вспыхнула
на рубеже столетия, то началась подготовка к ней и ожидание ее.
Второй период доходит до тысяча шестьсот шестидесятого года, того
года, когда произошло возвращение Стюартов — Карла Второго — на
английский трон, когда прекратились наши гражданские войны и все
беспорядки, связанные с узурпацией власти Кромвелем 48 — следовательно, до
момента, имеющего немалое значение для нашей страны. Не менее важен
он для Германии, Испании и Франции.
Что касается Германии, то честолюбивые замыслы немецкой ветви Ав-

84
Письма об изучении и пользе истории
стрийского дома полностью рухнули, в империи был восстановлен мир и
по условиям Вестфальского мира введена новая конституция или
возобновлена старая; более того, императорский орел был не только низвергнут, но
и крылья его подрезаны 49.
Что касается Испании, то испанская ветвь была повержена подобным
же образом двенадцать лет спустя, т. е. в тысяча шестьсот шестидесятом
году. Филипп Второй оставил своим преемникам королевство, пришедшее
в упадок. Он оставил им и нечто худшее — свой пример и свои
принципы управления, основанные на честолюбии, гордости, невежестве, фанатизме
и административном формализме. Я читал где-то, что одна война в
Нидерландах стоила ему, по его собственному признанию, пятьсот шестьдесят
четыре миллиона — огромная сумма, в какой бы монете он ее ни исчислял.
Филипп Третий и Филипп Четвертый следовали его примеру и его
принципам управления — внутри страны и за границей. Внутри страны
существовало множество формальностей, но не было ни должного порядка, ни
бережливости, ни мудрости в политике. Церковь продолжала пожирать
государство, а этот чудовищный зверь — инквизиция — истреблять население
даже в больших масштабах, чем постоянные войны и все колониальные
экспедиции, направленные Испанией в Вест-Индию. Ваша светлость
узнает, что Филипп Третий одним эдиктом изгнал из своих владений свыше
девятисот тысяч морисков50; этот эдикт осуществлялся с такой
жестокостью, сопровождался такими актами бесчеловечности, на какие способны
только испанцы и какие мог одобрить лишь трибунал, сам
спровоцировавший к восстанию этот несчастный народ. За рубежом действия
упомянутых монархов были отмечены тем же самым безумным духом
честолюбия. Скорые на то, чтобы начать дело, но медлительные в его доведении
до конца, упорные в преследовании своих целей, хотя и неспособные
преуспеть, они убрали еще одну препону, выпустив тем самым немногие
остатки жизни и силы, которые еще сохранялись в их королевстве. Говорят,
что Филиппа Второго уязвило то, что его дядя Фердинанд не отказался
в его пользу от империи после отречения Карла Пятого. Верно же то, что
как ни склонен он был нарушать мир между народами и встревать в
любой спор, который, хотя бы для виду, велся в поддержку Римской и
против любой другой церкви, в дела Германии он вмешивался мало. Но, когда
Фердинанд и Максимилиан умерли, а род Максимилиана прекратился,
испанские короли выступили в поддержку другой ветви их семьи, стали
вынашивать далекие честолюбивые замыслы относительно собственной ветви,
даже оказывая содействие другой, и превратили все мероприятия
Фердинанда Грацского — как до, так и после его восшествия на имперский
престол м — в общее дело Австрийского дома. Их падение довершило
следующее: они не знали ни того, как проигрывать, ни того, когда надо
отступать. По Мюнстерскому договору они признали независимость
Голландии и стали союзниками своих прежних подданных 52, они не желали
отказаться от незаконных притязаний на Португалию и упорствовали,
продолжая воевать с Францией в одиночку. Таким образом они дошли до
такого ничтожества, что едва ли можно отыскать параллель этому. И Фи-

Письмо VI
85
липпу Четвертому в конце концов пришлось заключить Пиренейский мир
на условиях, противоречивших намерениям его самого, его народа и
интересам Испании.
Что касается Франции, то полное крушение Испанской державы можно
считать началом эпохи, когда Франция стала столь грозной для своих
соседей, какой мы ее видим сейчас, благодаря своей мощи и притязаниям.
Генриха Четвертого обуревали великие замыслы, и он в начале этого
периода готовился к тому, чтобы играть первостепенную роль в Европе, и
как раз тогда Равальяк заколол его. Его замыслы погибли вместе с ним,
и о них мы скорее догадываемся, чем знаем. Несомненно, что те, которые
его историк Перфикс и составители мемуаров Сюлли ему приписывают:
создание христианского государства, разделенного на пятнадцать штатов,
и сената, призванного разрешать все разногласия и поддерживать это
новое устройство Европы,— слишком химеричны, чтобы действительно
принадлежать ему. Но его общий план ослабления Австрийского дома и
возвышения дома Бурбонов был через двадцать лет после его смерти принят
на вооружение Ришелье и осуществлялся им и Мазарини столь умело и с
таким успехом, что он был полностью реализован в результате
Вестфальского и Пиренейского мира, т. е. в конце второго из тех периодов,
которые я наметил для Вашей светлости.
Когда закончится третий, который мы переживаем ныне, и какими
обстоятельствами будет отмечено его завершение, я не знаю, но знаю, что
величие события и перевороты, которые произошли в этот период,
затрагивают нас более непосредственно, чем те, которые относятся к двум
предыдущим. Я намеревался набросать обзор или краткое содержание всех трех
периодов, но, поразмыслив, усомнился, позволит ли мне память сделать это
с достаточной точностью; и я понял, что если бы и смог это сделать,
изложение было бы бесконечно длинным. Предпринять кое-что в таком роде
имело бы смысл лишь применительно к последнему периоду, что может
впоследствии послужить поводом, чтобы вновь побеспокоить Вашу
светлость.
Однако для того, чтобы дать передышку, я отложу сейчас это
намерение и тем временем остаюсь, милорд, Вашим и т. д.

ПИСЬМО VII
i*^>
Очерки истории Европы от Пиренейского мира тысяча шестьсот
пятьдесят девятого года до тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года
Первое замечание, которое я сделаю об этом третьем периоде новой
истории, таково: подобно тому, как честолюбие Карла Пятого,
сосредоточившего в своих руках огромную мощь Австрии, и беспокойный нрав,
жестокость и фанатизм Филиппа Второго были главным предметом забот и
внимания государственных советов Европы в первом периоде, подобно
тому, как честолюбивые замыслы Фердинанда Второго и Третьего,
стремившихся ни много ни мало как к уничтожению протестантизма и под этим
предлогом — к ограничению германских свобод, были предметом таких же
забот и внимания во втором, так сопротивление растущей мощи Франции
или, точнее, чрезмерному честолюбию дома Бурбонов составляло стержень
европейской политики на протяжении большей части нынешнего периода.
Замысел создания мировой империи приписали Карлу Пятому, как только
он представил доказательства своего честолюбия и ума. Тот же замысел
был приписан Людовику Четырнадцатому, как только он почувствовал
собственную силу и слабость своих соседей. Я думаю, что лесть придворных
и боязнь противников не могли заставить ни того, ни другого государя
лелеять столь химерическую цель, даже если употреблять слово «мировая»
в том неверном смысле, в каком его столь часто используют; и я бы очень
ошибся, предположив, что кто-то из них наделен был свойствами характера
или находился в условиях, подходящих для такого предприятия. Оба они
всячески желали еще больше возвысить свой род и еще больше расширить
свои владения; но ни у того, ни у другого не было того отважного и
предприимчивого духа честолюбия, который выковывает завоевателей и
героев. Эти опасения были, тем не менее, высказаны с достаточным
основанием и выслушаны с пользой. Они не могут быть высказаны и не могут
быть восприняты преждевременно в случаях, когда возникают такие
большие державы, ибо когда такие державы в начальную пору своего
существования находятся на осадном положении благодаря совместно проводимой
политике и бдительности соседей, то каждый монарх в свою очередь может
перейти в наступление и отвоевать небольшую территорию; но ни один из
них не в состоянии чересчур расширить свои завоевания и, еще менее того,
осуществить полностью все честолюбивые намерения.
Помимо того сопротивления, которое оказывал время от времени Карлу
Пятому наш Генрих Восьмой — в зависимости от настроения, в котором он

Письмо VII
87
пребывал, папа — в зависимости от поворотов политики, диктуемых
личными интересами, и немецкие князья — в зависимости от поводов, которые
предоставляли дела религии и гражданских свобод, его соперником и
врагом с самого начала был Франциск Первый, который боролся за свое
дело отнюдь не in forma pauperis *, если мне будет позволено употребить
такое выражение \ не так, как в наше время поступает Австрийский дом,
выклянчивая себе владения у ворот каждого дворца в Европе 2. Франциск
Первый играл главную роль в своих спорах, содержал собственную армию
и давал свои сражения; и хотя не одна только его доблесть помешала Карлу
Пятому захватить всю Европу, как это утверждает где-то Бейль, который
в филологии разбирался лучше, чем в политике, но также и множество
других обстоятельств, легко прослеживаемых в истории,— все же его
победы и даже его поражения способствовали истощению сил и сдерживали
рост могущества этой державы. У Людовика Четырнадцатого в лице
Австрийского дома не было соперника такого рода и не было военного
неприятеля такого значения, покуда принц Оранский не сделался королем
Великобритании3; и он обладал большими преимуществами во многих
других отношениях, которые необходимо иметь в виду, для того чтобы
составить правильное суждение о европейских делах начиная с тысяча
шестьсот шестидесятого года. Вы увидите, что первым таким плюсом, из
которого вытекали все остальные, была политика Ришелье и Мазарини.
Ришелье создал великий план и заложил фундаменты постройки, Мазарини
же следовал этому плану и возвел верхние части здания. Если только я
не очень ошибаюсь, мало найдется в истории эпизодов, которые
заслуживали бы в большей мере внимания Вашей светлости, чем политика,
которую проводил первый — и величайший — из этих государственных
деятелей, закладывая фундаменты, о которых я говорил. Вы заметите, как он
помог повсюду запутать отношения и держать Австрийский дом на
привязи, как он вмешался в споры между Италией и Испанией — относительно
Вальтеллины 4 и по поводу наследования Мантуи 5, но не столь глубоко,
чтобы отклониться от другой великой цели его политики — от захвата
Ларошели и разоружения гугенотов в. Вы обратите внимание на то, как он,
после того как это было сделано, направил свои усилия на то, чтобы не
допустить дальнейших успехов Фердинанда в Германии. В то время как
Испания всеми возможными средствами разжигала недовольство при дворе
и беспорядки во Французском королевстве (включая соглашение с
герцогом Роганом и поддержку протестантов) 7, Ришелье использовал то же
самое в Германии против Фердинанда, а в Нидерландах — против Испании.
Император стал почти полным господином в Германии. Христиан
Четвертый, король Дании, встал во главе лиги, образованной Соединенными
Провинциями, Швецией и Нижней Саксонией, чтобы воспрепятствовать
его успехам; но Христиан был разбит войсками Тилли и Валленштейна
и вынужден был заключить в Любеке мир под диктовку Фердинанда 8.
В это время Густав-Адольф, с которым Ришелье заключил союз, всту-
* «в обличье бедняка» (лаг.).

88
Письма об изучении и пользе истории
пил в войну и вскоре изменил ее ход. До этих пор французский
министр еще не вовлекал открыто своего господина. Но когда Нидерланды
стали выражать нетерпение и пригрозили возобновить перемирие с
Испанией, если Франция не объявит войны; когда шведский король был убит,
а битва при Нердлингене проиграна9; когда Саксония вновь приняла
сторону императора, а Бранденбург и многие другие последовали ее примеру,
так что в шведской коалиции остался едва ли не один Гессен, тогда
Ришелье втянул Людовика в войну и не упускал ни одного обстоятельства,
какое только предоставляла ситуация, чтобы извлечь из него пользу. Ибо,
во-первых, он имел двойное преимущество, вступив в войну на столь
позднем этапе,— ввод свежих войск против утомленного и почти выдохшегося
противника и преимущество, вытекавшее из того, что, уступив нетерпению
друзей, нуждавшихся в помощи Франции, этот государственный деятель
получил возможность выставить те требования и заявить те претензии —
во всех договорах с Голландией, Швецией, с князьями и государствами
империи,— на которых он основывал будущее возвеличивание Франции.
Сама манера вступления в войну и характер, который он придал этому
вступлению, были второстепенными преимуществами, преимуществами
репутации и общественного веса, и все же они сыграли не последнюю роль
в течение войны и действовали на пользу Франции, как он и рассчитывал,
даже после его смерти, во время и после заключения Вестфальских
договоров. Для осуществления честолюбивых замыслов он находил наиболее
благовидные и популярные предлоги. Курфюрст Трира отдался под
покровительство Франции, и, если мне не изменяет память, он сделал этот шаг,
когда император не мог больше защитить его от шведов, которых он имел
основание опасаться. Тем не менее правитель Люксембурга получил
приказ внезапно напасть на Трир и схватить курфюрста. Он выполнил
приказ успешно и привез курфюрста в качестве пленника в Брабант.
Ришелье ухватился за счастливую возможность: он потребовал освобождения
курфюрста, а после отказа кардинала-инфанта была объявлена война 10.
Вы видите, что Франция повсюду выступала другом свободы,
защитником ее — в Нидерландах против короля Испании, в Германии — против
императора, а также покровительницей имперских князей, многие из
владений которых были незаконно оккупированы, а сами они не чувствовали
более себя в безопасности даже в собственных дворцах. В этой роли
Франция выступала и в Мюнстере, где Мазарини пожал плоды того, что
посеял Ришелье. Требования Франции были чрезвычайно велики, но
обстоятельства оказались благоприятны, и она извлекала для себя
максимальные выгоды. На всем протяжении переговоров невозможно было
представить себе более привлекательную сторону, чем задававшая тон
Франция, и более отталкивающую, чем император. Князья и имперские
государства рассматривались им как вассалы, Франция же укрепила их
намерение вести себя с ним в ходе этих переговоров как независимые
государи и всячески поддерживала их в этом. В то время как Швеция,
казалось, интересовалась только протестантством и не заботилась ни о чем
другом, так как не имела других союзников, Франция делала вид, что от-

Письмо VII
89
носится беспристрастно как к протестантам, так и к папистам и не
преследует никаких тайных целей, кроме общих интересов германских
государств. Ее требования были велики, но они должны были быть
удовлетворены главным образом за счет наследственных владений императора.
Искусству французских государственных деятелей следует приписать то,
что множество конкретных фактов способствовало утверждению общего
мнения, что величие Франции является реальной и будет постоянной
гарантией прав и свобод имперских государств против посягательств императора.
Неудивительно поэтому, что, когда это мнение было господствующим и
обиды, недоброжелательство и зависть, с одной стороны, услуги,
обязательства и доверие — с другой, были свежи в памяти, немцы не возражали
против того, чтобы Франция распространила свою власть на другую
сторону Рейна, в то время как шведы делали то же самое на этом берегу
Балтики. Эти договоры и огромное влияние и вес, приобретенные Францией
с их помощью в империи, сделали для одной ветви Австрийского дома
невозможным выполнить обязательство оказать помощь другой ветви в
войне, которая продолжалась между Францией и Испанией до заключения
Пиренейского мирного договораи. Этот договор не только завершил и
подтвердил превосходство дома Бурбонов над Австрийским, но и заложил
основу великого плана объединения Испанского и Французского
королевств под эгидой последнего.
Третий период поэтому начинается с того момента, когда произошло
великое нарушение равновесия сил в Европе и возникла возможность
нарушения еще большего и рокового по своим последствиям.
Прежде чем перейти к подробностям событий и политической тактики
крупнейших европейских держав в этом третьем периоде, которых я
намереваюсь коснуться, позвольте мне еще раз бросить взгляд на второй
период. Соображение, которое я собираюсь высказать, представляется мне
важным и имеет прямое отношение к тому, что должно последовать.
Голландцы заключили в Мюнстере сепаратный мир с Испанией,
которая тогда признала суверенитет и независимость их государства.
Французы, которые после нашей Елизаветы были их основной опорой, сурово
упрекали их за это вероломство. Те оправдывались наилучшим способом
и наилучшими доводами, какие только могли придумать. Все это Ваша
светлость найдет в исторических памятниках того времени. Но я допускаю,
что у них была причина, о которой Вы там не найдете упоминания и
которую не подобало приводить французам в качестве аргумента или
извинения. Разве не могли уже тогда умные люди среди них учесть, помимо
непосредственных выгод, которые их государству обеспечил этот договор,
также и то, что имперское могущество рухнуло, что могущество Испании
резко уменьшилось, что Австрийский дом представлял собой не более чем
тень великого имени и что дом Бурбонов с невероятной стремительностью
приобретает могущество столь чрезмерное, сколь и устрашающее, каким не
обладала ни одна династия при Карле Пятом, Филиппе Втором или, в
более близкое время, при двух Фердинандах? Разве не могли они
предвидеть даже в ту пору того, что произошло в течение немногих лет, когда

90
Письма об изучении и пользе истории
им пришлось ради собственной безопасности помогать своим старым
врагам испанцам против своих старых друзей французов? Я полагаю, что
могли. Наш Карл Первый не был великим политиком, и все же он,
видимо, разглядел, за много лет до Вестфальских договоров, что равновесие
сил нарушается в пользу Франции. Он отказался соблюдать нейтралитет
и пригрозил встать на сторону Испании, если бы французы не отказались
от плана осадить Дюнкерк и Гравелин в соответствии с соглашением
между ними и голландцами, и от договора о разделе Нидерландов, о чем
Ришелье вел переговоры. Кромвель впоследствии или не разглядел этого
нарушения равновесия сил, когда оно было гораздо заметнее, или же, видя
его, действовал вопреки общим интересам Европы, заботясь о личной
выгоде. Кромвель объединился с Францией против Испании, и хотя он
получил Ямайку и Дюнкерк, Испания была им поставлена перед
необходимостью заключения с Францией мирного соглашения, которое нарушало
мир во всем мире в течение почти восьмидесяти лет и последствия
которого довели в наше время почти до грани нищеты нацию, в свое время
порабощенную с его помощью. Существует предание, я слышал его от лиц,
живших тогда, и думаю, что оно идет от Терло, что перед смертью
Кромвель вступил в союз с Испанией и был готов обратить оружие против
Франции. Если бы этот факт оказался достоверным, то, как ни мало я чту
его память, я бы сожалел, что он умер так рано. Но каковы бы ни были
его намерения, мы должны отнести Пиренейский договор и его роковые
последствия в значительной мере на его счет. Испанцы с отвращением
относились к мысли о браке своей инфанты с Людовиком Четырнадцатым.
Именно в связи с этим пунктом они прервали переговоры, начатые Лион-
нэ, и Ваша светлость убедится, что если они и возобновили переговоры
впоследствии и предложили заключить брачный союз, который ранее
отвергали, то основным побудительным мотивом для этой перемены в их
намерениях послужил союз Кромвеля с Францией.
Момент, когда чаши политических весов приходят в движение, так же
неуловим для наблюдения невооруженным глазом, как и момент
солнцестояния в обоих тропиках; как в том, так и в другом случае должен быть
пройден некоторый путь, прежде чем изменение станет заметным. Те, чья
чаша опускается (а на политических весах, в отличие от всяких других,
опускается пустая чаша и поднимается полная), нелегко отказываются от
привычных представлений о своем превосходстве в богатстве, могуществе,
умении, храбрости, как и от самоуверенности, порожденной этими
представлениями. Те же, чья чаша поднимается, не сразу осознают свою силу и
обретают ту уверенность в своих силах, которую победоносный опыт
придаст им впоследствии. Те, кто больше других занят наблюдениями за
колебаниями весов, часто судят так же ошибочно и вследствие тех же
ошибочных представлений. Они продолжают опасаться державы, которая уже
не может причинить им вреда, и не замечать того, как угрожающе крепнет
другая держава. Подтверждением первого наблюдения явилось поведение
Испании в конце второго периода, когда, гордая и бедная, агрессивная и
слабая, она все еще считала себя достойным соперником Франции. Фран-

Письмо VII
91
ция же дала подтверждение второго в начале нынешнего периода, когда
тройственная коалиция остановила дальнейшие успехи ее оружия, чего в
дальнейшем не смогли сделать коалиции гораздо более могущественные.
Другие ведущие государства Европы в свою очередь подтвердили
истинность третьего наблюдения в обеих его частях на всем протяжении этого
периода.
Когда Людовик Четырнадцатый взял управление делами в свои руки
(около тысяча шестьсот шестидесятого года), он находился в расцвете сил
и обладал тем преимуществом, которым редко обладают государи,—
преимуществом молодости и опыта, соединенных вместе. Их образование
обычно весьма неудовлетворительно (по этой причине королевское
происхождение, которое дает у других народов право на трон, у мамелюков абсолютно
исключает эту возможность). Образование Людовика было столь же
неудовлетворительно, как и у других государей, во всех отношениях, кроме
одного: иногда он подтрунивал над собственной невежественностью. Были
и другие недостатки в его характере, связанные с его воспитанием,
которых он не замечал. Но Мазарини вовремя посвятил его в тайны своей
политики. Он ознакомился с большей частью тех оснований, на которых
должен был воздвигнуть здание своего будущего величия; и так же, как
Мазарини закончил работу, начатую Ришелье, Людовик в свою очередь
воспользовался уроками одного и примером обоих для собственного
вразумления. Он научился быть скрытным и методичным в делах, а также
сдержанным, осмотрительным, вежливым и сохранять достоинство в
поведении. Если он не был величайшим королем, то, по крайней мере, был
наилучшим исполнителем величественных ролей из тех, кто когда-либо
занимал трон. Он ни в коей мере не был лишен той смелости, которая
обыкновенно называется храбростью, хотя недостаток ее вменялся ему в
вину в пору его величайших триумфов, и иной смелости, менее
рассчитанной на публику и реже встречающейся,— спокойной, непоколебимой,
настойчивой решимости, которая представляется менее зависящей от
темперамента и потому называется смелостью ума. Он совершенно очевидно
обладал ими обеими, и я бы мог привести в качестве доказательства
примеры, исключающие всякие сомнения. Одним словом, он был на голову
выше любого государя из тех, с которыми ему пришлось иметь дело, когда
он начал править. Его окружали великие полководцы, взращенные в
прошлых войнах, и великие государственные деятели, воспитанные в той
же школе, что и он сам. Те, кто работал при Мазарини, продолжали
работать над осуществлением того же плана при нем. И подобно тому как
они превосходили умом и опытом большинство государственных деятелей
других стран, они имели еще одно преимущество по сравнению с теми, кто
был им равен или превосходил их,—преимущество служить господину, чья
абсолютная власть была утверждена непоколебимо, и преимущество
ситуации, когда они могли использовать свои способности в полной мере, не
боясь встретить противодействие, в отличие от ситуации, в которой,
например, находились в то же самое время прадед Вашей светлости в Англии 12
и Ян де Витт в Голландии 13. Среди этих государственных деятелей осо-

92
Письма об изучении и пользе истории
бенно надо отметить здесь Кольбера, ибо именно он весьма улучшил
благосостояние и, следовательно, могущество Франции, упорядочив финансы
и поощряя торговлю и промышленность. Почва, климат, географическое
положение Франции, изобретательность, трудолюбие, жизнерадостность ее
населения таковы, она столь мало нуждается в продуктах других стран,
в то время как другие государства испытывают действительную или
воображаемую нужду в столь многих товарах, поставляемых ею, что, когда
она не находится в состоянии войны со всеми своими соседями, когда
сохраняется покой внутри страны и правительство проводит политику,
проявляя определенную терпимость, она должна богатеть за счет тех, кто
ведет с нею торговлю, и даже за счет тех, кто торговлю с ней не ведет.
Ее побрякушки, моды, причуды и разорительность ее роскоши стоили
Англии (примерно в то время, о котором мы говорим) немногим менее
восьмисот тысяч фунтов стерлингов ежегодно, другим нациям —
соответственно. Кольбер извлек все, что можно, из этих выгодных обстоятельств.
Но в то время, как при нем впитывала в себя все национальная губка,
он же учил своих преемников, как ее выжимать; говорят, он раскаивался,
что раскрыл тайну, увидев, какие огромные суммы необходимы для
поддержания возрастающего великолепия своего господина.
Таков был характер Людовика Четырнадцатого и состояние его
королевства в начале нынешнего периода. Если могущество его было велико,
то претензии — еще большими. Он отказался, а с его согласия отказалась
и инфанта, от всех прав на Испанское наследство в самых
недвусмысленных выражениях, которые только могла изобрести предусмотрительность
мадридских советников. Все равно: он согласился на все эти отречения, но
Ваша светлость узнает из писем Мазарини и из других источников, что он
действовал с самого начала в соответствии с противоположным
принципом, о чем^ вскоре открыто заявил. Такая мощь и такие притязания, как
можно подумать, должны были возбудить немедленно тревогу в остальной
Европе. Филипп Четвертый был сломлен и расслаблен, подобно
королевству, которым он правил. Один из его сыновей, насколько я помню, умер во
время переговоров, предшествовавших тысяча шестьсот шестидесятому
году; а переживший его Карл Второй скорее влачил существование, чем
жил, от колыбели до могилы.
Из-за столь опасной возможности, как объединение Испанского и
Французского королевств, существовавшей на протяжении сорока лет,
можно предположить, что ведущие державы Европы иостоянно имели тогда в
виду и средства его предотвращения. Но дело обстояло иначе. Франция
действовала весьма последовательно с тысяча шестьсот шестидесятого года
до смерти Карла Второго испанского. Она никогда не теряла из виду своей
великой цели — наследования всего Испанского королевства, и она
признала завещание короля Испании в пользу герцога Анжуйского. Так же, как
она никогда не забывала о своей великой цели, равным образом она не
упускала ни одного шанса увеличить свою мощь, дожидаясь возможности
успешно удовлетворить свои притязания.
Обе ветви Австрийского дома были не в состоянии составить серьез-

Письмо VII
93
ную оппозицию ее планам и предприятиям. Голландия, которая более всех
других была заинтересована в том, чтобы сорвать эти планы, находиласо
тогда под двумя различными влияниями, мешавшими ей обеспечивать свои
истинные интересы. Подлинный ее интерес заключался в том, чтобы
употребить все силы для заключения тесного и сердечного союза с Англией
после реставрации короля Карла. Делала же она прямо противоположное.
Ян де Витт во главе партии Лувестайна u находился у власти. Интересы
этой партии требовали подавления Оранжистской династии 15, поэтому он
искал дружбы с Францией и пренебрегал таковой со стороны Англии.
Союз между нашей нацией и голландцами был возобновлен, я полагаю,
в тысяча шестьсот шестьдесят втором году, но последние заключили чуть
раньше оборонительный союз с Францией, исходя главным образом из
предположения о возможной войне с Англией 16. Война вскоре стала
неизбежной. Кромвель наказал голландцев за их незаконную торговлю и за
их насилия и жестокости, но не отучил их от этого17. Тот же дух
сохранялся в голландцах и тот же гнев — в англичанах, и ссора между
купцами вылилась в ссору между нациями 18. Франция вступила в войну на
стороне Голландии, но незначительность помощи, которую она оказала ей,
ясно показывала, что она заботится о том, чтобы обе державы истощали
силы во взаимной борьбе, в то время как она будет расширять
завоеванные территории в испанских Нидерландах.
Ее вторжение в эти провинции заставило де Витта изменить свое
поведение. До той поры он был теснейшим образом связан с Францией,
заставлял свою республику служить ее интересам и возобновил с маршалом
д'Эстрад договоренность о разделе испанских Нидерландов между
Францией и Голландией, которая была достигнута ранее, когда Ришелье
польстил их честолюбию и заставил продолжать войну против Испании. Этот
план напоминает тот, который был предложен им в ходе знаменитых
прелиминариев и нелепого договора о государственных границах тысяча
семьсот девятого года 19 и который побудил их продолжить войну из
честолюбивых соображений; к этому плану они присоединились, придерживаясь
более умеренных и трезвых взглядов.
Подобно тому как личные интересы обоих де Виттов препятствовали
этой республике настороженно относиться к Франции, так ошибочная
политика английского двора, недальновидность и расточительный нрав
государя открывали перед Людовиком Четырнадцатым большие возможности
для достижения его целей. Он приобрел Дюнкерк20, и Ваша светлость
знает, какой был по этому поводу поднят шум против Вашего достойного
предка, как будто он один нес ответственность за этот шаг и будто это
затрагивало его интересы. Я слышал, как наш покойный друг м-р Джордж
Кларк приводил слова свидетеля, совершенно не вызывающего сомнений,
но чье имя я в настоящее время не могу вспомнить, который много лет
спустя после всех этих событий и после смерти лорда Кларендона
утверждал, что граф Сэндвич признался ему, что он сам среди многих
других военных и государственных деятелей высказался за продажу
Дюнкерка. Соображения, которыми они руководствовались, осмелюсь сказать, не

94
Письма об изучении и пользе истории
могли быть хороши, но о некоторых, которые могли выглядеть
убедительно в то время, легко догадаться. Государь, подобный королю Карлу,
который мог заключить столько же плохих сделок ради денег, сколько любой
юный транжира, обнаружив, что он стеснен в средствах, был, можно в
этом не сомневаться, решительно настроен в пользу продажи, и, каково бы
ни было мнение Вашего прадеда, могу сказать, опираясь на собственный
опыт, что его договор о продаже не является доказательством, что он был
за продажу. Раз решение о продаже было принято, с кем могла быть
совершена сделка? С голландцами? Нет. Такой шаг был бы по меньшей
мере столь же плох с точки зрения политики и в тот момент даже более
одиозен, чем иное решение. С испанцами? Они были не в состоянии
купить и, как бы ни ослабело их могущество, принципиальная враждебность
по отношению к ним сохранялась. Я иногда думал, что испанцев, которые
были вынуждены заключить мир с Португалией и отказаться через
четыре или пять лет от всяких притязаний на эту корону, можно было бы в
ту пору склонить к принятию такого решения, если бы возвращение
Дюнкерка без каких-либо затрат явилось условием, предложенным им, и если
бы португальцы, которые, несмотря на союз с Англией и на косвенную
помощь, оказываемую им Францией, располагали слишком небольшими
силами, в особенности после договора, чтобы продолжать войну с Испанией,
могли согласиться уплатить стоимость Дюнкерка за столь серьезное
преимущество, как немедленный мир с Испанией и прекращение всех
иностранных притязаний на их корону. Но эти предположения относительно
событий, происходивших столь давно, здесь не очень уместны. Поэтому я
перехожу к мысли, что, несмотря на продажу Дюнкерка и на склонность
нашего двора к секретным сношениям с двором французским, все же
Англия первой подняла тревогу, когда Людовик Четырнадцатый вторгся в
испанские Нидерланды в тысяча шестьсот шестьдесят седьмом году; и
тройственный союз 21 был делом рук английского министра. Было самое время
поднимать тревогу, ибо с того момента, как король Франции заявил о
своих правах на Бургундское графство, герцогство Брабант и другие части
Нидерландов, которые перешли к королеве после смерти ее отца Филиппа
Четвертого, он окончательно сбросил маску.
Были написаны тома, чтобы утвердить или оспорить эти права. Ваша
светлость, без сомнения, ознакомится с контроверзой, которая велась с
помощью такого количества перьев и мечей, и я полагаю, что Вы сочтете
достаточной смелостью со стороны французов доказывать, опираясь на
обычаи, которые регулировали порядок наследования частными лицами в
некоторых провинциях свое право на наследование суверенной власти в этих
провинциях и говорить о возможности раздела Испанской монархии,
настаивая одновременно на неделимости своей собственной, хотя доказательства
в одном случае были столь же хороши, что и в другом, и
основополагающий закон неделимости был, по крайней мере, столь же справедлив для
Испании, как он или Салический закон — для Франции. Но как бы удобно
ни было французским и австрийским писателям вести долгие дискуссии и
обращаться по этому великому поводу ко всей остальной Европе, та могла

Письмо VII
95
бы дать краткий ответ на обращение Франции, который не удалось бы
обойти с помощью каких-либо софизмов или юридических ухищрений.
Испания восприняла отказы от территориальных притязаний в качестве
реальных гарантий, Франция преподнесла их в качестве таковых Испании
и, в сущности, остальной Европе. Если бы они не были преподнесены в
таком качестве и не были бы так поняты, испанцы не отдали бы замуж
свою инфанту за короля Франции, в сколь бедственное положение ни
попали бы, продолжая войну. Эти отказы от территориальных претензий
были отказами от каких бы то ни было прав на всю Испанскую державу
и на любую ее часть. Области, на которые претендовала Франция в то
время, являлись ее частями. Притязать на них значило поэтому притязать
на все, ибо если эти отказы не были препятствием для прав
наследования, полученных Марией Терезой после смерти ее отца Филиппа
Четвертого, то они не могли стать им и для прав, которые она и ее дети
получили бы после смерти ее брата Карла Второго —болезненного юноши,
который в тот момент находился под непосредственной угрозой смерти, ибо
к многочисленным болезням, которыми он был отмечен с рождения,
добавилась оспа.
Ваша светлость видит, как роковая угроза объединения Французского и
Испанского королевств возникла перед человечеством. И все же ничего
такого, что я мог бы припомнить, не было сделано. Не была даже дана
гарантия и не провозглашена декларация, чтобы подтвердить
действительный характер отказов и обеспечить их выполнение. Тройственный союз,
правда, остановил продвижение французских армий и заключил договор в
Э-ла-Шапель. Но Англия, Швеция и Голландия, участвовавшие в этом
союзе, казалось,— и, вероятно, на самом деле — не заглядывали дальше.
Франция удерживала большую и важную часть того, что она захватила и
купила, ибо, по правде, мы не можем точно сказать, что она завоевала,
а испанцам пришлось поставить на карту все, что ими было сохранено.
Германская ветвь Австрии, как я уже говорил, крайне ослабела при
Фердинанде Третьем в результате Вестфальского мира. Людовик
Четырнадцатый продолжал в течение многих лет оказывать влияние на князей и
государства империи, которое он приобрел благодаря этому договору.
Знаменитая капитуляция, заключенная во Франкфурте при избрании
Леопольда, который наследовал Фердинанду около тысяча шестьсот пятьдесят
седьмого года, связана была с интригами Франции22: в мощной
Франции видели единственную силу, способную подтвердить и обеспечить
эффективное выполнение тех условий, которые были тогда приняты. Рейнская
лига23, как я полагаю, не была возобновлена после тысяча шестьсот
шестьдесят шестого года, но все же некоторые из входивших в ее состав
князей и государств продолжали выполнять свои обязательства по
отношению к Франции, в то время как другие приняли новые обязательства в
связи с конкретными обстоятельствами и в зависимости от своих личных,
подчас весьма жалких, интересов и требований французских эмиссаров,
находившихся при всех этих крохотных дворах. Короче говоря, германские
князья не выказывали никакой тревоги по поводу растущих аппетитов и

96
Письма об изучении и пользе истории
мощи Людовика Четырнадцатого, а, наоборот, содействовали разжиганию
первых и укреплению второй. При таком положении дел германская ветвь
(Габсбургов. — Ред.) была едва ли в состоянии помочь испанской в ее
борьбе против Франции как в войне, которая завершилась Пиренейским
миром, так и в той, о которой идет речь сейчас, недолгой кампании,
которая началась в тысяча шестьсот шестьдесят седьмом году и была
закончена по договору в Э-ла-Шапель в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом.
Но не только это лишило в тот момент императора возможности
энергично вмешиваться в дела, касающиеся его династии, и сделало
Австрийский дом балластом для всех его союзников в последующие времена.
Фанатизм и его непременный спутник — жестокость, также как тирания и
жадность венского двора, были причиной создававшегося в те годы и
продолжающего существовать поныне положения, когда имперские войска
постоянно уклоняются от реального противодействия Франции. Я хочу
коснуться беспорядков в Венгрии. К чему бы они ни привели в дальнейшем,
причина их — злоупотребления и преследования со стороны императора,
и когда венгры впервые были названы бунтовщиками, то не за что иное,
как за то, что они не хотели быть рабами. Поскольку гнет императора
труднее переносился, чем гнет турок, этот несчастный народ последним
открыл дверь для нападений на империю, вместо того чтобы сделать свою
страну тем, чем она была ранее,— барьером перед Оттоманской державой.
Франция стала надежным, хотя и тайным, союзником турок и венгров и
извлекала выгоду от этого, ибо постоянно держала императора в состоянии
военной тревоги с этой стороны, опустошая одновременно империю и
Нидерланды — с другой/ В итоге мы увидели тридцать два года назад Пассау
в руках французских и баварских войск, а мятежников Венгрии — в
предместьях Вены.
Словом, когда Людовик Четырнадцатый впервые показал свою силу
в войне тысяча шестьсот шестьдесят седьмого года и объявил о своих
претензиях на Испанское наследство всем европейским дворам, он
обнаружил, что масштабы его мощи намного превосходят представления о них
его соседей и, возможно, его собственные прежние представления —
превосходят благодаря богатству, в еще большей мере — благодаря единству
духа его народа, а в еще большей степени — из-за дурной политики и
разнородных интересов тех, у кого была более серьезная общая цель —
сопротивляться ему. Он обнаружил, что члены тройственного союза не
видели — или видели, но не смели себе признаться в том, что видели,—
несправедливость его претензий и их последствия. Они удовлетворились
тем, что дали Испании гарантийный акт, обеспечивающий выполнение
договора в Э-ля-Шапель. Он даже тогда знал, как плохо будут соблюдаться
эти гарантии, по крайней мере, двумя странами — Англией и Швецией.
Сам договор был не чем иным, как соглашением между шантажистом и
шантажируемыми. Ему были отданы Турне, Лилль, Дуэ и другие
области, которых я не помню, и он восстановил Бургундское графство в
соответствии с решением Испании, вопреки интересам и ожиданиям
голландцев, когда это решение было ей навязано. Испанский король согласился

Письмо VII
97
на это ради сохранения своих владений, а император — ради права
наследования, заключив тайный эвентуальный договор о разделе, который
был подписан в Вене командором Гремонвилем и графом Аверсбергом.
Тот самый Леопольд, который поднимал так громко свой голос в тысяча
шестьсот девяносто восьмом году против какого бы то ни было раздела
Испанской монархии и отказался признать тот, который произвели тогда
Англия и Голландия, сам принял участие в разделе тысяча шестьсот
шестьдесят восьмого года, столь мало заботясь об этих двух державах,
что все десять провинций были брошены на произвол.
Здесь нет места для выяснения того, возросло ли властолюбие
Людовика Четырнадцатого благодаря опыту, полученному в этих событиях и
ввиду такого оборота европейских дел, столь благоприятного для
осуществления его надежд, и задумал ли он, заключив мир в Э-ля-Шапель,
новую войну, тысяча шестьсот семьдесят второго года. Приготовления,
которые он к ней делал с помощью переговоров во всех краях, с помощью
союзов — там, где находил для этого лазейку, и путем увеличения своих
военных сил,— все это в одинаковой мере свидетельствовало об умении,
усердии и силе. Я не буду входить в эти детали: Ваша светлость найдет
их в изобилии в источниках, относящихся к этому времени. Но об одном
из союзов, заключенных им, я должен упомянуть, хотя и с величайшим
сожалением и негодованием. Англия роковым образом оказалась
вовлеченной в этот заговор против мира и свободы Европы, более того —
против ее же собственного мира и ее же собственной свободы, ибо она играла
дурацкую роль, и безнравственную, и политически бессмысленную.
Простите мне, милорд, выражения, которые я употребляю: нет таких, какие
были бы слишком сильными. Принципы тройственного союза,
справедливые и разумные, были отброшены. В соответствии с ними продвижение
французских отрядов должно было быть остановлено, а десять
провинций — спасены и тем самым сохранены границы Голландии. Теперь же
мы объединили свои войска и советников с французскими ради проекта,
который никак не мог быть осуществлен, как легко было предвидеть и
как показали дальнейшие события, если только он не направлялся
против Испании, императора и большей части государей Германии, как и
против Голландии, и который не мог быть успешно реализован, если
десять провинций не отдавались полностью на милость Франции и если
она не получала предлога и возможности разорять империю и
распространить свои завоевания на другую сторону Рейна. Орден Ван Бойнингена
и другие предлоги, использованные Францией для того, чтобы напасть
на Нидерландские штаты, были смехотворны 24. Они никого не обманули,
и подлинные цели Людовика Четырнадцатого были очевидны для всех.
Но каковы могли быть цели короля Англии? У Карла Второго были
причины для того, чтобы испытывать возмущение по отношению к
голландцам, и, без сомнения, причины справедливые. Кроме всего прочего, ему
было нелегко забыть афронт, который он получил, и урон, который понес,
когда, полагаясь на мирный договор, который был готов к подписанию
и был подписан в Бреде в июле ", он не позаботился о том, чтобы при-
4 Болингброк

98
Письма об изучении и пользе истории
вести в готовность свой флот, и когда голландский флот под
командованием Рюйтера, с Корнелиусом де Виттом на борту в качестве посланника
или комиссара Нидерландских штатов, сжег его корабли в Чэтэме в июне.
Знаменитый бессрочный эдикт (как он именовался и каковым не оказался
в действительности) против избрания статхаудера26, который Ян де
Витт поддерживал и провел через несколько дней после заключения мира
в Бреде, заставив принца Оранского присягнуть в том, что он будет его
выполнять, мог служить еще одним мотивом для короля Карла Второго,
так как это был, безусловно, предлог отмщения голландцам или, по
крайней мере, де Витту и клике Лувестайна27, которая почти
деспотически управляла этой республикой. Однако ясно, что не эти причины и
не другие, относящиеся к более ранним временам, определили его
вступление в союз с Францией, так как он заключил тройственный союз через
четыре или пять месяцев после упомянутых двух событий.
Каковы же в таком случае были его цели? Имел ли он в виду
приобрести одну из семи провинций и разделить их, подобно тому как
голландцы дважды вели переговоры с Францией о разделе десяти
провинций? Я этому не верю, но верю тому, что в целом его намерения
благоприятствовали папским интересам, что он хотел достичь более
неограниченной власти у себя в стране, что для этого он считал
необходимым принизить голландцев, ослабить их мощь и, возможно, изменить
систему их правления, пресечь сношения своих подданных с соседним
свободным протестантским государством и лишить тех, кто находится в
оппозиции к нему, всякой надежды на помощь и поддержку той стороны,—
словом, удовлетворить желания Франции на континенте с тем, чтобы та
могла содействовать его целям в его собственном королевстве. В этом я
уверен и осмелился бы безоговорочно утверждать, если бы располагал и
мог свободно цитировать секретные документы, которые я раньше читал
и которые были составлены теми, кто был не чужд таких замыслов и
действовал по поручению тех, кто был единомышленником. Но что бы
ни имел в виду Карл Второй, ясно, что его политика обеспечила
превосходство Франции в Европе.
Но это обвинение, тем не менее, нельзя распространять на него одного.
Те, кому больше приходилось опасаться, кому непосредственно грозило
нападение Франции и даже те, кто был ее соперником в борьбе за одно
и то же наследство, помогая ей или оставаясь нейтральными,
способствовали странному, фатальному явлению и созданию ситуации, аналогичную
которой едва ли найдешь в истории. Ваша светлость с изумлением
обнаружит, что даже в начале тысяча шестьсот семьдесят второго года все
соседи Франции действовали так, как если бы им нечего было опасаться
с ее стороны, а некоторые — так, если бы они могли на многое
рассчитывать, помогая ей угнетать голландцев и разделяя с ней трофеи,
доставшиеся в этой республике.
«Delenda est Carthago» * было лозунгом Англии и, кажется, афоризмом
на континенте.
«Карфаген должен быть разрушен» 28 (лаг.).

Письмо VII
99
В том же году, как Вы заметите, все эти державы подняли тревогу
и начали объединяться в противовес Франции. Даже Англия сочла
своевременным вмешательство на стороне голландцев. Эта тревога, этот
внезапный поворот в европейской политике и то, как отразилось на
управлении семи провинций убийство де Виттов и возвышение принца
Оранского, спасло эти провинции и приостановило быстрое продвижение
французских войск. Людовику Четырнадцатому удалось захватить семь
провинций в этой войне, подобно тому как он захватил десять провинций
в войне тысяча шестьсот шестьдесят седьмого года и отдал беззащитные
области на разграбление армии, достаточно большой, чтобы победить их,
если бы они даже готовы были сопротивляться. В войне тысяча шестьсот
семьдесят второго года он располагал немногим менее ста пятидесяти
тысяч пехотинцев, помимо отрядов англичан, швейцарцев, итальянцев и
шведов, которые насчитывали еще тридцать или сорок тысяч. С этими
мощными силами он взял сорок городов за сорок дней, навязал тяжелые
условия мира и в течение некоторого времени разыгрывал роль
повелителя в Утрехте. Но как только голландцы очнулись от оцепенения и,
воодушевленные примером принца Оранского и надеждами на помощь,
отвергли эти условия, Людовик вернулся в Версаль, предоставив своим
генералам завершать его предприятие, что они сделали столь
малоуспешно, что из всех завоеваний, которыми он так хвастался, в его руках
остались только Граве и Маастрихт, и даже их он предложил вернуть два
года спустя, если бы благодаря этой уступке голландцы заключили с ним
мир. Но те еще не были расположены бросить своих союзников,
поскольку теперь они их имели.
Император и король Испании вступили в войну против Франции,
и многие имперские князья сделали то же самое. Правда, не все.
Баварский курфюрст упрямо продолжал оставаться нейтральным; шведы
осуществили серьезную диверсию в империю в пользу Франции, а герцог
Ганноверский содействовал их замыслам как только мог, ибо был ревностным
сторонником Франции, хотя другие государи его дома заботились об
общем благе. Я не вхожу в другие подробности. Война, которую разжег
Людовик Четырнадцатый, атаковав столь яростным образом Голландскую
республику и столь произвольно использовав свой первый успех, стала
общей и велась в Нидерландах, Испании, в Сицилии, на верхнем и
нижнем Рейне, в Дании, Швеции и в германских землях, принадлежавших
этим двум коронам, на Средиземном море, в Атлантике и на Балтийском
море. Франция вела эту войну, повсюду добиваясь успеха, но если Ваша
светлость примет во внимание, как с ней воевали, Вы не будете удивлены.
Испания имела достаточно мужества, но слишком небольшие силы, чтобы
отстоять свое господство в Сицилии, где Мессина подняла мятеж 29,
защитить свою границу по эту сторону Пиренеев и противостоять мощному
натиску Франции в Нидерландах. Империя была расколота, и даже у
государей, выступавших против Франции, не было ни согласия в
государственных советах, ни единства в планах, ни порядка в
приготовлениях, ни энергии в выполнении; по правде говоря, во всей конфедерации
4*

100
Письма об изучении и пользе истории
не было человека, которого по его способностям можно было бы
поставить на один уровень с принцем Конде или маршалом Тюренном, и не
много таких, которых можно было бы в какой-то мере сравнить с
Люксембургом, Креки, Шомбергом и другими менее видными генералами,
которые командовали французскими войсками. Император использовал это
самое время для новых походов в Венгрию и подавления своих
подданных-протестантов.
Один принц Оранский действовал с неколебимой твердостью, как
патриот и герой. Ни соблазнительные предложения Франции, ни такие
же предложения со стороны Англии, ни властолюбивые чаяния и личные
выгоды не могли заставить его забыть о подлинных интересах своей
страны и общи к интересах Европы. Говорят, что он вынужден был снять
больше осад и проиграл больше сражений, чем любой другой генерал его
времени. Пусть так. Но его поражения явно были в значительной степени
обусловлены обстоятельствами, независимыми от него, а тот дух, который
даже эти поражения не могли сломить, был именно его духом. Он
испытывал затруднения в собственном государстве: губернаторы испанских
Нидерландов иногда действовали вопреки его распоряжениям, германские
союзники часто расстраивали и губили его мероприятия, и нет ничего
невероятного в том, что его часто предавали. Так, он был, вероятно,
предан даже Суше, имперским генералом, французом, согласно Бейлю, и
пенсионером Лувуа, как гласит молва и что представляется весьма
вероятным. Он не имел еще достаточного влияния и не пользовался
достаточным доверием, чтобы стать объединяющим центром всей конфедерации,
душой, которая бы вдохновляла и руководила столь большим организмом.
Он стал таким впоследствии, а в то время, о котором идет речь, он не
мог принять на себя столь огромную задачу. Никакой другой государь
или генерал не годился для ее выполнения, и последствия этого
обнаруживались почти в каждой операции. Франция была окружена врагами,
которые намеревались сокрушить ее могущество. Но, подобно строителям
вавилонской башни, они говорили на разных языках, и как те не могли
ее построить, так эти не могли уничтожить [Францию] из-за
недостаточного взаимопонимания. Франция использовала это преимущество с
помощью оружия и еще более — с помощью переговоров. Ареной действия
был, после Кёльна, Нимвеген. Англия выступила как страна-посредник,
и я не знаю, не содействовал ли наш Карл Второй в роли посредника
больше интересам Франции в ходе первых переговоров, чем это он делал,
объединив с ней войска и выступая в качестве ее союзника. Голландцев
убедили подписать с ним договор, который нарушал обязательства
конфедерации и обеспечивал значительные выгоды Франции, ибо смысл его
заключался в том, чтобы заставить Францию и Испанию заключить мир
в соответствии с планом, который им должен был быть предложен;
никакого упоминания о других союзниках, насколько я помню, не было.
Голландцы были рады покончить с дорогостоящей войной. Франция обещала
им вернуть Маастрихт, остававшийся единственным пунктом, который еще
не был возвращен из всего, что ими было потеряно. Они бросили Испа-

Письмо VII
101
нию на произвол судьбы в Нимвегене30, как они бросили Францию в
Мюнстере31; однако в результате многих обстоятельств первое
предательство было гораздо хуже второго. Мне нет необходимости их перечислять.
Замечу лишь одно: заключив сепаратный мир в Мюнстере, они покинули
союзника, который был в состоянии успешно вести войну в одиночку,
и они не осмелились требовать от него выполнения каких-либо условий;
когда же они заключили сепаратный мир в Нимвегене, они оставили
союзника, который был не в силах вести войну один и вынужден был
принять любые условия, какие продиктовал их общий враг. Находясь в
тяжелом положении в тысяча шестьсот семьдесят третьем году, они обещали
возвратить Маастрихт испанцам, как только он будет отвоеван; он не
был отвоеван, и они оставили его у себя как плату за сепаратный мир,
заключенный ими с Францией. Далее, голландцы обещали не заключать
ни мира, ни перемирия с королем Франции, пока этот монарх не
согласится возвратить Испании все, что он захватил после Пиренейского мира.
Но Людовик Четырнадцатый не только не сдержал этого обещания в
сколько-нибудь разумных границах, но приобрел, согласно плану,
предложенному Испании в Нимвегене, кроме Бургундского графства, так
много других областей и городов на территории десяти испанских провинций,
что если к ним добавить территории из тех, которые он получил по
договору в Э-ля-Шапель (ибо некоторые незначительные он возвратил), они
составили бы основу того барьера, о который мы едва не разбили свои
головы во время прошлой великой войны и оправдали афоризм маршала
Шомберга, что атаковать этот барьер — то же, что брать быка за рога.
Я отлично знаю, что можно сказать в извинение голландцев. Император
был в большей мере склонен тиранить своих подданных, чем защищать
их. Он мало что предпринял против Франции, а то немногое, что он
сделал, было плохо спланировано и еще хуже выполнено. Помощь германских
князей часто была ненадежной и всегда дорогостоящей.
Испания уже задолжала Голландии значительные суммы, еще большие
ей причитались, если бы война продолжалась; опыт показывал, что
Франция была и будет в состоянии брать верх над этими своими
противниками. Тройственный союз приостановил ее продвижение и вынудил
оставить Бургундское графство, но теперь на стороне Франции в войне
участвовала Швеция, подобно тому как это сделала Англия в самом ее начале.
И Англия втайне была благосклонно настроена к ней, так же как были
настроены шведы в начале войны. Все десять провинций были бы
покорены в ходе еще нескольких кампаний, и для Испании, а также для
Голландии было предпочтительней сохранить часть их, соглашаясь на какое-
либо перемирие, чем рисковать всем, отказавшись от этого. Вот что можно
привести для оправдания Генеральных Штатов, которые навязали
тяжелые условия Испании, ничего не выговорили для других своих союзников
и подписали соглашение одни, чем предоставили Франции возможность,
которой она воспользовалась с большой ловкостью, вести переговоры с
конфедератами порознь и бить их поодиночке за столом, если можно так
сказать, так же, как она часто это делала на поле брани. Я не буду

102
Письма об изучении и пользе истории
сравнивать эти предположения, которые в действительности глубоко обос«
нованы и, по крайней мере, должны выглядеть правдоподобными, с
другими точками зрения, которые могли бы отстаиваться и в свое время
отстаивались.
Ограничусь несколькими замечаниями, с которыми каждый знающий и
беспристрастный человек должен согласиться.
Ваша светлость заметит, во-первых, что роковой принцип компромисса
с Людовиком Четырнадцатым с тех пор, как его претензии, его сила и то,
как он ее использовал, стали угрожать Европе, возобладал в Нимвегене
в большей степени, чем в Э-ля-Шапель32, и что, хотя он не получил
полностью того, что стремился получить, все же владения Франции по
общему согласию и в соответствии с каждым последующим договором
расширялись все более и более, ее границы со всех сторон становились все
крепче, а границы ее соседей — все слабее и что держава, которая должна
была однажды предъявить в противовес всей Европе выдуманные права
дома Бурбонов на Испанское королевство, все более и более укреплялась
и становилась действительно устрашающей, по крайней мере, в таких
руках, в течение первых восемнадцати лет этого периода. Ваша светлость
соблаговолит заметить, во-первых, что крайняя слабость одной ветви
Австрийского дома и несчастная политика обеих, бедность некоторых
имперских князей, разобщенность и, признаваясь открыто, корыстная
политика всех их — короче, узость взглядов, ложные представления и, если
говорить откровенно о моей нации, как и о других, порочность
английских государственных деятелей не только вовремя не предотвратили рост
этой державы, но и вскормили ее, сделав почти непреодолимой для любой
будущей конфедерации. Третье замечание сводится к следующему: если
поведение голландцев в Нимвегене не имеет достаточного оправдания,
они также должны получить свою порцию упреков, даже после смерти
де Виттов, ибо совершенно справедливо их следует осудить за потакание
Франции и проведение политики в ее пользу. Если же их оправдания со
ссылкой на невозможность продолжать войну, от которой выиграли бы
главным образом союзники, ибо так обстояло дело после тысяча
шестьсот семьдесят третьего или тысяча шестьсот семьдесят четвертого года,
и основная тяжесть которой была возложена на их плечи
конфедератами,— если эти оправдания достаточны, они не должны были играть как
из приличия, так и исходя из принципов хорошей политики, ту роль,
какую они сыграли в тысяча семьсот одиннадцатом году по отношению
к покойной королеве, которая имела гораздо больше оснований для
подобных жалоб и при куда более отягчающих обстоятельствах — в их адрес
и в адрес императора и всех германских князей и которая была далека
от того, чтобы вести в то время по отношению к ним и другим их
союзникам такую политику, какую они вели в отношении Испании и других
союзников в тысяча шестьсот семьдесят восьмом году.
Сразу же после того, как подписали мирный договор голландцы, был
подписан договор Испании с Францией. Договор императора с
французской и шведской коронами был подписан в следующем году, и Людовик

Письмо VII
103
Четырнадцатый, будучи волен теперь помогать своему союзнику, тогда
как он связал державы, с которыми вел переговоры, обязательством
воздерживаться от помощи их союзникам, вскоре заставил короля Дании и
курфюрста Бранденбургского возвратить шведам все, что у них отобрали,
я заключить Северный мир. Во всех этих переговорах он выступал в роли
законодателя и теперь находился на вершине величия. На этой точке он
удержался еще несколько лет и в зените своего могущества подготовил
почву для тех враждебных ему союзов, тяжесть которых в конце концов
обрушилась на него и он мог бы быть низведен до столь низкого уровня,
которого требовали общие интересы Европы, если бы не некоторые
причины, которые и поныне продолжают действовать в его пользу, и если
бы его враги не оказались в свою очередь столь же ненасытными, каким
процветание сделало его самого.
После того как Людовик заключил мир со всеми державами, с
которыми находился в состоянии войны, он продолжал досаждать Испании
и империи и расширять свои захваты в Нидерландах и на Рейне как с
помощью пера, так и меча. Он учредил палаты Метца и Бризака, в
которых его собственные подданные были одновременно обвинителями,
свидетелями и судьями. По решениям этих трибуналов он прибирал к рукам
под предлогом государственной необходимости или воссоединения любые
города или земли, которые искушали его властолюбие или служили егс
выгоде. Такими и другими способами он присоединил в мирные дни
больше территорий к тем, которые по последним договорам достались ему,
чем он смог бы приобрести, если бы продолжал войну. В дальнейшем,
стремясь закрепить свои владения, он действовал, не признавая никаких
границ и правил. Стремление к славе явилось основанием для нападения
на Голландию в тысяча шестьсот семьдесят втором году, а стремление
к выгоде — основанием для многих других, более поздних нападений. Он
силой захватил Люксембург, он украл Страсбург, он купил Казаль и
пока ожидал подходящих условий, чтобы заполучить для своей семьи
испанскую корону, он вряд ли не задумывался и вряд ли не надеялся
на то, что имперская корона также очутится в ее руках. Некоторые из
тех жестокостей, которыми отмечены его действия в империи, можно
объяснить его разочарованием в этом смысле. Я говорю: некоторые, потому
что в ходе войны, которая завершилась Нимвегенским миром, он уже
совершил многие. Хотя французские авторы пытаются обойти их
молчанием, или смягчить, или приписать только англичанам, находившимся на
французской службе (даже это один из них имеет дерзость утверждать),
все же эти жестокости, неслыханные среди цивилизованных наций,
несомненно, совершались по приказу французских советников и французским
оружием в Палатинате 33 и других местах.
Если бы Людовик Четырнадцатый удовлетворился теми
приобретениями, которые были закреплены за ним договорами тысяча шестьсот
семьдесят восьмого и тысяча шестьсот семьдесят девятого года, и той
властью и влиянием, которые он тогда приобрел, очевидно, что он бы
предотвратил возникновение тех союзов, которые в дальнейшем были

104
Письма об изучении и пользе истории
заключены против него, и мог бы снова завоевать доверие князей
империи, с которой он имел одну родственную связь благодаря женитьбе
своего брата на дочери курфюрста Палатинского, а другую — благодаря
женитьбе своего сына на сестре курфюрста Баварского; шведы были
близко с ним связаны, а других те же принципы личной выгоды вскоре
связали бы столь же близко. Он мог бы остаться не только одной из главных,
но и ведущей силой в Европе и занимал бы это место со всеми
мыслимыми почестями, пока освобождение испанского престола после смерти
короля Испании или другое столь же важное обстоятельство не
заставило бы его играть иную роль. Но вместо этого он продолжал
досаждать и провоцировать всех, кто, к своему несчастью, был его соседом,
причем во многих случаях провоцировать из-за пустяков. Мне приходит
на ум один пример. После смерти герцога Цвейбрюккенского он захватил
это маленькое герцогство, невзирая на бесспорные права короля Швеции,
невзирая на услуги, которые эта корона ему оказала, или на
необходимость в этом союзнике, которая могла у него возникнуть впоследствии 3\
В результате Швеция вошла вместе с императором, королем Испании,
курфюрстом Баварским и Генеральными штатами (Голландии.— Ред.) в
гарантийный союз, как его назвали, около тысяча шестьсот восемьдесят
третьего года и в знаменитую Аугсбургскую лигу в тысяча шестьсот
восемьдесят шестом году.
Так как я заговорил об этой лиге и так как именно она может
считаться началом более широкого и дружного сопротивления Франции, чем
то, которое оказывалось ранее, то позвольте мне припомнить те
размышления, которым я предавался, когда обдумывал то, что прочел, и то, что
мне передавали относительно событий того времени. Они могут оказаться
полезными для того, чтобы составить суждение о более поздних
событиях. Если король Франции стал вызывать отвращение из-за каких-либо
вторжений, которые он совершал, или нарушений им общественного
доверия, или варварских действий в тех местах, где его оружие побеждало,
или преследований им протестантских подданных, то император
заслуживал, по крайней мере, такого же отвращения по тем же причинам,—
правда, с той разницей, которая обусловливалась западной политической
системой: властолюбие и фанатизм Австрии проявлялись в отдельных
странах, чьи интересы не связывались с этой системой, ибо иначе было
бы столько же оснований для поддержки населения Венгрии и Трансиль-
вании против императора, сколько ранее — для поддержки жителей семи
соединенных провинций против Испании или против Франции. Но
властолюбие и фанатизм Людовика Четырнадцатого проявлялись в
Нидерландах, на Рейне, в Италии и в Испании, в самом центре этой системы,
если я могу так выразиться, и с таким успехом, который не мог не
подорвать ее через некоторое время. Могущество Австрийского дома, перед
которым столь долгое время трепетали, уже не внушало страха, а
могущество дома Бурбонов, которого стали бояться слишком поздно, теперь
внушало ужас. Император был теперь настолько занят установлением
своей неограниченной власти в Венгрии, что дважды ради этого отдал

Письмо VII
105
империю на поток и разграбление. Он оставил границу по Рейну почти
совсем не защищенной против набегов и опустошений, производимых
Францией, будучи же безжалостным к венграм и бесчестным в
отношениях с ними, он заставил этот несчастный народ вступить в союз с
турками, которые вторглись в империю и осадили Вену 3\ Даже это
событие не оказало на него воздействия.
Ваша светлость узнает, что Собеский, король Польши, который
заставил турок снять осаду и укрепил имперскую корону, готовую
свалиться с его головы, не мог убедить его принять те меры, которые одни лишь
могли защитить империю, обезопасить короля Испании и ослабить ту
державу, которая однажды, вероятно, должна была оспаривать у него
наследство этого государя. Текели и группа недовольных38 предъявили
такие требования, отвергнуть которые мог лишь тиран: сохранение их
древних привилегий, свобода совести, созыв свободного народного
собрания, или парламента, и другие, менее существенные. Все было напрасно.
Война с ними продолжалась, как и с турками, и Франция получила
полную возможность действовать против Германии и Нидерландов, почти
не встречая сопротивления. Положение в обеих странах было столь
отчаянным, что Генеральные Штаты не видели иного средства для того,
чтобы остановить продвижение французских армий, чем прекращение
военных действий или перемирие сроком на двадцать лет, о котором они
стали вести переговоры и которое было принято императором и королем
Испании на условиях, которые Людовик Четырнадцатый счел нужным
выдвинуть. По этим условиям он должен был продолжать нерушимо
владеть всем, что приобрел с тысяча шестьсот семьдесят восьмого и тысяча
шестьсот семьдесят девятого годов, в том числе Люксембургом и
Страсбургом. Условия этого перемирия были столь выгодны Франции, что
были пущены в ход все интриги, чтобы добиться окончательного мирного
договора на тех же условиях. Но это не входило в намерения
договаривающихся держав. Имперские войска успешно воевали с турками. Этот
успех, как и волнения, которые последовали за этим в турецких войсках
и в Порте, создавали возможность для заключения выгодного мира,
а когда этот мир был бы заключен, император и испанский король
оказались бы в гораздо лучшем положении, чтобы вести переговоры с
Францией.
Руководствуясь подобными взглядами на ситуацию,
проницательными и справедливыми, император, короли Испании и Швеции в качестве
имперских князей, а также другие государи заключили Аугсбургскую
лигу37. Эта лига была чисто оборонительной. Специальная статья
заявляла об этом; и так как у нее не было других целей, она не
противоречила не только законам и установлениям империи и практике,
существовавшей между народами, но даже условиям акта о перемирии, столь
недавно заключенного. Поэтому для нарушения перемирия, захвата
Кёльнского курфюршества, вторжения в Палатинат, осады Филипсбурга
и для ведения неожиданной войны без объявления ее в самой империи
такой предлог не мог считаться убедительным. Невозможно также без

106
Письма об изучении и пользе истории
смеха читать опубликованные в то время Францией объяснения своих
действий, основанных якобы на опасениях, вызванных могуществом
империи. Столь же несостоятелен был и предлог для жалоб, что император
отказался от немедленного превращения временного перемирия в
окончательный мир, ибо если бы он так поступил, то одним махом и безо
всякого обсуждения он признал бы тем самым все произвольные решения
тех палат, или судов, которые создала Франция, чтобы прикрыть свою
узурпацию, и отказался бы почти от шестой части имперских земель,
присвоенных Францией тем или иным путем. Претензии герцогини
Орлеанской на наследство ее отца и брата, которые оспаривались тогдашним
курфюрстом Палатинатским и которые должны были быть разрешены в
соответствии с законами и обычаями империи, предоставляли столь же
недостаточный предлог для начала этой войны, как и любой из
упомянутых выше. Отстранение кардинала Фюрстенберга, который был
избран на архиепископство Кёльнское38, могло бы быть использовано
как отягчающее обстоятельство, но даже в этом случае его
христианнейшее величество противопоставил свою власть и суждение власти и
суждению того святого отца, чьим старшим сыном он был горд именоваться.
Короче говоря, подлинная причина того, что Людовик Четырнадцатый
начал эту жестокую войну против империи два года спустя после того,
как он заключил соглашение о прекращении военных действий сроком на
двадцать лет, заключалась в следующем: он вознамерился удержать то,
что получил, и поэтому он решил вдохновить турок на продолжение
войны. Он добился этого, вторгнувшись в Германию в тот самый момент,
когда султан запросил мира.
Несмотря на это, турки возобновили мирные переговоры на
следующий год, и принципы разумной политики требовали от императора,
поскольку он не мог надеяться энергично и успешно вести боевые действия
одновременно против турок и против Франции, заключить мир с менее
опасным противником. Решение его споров с Францией откладывать было
нельзя, его замыслы в отношении Венгрии отчасти были реализованы,
так как его сын был провозглашен королем и присоединение этой короны
к владениям его семьи стало фактом; а остальные же его планы, как и те,
которые он вынашивал против турок, могли подождать. Но
государственный совет в Вене рассудил иначе и выдвигал — даже в такой критический
момент — максимальные требования, причем некоторые из них такие, что
турки проявили больше гуманности и лучшие религиозные чувства,
отказавшись их принять, чем они, настаивая на их принятии. В результате
война в Венгрии продолжалась и служила постоянным отвлекающим
фактором, благоприятным для Франции, король которой начал в это время
военные действия, ибо Карловицкий договор был заключен позже Рис-
викского 39.
Империя, Испания, Англия и Голландия приняли участие в войне
против Франции, и на них император возложил ее бремя. В
краткосрочной войне тысяча шестьсот шестьдесят седьмого года он даже не
принимал участия, и вместо того, чтобы прийти на помощь королю Испании

Письмо VII
107
(которую, следует признать, он и не мог как следует оказать), он
торговался из-за раздела наследства этого государя. В войне тысяча шестьсот
семьдесят второго года он предпринял ряд незначительных усилий. В
войне тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года он сделал и того меньше,
а в войне, которая разразилась в начале нынешнего столетия, он не
сделал ничего, во всяком случае, после первой кампании в Италии и после
тех обязательств, которые Англия и Голландия приняли на себя по
условиям великого союза. Словом, начиная с того времени, когда
сопротивление Франции стало общим делом Европы, Австрийский дом являлся
помехой для него во многих случаях и ни разу не оказал существенной
поддержки. Вовлечение Англии в общее дело, которое связано с
революцией тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года, могло компенсировать и,
как можно полагать, более чем компенсировать это неблагоприятное
обстоятельство и обеспечить превосходство сил конфедератов, вместе с
которыми она боролась против Франции. Это, говорю я, можно было
представить себе, не преувеличивая мощи Англии и не преуменьшая силы
Франции,— и так и казалось тогда. Как все в действительности оказалось
иначе, как Франция вышла с триумфом из войны, которая закончилась
Рисвикским миром, и, хотя и поступилась многим, все же удержала
большую и лучшую часть своих завоеваний и приобретений, сделанных ею со
времен Вестфальского и Пиренейского договоров; как она приобрела
благодаря испанскому подарку все это королевство для одного из ее принцев,
хотя у нее в какой-то момент не было основания рассчитывать на
приобретение хотя бы малейшей его части иначе, чем с помощью военных
действий, и никогда не было основания надеяться захватить большую его
часть даже путем войны; короче, как Франция завершила войну, в
которой терпела поражения со всех сторон и была полностью истощена, при
незначительных потерях приобретенных владений и сокращении границ,
и при спокойном переходе Испании и Индии40 под власть монарха из
дома Бурбонов; все это, милорд, будет предметом Ваших изысканий,
когда Вы подойдете к заключительной части последнего периода
современной истории.

ПИСЬМО VIII
Продолжение того же предмета с тысяча шестьсот восемьдесят
восьмого года
Ваша светлость обнаружит, что цели, провозглашенные союзом тысяча
шестьсот восемьдесят девятого года между императором и Генеральными
Штатами, к которому присоединилась Англия и который стал основой
сформированной тогда конфедерации, сводились к тому, чтобы путем
военных действий добиться по крайней мере приведения всех дел в
соответствие с условиями Вестфальского и Пиренейского договоров и сохранения
их в этом состоянии после войны при помощи оборонительного союза и
гарантий упомянутых объединенных держав против Франции. Значение
этого обязательства было достаточно ясным; и если бы это было не так,
смысл его в достаточной мере определялся бы той отдельной статьей, по
которой Англия и Голландия брали на себя обязательство оказать
поддержку «Австрийской династии в том, чтобы вступить во владение и
удержать под своей властью Испанскую монархию в случае смерти Карла
Второго и отсутствия законных наследников». Это обязательство было
двойным и тем самым имело отношение ко всей политической системе Европы,
которая испытывала на себе в равной мере мощь и притязания Франции.
До тех пор принималось во внимание лишь могущество Франции, о ее при*
тязаниях как бы забывали; да и зачем о них было помнить, когда Европа
столь неудачно была организована в политическом смысле, что те
государства, за счет которых она увеличивала свою силу, и их друзья и союзники
каждый раз считали, что сделали достаточно, если приходили к сносному
соглашению с ней. Те, кто не мог отказаться признать нынешнее
положение вещей, едва ли были в состоянии принять эффективные меры против
будущих захватов. Но сейчас, поскольку тревога возросла больше, чем
когда-либо, из-за допущенных Францией актов произвола и ведущихся ею
интриг, из-за ее пренебрежения общественным мнением и усвоенного ею на
протяжении последних двадцати лет повелительного тона, враждебные к
ней чувства накалились, а средства ослабления или, по крайней мере,
ограничения ее могущества возросли. Правители и государства, которые не
придавали значения или способствовали росту этого могущества, что по
очереди делал каждый из них, осознали свою ошибку, осознали
необходимость ее исправить и поняли, что если они не смогут ограничить м^щь

Письмо VIII
109
Франции путем объединения сил, превосходящих ее, будет невозможно
воспрепятствовать успешному осуществлению ею грандиозного замысла,
связанного с Испанским наследством.
Английский двор незадолго до этого согласился содействовать ее
захватнической политике, а король Англии унизился до того, что стал
получать от нее пенсию *. Но это не было национальным преступлением.
Наоборот, нация громко протестовала, когда все это происходило, и едва
Яков отрекся от престола и на него взошел принц Оранский 2, нация со
всем пылом, какой только можно вообразить, вступила в борьбу за общее
дело Европы, за ослабление чрезмерно усилившейся Франции, за то, чтобы
предотвратить ее будущие и отомстить за ее прошлые покушения. Всех
охватил дух мщения, и эта война была столь же войной гнева, сколь и
войной политических интересов. К несчастью, этот пыл не получил ни
надлежащего руководства, ни надлежащей поддержки. Он был безуспешным в
первой из двух войн, последовавших за тысяча шестьсот восемьдесят
восьмым годом 3, и безрассудным в обеих войнах. Я не вхожу в подробности,
касающиеся событий названных войн. Замечу лишь относительно первой:
Рисвикские договоры4 отнюдь не соответствовали целям, которые были
провозглашены, и обязательствам, которые были приняты на себя первым
великим союзом. Мощь Франции, если иметь в виду размеры владений и
прочность ее рубежей, не была доведена до размеров, предусмотренных
Пиренейским договором, и даже до пределов, предусмотренных Нимве-
генским договором5. Правда, она лишилась Лотарингии (с очень
серьезными оговорками) и других местностей на правом берегу Рейна, но затем
император и имперский сейм целиком отдали Франции Страсбург.
Уступки в пользу Испании были велики, но столь же велики были
французские захваты и вторжения на ее территорию со времени Нимвегенского
договора, и она немногого добилась в Рисвике — думаю, что не более
того, что получила ранее в Нимвегене.
Как бы то ни было, все эти уступки (равно как признание короля
Вильгельма, и другие, сделанные Людовиком Четырнадцатым после того,
как он взял Ат и Барселонув уже во время переговоров, принимая во
внимание также потери и частые поражения союзников и тяжелое
положение конфедерации) изумили большинство людей, ибо они не привыкли к
такой умеренности и такому великодушию со стороны этого государя. Но
претензии дома Бурбонов на Испанское наследство не исчезли. Ничего не
было сделано для того, чтобы умерить их, ничего не было подготовлено
для того, чтобы им противостоять; а между тем трон должен был стать
вакантным в ближайшее время, ибо Карл Второй находился в смертельной
опасности. Его смерть была не за горами, а все усилия доброй королевы
забеременеть оставались тщетными. В то время как Лига распалась,
военные силы конфедератов были отведены и многие отряды распущены,
а Франция продолжала находиться под ружьем, ее сухопутные и морские
силы были пополнены и приведены в готовность к боевым действиям в
любом месте, стало ясно, что конфедераты не достигли главной цели
великого союза — ослабления Франции; осуществление ее позволило бы

110
Письма об изучении и пользе истории
выполнить и второе обязательство — передать Испанское наследство
Австрийскому дому.
Что оставалось делать после заключения этого мира? Сама природа
вещей оставляла только три возможности. Одна —оставить всякую мысль
об Испанском наследстве; вторая — прийти к компромиссу с Францией по
поводу этого наследства; третья заключалась в том, чтобы так же, как и
она, подготовиться во время мирной передышки к тому, чтобы в любой
момент начать успешную войну, как только умрет Карл Второй. Первая
означала оставить Испанию, а оставив Испанию,— в известном смысле
оставить всю Европу на милость Франции, ибо, какие бы планы ни составляли
испанцы насчет судьбы своей короны, они были бы совершенно не в силах
противиться Франции, так как император мало что мог сделать без своих
союзников, а Бавария — третий претендент — и того меньше и вообще
могла бы в таком случае посчитать более выгодными для себя переговоры с
Бурбонами, чем с Австрийским домом. Нет необходимости останавливаться
далее на этом вопросе. Что же касается двух остальных возможностей,
которые я буду рассматривать вместе, то следует упомянуть о нескольких
фактах и привести ряд соображений.
Мы, без сомнения, могли бы превзойти французских дипломатов,
используя те же методы, что и они, заключившие мир для того, чтобы
конфедерация распалась, и согласившиеся на немалые уступки с весьма
подозрительной щедростью, чтобы привлечь на свою сторону испанцев; мы
могли бы ждать, подобно им (т. е. в боевой готовности) смерти Карла
Второго, усиливая тем временем отрицательное отношение короля, двора
и народа Испании к притязаниям Франции; мы могли бы содействовать
миру, который в действительности был заключен несколько позже, между
императором и турками 7, и обязать первого, по крайней мере, обеспечить
мир в Венгрии и таким путем и с помощью других средств
подготовиться к войне, которая неизбежно вспыхнула бы после смерти испанского
короля.
Но все меры подобного рода оказались невыполнимы главным образом
из-за императора. Опыт показал, что державы, которые вступали в союз с
ним, должны были быть готовы к тому, чтобы взвалить на себя все
бремя его забот; что Венгрия будет постоянно склоняться в сторону
Франции, так как он не мог решиться ослабить тиранический гнет,
которым он сковал эту страну и Трансильванию, а его министры —
расстаться с присвоенными ими огромными конфискованными имущества-
ми. Но кроме того, те, кто выступал на его стороне, не могли ожидать
от него серьезной поддержки — он приносил им ущерб, лишая многих
преимуществ своими ложными политическими шагами и неумелыми
переговорами.
В то время как смерть Карла Второго ожидали почти со дня на день,
венский двор, казалось, забыл о существовании мадридского двора и о
каких-либо притязаниях на эту корону. Когда в Вену был направлен граф
Гаррах, имперские дипломаты сделали нечто худшее. Испанский король
был готов объявить эрцгерцога Карла своим преемником, он хотел, чтобы

Письмо VIII
111
этого юного принца послали в Испанию; народ был настроен в пользу
Австрии — или же был когда-то и легко мог быть снова настроен так же;
при дворе еще не организовалась партия в поддержку Бурбона и плелась
малозначительная интрига в пользу курфюрста Баварии. Не только сам
Карл мог быть на месте, чтобы получить наследственный трон, но и
германские войска могли быть там, чтобы служить ему защитой, ибо
мадридский двор настаивал на посылке двенадцати тысяч человек из этих
войск и, чтобы не лишиться их, предлагал даже принять неофициальное
участие в расходах по их содержанию, так как у испанцев не могло
вызвать симпатии и не могло не повредить австрийским интересам известие,
что император не согласился взять на себя оплату войск, призванных
гарантировать его сыну владение королевством. Эти предложения
наполовину отвергли, а наполовину обошли, и в ответ на предложение
эрцгерцогу испанской короны имперские советники попросили для него Милан.
Они считали тонким политическим замыслом сохранение итальянских
провинций с тем, чтобы предоставить Англии и Голландии заботу о
Нидерландах, Испании и Индиях. Отклоняя эти предложения, Австрийский дом
в известном смысле отказался от всего наследования; по крайней мере, он
дал Англии и Голландии основания (какие бы обязательства эти
державы ни принимали на себя) отказаться от более трудной задачи ввести
во владение наследством силой, в то время как он мог, но не хотел
предоставить англичанам и голландцам, а также другим союзникам более
легкую задачу защищать унаследованное им владение.
Я сказал, что меры, упомянутые выше, стали неосуществимыми
главным образом из-за императора, но имелись и другие обстоятельства,
связанные с той ситуацией. Упомяну о самом главном, и оно обусловлено
положением нашей страны и позицией нашего народа. Давайте рассмотрим
их с момента восшествия на наш престол короля Вильгельма. На
протяжении всего времени, пока Людовик Четырнадцатый заботился о непомерном
укреплении своей мощи, которая дала бы ему обоснованную надежду на
приобретение в конце концов для его династии испанского королевства,
Англия являлась либо праздным наблюдателем того, что происходило на
континенте, либо слабым и нерешительным союзником в борьбе против
Франции, либо горячим и решительным союзником Франции, либо
пристрастным посредником между нею и державами, объединившимися ради
своей общей защиты. Революция произвела столь же значительную
перемену в нашей внешней политике, как и в наших домашних делах, — и
нация с огромным воодушевлением вступила в войну тысяча шестьсот
восемьдесят восьмого года. Но в ту пору это воодушевление было
безрассудным, самоуверенным и слепым, не получило надлежащего руководства
у себя дома и надлежащей поддержки за рубежом — всего этого я уже
касался. Начиная с четырнадцатого и пятнадцатого столетий мы не вели
длительных войн на континенте, не были тесно связаны с иностранными
коалициями. Тем не менее история Эдуарда Третьего и первых
двенадцати или пятнадцати лет царствования Генриха Шестого могла послужить
нам общим, но тем не менее полезным уроком, извлеченным из далеких

112
Письма об изучении и пользе истории
времен, но применимым к настоящему. То же можно сказать о примере
Генриха Восьмого, который выбрасывал огромные суммы денег ради такой
выгоды, как взятие города, или ради такой чести, как содержание
императора на свои средства, и который впоследствии по договору разделил
Французское королевство с Карлом Пятым, причем достигнутые успехи
настолько не отвечали масштабам всего предприятия, что трудно поверить в
серьезность намерений обоих величеств — императорского и английского.
Если это было действительно так, то оба они стали жертвами
собственной самонадеянности. Но кажется более вероятным, что Генрих Восьмой
был обманут в этом случае великими надеждами, которые возбудил в
нем Карл, чтобы польстить его тщеславию, подобно тому как его
обманул в начале своего царствования его тесть Фердинанд в Наваррской
войне8.
Но эти соображения никому не пришли в голову, как никто из нас не
извлек в достаточной мере уроков Елизаветы, последнего из наших
правителей, игравших значительную роль в международных делах, у кого мы
могли поучиться действовать энергично, но связывать себя обещаниями с
осторожностью и всегда соразмерять нашу помощь с нашими
возможностями и с реальными потребностями наших союзников. Границы Франции
были теперь так укреплены, ее торговля и ее морские силы так возросли,
ее армии стали столь многочисленны, а войска столь дисциплинированы и
приучены к войне и столь воодушевлены длинным рядом успешных
кампаний, что те, кто наблюдал за положением европейских дел, не могли не
видеть, как трудно было ослабить ее мощь. Но, как бы трудно это ни было,
мы были обязаны с любой точки зрения и по самым разным причинам
принять участие в этих усилиях. Но тогда мы должны были бы
действовать с большей прозорливостью и вести себя не с меньшим рвением и
готовностью, но с большей организованностью, осмотрительностью и
наилучшим применением наших усилий. Но те, кто были у власти, были рады
заставить нас действовать любой ценой, и мы приступили к
осуществлению этого великого плана действий (как наша нация имеет обыкновение
делать), подгоняемые, подхлестываемые страстями сегодняшнего дня.
Несколько человек из тех, кто находился тогда на мировой авансцене,
говорили мне, что большинство нашего народа верило и поощрялось к
тому, чтобы верить, что война не продлится долго, если король получит
энергичную поддержку. Сохранилась, насколько я помню, утомительная
речь спикера палаты общин, который смиренно желает его величеству
воспользоваться возможностью отвоевать его старинное герцогство
Аквитанию. Скоро мы пробудились от этих сладких снов. В течение семи или
восьми лет не удавалось поколебать Францию, осажденную со всех сторон;
и после многократных поражений в Нидерландах, куда король Вильгельм
перенес центр тяжести военных действий, его единственным триумфом
стало возвращение Намюра, который за несколько лет до этого был взят
французами. Неудивительно, что, не подкрепляемый успехами за границей,
энтузиазм у нас дома выдохся; так же неудивительно, что недовольство
тех, кто был враждебно настроен к установившейся форме правления,

Письмо VIII
113
сливаясь с недовольством гораздо большего числа тех, кто осуждал
конкретные правительственные меры, возбудило общее недовольство нации,
отягощенной налогами, разоряемой ростовщиками, устрашенной разбоем
на море и опечаленной неудачами на суше. Так как мы всегда впадаем в
крайности, то некоторые хотели бы продолжения войны любой ценой, даже
той, что мы платили; но при таком положении дел и таком состоянии умов
было бы невероятно, чтобы они взяли верх. Те, кому война была выгодна
и кто наживал огромные состояния на общественных нуждах, были не
столь многочисленны и не столь могущественны, как впоследствии.
Денежный интерес не стал еще соперником, способным помериться силами с
земельным интересом как в масштабах нации, так и в пределах
парламента. Крупные корпорации, созданные скорее для поддержки той или иной
партии, чем ради какой-либо действительной пользы нации, стремились
на самом деле и тогда приобрести ту силу и влияние, которые они в
дальнейшем имели в правительственных кругах; но они еще не достигли
такого прогресса в деле распространения коррупции в национальном
масштабе, какого им и двору удалось достичь с тех пор. Короче говоря, взяла
верх другая крайность. Большинство народа столь же сильно желало выйти
из войны, как раньше хотело в нее вступить, за что его, возможно, и не
следует винить, если учесть, как плохо велась война. Но это было еще не
все: ибо когда король Вильгельм заключил мир, наш ранее воинственный
дух стал сразу настолько миролюбивым, что, казалось, мы решили не
вмешиваться больше в континентальные дела, по крайней мере, не поднимать
больше нашего оружия для разрешения споров, которые там могли
возникнуть; в соответствии с этим мы сократили численность наших войск в
Англии до семи тысяч человек.
Однажды, размышляя над этими эпизодами истории, я задумался: что
бы я сделал, если бы в то время был в парламенте? И мне пришлось
признаться самому себе, что я бы голосовал тогда за роспуск армии,
подобно тому как в парламенте следующего созыва я голосовал против
договоров об Испанском наследстве. Я вынужден это признать, потому что
помню, насколько несовершенны были мои представления о европейской
ситуации во время этого чрезвычайного кризиса и в каком неясном свете
видел я тогда подлинные интересы своей страны.
Но, милорд, я признаюсь в этом с некоторым стыдом, потому что
поистине ничто не могло быть абсурднее нашего поведения в то время.
Как? Из-за того, что мы не сломили мощь Франции путем войны, не
оттеснили дом Бурбонов от борьбы за Испанское наследство, не пришли к
компромиссному соглашению с ней по этому вопросу на основе мирного
договора, из-за того, что Австрийский дом не помог сам себе и не дал нам
возможности помочь ему с большей пользой и лучшими шансами на
успех,— должны ли мы были оставить все дело о наследстве беззащитным
перед посягательствами Франции и смириться даже с возможностью, что
эти королевства объединятся? Как? Из-за того, что стало излишним, как
мы недавно убедились, считать себя впредь обязанными по договору или
по законам разумной политики предоставить Австрийскому дому во владе-

114
Письма об изучении и пользе истории
ние все Испанское королевство и защищать это его владение силой
оружия,— должны ли были из-за этого оставить все на милость Франции?
Если мы не должны были этого делать, если мы не должны были идти
по одному из трех путей, которые, как я сказал выше, были перед нами,
и если император не дал нам возможности идти по второму из них с
пользой для дела,— должны ли мы были еще дальше отодвинуть от себя эту
возможность и безоружными ожидать смерти короля Испании? В итоге,
если у нас не было надежды на то, чтобы оспорить у Франции столь
успешно, сколь нам этого хотелось, Испанское наследство, то разве наше
разоружение, показав, что мы вовсе его не будем оспаривать, не закрыло
для нас второй из трех путей, о которых говорилось выше и по которому
пошел король Вильгельм,— путь компромисса с Францией для того, чтобы
предотвратить, если возможно, войну, в которой мы не хотели
участвовать?
Позвольте мне еще чуть продолжить эти размышления и заметить
Вашей светлости, что если бы предложение о приезде эрцгерцога в
Испанию было вовремя принято имперским двором, осуществилось и стало
бы акцией союзников, война, конечно, продлилась бы, но Франция не
могла бы воспрепятствовать проезду принца и его имперских войск;
и, сопровождая их, а также прикрывая побережье Испании и владения
этого королевства в Европе и Америке, наш флот был бы употреблен
лучше, чем в столь многих ничего не значащих операциях, начиная с
битвы при Ла У re * и до конца войны. Франция, конечно, сделала бы
все, что в ее силах, чтобы добиться удовлетворения своих претензий, как
бы плохо они ни были обоснованы. В тот момент, когда она закончила бы
эту войну, мы начали бы другую, требуя достаточной компенсации
императору. И хотя я полагаю, что союзники находились бы во многих
отношениях в более выгодном положении, защищая Испанию, а не нападая на
Францию, все же, предположив, что защита велась бы так же плохо, как и
нападение, и что, следовательно, дожил бы Карл Второй до окончания
этой войны или умер раньше, война должна была бы кончиться тем или
иным разделом, этот раздел был бы произведен самими испанцами. Им
пришлось бы прийти к соглашению с Францией относительно ее прежних
претензий, в то время как они должны были и пришли бы к
соглашению о них с австрийским государем на троне, точно так же, как они
пришли к соглашению (и, возможно, даже гораздо лучше) в связи с
претензиями, которые мы предъявляли к ним, когда у них на троне был
король из дома Бурбонов. Франция не могла бы разбить испанцев и
разгромить их королевство, если бы они были объединены,— а в этом случае
они были бы объединены и получили бы поддержку всей конфедерации;
так же как мы разбили и Францию и их, разгромили их королевство в
одном полушарии и могли сделать это в обоих, когда они были
разъединены и пользовались поддержкой одной только Франции. Франция не
играла бы в таких переговорах той смешной роли, которую играл император
в переговорах, приведших к Утрехтскому миру10, и не заключила бы
худшую сделку из-за того, что пренебрегла ею в свое время.

Письмо VIII
11$
Но поскольку война закончилась именно так, а не иначе (хотя я не
знаю, как бы король Вильгельм мог не отдать корону Испании и все
королевство на милость Людовика Четырнадцатого иным способом, чем пой*
дя на компромисс, чтобы избежать новой войны, которую он никак не был
готов вести), все же несомненно, что, согласившись на раздел их
королевства, мы оставили испанцев в руках у французов. Первый раздел,
вероятно, мог состояться, если бы был жив принц-курфюрст Баварии,
которого французы, а также испанцы гораздо охотнее, чем эрцгерцога, видели:
бы на испанском троне, ибо среди всех партий, на которые был разделен
испанский двор в тысяча шестьсот девяносто восьмом году, когда был
заключен этот договор, австрийская была самой слабой из-за неприязни к
германской королеве и к ненасытности и надменности ее фаворитови.
В Мадриде к французам относились с уважением и благожелательностью;
немцы же начали становиться объектом презрения со стороны
государственных деятелей и отвращения со стороны народа. Принц-курфюрст умер*
в тысяча шестьсот девяносто девятом году. Звезда Австрии, столь роковая
для всех, кто был препятствием для честолюбивых замыслов этого дома,
взошла, как выразился сам курфюрст в приступе охватившего его горя.
Ситуация в связи с этим сильно изменилась. Эрцгерцог должен был, согласно*
второму разделу, получить Испанию и Индии, и испанцы, выражавшие
большое недовольство первым разделом, были выведены из себя вторым.
Вскоре это обнаружилось, ибо второй договор о разделе был подписан в
марте тысяча семисотого года, а завещание было составлено, насколько-
мне помнится, в следующем октябре. Я не буду здесь входить во многие
подробности, касающиеся этих великих событий. Они будут правдиво
изложены и, надеюсь, получат исчерпывающее объяснение в работе, изучить
которую Ваша светлость, весьма вероятно, сможет взяв на себя труд
через какое-то время просмотреть и которую я скорее оставлю вовсе, чем
предоставлю публике. Кое-что еще, тем не менее, надо сказать, чтобы
продолжить и завершить этот краткий очерк последнего периода новой
истории.
В то время Франция увидела, в чем состоит ее преимущество, и,
несомненно, сумела им воспользоваться, хотя и не тем способом и не в техг.
обстоятельствах, о которых говорят некоторые лживые составители
мемуаров и анекдотов. Она направила одного из наиболее способных людей
своего двора, маршала Аркура, к мадридскому двору и оговорила во втором
договоре о разделе 12, что при жизни Карла Второго эрцгерцог не
появится ни в Испании, ни в Миланском герцогстве. Она хотела иметь
возможность выбирать между договором и завещанием. Признание завещаниям
разрушило все, что предпринял король Вильгельм. Он настолько же не
был готов к войне, как и тогда, когда заключал договоры ради ее
предотвращения; и если, заключая их, он имел в виду (как подозревали
некоторые умные, но слишком вдающиеся в тонкости люди и чему я,
признаюсь, не вижу основания верить) лишь отсрочку, вследствие трудности их.
выполнения, и возможность подготовиться к началу военных действий,
когда смерть короля Испании взбудоражит человечество и выведет его собст-

//б
Письма об изучении и пользе истории
венных поданных из состояния пассивности и пренебрежения
заграничными интересами; если это было так, то здесь его также ждало
разочарование, ибо Франция овладела всем королевством немедленно и при
всеобщем согласии, во всяком случае, кандидатура герцога Анжуйского
сопротивления не вызвала. Из этих наблюдений или довольно очевидных
намеков (изложенных, боюсь, несколько неясно) следует, что ослабление
французской мощи и закрепление Испанского наследства исключительно
за Австрийским домом были двумя целями, от которых король
Вильгельм, находясь во главе Британского и Голландского государств и во
главе величайшей конфедерации, какую только видела Европа, был
вынужден отказаться. Все приобретения, которые Франция считала нужным
сохранить ради поддержания своей мощи, были оставлены за ней по Рисвик-
скому договору; и король Вильгельм признал — во всяком случае,
косвенно — притязания дома Бурбонов на Испанское наследство, так же как
Людовик Четырнадцатый признал в такой же форме притязания
Австрийского дома в договорах о разделе Испанского наследства. Странная
ситуация, когда не осталось никакого другого средства подготовиться к
событию, очевидно, столь близкому и имеющему столь большое значение,
как смерть короля Испании, кроме раздела его королевства без его
согласия и без его уведомления!
Если король Вильгельм не совершил бы этого раздела, его совершил
бы император, столь же не принимая при этом во внимание ни интересы
торговли, ни границы семи провинций и общеевропейскую систему, как
это он продемонстрировал, когда заключил уже упоминавшийся тайный
договор с Францией в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году. Венские
министры обладали достаточной ловкостью, чтобы намекнуть французским
на желательность сепаратного договора, больше отвечающего их общим
интересам, чем участие его императорского величества в договоре о
разделе. Однако версальские дипломаты весьма здраво рассудили, что раздел,
произведенный совместно с Англией и Голландией, будет более
эффективным, нежели любой другой, если ему суждено вообще осуществиться и что
такой раздел будет ничуть не менее целесообразен, чем таковой же,
проведенный совместно с императором, для того чтобы снабдить аргументами
французских эмиссаров и побудительными мотивами — испанских
дипломатов, если удастся добиться завещания в пользу Франции. Я повторяю
вновь: не знаю, что еще мог сделать король Вильгельм в тех
обстоятельствах, в каких он оказался после тридцатилетней борьбы, кроме того, что
он сделал; я не знаю также и того, как мог он сделать то, что сделал,
в особенности после недовольства, высказанного испанцами, и яростного
меморандума, представленного Каналесом после заключения первого
договора о разделе13, не понимая, что следствием этого будет завещание в
пользу Франции. Он находился в наихудшей из всех политических
ситуаций, в такой, когда не существует ни одного приемлемого выхода, и в
результате предоставил двум нациям, во главе которых он стоял столько
времени, воевать или вести переговоры самим или совместно с их союзниками
по собственному усмотрению.

Письмо VIII
117
Когда завещание было сделано и признано, Людовик Четырнадцатый
выиграл, а враждебные ему державы проиграли по всем важным пунктам,
имеющим материальное и престижное значение, которые они имели в виду
в течение более чем сорока лет, т. е. с начала настоящего периода. Актеры
поменялись ролями в ходе последовавшей трагедии. Держава, которая так
долго и так жестоко нападала на Испанское королевство, теперь должна
была его защищать. Давайте посмотрим, как это произошло; а чтобы мы
могли видеть яснее и лучше судить обо всем, что произошло со времени
смерти Карла Второго до Утрехтского мира, вернемся назад к моменту его
смерти и рассмотрим обстоятельства, которые создали это сложное
запутанное положение, с трех точек зрения — с точки зрения права, политики
и силы.
Право наследования испанской короны, несомненно, принадлежало бы
детям Марии Терезы, т. е. дому Бурбонов, если бы это право не было бы
аннулировано торжественными отречениями, столь часто упоминаемыми.
Претензии Австрийского дома основывались на этих отречениях, на
ратификации их Пиренейским договором и подтверждении их завещанием
Филиппа Четвертого. Претензии дома Бурбонов базировались на
предположении — не более того, и к тому же неосновательном,— что указанные
отречения по своей природе недействительны. В этом заключалась суть
споров о праве при жизни Карла Второго, и она осталась бы неизменной
даже после его смерти, если бы отречения остались непоколебленными,
если бы его завещание, как и завещание его отца, подтвердило их и
оставило корону Австрийскому дому в качестве преемника. Но завещание Карла
Второго, аннулирующее отречения, лишило австрийские притязания их
единственного основания, ибо каким бы путем этот акт ни был получен,
он имел такую же законную силу, как и тот, что был оставлен его отцом
и был подтвержден единодушным согласием испанского народа на
принятое им новое решение судьбы этой короны. Примем за само собой
разумеющееся (как, я думаю, и следует сделать), что истинные наследники не
могли возражать против отречений, которые были, если можно так сказать,
условием их появления на свет; но Карл Второй, конечно, имел полное
право изменить порядок наследования в соответствии с естественным
правом и устройством этого королевства, после того как появились на свет
истинные наследники, подобно тому как Филипп Четвертый вынужден был
изменить его — в разрез с этим правом и этим устройством — до того, как
они родились, или в любое другое время. Словом, он имел такое же
неоспоримое право порвать с Пиренейским договором и отбросить его в этом
пункте, как его отец — заключить его; так что когда отречения были
аннулированы той стороной Пиренейского договора, которая их
провозгласила, они более не могли рассматриваться как обязательные для нее,
согласно этому же договору. Единственным нерешенным вопросом между
соперничающими домами в том, что касается права, остался следующий:
обязывают ли Людовика Четырнадцатого принятые им на себя обязательства
по договору о разделе соблюдать условия последнего из них во что бы
то ни стало, тем самым лишив свою династию наследства, которое было

118
Письма об изучении и пользе истории
для нее открыто королем Испании и которое испанская нация предложила
ей; или же они предоставляют ему возможность отказаться от соглашения,,
которое он заключил, на основаниях, которые в тот момент были
спорными, а теперь стали безусловными? Можно сказать и говорилось, что так
как договоры о разделе имели абсолютный характер и не предусматривали
исключения или условия, связанного с каким-либо решением короля
Испании относительно порядка наследования, которое он принял или мог
принять в пользу Бурбонов или Австрии, то сделанный в его завещании
выбор в пользу герцога Анжуйского не мог затронуть обязательств, совсем*
недавно принятых на себя Людовиком Четырнадцатым при заключении до«*
говоров, и не позволял отойти от буквального их выполнения. С точки
зрения строгих принципов справедливости это так; но я отдаю себе
отчет в том, что ни одна из держав, которые столь громко обличали
предательство Франции в этом случае, не была бы сама более скрупулезна в
сходной ситуации. Вспомнили бы об изречении summum jus est summa
injuria *, и жесткая буква договоров была бы смягчена справедливым
истолкованием их духа и целей. Кроме всего прочего, его императорское
величество не имел в этом случае ни малейшего права осуждать Францию,
потому что если бы у его династии отобрали все владения, которые были
приобретены путем нарушения обещания и средствами, куда более
худшими, чем признание действительности завещания,— даже если допустить,,
что все гнусные обстоятельства, приписываемые поведению Франции,
имели место, то Австрийская династия рухнула бы с высот ее теперешнего
величия, очутившись в том скромном положении, в котором она находилась
два или три столетия назад. В частности, император, который постоянна
отказывался примкнуть к договорам о разделе или подчиниться решениям,,
которые в них содержались, не имел ни малейшего благовидного предлога
возражать Людовику Четырнадцатому, который отказался от них.
Так, я полагаю, обстояло дело с вопросом права наследования в
момент смерти Карла Второго. Было бы в одинаковой мере глупо пытаться
установить, правы ли испанцы, независимая нация, желая самостоятельно
решить вопрос о престолонаследии либо соглашаясь принять государя,
которого призвал их умирающий монарх, или же правы Англия и Голландия
в своем стремлении определить порядок престолонаследия, разделить и
раздробить это королевство на несколько частей. Одно слишком очевидно,
а другое слишком абсурдно, чтобы требовать какого-либо доказательства.
Однако достаточно сказано относительно права [наследования],
которое в действительности мало соблюдалось любой из партий, прямо или
косвенно заинтересованных в исходе этих дел. Соблюдались только
частные интересы, и те преследовались в той мере, в какой это диктовалось
честолюбием, страхом, ненавистью и тщеславием: я имею в виду
честолюбивые замыслы двух династий, соперничающих за превосходство в
могуществе, страх Англии и Голландии перед тем, как бы превосходство той
или другой не стало слишком большим, негодование Испании по поводу
* «Высшая законность — это высшее беззаконие» 14 (лаг.).

Письмо VIII
119
планируемого договорами раздела этого королевства, и тщеславие этой
нации, как и государей из дома Бурбонов, ибо подобно тому, как
тщеславие, соединенное с негодованием, вызвало к жизни завещание, так
тщеславие сыграло немалую роль в том, что это завещание было признано
действительным.
Рассмотрим теперь ту же самую ситуацию с точки зрения политики.
Политика испанских дипломатов заключалась в следующем. Они не могли
выносить мысли о том, что их королевство должно быть разделено, и этот
принцип ясно выражен в завещании Карла Второго, где он заклинает
подданных не допустить расчленения или умаления королевства, основанного
его предшественниками с такой славой. Слишком слабые для того, чтобы
предотвратить это расчленение собственными силами, слишком хорошо
осведомленные о небольших силах и мелких целях венского двора, в то время
как их старые союзники выступили с намерением добиться этого
расчленения даже с помощью оружия, они могли, имея в виду этот принцип,
сделать лишь одно: помешать Франции выполнить обязательства, взятые
ею по договорам о разделе, передав все королевство правителю из дома
Бурбонов. Сколько бы ни говорить о переговорах Франции с целью
добиться завещания в свою пользу и в то же время сохранить в резерве
те выгоды, которые сулили ей договоры о разделе в случае, если бы
такого завещания она не смогла бы добиться, и хотя я убежден, что маршал
Аркур, который помог получить это завещание, так же заигрывал с
Людовиком Четырнадцатым, как и маршал Таллар, который вел переговоры о
разделе, все же ясно, что признание завещания не было шагом,
единодушно принятым в Версале, когда умер испанский король. Дипломаты в
Версале стояли перед альтернативой: если не входить сейчас в аргументы
каждой из сторон, то она заключалась в том, что придерживаться
договоров было выгодно Франции, признание завещания было выгодно дому
Бурбонов. Те, чье мнение имело вес в государственных советах Испании, и те,
кто так же мало любил династию Бурбонов или французскую нацию, как и
их отцы, говорили в то время, что если бы Англия и Голландия не
образовали конфедерацию и не начали войну, они заставили бы Филиппа
Пятого быть таким же хорошим испанцем, как любой из предыдущих
Филиппов, и не потерпели бы влияния французских дипломатов на политику
их правительства; но что мы отдали их целиком в руки Франции, начав
войну, так как, нуждаясь в армиях и флоте этой державы для своей
защиты, они не могли не подпасть под ее влияние, пока существовала эта
нужда. И действительно, мы видели, что влияние Франции длилось только
до этого времени.
Но, несмотря на это, следует признать, что война была неизбежна.
Немедленное обеспечение безопасности границ и торговли, предупреждение
союза двух королевств когда-либо в будущем и сохранение, хотя бы до
известной степени, равенства на чашах весов, взвешивающих силу, были
слишком важны для Англии, Голландии и остальной Европы, чтобы
поставить их в зависимость от умеренности французов и энергии
испанских дипломатов монарха из Французского дома. Если бы дело сводилось

120
Письма об изучении и пользе истории
только к удовлетворению Австрийского дома, к чьим правам Англия и
Голландия не выказывали большого уважения тогда, когда они были
лучше обоснованы, чем после появления завещания, то капля пролитой крови
или сумма в пять шиллингов на ссору были бы слишком большой
расточительностью. Но это была именно та чаша, на которую в общих интересах
было бросить как можно больше тяжести из чаши Бурбонов. И поэтому
Ваша светлость увидит, что, когда в Голландии были начаты переговоры с
д'Аво о предупреждении войны или, скорее, с нашей стороны — о
выигрыше времени, чтобы к ней подготовиться, в связи с чем голландцы и мы
признали Филиппа королем Испании, важнейшим пунктом, на котором мы
настаивали, было требование предоставить разумное возмещение
императору в связи с его претензиями, основанными на договоре о разделе. Мы не
могли поступить иначе. И Франция, предложившая сделать Рисвикский
договор основой будущего соглашения, не могла, после того как она
признала завещание, согласиться на то, чтобы за основу был принят договор о
разделе, и тем самым не могла не выступить против любого раздела или
расчленения Испанской монархии. Я не должен был бы говорить больше о
других требованиях Англии и Голландии, если бы не хотел указать Вашей
светлости, что в этот момент был использован тот же трюк (чтобы
осложнить переговоры, которые не могли быть успешными по другим
причинам), какой был использован в ходе войны английскими и
голландскими министрами для срыва переговоров, которые могли бы и должны были
быть успешно завершены. Требование, которое я имею в виду,
заключается в «свободе не только истолковывать предложенные условия, но и
изменять их в ту или иную сторону в ходе переговоров». Я не помню слов,
но смысл таков, и такова была цель конфедератов в обоих случаях.
В первом король Вильгельм решил начать войну по всем правилам
хорошей политики, так как не мог добиться — более того, так как Франция
не могла допустить в этой ситуации, не будучи принуждена к этому
войной,— того, что он был обязан этими самыми правилами требовать.
Поэтому он стремился достичь переговорами, если их можно так называть, лишь
соблюдения формы и внешних приличий, а возможно, как многие
подозревали, и выигрыша во времени, чтобы подготовиться, как я только что
намекнул, за границей и дома. Многое благоприятствовало его
приготовлениям за границей. Тревога, возникшая в связи с признанием завещания,
усиливалась с каждым шагом, который предпринимала Франция, чтобы
обеспечить его выполнение. Например, неожиданное нападение и захват в
плен в одну ночь и в один и тот же час голландских войск,
размещенных в гарнизонах испанских Нидерландов15, не могло быть объяснено
необходимостью привести эти области к повиновению Филиппу и не могло
быть смягчено немедленным освобождением этих войск. Впечатление,
произведенное этим событием, во многом было таким же, какое производили
нападения и захваты Франции в ходе предыдущих узурпации. Никто не
знал тогда, что верховное руководство десятью провинциями будет
передано курфюрсту Баварии, но все видели, что более не существовало границ
между Францией и семью провинциями.

Письмо VIII
121
У нас дома настроение народа решительно переменилось в пользу
войны с Францией после смерти Якова Второго из-за того, что Людовик
Четырнадцатый провозгласил своего сына королем Англии 1в. Я знаю, что
было сказано в извинение этого шага, сделанного, как я думаю,
вследствие женской назойливости, но игнорировавшего общественное мнение,
подлинные интересы Франции в этой ситуации и подлинные интересы
провозглашенного таким путем государя — в любых обстоятельствах.
Говорилось, что Рисвикский договор обязывал его христианнейшее величество
только к тому, чтобы не мешать королю Вильгельму беспрепятственно
пользоваться своими владениями; он мог без малейшего нарушения этого
договора провозгласить принца королем Англии — в соответствии с
политической казуистикой французов и по примеру Франции, которая не
вменяет в вину другим державам то, что они находятся в сношениях с
королями Англии, хотя короли Англии сохраняют титулы королей Франции,
а также по примеру Испании, которая не высказывает жалоб на то, что
другие государства находятся в сношениях с королями Франции, хотя
короли Франции сохраняют титул королей Наваррских. Но помимо того, что
эти примеры неудачны, ибо ни одна из других держав не признает
формально короля Англии французским королем и короля Франции —
королем Наварры, каким образом могли бы французы оправдать этот шаг?
Разве могли они оправдать его, ссылаясь на то, что строго
придерживались буквы одной из статей Рисвикского договора вопреки ясному смыслу
этой статьи и вопреки всему духу договора и в то же время одобряя
признание завещания под предлогом, что они придерживались
предполагаемого духа и общего направления договоров о разделе, вопреки букве,
специально оговоренным обязательствам и общей цели этих договоров?
Этот эпизод в политике Людовика Четырнадцатого может, по
справедливости, показаться тем более удивительным, что в то же время в
большинстве других случаев, иногда к своей невыгоде, он действовал осторожно,
стремился успокоить умы своих соседей, примирить Европу с возвышением
своего внука и избегать какой-либо демонстрации начинающейся вражды.
Хотя король Вильгельм решился начать войну против Франции и
Испании, все-таки та же самая хорошая политика, которая побудила его
начать войну, побудила его также не втягиваться в нее слишком глубоко.
Обязательство, принятое великим союзом в тысяча семьсот первом году,
гласит: «Предоставить справедливое и приемлемое возмещение его
императорскому величеству за отказ от претензий на Испанское наследство и
достаточное обеспечение безопасности владений короля Англии и
Генеральных Штатов и мореплавания и торговли их подданных, и
предотвратить объединение двух монархий — Франции и Испании». Как король
Англии и как статхаудер Голландии, он не мог брать и не брал на себя
большего. Возможно, что среди политиков-теоретиков можно обсуждать
вопрос, в какой мере равновесие сил в Европе обеспечивалось планом
раздела, который предусматривался договорами, в особенности последним
из них, лучше, чем тем планом, который был провозглашен великим
союзом целью войны? Я думаю, что для такого обсуждения мало почвы, как я

122
Письма об изучении и пользе истории
позже буду иметь возможность показать более ясно. Здесь же скажу
только, что целью войны, которую король Вильгельм замышлял, а королева
Анна вела, был раздел, по которому принц из дома Бурбонов, уже
признанный нами и голландцами в качестве короля Испании, должен был быть
оставлен на троне этой расчлененной монархии. Мудрость этих дипломатов
говорила им, что европейский мир мог быть восстановлен и обеспечен на
этой основе и что свобода Европы окажется вне опасности.
Чаши весов могущества никогда не будут полностью уравновешены,,
а сама точка равновесия никогда не будет различима и не возникнет
необходимости в ее различении. В этом, как и в других человеческих
делах, достаточно того, чтобы отклонение не было слишком большим. В
какой-то степени оно всегда будет. Постоянное внимание к этим
отклонениям поэтому необходимо. Когда они малы, их увеличение можно легко-
предотвратить своевременными усилиями и предосторожностями, которые
подсказывает хорошая политика. Но когда они становятся большими из-за
отсутствия такого рода усилий и предосторожностей или в силу
непредвиденных обстоятельств, требуются более энергичные меры и более
значительные усилия. Но даже в таких случаях надо серьезно разобраться вс*
всех обстоятельствах, из которых складывается конъюнктура, чтобы в
результате неудачного нападения отклонение не усилилось и мощь, которая
уже представляется чрезмерной, не стала бы еще большей, а в результате
удачного нападения, когда одна из чаш весов пустеет, другая не стала бы
перевешивать слишком сильно. В таких случаях тот, кто размышлял о
происходивших в прошлом необыкновенных переворотах, которые производит
время, и постоянных приливах и отливах общественных, равно как и
частных, успехов и неудач, касающихся королевств и государств в той же мере„
что и тех, кто руководит ими или кем руководят в них, будет склонен
считать, что, если при помощи войны чаши весов могут быть возвращены
почти, хотя и не вполне, в то же положение, в котором они находились
до этого сильного отклонения, все остальное можно предоставить случаю и
той выгоде, которая может быть из него извлечена хорошей политикой.
Когда Карл Пятый находился на вершине могущества и в зените славы,
когда король Франции и папа одновременно были его пленниками 17,
следует признать, что, если сравнить его положение с положением его
соседей, они должны были испытывать по меньшей мере такой же страх по
отношению к нему и к Австрийскому дому, какой испытывали соседи
Людовика Четырнадцатого по отношению к нему и к дому Бурбонов, когда
после всех его успехов один из его внуков был посажен на испанский
трон. И все же среди всех пунктов соглашений, заключенных участниками
лиг против Карла Пятого, я не помню, чтобы было когда-нибудь
оговорено, что «мир не должен заключаться, пока он продолжает быть
императором и королем Испании и пока какой-либо австрийский государь имеет
возможность возложить на свою голову одновременно имперскую и
испанскую короны».
Если Вы, Ваша светлость, проведете сопоставление, то обнаружите, что»
различие в некоторых обстоятельствах не мешает привести этот пример для

Письмо VIII
123
данного случая. Карл Пятый был императором и королем Испании, но ни
Людовик Четырнадцатый не был королем Испании, ни Филипп Пятый —
королем Франции. В первом случае имело место то, повторения чего
можно было опасаться в другом. Это произошло, и с полным основанием
можно было опасаться, что так случится вновь и что имперская и
испанская короны не только останутся в одной семье, но и окажутся на одной
и той же голове, ибо приняты были меры, чтобы обеспечить их
наследование Филиппом, сыном Карла. Тем не менее мы не увидим, чтобы
сформировалась конфедерация, взяты были обязательства или объявлена война
для уничтожения или предотвращения этого великого зла. Государи и
страны Европы довольствовались тем, что противились планам Карла
Пятого и время от времени — но не постоянно — ограничивали рост его
могущества, насколько этого требовали их интересы или заставляла
необходимость. Они делали, возможно, слишком мало в противовес ему, а иногда
слишком много в его интересах; но, если они делали слишком мало в одном
отношении, время и случай довершали остальное. Разнообразие
притязаний и владений породили противоположные интересы внутри Австрийского
дома, и после отречения Карла Пятого империю унаследовал его брат, а не
сын18. Австрийская династия разделилась на германскую и испанскую
ветви; и если обе ветви оказывали взаимное влияние друг на друга и
зачастую преследовали общие интересы, то это продолжалось только до тех
пор, пока одна из них не утратила своего могущества, вторая же стала
скорее стремиться к нему, чем обладать им. Короче говоря, Филипп был
вытеснен с императорского трона в результате столь естественного хода
причин и следствий, коренящихся не только в условиях тогдашней
Германии, но и в династических интересах, что если бы был заключен
договор о низложении его с императорского трона в пользу Фердинанда, то
можно считать с большой долей вероятности, что такой договор был бы
успешно реализован.
Предосторожность, о которой я упомянул выше и которой пренебрегли
в этом случае без какого-либо вреда для общего дела Европы, не была
забыта во времена великого союза тысяча семьсот первого года. Ибо одна
из целей войны, объявленной им, заключалась в том, чтобы принять
эффективные меры безопасности против возможного объединения корон
Франции и Испании. Завещание Карла Второго защищало от этой
возможности; и согласие с великим принципом предотвращения концентрации
слишком обширных владений и слишком большой власти в руках Бурбонов
или Австрийской династии было получено, казалось, от всех сторон, так
как в договоре о разделе были предусмотрены меры предосторожности
против объединения имперской и испанской корон.
Король Вильгельм был в достаточной мере уязвлен Францией. Его
старое нерасположение к ней было сильным и достаточно обоснованным. Он
потерпел поражение в войне и в переговорах и был лично оскорблен ею.
Англия и Голландия были в достаточной мере возбуждены и встревожены,
и не было недостатка в людях, даже на нашем острове, готовых одобрить
любые обязательства, которые мы приняли бы на себя, направленные про-

124
Письма об изучении и пользе истории
тив Франции и Испании и в защиту интересов Австрийского дома, хотя
наши национальные интересы страдали меньше, чем любой из держав,
принявших участие в войне, как тогда, так и впоследствии. Но этот
государь был далек от того, чтобы брать на себя больше, чем того требовали
частные интересы Англии и Голландии и общие интересы Европы. В
рассуждениях такого рода обиде, как и привязанности, нет места.
Участвовать в низложении Филиппа из-за неприязни к Людовику
Четырнадцатому было бы решением, достойным Карла Двенадцатого, который принес в
жертву мщению свою страну, свой народ и в конце концов самого себя 19.
Участвовать в завоевании Испанского королевства для Австрийского дома
или сделать в пользу этой династии хотя бы один шаг сверх тех, что были
необходимы, чтобы поддерживать соперничество этой династии с другой,
значило бы, как я уже намекал, играть роль вассала, а не союзника.
Первое означает отдавать в залог свою страну и разорять своих подданных
ради интересов сюзерена, а возможно, и ради его причуды или страсти;
второе же означает идти не далее того, что продиктовано его
собственными интересами, и вести войну не ради интересов другого и даже не ради
собственных, если они являются отдаленными и условными, как если бы он
воевал pro aris et f ocis *— за свою религию, свободу и собственность.
В соответствии с этими принципами хорошей политики мы вступили в
войну, начавшуюся после смерти Карла Второго, но мы вскоре отошли от них,
как я буду иметь случай показать, обсуждая положение вещей в этой
исключительной ситуации с точки зрения силы.
Позвольте мне вспомнить здесь то, что я уже сказал где-то: те, кто
находился на идущей вниз чаше весов, измеряющих соотношение сил, нелегко
и не скоро отступаются от привычных представлений о своем
превосходстве над соседями, как и от самоуверенности, которая порождается этими
представлениями. С тысяча шестьсот шестьдесят седьмого года до конца
этого столетия Франция постоянно была под ружьем, и оружие ее не знало
поражений. Она выдержала войну в одиночку против главных государств
Европы, объединившихся против нее, и закончила эту войну с выгодой
для себя по всем статьям как раз перед смертью короля Испании. После
заключения мира она продолжала держать наготове военные силы на суше
и на море. Она увеличила военную мощь, в то время как другие нации
уменьшили свою, и была готова к тому, чтобы защищаться или нападать
на соседей, тогда как после роспуска конфедерации те были не в
состоянии напасть на нее и плохо подготовлены к защите. Франция и Испания
имели теперь одну общую цель. Курфюрсты Баварии и Кёльна
поддерживали ее в Германии; герцог Савойский был союзником, а герцог Мантуан-
ский — вассалом обеих корон в Италии. Одним словом, внешне это
выглядело устрашающе; и если сомнение в своих силах побудило Англию и
Голландию прийти к компромиссу с Францией по поводу раздела
Испанского наследства, то, казалось, есть еще большее основание для такого
сомнения после того, как было признано завещание, а все Испанское ко-
* «за алтари и домашние очаги» (лаг.).

Письмо VIII
125
ролевство мирно и охотно подчинилось Филиппу и были приняты все меры
для того, чтобы обеспечить ему это владение. Явления такого рода могли
произвести впечатление. И они произвели их, и больше всего — на самих
французов, вступивших в войну с большой самоуверенностью и
одушевлением, когда они, как можно было этого ожидать, убедились в ее
неизбежности. Тем не менее мощь Франции, хотя и чрезвычайно большая, не была
столь велика, как считали французы и как этого требовали предпринятые
ими военные усилия. Взятое ими на себя обязательство сохранить все
испанское королевство под властью Филиппа было выше их сил. Наше
обязательство — предоставить Австрийскому дому некоторые пограничные
территории этого королевства — не находилось в таком же несоответствии
с нашими силами. Если я говорю с такой уверенностью, то нет основания
обвинить меня в самонадеянности, ибо, как бы ни были спорны эти
вопросы, когда они являлись предметом политических предположений, они
перестали быть таковыми, и мое суждение продиктовано опытом.
Франция бросила свою судьбу на опускающуюся чашу весов, когда она
признала завещание. Ее чаша продолжала опускаться в ходе всей войны и
во время мира могла быть оставлена на столь низком уровне, как этого
требовали подлинные интересы Европы. Оказалось верным то, что я,
помню, услышал от герцога Мальборо еще до того, как он отправился в
тысяча семьсот втором году, чтобы принять на себя командование армией в
Нидерландах. Французы очень просчитались, если полагали, что
соотношение сил между их войсками и войсками противников такое же, как и в
предыдущие войны. Те, кто выступил против них в этих войнах, вначале
были по большей части новичками, англичане в особенности, но они, если
я могу так сказать, закалились в поражениях. Они стали опытными
солдатами к моменту заключения Рисвикского мира, и хотя многие были
демобилизованы, все же их демобилизовали недавно, так что даже из них легко
было создать новые формирования, и воинский дух, который был высок у
всех, не исчез.
Конфедераты располагали более значительными людскими резервами,
чем обе короны, отсюда неизбежно следовало, что в ходе ведущейся
широким фронтом долгой и кровопролитной войны первые окажутся в
лучшем, а вторые — в худшем положении. Я считаю, что так и произошло,
и, если мне не изменяет память, французам пришлось в очень скором
времени посылать рекрутов в свои армии, как если бы они посылали
рабов на галеры. Мне не подобает брать на себя задачу сравнивать тех, кто
должен был возглавлять советы и командовать армиями в том и другом
лагере. Жизнь показала, что если Франция могла противопоставить
конфедерации Конде, Тюренна или Люксембурга, то конфедераты с такой же
уверенностью могли противопоставить ей Евгения Савойского, Мальборо
или Штаремберга 20.
Но есть одно соображение, которое я не могу не высказать. Союзы
были заключены, доля участия каждого определена, и время для открытия
военных действий приближалось, когда умер король Вильгельм. Это
событие не могло не произвести известного замешательства в одном стане и не

126
Письма об изучении и пользе истории
возбудить надежд в другом, ибо, хотя в целом он вел войну неудачно,
■его считали единственным главой союза, кто способен сплотить воедино
формировавшуюся конфедерацию; и насколько боялись его французы при
жизни, обнаружилось за несколько лет до того, как они выразили
необычайную и неприличную радость, получив ложное известие о его смерти.
В скором времени выяснилось, сколь напрасны были страхи одних и
надежды других. После его смерти герцог Мальборо встал во главе армии
и фактически во главе конфедерации, в которой он, новый и частный
человек, подданный, приобрел благодаря своим достоинствам и умелому
руководству более решающее влияние, чем то, каким обладал король
Вильгельм благодаря высокому рождению, признанному авторитету и даже
короне Великобритании 2i. Не только более сплоченным и целостным стал
огромный механизм великого союза, но это целое было приведено в более
«быстрое и энергичное движение, и вместо вялых или кончавшихся
катастрофами кампаний мы увидели, как все театры военных действий пришли
в энергичное движение. Все те, на которых он являлся лично, и многие из
тех, где он выступал не непосредственно, а как вдохновитель, были
свидетелями поистине триумфальных успехов. Я с удовольствием пользуюсь
возможностью, чтобы воздать должное этому великому человеку, чьи
слабости я знал, чьими добродетелями восхищался и чью память как
величайшего полководца и величайшего государственного деятеля из всех,
каких имела наша страна и, возможно, любая другая, я чту.
Но, кроме того, наблюдение, сделанное мной, касается нашего
предмета, так как помогает указать Вашей светлости на справедливость того, что
я сказал выше, а именно: что Франция взвалила на себя непосильную
задачу, попытавшись сохранить Испанское королевство целиком во владении
Филиппа, и что мы предприняли не больше того, что соответствовало
нашим силам, взявшись ослабить это королевство, находившееся в руках
монарха из дома Бурбонов, путем его расчленения, так как неудачное
стечение обстоятельств и еще худшее руководство не позволили нам вырвать
»его из этих рук. Можно сказать, что большой успех конфедератов в
борьбе против Франции доказывает, что не их войска и национальная мощь,
а их полководцы превосходили французских; что с теми же войсками,
с которыми она потерпела поражение, она могла одержать победу; что
«ели бы это произошло, или если военное счастье переходило от стороны
к стороне, или если бы оно не отвернулось так решительно от нее в
Германии, Нидерландах и Италии, как это произошло в Испании, то ее сил
•оказалось бы достаточно, а сил конфедерации — недостаточно.
Многое можно сказать, чтобы опровергнуть эти рассуждения. Я
ограничусь одним. Франция не могла бы долго предпринимать даже те
неудачные усилия, которые она делала, если бы Англия и Голландия
осуществили то, что они, бесспорно, были в состоянии осуществить, если бы, кроме
разграбления, я не говорю — завоевания, испанской Вест-Индии, они
воспрепятствовали проникновению французов в Южное море, которое
совершалось ежегодно в ходе всей войны без малейшего для них ущерба и
откуда во Францию ввозилось столько серебра и золота, сколько было во

Письмо VIII
127
всем этом королевстве. И при таком огромном и постоянном притоке дра*
гоценностей Франция практически дошла до банкротства перед
окончанием войны. Насколько раньше это произошло бы, если бы она не имела
этого пополнения? Признание самой Франции — аргумент в мою пользу.
Она призналась в неспособности продолжать начатое ею, когда в тысяча
семьсот шестом году стала просить о мире. Она сделала все возможное,
чтобы оправдать надежды испанцев и сохранить в целости их королевство.
Когда жизнь показала, что это — не в ее силах, она сочла, что имеет
оправдание перед испанской нацией, если согласится на раздел, и была
готова заключить мир с союзниками на основе принципов великого союза.
Но подобно тому как Франция, по-видимому, обольщалась, пока жизнь
не заставила ее покончить с предприятием, превышавшем ее силы, так Выр
Ваша светлость, увидите, что ее противники в свою очередь стали
обольщаться, строить планы и брать на себя обязательства, превышавшие их
силы. Великобритания была вовлечена в эти обязательства шаг за шагом,
ибо я не помню какой-либо парламентской декларации о продолжении
войны (до той поры, пока Филипп не будет низвержен с трона) раньше
тысяча семьсот шестого года; тогда же такую декларацию сочли
необходимой, чтобы поддержать решение наших министров и союзников отойти от
принципов великого союза и в качестве целей войны провозгласить не
только умаление мощи Франции, но и завоевание Испанского королевства.
Этот новый план был принят, и мы начали действовать в соответствии с
ним за два года до того, когда был заключен мир с Португалией и
когда эрцгерцог Карл, ныне император 22, был послан вначале в
Португалию, а впоследствии — в Каталонию и был признан, и получил поддержку
в качестве короля Испании.
Когда Ваша светлость внимательно познакомится с эпизодами тех
времен, о которых здесь идет речь, и обдумает ход и события великой
войны, которая разразилась после смерти короля Испании Карла Второго и
завершилась Утрехтским и Раштаттским договорами23, Вы обнаружите»
что для того, чтобы составить правильное суждение в целом, Вам следует
чрезвычайно внимательно рассмотреть ту огромную перемену, которую
принес с собой новый план, о котором я упоминал, и сравнить его с
планом великого союза по отношению к общим интересам Европы и
частным интересам Вашей собственной страны. Никто не будет отрицать, ибо»
отрицать это невозможно, что все цели великого союза могли быть
достигнуты в результате заключения мира в тысяча семьсот шестом году»
Нет необходимости напоминать о событиях этого и предшествующих лет
войны. Не только французские войска терпели поражения со всех сторон,
но и внутреннее положение этого королевства стало более критическим*
чем когда-либо раньше. Она все же продолжала вести войну, но шаталась
и задыхалась под ее бременем. Наше же положение — я говорю о
Великобритании — было далеко не так плохо, но бремя войны возрастала
ежегодно. Было очевидно, что оно будет увеличиваться, и не менее
очевидно, что наша нация не в состоянии нести его без того, чтобы не
оказаться вскоре в отчаянном положении и запутаться в таких долгах, сви-

128
Письма об изучении и пользе истории
детелями которых мы стали и все еще продолжаем быть. Голландцы не
сократили свою торговлю и не переобременили ее налогами. Они вскоре
изменили размер своего вклада и все же даже после этого испытывали
затруднения. Как бы то ни было, следует, однако, признать, что они
напрягали все свои силы, они и мы оплачивали все счета войны.
Так как, следовательно, в результате усилий, которые не могли
продолжаться больше, не разоряя и не обременяя эти нации до такой степени,
какой не требовали никакая политическая цель, кроме цели спасти само их
существование, и никакие обязательства помощи союзу totis viribus *,
Франция была ослаблена и все цели войны стали достижимы, Вашей
светлости стоит задуматься над тем, почему не был правильно
использован успех конфедератов в борьбе против Франции и Испании и почему
мир не был заключен на пятом году войны. Когда Ваша светлость
обдумает этот вопрос, Вы сопоставите, каково было бы положение Европы и
Вашей собственной страны, если бы выполнялся первоначальный план
великого союза, с возможными, как и несомненными, грозными, как и
необходимыми, последствиями изменения этого плана в том направлении,
в каком он был изменен. Вы придете к заключению, как я думаю (и мне
кажется, после более чем двадцати лет воспоминаний, многократных
проверок и раздумий, что беспристрастное потомство должно быть того же
мнения), что война была разумной и справедливой до этой перемены, ибо
была необходима для поддержания того равенства между державами
Европы, на котором основываются гражданский мир и общественное
процветание, и что она была неразумной и несправедливой после этой
перемены, ибо не являлась необходимой для осуществления этой задачи и
преследовала другие, противоположные цели.
Неоспоримые факты подведут Вас к открытию, несмотря на все
фальшивые краски, которые были использованы и которые в свое время
многих ввели в заблуждение, что война после этой перемены стала
войной страстей, честолюбия, жадности и личных интересов — личных
интересов отдельных лиц и отдельных государств, в угоду которым общие
интересы Европы были принесены в жертву в такой степени, что если бы
условия, на которых настаивали конфедераты, были приняты, более того—
если бы даже были приняты те условия, на которые Франции пришлось
согласиться в тысяча семьсот десятом году 2\ возникло бы такое новое
взаимодействие сил, которое могло бы изменить равновесие, породить в
европейском мире тревоги, не меньшие, чем те, которые война, когда она
началась, должна была предотвратить.
В то время как Вы будете рассматривать это в целом, у Вас будет
особенный повод сожалеть о судьбе Великобритании посреди столь
громогласных триумфов. Она действительно торжествовала вплоть до тысяча
семьсот шестого года включительно — но в чем состояли ее триумфы
потом? В чем заключался ее успех после того, как она последовала новому
плану? Я скажу сейчас кое-что по этому поводу, здесь же позвольте мне
* «всеми силами» (лаг.)»

Письмо VIII
129
лишь заметить, что взятые города и выигранные битвы должны приносить
славу в меру той пользы, которая вытекает из этих побед. Победы,
которые делают честь оружию, могут принести позор дипломатии страны.
Весьма большая доля такой славы досталась нам в ходе войны. Но слава
нации состоит в том, чтобы соразмерить цели, которых она добивается,
с ее интересами и ее силами, средства, которые она использует,— с целями,
которых она добивается, а энергию, которую она употребляет,— с обеими.
Такой славой, насколько я понимаю, мы едва ли могли похвастаться
когда-либо, а в особенности — во время великого кризиса, о котором я
говорю. Соображения честолюбия, жадности и личной выгоды, которые
заставили государей и страны, входящие в конфедерацию, отойти от
принципов великого союза, не имели отношения к Великобритании. Она не ждала
и не желала ничего сверх того, чего она могла бы добиться,
придерживаясь этих принципов.
Что же заставило нашу нацию тогда с таким пылом и жаром
последовать за новым планом? Ваша светлость даст, я полагаю, такой ответ на
этот вопрос: партийные пристрастия и опрометчивость; влияние, которое
приобрели наши государственные деятели благодаря первым успехам
оружия конфедератов; популярность, которую придали, если так можно
сказать, эти успехи войне; прежние и новые обиды, вызванные
несправедливыми и насильственными захватами,— короче говоря, все поведение
Людовика Четырнадцатого за сорок лет, его высокомерное обращение с другими
государями и странами и даже манера поведения его двора; и, чтобы
закончить,— представление, беспочвенное, но тем не менее господствовавшее,
что он является и будет далее хозяином положения, до тех пор пока его
внук останется королем Испании, и что нельзя предпринять никаких
эффективных мер (хотя великий союз и исходил из предположения, что они
есть), чтобы предотвратить будущее объединение обоих королевств,
покуда государь из дома Бурбонов сидит на испанском троне.
Удивляться, что такое представление могло возобладать при первом
смятении умов, вызванном у большинства людей, видевших, как флот и
армия Франции овладели всеми частями Испанской монархии, не следует
тем, кто примет во внимание, как плохо информировано большинство
человечества, как мало способно оно к трезвому суждению и как охотно при
этом оно судит,— в общем, как неосмотрительно люди следуют за другими
в мнениях, высказанных партийными вожаками или вызванных
поверхностным взглядом на вещи. Но даже в это время дипломаты Англии и
Голландии не разделяли этого представления. Они поступали, исходя из
совершенно иного, как можно показать на многих примерах, если только
было необходимо что-либо другое, кроме того, что являлось основой
великого союза. Поэтому если эти дипломаты впоследствии делали вид, что
разделяют это представление, и действовали и обязывались действовать
в соответствии с ним, мы должны сделать вывод, что побудительные
мотивы их были другими. Они не могли быть такими, ибо дипломаты
знали, что, подобно тому как испанцам в результате двух договоров о
разделе пришлось передать свое королевство государю из дома Бурбонов, так в
5 Болингброк

1'30 Письма об изучении и пользе истории
результате третьего договора они были вынуждены терпеть французскую
оккупацию. Если бы мы действовали в строгом соответствии с принципа*
ми великого союза, то они бы действовали в строгом соответствии с
завещанием; и если мы во имя наступательной войны формировали и
поддерживали обширную конфедерацию, то они приобрели покровительство и
поддержку со стороны Франции в оборонительной войне, в особенности
в начале ее, как я уже где-то заметил, целиком подчинив авторитету и
влиянию французского двора все дела своего правительства. Наши
государственные деятели знали поэтому, что если делать какой-либо вывод из
первой части этого мнения, то он должен предполагать скорейшее
окончание, а не продление войны, как можно более быстрое освобождение
испанцев от привычного союза и близости с Францией, а не продолжение
их вследствие той же необходимости, пока со временем эти привычки не
закрепятся. Что же касается второй части этого мнения, то они знали, что
оно ошибочно и глупо. Гарт, самый добродушный из талантливых чудаков,
каких я когда-либо знал, возможно, был прав, когда сказал в одном из
стихотворений, написанных в то время:
...Лишь австрийский принц достоин
Дремать спокойно на испанском троне.
Возведение австрийского государя на него, без сомнения, было
вернейшим средством предотвратить объединение обоих королевств —
Франции и Испании, так же как возведение на этот трон государя из
династии Бурбонов было бы вернейшим средством предотвратить объединение
имперской и испанской корон. Но в том и другом случае было бы
одинаково ошибочно полагать, что это — единственное средство. Было бы не
парадоксом, а легко доказуемым тезисом утверждать, что если бы против
этих объединений были приняты эффективные меры во имя общих
интересов Европы, было бы безразлично, Филипп или Карл дремлет в
Мадриде. Подобным же образом не было бы парадоксом сказать, что
вероятность объединения Франции и Испании под властью одного государя
казалась в середине последней большой войны (когда низложение
Филиппа в пользу Карла было сделано условием мира sine qua поп*) более
отдаленной, чем возможность объединения имперской и испанской корон.
Более того, я не знаю, будет ли парадоксом утверждение, что средство,
которое было использовано и которое всегда было, очевидно, необходимым:
исключение Филиппа и его семьи из числа наследников французского
трона путем создания заинтересованности у всех остальных принцев
крови и, как следствие,— группы единомышленников внутри самой Франции,
выступающих за это исключение, когда возникнет в этом нужда,— по
своей природе было не более эффективным, чем любое другое, какое могло
быть использовано. И некоторые, возможно, были использованы — не для
того, чтобы устранить только Карла от власти над империей, когда
возникнет такая возможность (а она возникла весьма скоро, так как его
* «непременным» (лаг.).

Письмо VIII /3/
брат Иосиф скончался, не имея мужского потомства), но равным образом
и его потомство в будущем, когда бы имперский трон ни оказался
вакантным. Меру, которая была предпринята против Филиппа при
заключении Утрехтского договора, те, кто противился миру, пытались высмеять.
Но кое-кто из них имел возможность с тех пор увидеть, хотя нужда в
ней и не возникла, сколь эффективной она была бы, если бы
потребовалась; и тот, кто вздумал бы высмеивать ее после опыта последующих
лет, только выставил бы себя в смешном виде.
Несмотря на все это, тот, кто перенесется назад в то время, должен
признать, что союзные державы в целом не могли не разделять мнения
Гарта и считать более соответствующим общим интересам Европы, чтобы
австрийская ветвь, а не ветвь Бурбонов получила Испанское наследство,
и что морские державы, как их достаточно нелепо называют, учитывая
превосходство Великобритании на море, могли считать, что в их
собственных интересах иметь государя, зависимого от них хотя бы в течение
некоторого времени, королем Ислании, чем государя, который должен был
естественно зависеть, пока он вообще оставался зависимым, от Франции.
Я не говорю, как некоторые: «государя, чья семья была старым
союзником, скорее, чем государя, чья семья была старым врагом», потому что
не рассчитываю на благодарность монархов и в той же мере убежден,
что австрийский король Испании отплатил бы нам точно в такой же мере,
как если бы испытывал в нас нужду, как я убежден, что Филипп и его
родня не иначе отплатили бы за то же самое Франции. Если бы все дело
этим ограничивалось, то после смерти короля Испании, если бы мы не
совершили раздела, а он не оставил бы завещания, все Испанское
королевство было бы ставкой в игре, и наши симпатии и те усилия, которые
мы могли бы предпринять в самом непредусмотренном случае, какой
только можно вообразить, были бы обращены к австрийской стороне.
Но дело этим далеко не ограничивалось. Австрийский принц мог бы
прибыть на место до смерти короля Испании, чтобы принять его
наследство, но вместо этого туда вскоре прибыл принц из дома Бурбонов и взял в
свои руки власть над всем королевством в соответствии с завещанием
покойного короля и желанием испанской нации. Поэтому дипломаты Англии
и Голландии весьма мудро предпочли в своих обязательствах по великому
альянсу то, что было более достижимо, хотя и менее желательно, тому,
что они считали более желательным, но что стало в ходе событий если и
не совершенно недостижимым, то все же предприятием более трудным,
требующим больше времени и большей затраты человеческих и
материальных ценностей, чем могли понести эти нации или чем они должны были
понести, в то время как было возможно обеспечить свою безопасность и
безопасность остальной Европы меньшей ценой. Если конфедераты не
были в состоянии достичь силой своего оружия целей войны,
установленных великим альянсом, к чему было бы претендовать на большее?
Если же они были в состоянии их достичь, то очевидно, что, расчленив
Испанское королевство, они уменьшали мощь Франции. Это и произошло:
Нидерланды были завоеваны, французы изгнаны из Германии и Италии,
5*

132
Письма об изучении и пользе истории
и Людовик Четырнадцатый, который так долго презирал человечество,
был вынужден просить мира.
Если бы он его получил в тысяча семьсот шестом году, то каковы
должны были быть его условия? Союзники уже одолели все государства,
которые должны были составить удовлетворительную, компенсацию для
императора. Я говорю: «одолели», так как, хотя Неаполь и Сицилия в
это время еще не были в действительности побеждены, все же, если
принять во внимание изгнание французов из Италии и настроение народа
этих королевств, было ясно, что союзники могут победить их, когда
пожелают. Конфедераты вплоть до этого времени имели превосходство в
Испании, и несколько провинций признало Карла Третьего. Если бы
остальные уступили ему по договору, то все, что предусматривал новый план,
было бы достигнуто. Если бы французы все же не захотели оставить
Филиппа, как, оказалось, не захотели кастильцы даже тогда, когда наша
армия была в Мадриде, все, что предусматривал старый план, план
великого союза, было бы достигнуто. Однако Франция и Испания все же не
отдали ничего, чем купить мир, а они находились в таких
обстоятельствах, когда нельзя было рассчитывать приобрести мир, не заплатив за
него. Они бы заплатили за него, милорд, и Франция, как и Испания,
скорее внесла бы еще большую сумму, чем продолжала войну в столь
истощенном состоянии.
Такой мирный договор был бы, правда, третьим договором о разделе,
но гораздо более предпочтительным по сравнению с прежними двумя.
Главное возражение против прежних заключалось в том, что и они влекли
за собой значительный рост владений французской короны, а не одной
лишь ветви дома Бурбонов. Я знаю, что можно высказать много
правдоподобных соображений, чтобы убедить, будто такое увеличение владений
не усилило, а, скорее, ослабило бы Францию, и знаю, какие примеры из
истории можно привести, чтобы подкрепить такое мнение. Равным образом
я знаю, что монолитность территории Франции и близость друг к другу
всех ее областей составляют чрезвычайно существенную часть мощи этого
королевства. Если бы замыслы Карла Восьмого, Людовика Двенадцатого,
Франциска Первого и Генриха Второго увенчались успехом, владения
Франции были бы более обширными, а силы государства, мне кажется,
меньшими. Я иногда думаю, что даже проигрыш битвы при Сен-Кан-
тене25, который вынудил Генриха Второго отозвать герцога Гиза с его
армией из Италии, с этой точки зрения не был несчастливым событием.
Но рассуждения, которые хороши применительно к тем временам, как я
полагаю, не подходят к нашему времени и тому случаю, который я
рассматриваю здесь, так как положение Франции, ее соседей и все
соотношение сил в Европе совершенно иное. Поэтому аргумент против двух
договоров о разделе имеет вес. Мощь Франции, которая уже считалась
чрезмерной, еще более увеличилась бы при таком расширении владений
Людовика Четырнадцатого; а то, как он намеревался этим воспользоваться,
держа в страхе Италию и Испанию, видно из статьи, которая отдавала
ему порты на тосканском побережье и провинцию Гипускоа 26.

Письмо VIII
133
Король Вильгельм это мог видеть и, я не сомневаюсь, видел; однако
этот государь мог полагать также, что именно по этой причине Людовик
Четырнадцатый в любом случае присоединится к договору о разделе и
что последствия в данном случае более отдаленны и менее опасны, чем те,
которые проистекали из отказа от раздела. Раздел, даже наихудший из
всех, какие могли быть совершены, по мирному договору тысяча семьсот
шестого года был бы полной противоположностью этому. Франция была
бы ослаблена, а ее враги усилились ввиду ее уступок в Нидерландах,
Германии и Савойе. Если бы государь из царствующей в ней фамилии
продолжал владеть Испанией и Вест-Индией, это не принесло бы ей
никаких выгод, и на пути объединения двух королевств стояли бы
надежные препятствия. Австрийский дом получил бы разумную компенсацию за
те призрачные права, которые давал ему предыдущий раздел. Других у
него не было после завещания Карла Второго, и они могут справедливо
быть названы призрачными, ибо ни Англия, ни Голландия, ни Франция
не могли даровать реального права на Испанское наследство или на
какую-либо его часть.
Австрия отказалась присоединиться к этому разделу, пока Франция не
отошла в сторону, и предпочла бы итальянские области без Испании и
Вест-Индии без итальянских областей. По этому разделу итальянские
области достались бы на ее долю. Интересам Англии и Голландии не было
бы нанесено ущерба, а интересы других, которые мы должны были
защищать по договору, было бы легко скорректировать. Не было бы ли этого
достаточно, милорд, для общей безопасности, для общих интересов и для
славы нашего оружия? Унизить и победить в пяти кампаниях державу,
которая на протяжении почти сорока лет будоражила и оскорбляла
Европу, восстановить в столь короткий срок равновесие сил в Европе до
удовлетворительного уровня, после того как свыше пятидесяти лет, т. е.
начиная с Вестфальского мира, оно все больше и больше нарушалось, короче
говоря, спасти в тысяча семьсот шестом году игру, которая стала
безнадежной в начале столетия,— сделать все это, прежде чем война исчерпала
наши силы, было, конечно, максимальным, чего мог пожелать человек,
который преследовал лишь общественное благо. И ни одного честного
объяснения не было и никогда не будет дано, почему война продолжалась
дальше, почему мы не заключили мир после короткой, энергичной и
успешной войны и не сделали абсолютно невозможным для Франции
продолжение затяжной войны. Я уже сказал, и это правда, что она была бы
для нее совершенно непосильна, если бы мы в большей мере нарушили
торговлю между Старой и Новой Испанией и если бы мы
предотвратили ежегодный ввоз Францией, начиная с тысяча семьсот второго года»
тех огромных ценностей, которые она получала, посылая корабли, с
разрешения Испании, в Южное море.
Выдвигалось и стало общим мнение, что подозрительность голландцев
удержала нас от использования права, полученного по договору нами и
ими и которым мы могли воспользоваться, так как вступили в войну, без
позволения его императорского величества,— права завоеваний в испанской

134
Письма об изучении и пользе истории
Вест-Индии. Пусть будет так. Но плавать в Южных морях, вести там
торговлю, если возможно, разорять Вест-Индию, обходясь без завоеваний,
если это невозможно, и, торговали бы мы или разоряли, препятствовать
там французской торговле, было мерой, которая, следует думать, никак не
могла вызвать враждебности голландцев, которые могли и, вероятно,
хотели бы принять участие в этих экспедициях. Или же, если бы это
вызывало их враждебное отношение, что бы они ответили, когда британский
уполномоченный сказал бы им, что «им не пристало винить нас за то,
что мы торгуем или разоряем испанцев в Вест-Индии и в ущерб нашему
общему врагу, когда мы глядим сквозь пальцы на то, что они торгуют с
этим врагом к его и их большой выгоде, невзирая на наши протесты и в
нарушение условия, на котором мы согласились на первое увеличение
наших военных сил в Нидерландах»? Мы могли бы продолжать так
действовать безотносительно к любому обязательству, которое приняли на себя
по мирному договору с Португалией, если я правильно помню этот
договор; но вместо этого мы тратили наши силы, бросали на ветер миллионы
за миллионами ради поддержки нашего альянса с этой короной и
преследуя химерический план, который был сделан целью этого альянса. Я
называю его химерическим, потому что именно таковыми являлись ожидание
революции в пользу Карла Третьего — вследствие весьма скромного
влияния такого пустозвона, как адмирал Кастильский, а когда этот план
провалился,— надежда на завоевание Испании с помощью португальцев и
восстания каталонцев. И тем не менее таково было основание, на котором
строился новый план войны и которое обусловило столько гибельных
обязательств.
Особые мотивы частных лиц, так же как государей и стран, в пользу
продолжения войны сегодня частично известны, а частично о них можно
догадаться. Но когда бы ни пришло то время — а я убежден, что оно
придет,— когда их тайные мотивы, их тайные замыслы и интриги смогут
быть раскрыты, я беру на себя смелость сказать Вашей светлости, что
откроется крайне сложная картина порока и низости, какие только
возможно себе представить. Между тем, если Ваша светлость обратится лишь
к договору о границах и тому, как милорд Тауншенд подписал его без
каких-либо на то приказов, более того — вопреки им, ибо герцог
Мальборо, хотя и был, как и он, полномочным представителем, этот договор не
подписал; если Вы обратитесь к знаменитым прелиминариям тысяча
семьсот девятого года, на которых мы разыграли комедию их ратификации,
зная, что они не будут приняты, о чем маркиз Торси и сказал Пенсио-
нарию27 перед отъездом из Гааги, как впоследствии названный маркиз
уверял меня многократно; если Вы станете изучать свидетельства о Герт-
руденберге и заглянете в другие сохранившиеся достоверные документы,
Ваша светлость, я думаю, увидит политику нового плана именно в таком
свете.
Хотя прежде, чем началась война, мы отказались принять участие в
планах завоевания Испании, все же, как только она началась, несмотря на
то, что суть вещей осталась прежней и нельзя сказать, чтобы успех на-

Письмо VIII
135
шей первой кампании изменил ее, мы приняли участие именно в таких
планах. Согласно договору, в котором мы впервые взяли на себя эти
обязательства, Португалия была принята в состав великого союза, т. е. она
согласилась бросить свою армию, оплачиваемую Англией и Голландией,
против Филиппа, если мы воздержимся от территориальных приобретений
и если Австрийский дом даст обещание овладеть многими важными
пунктами в Испании и огромными территориями в Америке. За счет сделок,
подобных этой, была образована и сколочена конфедерация.
Такие средства, действительно, годились, чтобы умножить число врагов
Франции и Испании; но проект столь обширный и трудновыполнимый,
требующий заключения множества сделок такого рода и в течение многих
лет, был проектом, участвовать в котором по этим самым причинам
Англии и Голландии не следовало. Заслуживает Вашего внимания, милорд,
что эти плохие сделки не продолжались бы, так как они вели почти к
немедленному нашему краху, если бы война не была продолжена под
предлогом мнимой необходимости подчинить все Испанское королевство
Австрийскому дому. Но так как никакой другой член конфедерации,
кроме Португалии, не должен был получить компенсации за счет какого-
либо расчленения владений в Старой или Новой Испании, принятие нами
обязательства завоевать всю территорию этого королевства не имело
видимых необходимых причин, кроме вовлечения этой державы, которая уже
заняла нейтральную позицию, в великий союз. Это вступление, как я уже
говорил, послужило только для того, чтобы заставить нас пренебречь
непосредственными и несомненными выгодами ради отдаленных и
неопределенных надежд и предпринять попытку покорить испанскую нацию за свой
собственный и дорогостоящий счет, в то время как мы могли душить ее
голодом и таким путем ослабить их и французов за их собственный счет.
Я назвал необходимость подчинить все Испанское королевство
Австрийскому дому мнимой — и, без сомнения, она была мнимой, а не
подлинной. Но я полагаю, что Ваша светлость может пойти дальше и найти
причины предположить, что само мнение о такой необходимости не
принималось всерьез теми, кто его высказывал, теми, я бы сказал,
дальновидными людьми, ибо верю, что некоторыми ревностными британскими
политиками, нужно отдать им должное, оно воспринималось вполне серьезно.
Ваша светлость, быть может, найдет основания подозревать, что это
мнение было пущено в ход скорее ради того, чтобы отвлечь военные силы
Франции и продлить войну ради иных целей.
До тысяча семьсот десятого года война в Испании велась с
переменным успехом, поэтому можно сказать, что план завоевания этого
королевства не был оставлен, как и надежды на наследство. Но почему тогда
Генеральные Штаты в тысяча семьсот девятом году отказались принять
статью договора о границах, по которому они должны были взять на
себя обязательство обеспечить для Австрийского дома всю Испанскую
империю, когда ревностный политик, милорд Тауншенд, требовал этого от
них? Если бы их мнение о необходимости продолжения войны вплоть до
момента, когда эта цель будет достигнута, было серьезным, почему же они

136
Письма об изучении и пользе истории
были готовы скорее подвергнуть риску колоссальные выгоды,
предусмотренные для них с такой щедростью этим договором, чем согласиться
принять на себя обязательство, которое так согласовалось с их мнением?
Я полагаю, что после тысяча семьсот десятого года нельзя было
сказать, что войну в Испании можно продолжать хоть с какой-то надеждой
на выгоду для нас. Мы вполне убедились в том, как мало можно
рассчитывать на решительные действия португальцев и как прочно испанская
нация, особенно кастильцы, связана с Филиппом. Наши армии были
дважды в Мадриде, этого государя дважды изгоняли из его столицы, его
соперник вошел в нее, но никто не шевельнул пальцем в пользу
победителя, все желали успеха и действовали в пользу побежденного. Короче
говоря, нереальность тех миражей, с помощью которых нас втянули в
войну в Испании, стала ясна в тысяча семьсот шестом году, но в тысяча
семьсот десятом году она стала настолько очевидной, что м-р Крэггс,
который был послан в конце войны м-ром Стенхопом в Англию с
поручениями, которые он выполнил с большим умом и тактом28, сообщил мне
доверительно, что, по мнению м-ра Стенхопа (а он был не из тех, кто
теряет веру в успех, особенно при выполнении собственных проектов),
в Испании ничего больше нельзя сделать, учитывая привязанность народа
к Филиппу и его нерасположение к Карлу; что двадцати- или
тридцатитысячная армия может передвигаться по стране, как он выразился, до
Страшного суда без какого-либо результата; что, куда бы они ни вступили,
народ подчинялся Карлу Третьему из страха, а как только войска уходили,
он вновь по собственному побуждению переходил на сторону Филиппа
Пятого; что для того, чтобы завоевать Испанию, нужна большая армия,
и еще большая — чтобы удержать ее в повиновении.
Возможно ли было после этого серьезно думать о завоевании Испании,
и можно ли всерьез принимать тех, кто продолжал говорить тем же
языком и настаивать на тех же действиях? Могло ли это быть так в
следующем году, когда умер император Иосиф? Карл остался единственным
представителем мужской линии в Австрийском доме и унаследовал
империю, как и родовые владения своей семьи. Могли ли быть серьезными
те, кто даже в этой ситуации настаивал, что «никакой мир не может быть
безопасным, почетным и длительным до тех пор, пока королевство
Испания и Вест-Индия остаются во владении какой-либо из ветвей дома
Бурбонов»? Хотели ли они, чтобы Карл был императором и королем
Испании? Против такого плана выступили бы их союзники. Хотели ли они
призвать герцога Савойского на испанский престол или возложить эту
корону на голову еще какого-либо государя? Его императорское величество
выступил бы против этого проекта. В любом случае конфедерация бы
распалась, и как бы тогда они продолжали войну? Может быть, они ничего
не имели в виду или имели в виду нечто большее, чем они делали вид,
нечто большее, чем ослабить чрезмерную мощь Франции и вырвать
Испанское королевство из рук дома Бурбонов?
Обе эти цели могли быть достигнуты в Гертруденберге. Почему они
не были достигнуты? Прочтите прелиминарии тысяча семьсот девятого

Письмо VIII
137
года, которые легли в основание этого договора. Ознакомьтесь с тем, что
там происходило и что последовало за этим. Ваша светлость придет в
изумление. Я всегда в нем пребываю, когда размышляю об этих
переговорах, хотя я наблюдал за ними не с далекого расстояния даже тогда,
когда они происходили, и хотя я совершенно точно знаю, что двумя
годами ранее Франция потеряла из-за неумения и неискусности ее главного
министра *, обнаруженных в ответе на предварительные предложения,
сделанные во время осады Лилля главным лицом среди союзников, такую
возможность и такой канал связи, которые устранили бы некоторые
препятствия, лежащие сейчас на ее пути, предотвратила бы другие и
доставила бы ей мир. Пункт, который подлежал обсуждению в Гертруденберге,
заключался в компенсации за тридцать седьмую статью прелиминарного
договора, т. е. за уступку Испании и Вест-Индии. Неаполь и Сицилия
или даже Неаполь и Сардиния удовлетворили бы французов, по крайней
мере, они бы приняли их в качестве компенсации. Бюи и Ван дер Дус-
сен, которые вели с ними переговоры, сообщили об этом министрам
союзников; и именно в связи с этим герцог Мальборо, как сам Бюи рассказал
мне, немедленно взял на себя инициативу и поздравил собравшихся с
близкими перспективами мира. Он заявил, что, поскольку французы
настроены таким образом, своевременно подумать, какие дальнейшие
требования следует им предъявить в соответствии с условиями,
предусмотренными в прелиминарном договоре, и призвал всех министров союзников
согласовать их будущие претензии и подготовить их требования.
Этот поступок и то, что за ним последовало, напомнили мне о том,
как римляне обошлись с карфагенянами. Первые были полны решимости
не заключать мира, пока Карфаген не будет лежать в развалинах. Тем не
менее они начали мирные переговоры по просьбе их старого врага,
выставили несколько требований и направили их к своим полководцам. Их
полководцы воспользовались тем же методом и, оставляя за собой право
предъявлять дальнейшие требования, довели карфагенян в конце концов-
до того, что им оставалось или покинуть свой город, или продолжать
войну после того, как они сдали оружие, боевые машины и флот,
надеясь на мир.
Франция видела ловушку и решила пойти на любой риск, лишь бы
не попасться в нее. Мы продолжали требовать под предлогом
необходимости обеспечить уступку Испании в Вест-Индии, чтобы Людовик
Четырнадцатый в течение двух месяцев лишил своего внука престола; если
же он не выполнит этого в такой срок, чтобы мы имели право
возобновить войну, не возвращая тех областей, которые должны были быть
переданы в наши руки в соответствии с предварительными соглашениями
(а это были чрезвычайно важные области, которыми Франция владела на
территории Нидерландов). Людовик предложил, что он прекратит
поддерживать внука и, если ему не удастся заставить его отречься, будет
снабжать деньгами союзников, которые могли бы за счет Франции заставить
* Шамийяр (прим. авт.).

138
Письма об изучении и пользе истории
его покинуть Испанию. В предложении союзников был оттенок
жестокости, и остальное человечество было бы шокировано, глядя, как дед
вынужден вести войну против внука. Но Людовик Четырнадцатый в дни
своих успехов проявлял слишком большую жестокость по отношению к
человечеству, чтобы иметь какое-либо основание жаловаться даже на это
предложение. Правда, его народ, который склонен питать горячие
симпатии к своим королям, мог сочувствовать его бедственному положению.
Так и случилось, и тот извлек из этого выгоду. Я полагаю, что Филиппу
пришлось бы покинуть Испанию, несмотря на его упрямство, решимость
его королевы и безусловную поддержку испанцев, если бы его дед
настаивал и был всерьез готов заставить его это сделать. Но если данное
средство было (а оно действительно было) одиозным, почему мы
предпочли продолжать войну против Франции и Испании, а не использовать
другое? Почему мы пренебрегли шансом эффективно и немедленно
ослабить чрезмерную мощь Франции и сделать возможным завоевание
Испании, когда то и другое было реально, и, таким образом,
провозглашенные нами цели войны были бы достигнуты, если бы мы согласились на
предложение Франции. «Франция,— было сказано,— неискренна, она
хочет лишь выгадать время, чтобы расколоть союзников». Так объясняли в
то время. Но я свидетель, что многие из тех, кто давал такое
объяснение, впоследствии стыдились на нем настаивать. Положение Франции не
было таковым, чтобы она играла ту роль, которую ей довелось играть
на прежних переговорах, и ее бедствия были неплохой гарантией ее
искренности в данном случае. Но было ручательство еще лучшее. Укрепления,
которые она должна была бы передать в руки союзников, при малейшем
нарушении ею обещаний ставили под угрозу опустошения не только ее
границу, но и те провинции, которые лежали за ней, и принц Евгений
мог бы получить удовлетворение, которого, как говорят (не знаю,
насколько верно), он желал: вступить в Версаль с факелом в руке.
Ваша светлость обратит внимание на то, что после того как
закончились переговоры в Гертруденберге, жесткая позиция, занятая
союзниками, вдохнула новые силы и мужество во французскую и испанскую
нации, как бы подавлены и изнурены они ни были. Хотя войска первой
были выведены из Испании и испанцам предоставлено защищаться самим,
как они могут, те одни заставили нас отступить из Мадрида и нанесли
нам поражение во время нашего отступления. Но Ваша светлость может
прийти к той же мысли, что и я, что если бы Людовик
Четырнадцатый связал себя торжественным договором не оказывать поддержки
своему внуку, выплатил субсидию, чтобы низложить его с трона, и согласился
бы признать другого короля Испании, испанцы не испытывали бы столь
преданных чувств к Филиппу; операции при Альменаре и Сарагоссе
могли стать решающими, а операций при Бриуэге и Вильявисьосе 29 не
произошло бы. После всех этих событий мог ли какой-либо разумный
человек ожидать успешного продолжения войны в Испании, для ведения
которой венский двор с самого начала не давал ничего, исключая лишь хлеб
для эрцгерцога, которую португальцы вели робко и в ограниченных мае-

Письмо VIII
139
штабах и из которой голландцы в известном смысле вышли, перестав
заботиться о наборе своей армии? Каким образом должен был быть Карл
посажен на испанский трон, а Филипп, по крайней мере, лишен его?
Благодаря успехам оружия конфедератов в других местах. Но каких успехов,
достаточных для достижения этой цели, могли мы ожидать? Чтобы лучше
всего ответить на этот вопрос, следует показать, каковы были наши
успехи.
Португалия и Савойя ничего не предпринимали вплоть до смерти
императора Иосифа и заявили, как только он умер, что не будут больше вести
войну для того, чтобы возложить испанскую корону на голову Карла, так
как это значило бы бороться против того самого принципа, за который
они сражались. Рейн был театром бездействия. Единственные усилия,
с помощью которых должно было совершиться великое событие —
низложение Филиппа, предпринимались герцогом Мальборо. Он взял в тысяча
семьсот десятом году три города (Эр, Бетюн и Сен-Венан) и один (Бау-
цен) — в тысяча семьсот одиннадцатом. Если учесть, что это завоевание
конфедератов фактически было единственным в том году, можно сказать
без преувеличения и в соответствии с истиной, что Бауцен стоил нашей
нации почти семь миллионов фунтов стерлингов, ибо Ваша светлость
узнает, надеюсь, что стоимость войны за этот год оценивалась не меньшей
суммой. Правда, герцог Мальборо предложил грандиозный проект,
согласно которому зимой должны были совершаться вторжения во
Францию: кампанию следующего года мы могли начать рано, и можно было
заполучить несколько других больших и очевидных преимуществ. Но
голландцы отказались содействовать этому — даже меньше, чем было
предусмотрено, хотя королева предложила за свой счет покрыть дефицит
по расходам на провиант и фураж; своим упрямством они разрушили
весь проект.
В то время мы тешили себя фантастическими планами вступления
всей нашей армии через год или два — и после того, как будет взят
еще город или два,— прямо в Париж или, по крайней мере, в
центральные районы Франции. Но была ли это такая уж простая и верная игра?
Французы ожидали, что мы ее сыграем. Их генералы посетили несколько-
позиций, которые они могли занять в случае, если наша армия войдет во
Францию, чтобы задерживать, стеснять, беспокоить нас во время похода и
даже оказать решительное сопротивление и дать нам сражение. Я
основываю то, что говорю здесь, на непререкаемом авторитете тех лиц, которые
были советниками и исполнителями во время приготовлений к этому
бедствию. Если бы мы были разбиты или вынуждены отступить к нашей
собственной границе в Нидерландах после проникновения во Францию,
надежды, которые мы связывали с войной, рухнули бы и, я думаю, самые
большие оптимисты раскаялись бы в том, что отвергли предложения,
сделанные в Гертруденберге. Но если бы мы побили французов — а в те
дни самонадеянности едва ли не преступлением было предполагать
обратное,— стало ли бы Испанское королевство нашей ближайшей и верной
добычей? Предположите — а я предполагаю это на веских основаниях, ми-

140
Письма об изучении и пользе истории
лорд,— что французы захотели защищать свою страну дюйм за дюймом
и что Людовик Четырнадцатый решил скорее удалиться со своим двором
в Лион или еще куда-нибудь и защищать долину Луары, если бы больше
не смог защищать долину Сены, чем подчиниться условиям, которые ему
предъявлены,— что бы мы делали в этом случае? Не должны ли мы
были бы принять мир на тех условиях, которые мы отвергли, или
продолжать войну до тех пор, пока не завоевали бы сначала Францию,
чтобы захватить после этого Испанию? Может быть, мы надеялись на
революцию во Франции? Мы надеялись на нее в Испании, и в обоих случаях
наши надежды оказались мыльными пузырями. Я не могу сомневаться в
том, что при дворе и даже в семье Людовика Четырнадцатого возникло
недовольство его правлением и что там рождались и продолжали
рождаться самые удивительные планы, питаемые личным честолюбием, и
некоторые последствия этого недовольства стали, возможно, причиной
величайших унижений, которые он испытывал в последние годы своего правления.
Небольшой пример этого недовольства я хочу здесь привести. В
тысяча семьсот пятнадцатом году я ужинал в одном французском доме, куда
очень поздно приехали два весьма значительных лица *, которые в этот
вечер были в высоком обществе. Разговор коснулся событий
предшествующей войны и тогдашних мирных переговоров. В ходе беседы один из
прибывших ** в вольном тоне сказал, обращаясь ко мне: Vous auriez pu nous
ecraser dans ce terns-la — pourquoi ne l'avez-vous pas fait?*** Я ответил
ему холодно: Par се que dans ce tems-lä nous n'avons plus craint vötre
puissance ****.
Этот анекдот, слишком незначительный для того, чтобы войти в
историю, может занять свое место в письме и служить подтверждением тому,
что я допускаю: даже во Франции были лица, которые надеялись
извлечь личную выгоду из бедствий своей страны. Но это была кучка людей
с безумной фантазией и сильными страстями, больше готовых строить
планы, чем их осуществлять, и имя которых пользовалось больше славой,
чем доверием. В целом усилия Людовика Четырнадцатого и жертвы, на
которые он готов был пойти ради того, чтобы добиться мира, привлекли
к нему больше, чем когда-либо, симпатии его народа, и если бы Людовик
решил не идти далее того, что он предложил в Гертруденберге,
прекратив поддержку своего внука, французская нация не оставила бы его.
Но подытожим то, что я уже сказал или на что лишь намекнул.
Необходимые последствия затягивания войны с целью низложения Филиппа
с тысяча семьсот одиннадцатого года не могли быть иными, чем
следующие: наш замысел проникновения во Францию мог потерпеть крах и стать
для нас роковым ввиду перемены военного счастья; наш первый успех мог
не заставить французов покориться, и нам пришлось бы завоевывать
* Герцоги де ля Фейяд и Мортемар (прим. авт.).
** Ля Фейяд (прим. авт.).
*** «Вы могли бы в то время уничтожить нас: почему вы этого ie сделали?» (фр.).
**** «Потому что в то время мы уже не опасались вашего могущества» (фр.)«

Письмо VIII
141
Францию, после того как мы потерпели неудачу в первой попытке
завоевать Испанию и должны были предпринять следующую попытку;
французы могли подчиниться, а испанцы — нет, и в то время как первые
использовались бы, чтобы принудить последних, согласно плану союзников,
или в то время как последние так же подчинились бы, а Филипп покинул
бы Испанию, высокие союзные силы могли бы перессориться из-за дележа
добычи и судьбы испанской короны. К таким результатам привели бы
затягивание войны, отказ заключить мир в худшем случае на принципах
великого союза в тысяча семьсот шестом году и отказ согласиться на мир
даже на основе нового плана в тысяча семьсот десятом году. Таковы
возможные события, упомянутые мной, которые ожидали нас в будущем.
Конец войны перестал быть виден, и те, кто скорее шумно требовал, чем
приводил доводы в пользу продолжения войны, довольствовались теперь
утверждением, что Франция недостаточно ослаблена и что не следует
заключать никакого мира, пока государь из династии Бурбонов остается
на испанском троне. Когда они сочтут Францию достаточно ослабленной,
догадаться было невозможно. Намеревались ли они возложить имперскую
и испанскую короны на голову Карла, который объявил о своем
окончательном решении продолжать войну до тех пор, пока не будут выполнены
условия, выдвинутые в Гертруденберге; намеревались ли они подарить
Испанию и Вест-Индию какому-либо иному государю; и как этот крутой
поворот в их планах должен был осуществиться даже при полном
согласии; как следовало ввести Карла или другого государя во владение не
только Испанией, но и всеми испанскими территориями за пределами
Европы, где преданность Филиппу была, по крайней мере, не меньше, чем
в Кастилии, и где было бы не так легко, имея в виду отдаленность и
размер этих территорий, заставить испанцев подчиниться другому
правительству. Все эти вопросы и многие другие, которые было не менее важно
обдумать и столь же сложно разрешить, не были ни обдуманы, ни
разрешены, так что мы были доведены до того, что продолжали войну после
смерти императора Иосифа, не имея согласованной между союзниками
позитивной программы будущего мира.
Программу великого союза мы уже давно отвергли. Новый план стал
непригодным; если бы он и был пригодным, его не удалось бы выполнить
из-за разногласий, которые он породил бы между самими союзниками;
некоторые из них не согласились бы, несмотря на окончательное
решение, чтобы император стал королем Испании. Я не знаю, чью сторону
намеревались принять сторонники продолжения войны в своих глубоких
политических расчетах. Наша нация под руководством их советников
способствовала в течение столь долгого времени величию австрийской династии,
как если бы она была одним из королевств, захваченных этой династией,
что закономерно предположить, что в их намерение могло входить
объединение имперской и испанской корон. Но я полагаю, что они, скорее всего,
не имели определенного намерения, кроме продолжения войны до тех пор,
пока это возможно. Покойный лорд Оксфорд рассказал мне, что милорд
Сомерс, от которого добивались — не знаю, по какому случаю и кто — от-

142
Письма об изучении и пользе истории
вета на вопрос о причинах ненужного и гибельного продолжения войны,
вместо того чтобы привести доводы, доказывающие ее необходимость,
удовлетворился ответом, что лично он был воспитан в ненависти к
Франции.
Это был странный ответ для мудрого человека, и все же я не знаю,
мог ли он тогда или кто-нибудь из его учеников сейчас дать лучший!
Партия вигов в целом приобрела большую и заслуженную
популярность во время царствования нашего Карла Второго благодаря их
протестам против внешней политики этого государя. Те, кто унаследовал
скорее название, чем принципы этой партии после революции, и кто
держал в своих руках управление страной с небольшими перерывами почти
все годы после революции,— те, делая вид, что действуют согласно тем
же принципам, впали в крайность, столь же порочную и столь же
противную всем правилам хорошей политики, как и та, против которой
выступали их предшественники. Старые виги жаловались на то, что мы
представляли собой бесславное зрелище: наш двор был марионеткой,
а король — пенсионером Франции30, и настаивали на том, чтобы
растущее властолюбие и сила Людовика Четырнадцатого получили
своевременный отпор. Новые виги хвастались и продолжают хвастаться тем,
какое славное зрелище мы собой представляем, тогда как мы стали
благодаря их дипломатии и их управлению марионетками наших
собственных пенсионеров, т. е. наших союзников, тогда как мы ни в малейшей
степени не соизмеряем наших усилий в войне с интересами и
возможностями нашей страны, не сопоставляем их честно и трезво, как делает тот,
кто видит вещи в правильном свете и верном масштабе, с общей
системой сил в Европе, и, словом, имеем в виду лишь частные интересы у
себя дома и за границей. Я говорю «дома и за границей», потому что
не менее справедливо, что они принесли в жертву благосостояние
страны ради создания и сохранения партии у себя дома, чем то, что они
сделали это ради создания и сохранения союзов за границей, не
имеющих ни малейшей необходимости.
Эти общие утверждения можно доказать, не прибегая к рассказам об
отдельных случаях, как убедится Ваша светлость, когда рассмотрит всю
последовательность нашего поведения в двух войнах — в той, что
предшествовала, и той, что немедленно последовала за началом нынешнего
столетия, особенно в последней. При правлении, которое предшествовало
революции, торговля процветала и наша нация стала богатой; но мы
слишком пренебрегали общими интересами Европы, и у нас под маской
прерогативы установилось чуть ли не рабство. При правительствах,
которые существовали после, постоянно нагромождались налоги на налоги,
долги на долги, пока небольшое число семей не разбогатело до крайних
пределов и на нас не обрушилось национальное разорение под
благовидным предлогом поддержки общего дела против Франции, ослабления ее
мощи и приведения соотношения сил в Европе в более уравновешенное
состояние — без сомнения, похвальные намерения, если бы они были
подлинными, но из-за того, что их использовали лишь в качестве простых

Письмо VIII
143
предлогов, принесшие много зла. Часть его мы испытываем и
испытывали с давнего времени, а часть распространит свои последствия на наше
отдаленное потомство.
Царство прерогативы было кратким, и зло и опасности, которым оно
нас подвергало, окончились вместе с ним. Но царство фальшивой и
расточительной политики продолжается и в конце концов довершит наше
падение. В некоторых странах нищета стала следствием рабства, рабство
станет, вероятно, следствием нищеты в нашей стране; и если это так,
то мы знаем, к чьей двери положить это детище. Если бы мы
закончили войну в тысяча семьсот шестом году, мы бы примирили, как
подобает мудрому народу, свои внешние и внутренние интересы как можно
более полно; мы бы обеспечили в достаточной мере первые, не принося
вторые полностью в жертву, как мы поступили впоследствии, продолжив
войну. Вы не смогли бы удержаться от изумления, наблюдая, как
увеличивалось бремя войны ежегодно, какие огромные суммы мы выплачивали в
ходе ее, чтобы покрыть недостачу средств у наших союзников. Ваше
изумление, а также негодование возрастет, когда Вы сравните
увеличение расходов, с тысяча семьсот шестого года исключительно, с
увеличением расходов на более чем тридцать миллионов (я не преувеличиваю,
хотя пишу по памяти), которое произошло к тысяча семьсот
одиннадцатому году включительно. В связи с этим Ваша светлость убедится, что
когда в конце тысяча семьсот десятого года королева сочла уместным
сменить свой кабинет министров, настало время принять решение о
заключении мира. Настало время спасать нашу страну от полной
неплатежеспособности и банкротства, положив конец политике, которая
сохранялась лишь благодаря партийным предрассудкам, прихотям отдельных
людей, личным выгодам еще большего числа людей, властолюбию и
жадности наших союзников, приглашенных грабить нас прелиминариями
тысяча семьсот девятого года.
Лица, которые пришли к власти в это время, прислушались (и
правильно сделали, что прислушались) к первым предложениям о
примирении, которые им были сделаны. Намерения противника способствовали
тому, чтобы они так поступали, однако намерения их друзей и партии
у себя в стране, которые кормились и продолжали кормиться войной,
этому препятствовали, ибо ни от кого из них не могли укрыться те
трудности и опасности, которым они подверглись бы, если бы свершилось это
великое дело. В письме к другу мне позволено сказать, что они не были
скрыты и от меня и что я предвидел вероятность большинства
происшедших со мной в дальнейшем событий. Следовательно, хотя нашим
долгом по отношению к своей стране было освободить ее от
необходимости нести далее столь несоразмерно тяжелое бремя в столь ненужной
войне, все же выполнение его составляло в известной мере заслугу.
Я столь твердо в этом убежден, я столь неисправим, милорд, что если
бы снова попал в те же самые обстоятельства, я бы принял такое же
решение и сделал бы то же самое. Возраст и опыт могли бы помочь мне
действовать более эффективно и искусно, но все, что я испытал после

144
Письма об изучении и пользе истории
смерти королевы, не заставило бы меня отступиться от этих действий.
Невзирая на это, я не удивлюсь, если Вы сочтете Утрехтский мир не
соответствующим успеху, достигнутому нами в войне, и усилиям,
которые были сделаны. Я сам так считаю и всегда признавал, даже когда
он заключался и был заключен, что думаю именно так.
Так как мы совершили безумство, закончившееся удачей, нам нужно
было бы извлечь из него больше выгод, чем это мы сделали, и,
оставили бы мы Филиппа или посадили другого государя на испанский
трон, мы должны были бы ослабить Францию и укрепить ее соседей в
большей мере, чем это было сделано. Мы должны были сокрушить ее
мощь на поколения вперед, а не удовлетворяться временным ее
ослаблением. Франция испытывала крайнюю нужду в людях и деньгах, а ее
правительство лишилось кредита, но те, кто посчитал это достаточным
ослаблением, не были дальновидны и рассуждали слишком поверхностно.
Однако несколько таких людей нашлось, ибо, подобно тому как было
сказано, что нет нелепости, которую бы тот или другой философ не
поддерживал, так и Ваш опыт, как бы Вы ни были молоды, должен показать
Вам, что нет такой абсурдной крайности, в которую наши британские
партийные политики не были бы склонны впадать в сфере
государственных вопросов и ведения общественных дел.
Но если Франция была истощена, то как же обстояло дело с нами
и с Голландией? Голод сделал ее положение в какое-то время гораздо
худшим, чем наше, и по видимости, и в действительности. Но как только
это бедствие, которое привело в замешательство французов и до
крайности испугало Людовика Четырнадцатого, и его прямые последствия
остались позади, стало очевидно для наблюдателя, хотя немногие
занимались наблюдениями, что если мы не были в состоянии в течение года
покрыть годовые расходы, а дефицит составлял, по крайней мере,
несколько миллионов, то французы были готовы и могли нести бремя
десятины, которая, помимо всех других налогов, взималась с них. Это
наблюдение заслуживало серьезного внимания, и, конечно, оно заслуживало
внимания тех, кто его в то время сделал и кто не считал, что война
должна продолжаться до тех пор, пока парламент можно заставлять
голосовать за выделение средств на нее. Но предположим, что оно не
заслуживало внимания, предположим, что мощь Франции была ослаблена до
каких угодно пределов, имея в виду ее внутреннее положение,— равно
я утверждаю, что такое ослабление не могло быть постоянным и поэтому
не было достаточным. Тот, кто знает характер ее правительства,
характер ее народа и естественные ее преимущества в торговле перед всеми
нациями, которые ее окружают, знает, что авторитарное правительство
и характер народа позволяют ей в особых случаях сбросить бремя
долгов гораздо более легко и с гораздо менее опасными последствиями, чем
это возможно для кого-либо из ее соседей; что хотя вообще торговля
ущемляется, а промышленность испытывает затруднения из-за этого
деспотичного правительства, все же ни та, ни другое не находится в застое;
характер же народа и природные преимущества страны таковы, что, ка-

Письмо VIII
US
кими бы значительными ни были бедствия в то или иное время,
двадцати лет спокойствия достаточно, чтобы восстановить положение дел и
обогатить ее снова за счет всех наций Европы. Если кто-то в этом
сомневается, пусть поглядит, в каком положении это королевство было
оставлено Людовиком Четырнадцатым, какие странные штуки,
касающиеся системы государственных доходов и частной собственности,
выкидывал герцог Орлеанский в период своего регентства и управления, и затем
отдаст себе отчет в том, что доходы Франции, за вычетом десятины,
превышают все расходы ее правительства уже на много миллионов ливров
и будут превышать их гораздо больше в следующем году.
В целом, милорд, то тяжелое и истощенное состояние, в какое была
приведена Франция в ходе последней великой войны, было лишь
временным ослаблением ее мощи. И какое бы действительное и
долговременное ослабление ее мощи в некоторых аспектах ни принес с собой
Утрехтский договор, этого было недостаточно. Мощь Франции не оказалась бы
столь велика, если бы Англия и Голландия вооружились сами и
вооружили всю Германию против нее, если бы она была так же открыта для
нападений врагов, как они — для ее нападений. Внутренние силы ее были
велики; но крепость тех границ, которые почти сорок лет создавал
Людовик Четырнадцатый и создавать которые помогала ему в свою очередь
глупость всех его соседей, сделала эту силу такой великой, какой она и
оказалась. Подлинное ослабление чрезмерной мощи Франции (я
оставляю в стороне химерические планы относительно изменения ее
государственного строя) заключалось поэтому в уничтожении военных укреплений
на ее границах и в сооружении барьеров против нее путем отторжения
от нее и разрушения гораздо большего количества пунктов, чем то,
которого она лишилась в Утрехте, но не более того, которое она
могла принести в жертву ради немедленного облегчения своего положения
и ради безопасности в будущем для своих соседей. То, что ее не
заставили принести эти жертвы, должно быть целиком отнесено за счет тех,
кто противился заключению мира— и я в этом клянусь всем доверием ко
мне Вашей светлости и всеми заслугами в этом деле, которое столь часто
оспаривалось. Я говорю: «дело, которое столь часто оспаривалось», ибо,
по правде говоря, не думаю, чтобы оставались какие-то сомнения у кого-
либо, кроме авторов английских памфлетов31, относительно того,
поведение ли тех, кто ни отказался от переговоров (как было сделано в
тысяча семьсот седьмом году), ни делал вид, что ведет переговоры, не
намереваясь между тем заключить мирный договор (как было сделано
в тысяча семьсот девятом и десятом годах), но вел огромную работу в
пользу мира вплоть до его осуществления; или поведение тех, кто на
каждом шагу мешал этой работе, спасли мощь Франции от большего и
необходимого ослабления на утрехтских мирных переговорах. Те самые
государственные деятели, которые участвовали в этой злосчастной
оппозиции, вынуждены признать эту истину.
И как бы они могли отрицать это? Венские дипломаты могли
жаловаться на то, что император не стал обладателем всей Испанской монар-

146
Письма об изучении и пользе истории
хии, а голландские — на то, что Штаты не стали прямо или косвенно
хозяевами всех Нидерландов. Но ни они, ни кто-либо еще, в ком
осталась хоть капля стыда, не могут отрицать, что покойная королева, хотя
она пошла на переговоры потому, что решила окончить войну, все же
в высшей степени желала вести переговоры в полном согласии со своими
союзниками и обеспечить для них все разумные условия, на какие они
могли надеяться, и гораздо лучшие, чем те, на которые им пришлось
согласиться, когда они попытались вырвать из ее рук ведение
переговоров. Расхождения между союзниками дали Франции выгодные
возможности, которые она использовала. Единственный вопрос, который
остается,— кто причина это расхождения? И он легко будет решен каждым
беспристрастным человеком, который внимательно изучит официальные
отчеты того времени. Если бы можно было бы опубликовать также и
частные отчеты — а я полагаю, что время для этого почти настало,— то
откроется чудовищная картина, шокирующая любого честного человека.
Я не намерен здесь входить во многие конкретные вопросы; но если бы
я или какое-то другое лицо, столь же хорошо информированное, как и я,
попытались дать полное представление о них, то стало бы неоспоримым
и очевидным, что самая яростная оппозиция, возглавляемая немцами и
голландцами в союзе с определенной партией в Британии, начала
действовать, как только были сделаны первые предложения королеве, раньше,
чем она начала переговоры, и потому была оппозицией не к тому или
иному плану переговоров, но к любым переговорам, в особенности к таким,
в которых руководящая роль принадлежала Великобритании или в
которых она должна была получить какую-то особую выгоду.
То, что имперцы не желали переговоров, пока не будет принято
предварительное и несбыточное условие, чтобы испанская корона перешла к
императору, станет ясно из следующего: принц Евгений, когда он прибыл
в Англию много времени спустя после смерти Иосифа и воцарения
Карла по поручению, совершенно недостойному этого великого человека,
всегда вел переговоры только исходя из данного условия. И я помню, с
каким внутренним раздражением я присутствовал на совещаниях с ним,
касающихся финансовых затрат каждой из сторон на возобновление
войны в Испании, в том же самом помещении, в Кокпите, где незадолго
до этого государственные деятели других союзных стран в ясных
выражениях говорили министрам королевы, «что их повелители не согласятся
на то, чтобы имперская и испанская короны оказались на одной голове».
То, что голландцы относились отрицательно не к любым переговорам,
а лишь к таким, в которых Великобритания должна была получить
какие-то преимущества, станет ясно из того, что их министр показал, что
он готов и имеет полномочия прекратить противодействие шагам,
предпринятым королевой, представив памятную записку, в которой он
заявлял, «что его руководители присоединились к этим шагам и решили не
продолжать войны за возвращение Испании при условии, что королева
согласится на то, что они введут войска в Гибралтар и в Порт-Магон
совместно с нами и разделят с нами равным образом асьенто, право пла-

Письмо VIII
147
вания в Южных морях и что бы ни было уступлено испанцами королеве
и ее подданным».
То, что виги приняли участие в этом союзе вместе с иностранными
державами против своей страны и своей королевы с неистовством еще
менее объяснимым, чем то, которое ранее послужило причиной создания
и существования Торжественной лиги и ковенанта, станет ясно из того, что
их попытки действовать были направлены не только на то, чтобы
вырвать из рук королевы руководство переговорами, но и на то, чтобы
заставить свою страну продолжать войну на тех же неравноправных
условиях, которые стоили ей уже почти на двадцать миллионов больше, чем
она должна была бы вложить в нее. Ибо они не только продолжали
играть роль пособников императора, который признал неспособность
вносить свою долю, но равным образом и голландцев, после того как Штаты
отказались ратифицировать договор, который их представитель подписал
в Лондоне в конце тысяча семьсот одиннадцатого года и согласно
которому королева сильнее, чем когда-либо, объединялась с ними, обязуясь
продолжать войну, заключить мир и гарантировать его после
заключения совместно с ними, «если они будут выполнять обязательства,
которые взяли вместе с ней, и условия пропорциональных расходов, на
которых наша нация вступила в войну».
На основе таких проектов, как эти, велась борьба против Утрехтского
договора, и средства, при этом употреблявшиеся, и те, которые
предполагалось употребить, были достойны этих проектов: открытое, прямое и
бесстыдное отрицание законной власти, секретные заговоры против
государства, низкие махинации против отдельных лиц, не виноватых ни в
чем, кроме стремления закончить на основе полномочий, данных
королевой, войну, которую другая партия в стране стремилась продолжать
вопреки ее воле. Если бы правильная политика окончания войны была
сомнительной, было бы столь же законным для тех, кто считал ее
правильной, советовать вести ее, сколько для тех, кто считал ее ошибочной,
советовать противоположное; и решение сюзерена на троне должно было
бы положить конец спору. Но тот, кто судил в то время по видимости
вещей и глядел на них с одной стороны, мог бы считать, что
прекратить войну или действие Великой Хартии вольностей — одно и то же;
что правящая королева не имеет права осуществлять власть независимо
от ее наследника и ни один из ее подданных не имеет права
осуществлять управление при ней, хотя бы она и желала этого, кроме тех,
которых она сочла за благо отдалить от себя.
Как бы ни были сумасбродны эти идеи, никакие другие не могут
оправдать поведение тех, кто в это время выступал против мира, и, как я
только что сказал, неистовство этой лиги было не более необъяснимо,
чем неистовство Торжественной лиги и ковенанта32, я мог бы добавить,
что оно ненамного было менее преступным. Некоторые из тех, кто
обвинял министров королевы после ее смерти в мнимом предательстве, были
виновны при ее жизни в действительных изменах; и я могу сравнить
безумие и неистовство господствовавшего тогда духа как перед заключе-

148
Письма об изучении и пользе истории
нием мира, так (под предлогом опасности, грозящей наследованию
трона) и после него, не с чем иным, как с безумием и неистовством,
охватившим тори вскоре после восшествия на трон Георга Первого.
Последние, которые были вызваны несправедливыми и политически не
оправданными преследованиями, привели к открытой революции. Первые
могли бы найти тот же выход, если бы королева прожила чуть дольше. Но
возвратимся к теме.
Упорная приверженность голландцев к лиге, выступающей против
королевы, сделала переговоры в Утрехте, когда они открылись, не более,
чем пародией на переговоры. Если бы люди, которые управляли этой
республикой, были достаточно умны и честны, чтобы объединиться, хотя бы
на это время, с королевой и, так как они не могли предотвратить созыва
конгресса, действовать на нем в согласии с ней, мы могли бы достичь
достаточного взаимопонимания между союзниками и достаточного
превосходства над французами. Все частные требования королевы, как и самих
голландцев, о том, чтобы или сорвать переговоры, или иметь в резерве,
как обычно делают в таких случаях, определенные пункты, отправляться
от которых было бы выгодно на переговорах, не были бы выполнены;
но все существенные требования, все те, в частности, которые были
действительно необходимы, чтобы обезопасить границы в Нидерландах и в
четырех округах от Франции, были бы удовлетворены. Ибо Франция в
этом случае продолжала бы скорее просить о мире, чем вести переговоры
на равной ноге. Первый дофин, сын Людовика Четырнадцатого, умер за
несколько месяцев до начала конгресса; второй дофин, его внук, а также
жена и старший сын этого государя умерли вскоре после его
начала от какой-то неведомой болезни и были похоронены вместе в одной
могиле.
Такие семейные несчастья, последовавшие за длинной цепью
национальных неудач, заставили старого короля, хотя он нес их с большим
внешним достоинством, стремиться к выходу из войны любой приемлемой
ценой, чтобы не подвергать нынешнего короля, которому было всего пять
лет, опасности вести ее. Королева делала все, что было морально
допустимо, за исключением того, чтобы поступиться своей честью в
переговорах, а также интересами своих подданных в условиях мира, стремясь
обеспечить союз с Генеральными Штатами. Но что бы она ни делала, все
было напрасно, и то же безумие, которое помешало Голландии
использовать для своей и общей выгоды бедствия Франции, помешало им
использовать для тех же целей семейные несчастья династии Бурбонов. Они
продолжали тешить себя мыслью, что должны заставить королеву
отказаться от принятых ею мер путем интриг с партией внутри Британии,
которая выступала против этих мер, и даже поднять против нее восстание.
Но эти интриги, а также интриги принца Евгения были раскрыты и
расстроены, и мсье Бюи испытал унижение, когда лорд Оксфорд публично
обвинил его в них в момент, когда тот явился для прощания с
лордами— членами совета; лорд коснулся многих подробностей, которых
нельзя было отрицать, относительно тайных сделок этого рода, в которых

Письмо У III
149
принимал участие Бюи — в соответствии с инструкциями и, я полагаю,
во многом против своей воли и симпатии.
Поскольку приближалось время летней кампании, лига решила
противопоставить успехам конгресса успехи на поле боя. Но вместо того, чтобы
помешать успеху конгресса, события кампании послужили только для того,
чтобы обернуть этот успех в пользу Франции. В начале года королева и
Штаты, действуя совместно, могли диктовать друзьям и врагам к большой
выгоде первых и с таким же ущербом для последних, поскольку причины
войны казались справедливыми, события ее — разумными, а цели —
необходимыми.
В конце года союзники не были больше в состоянии диктовать, а
Франция— подчиняться диктату; голландцы же обратились к королеве с
просьбой о добрых услугах, не в силах более противиться ей и наносить ей
оскорбления. Даже тогда эти, услуги были им оказаны с усердием и
принесли им известную пользу.
Так окончилась война, гораздо более благоприятно для Франции,
нежели она ожидала и нежели рассчитывали те, кто положил ей конец.
Королева хотела ослабить и унизить эту державу. Союзники, которые
выступили против нее, хотели бы уничтожить ее и на ее обломках создать
другую, столь же могучую. Ни та, ни другие не смогли добиться своего,
и те, кто хотел сломить мощь Франции, сохранили ее, противясь тем, кто
хотел ее ослабить.
Так как я упомянул о событиях тысяча семьсот двенадцатого года и
их решающем значении для поворота в пользу Франции переговоров,
то позвольте мне остановиться на этом предмете более подробно. Вы
удостоверитесь, что я сделаю это с полным беспристрастием.
Катастрофические события этой кампании в Нидерландах и их последствия
приписывались отделению британских войск от армии союзников. Общественное
возмущение этим шагом в то время было велико, и предубеждение,
которое было порождено этим недовольством, среди некоторых сильно еще и
сейчас. Но если недовольство породило эти предубеждения, то другие
предубеждения в свою очередь породили это недовольство, что
неудивительно в отношении людей, склонных продолжать войну. Я признаюсь
совершенно открыто, что, когда до моего сведения дошел первый шаг,
который вел к этому отделению — это произошло, между прочим, задолго до
того, как я написал по приказанию королевы герцогу Ормонду в тех
самых словах, в каких это приказание было сформулировано и отдано («что
он не должен вести какой-либо осады или завязывать сражения вплоть
до дальнейшего приказа»), я был удивлен и уязвлен. Настолько, что если
бы имел возможность переговорить с королевой наедине после того, как
я получил письмо мсье де Торси по этому вопросу, и до того, как она
отправилась на совет, я бы сгоряча, вероятно, стал бы возражать против
этого решения. Правда, тем не менее, заключается в том, что этот шаг был
оправдан в тот момент во всех отношениях и что последствия должны
быть отнесены на счет тех, кто сами их навлекли, а не на счет королевы
или министра, который ей советовал.

J 50
Письма об изучении и пользе истории
Шаг этот был, конечно, оправдан по отношению к союзникам, так как
королева, предпринимая его, взяла на себя не более и даже значительно
менее того, что делали многие из них, приостанавливая, подвергая
опасности и срывая военные действия в разгар войны, когда они
отказывались от посылки войск или откладывали их выступление, или не заботились
о приготовлениях, которые должны были делать, под весьма
несерьезными предлогами. В ходе ваших исследований Ваша светлость встретится со
многими частными примерами того, на что здесь указывается в общем.
Но я не могу не сказать о нескольких примерах, касающихся императора
и Генеральных Штатов, которые негодовали громче всех и с наиболее
выгодным для себя результатом, хотя имели наименьшие основания
жаловаться на поведение королевы из-за своего собственного.
На каком основании, например, император мог жаловаться на
приказы, посланные герцогу Ормонду? Я не говорю ничего о малой
численности его войск, которая в тот самый момент доходила до того, что едва ли
более одного полка, находящегося в его непосредственном подчинении,
действовало против Франции и Испании, как я на следующий день
официально заявил принцу Евгению перед лордами — членами совета и
доказал на бумаге.
Я не говорю ничего о том, что предшествовало тысяча семьсот
седьмому году, о чем мог бы многое сказать. Но я желал бы, чтобы Ваша
светлость приняла во внимание то, что, как Вы узнаете, произошло после
знаменитого тысяча семьсот шестого года33. С согласия королевы или
против ее желания император заключил договор об эвакуации
Ломбардии, чем предоставил достаточно времени, чтобы столько французских
полков было рекрутировано у себя дома, направлено в Испанию и
разгромило британские войска при Альмансе? С согласия ее или против ее
желания, он, вместо того чтобы, используя все свои войска и прилагая все
усилия, осуществить величайший замысел всей войны — тулонскую
операцию 3\— отрядил двенадцать тысяч человек для овладения
Неаполитанским королевством, которое и так должно было пасть? И возможность
уничтожить все морские силы Франции и разорить или подчинить ее
области с той стороны была потеряна только из-за этой ненужной диверсии
и из-за поведения принца Евгения, которое не оставляло сомнения в том,
что он намеренно и в согласии с венским двором допустил эту фатальную
неудачу.
Взгляните, Ваша светлость, на поведение Штатов, и у Вас найдется
причина прийти в изумление от наглости людей, стоявших там в то время
у власти и осмелившихся поднять голос против королевы Великобритании
за то, что их представители сами совершали не раз в этой самой стране
и в ходе этой же войны. В тысяча семьсот двенадцатом году, при
окончании войны, когда начались переговоры о заключении мирного договора,
когда малейшее неблагоприятное событие на поле брани уменьшило бы то
преимущество, которым союзники обладали за столом переговоров, и когда
предшествующие военные успехи уже обеспечили им то преимущество,
в котором они нуждались, достаточное для того, чтобы добиться безопас-

Письмо VIII
151
ного, выгодного, почетного и длительного мира, королева дала
распоряжение своим генералам приостановить до дальнейшего приказа военные
действия. В тысяча семьсот третьем, в начале войны, когда нельзя было
надеяться на какие-либо успехи, не пойдя ради этого на известный риск,
и когда тяжелое положение в Германии и Италии настоятельно требовало
активизации действий в Нидерландах, чтобы война не ослабевала там в
то время, когда во всех остальных местах она велась неудачно, герцог
Мальборо решил атаковать французов. Однако голландские
представители не позволили своим войскам выступить, разрушили его план в тот
самый момент, когда он приводился в исполнение (насколько я помню),
и для своего поведения не нашли другой причины, чем та, которая служит
доводом против любого сражения,— возможность оказаться побежденным.
Я знаю, что указывалось на то обстоятельство, что границы их были
близки, и говорилось, что их провинции в случае поражения оказались
бы не защищенными от вторжения французов. Но, помимо других ответов
на эту пустую отговорку, было очевидно, что они уже предпринимали
сражения в такой же близости от границ и что способ отдалить врага
заключается в действии, а не бездействии.
В целом же голландские представители остановили в это время
продвижение союзных войск, пользуясь неограниченной и независимой властью
над войсками Провинций.
В тысяча семьсот пятом году, когда успех предыдущей кампании
должен был бы внушить им полное доверие к руководству герцога Мальборо,
когда, возвратясь с Мозеля в Нидерланды и преодолев французские
позиции, он начал возмещать себе и общему делу ущерб, который только
что перед этим был понесен им вследствие зависти и раздражения принца
Баденского или обычной медлительности и небрежности немцев; в то
время, когда он стремился как можно более полно использовать это
преимущество и находился на марше, чтобы атаковать неприятеля, наполовину
побежденного и более чем наполовину деморализованного; более того,
когда он уже составил диспозицию для атаки и часть его войск уже
переправилась через Дайл,— представители Провинций еще раз связали ему
руки, лишили его возможности, слишком благоприятной, чтобы быть
упущенной (таковы, я полагаю, были некоторые пункты его жалобы),—
короче говоря, союзники получили по меньшей мере афронт там, где мы
могли бы добыть победу.
Пусть то, что сказано, послужит примером, показывающим, с какой
степенью независимости от королевы, решений ее военных советников и
ее генералов действовали в ходе войны эти государства, которые не
постеснялись обвинить королеву за то, что она лишь однажды и в конце войны
позволила себе приостановить действия своих войск до дальнейшего
приказа. Но пусть это произошло из-за того, что они предвидели, каков
будет этот дальнейший приказ. Они предвидели тогда, что как только
Дюнкерк попадет в руки королевы, она согласится на двухмесячное
перемирие и порекомендует им сделать то же самое. Ни это предвидение,
ни ясное заявление, сделанное епископом Бристольским в Утрехте по при-

152
Письма об изучении и пользе истории
казанию королевы , которое показало им, что ее решение было принято
не для того, чтобы подчиниться заключенному ими против нее союзу,—
ничто не могло заставить их правильно использовать эти два месяца:
попытаться возобновить их союз и доброе согласие с королевой, хотя я могу
сказать в полном соответствии с истиной и хотя они сами в то время не
сомневались, что она охотно пошла бы навстречу им более, чем на
половину пути, и что ее министры сделали бы все, что могли, чтобы это
произошло.
Даже в этот момент мы могли восстановить превосходство, которое
начали терять в союзническом конгрессе, ибо если бы королева и
Провинции объединились, другие основные союзники примкнули бы к ним, и в
этом случае Франция была бы в такой мере заинтересована в том, чтобы
избежать возобновления войны, что должна была бы пойти и пошла бы
ради сохранения мира на гораздо более тяжелые условия для себя и для
Испании, чем те, на которые она пошла впоследствии. Но благоразумные
и трезвые Штаты продолжали вести себя, как своевольные дети или как
люди, опьяненные злобой и гневом; и таковым будет поведение
мудрейших правительств во всех случаях, когда среди тех, что находится у
власти, групповые и личные интересы будут брать верх над государственными
соображениями.
После того, как была отброшена всякая пристойность в их поведении
по отношению к королеве, они оставили и всякую осмотрительность по
отношению к самим себе. Они объявили, что «будут продолжать войну
без нее». По их оценке, Ландреси представляло большую ценность, чем
Дюнкерк36; а возможность опустошить несколько французских
провинций или поставить судьбу всей войны на карту еще одного сражения
казалась предпочтительнее другого шага, открытого для них: я имею в виду
попытку проверить во время перемирия со всей серьезностью и в честном
сотрудничестве с королевой, можно ли добиться от Франции таких
условий мира, которые бы удовлетворили бы их и других союзников.
Если бы соединенные армии прорвались на территорию Франции в
ходе предшествующей кампании или какой-либо из прежних кампаний;
и если бы немцы и голландцы вели себя тогда с той же бесчеловечностью,
с какой вели себя французы на их территориях во время прежних войн;
если бы они сожгли Версаль или даже Париж, если бы осквернили прах
почивших государей, который находится в соборе Сен-Дени, каждый
добропорядочный человек испытывал бы ужас, возбуждаемый подобными же-
стокостями 37; и все же никто бы не мог сказать, что возмездие
несправедливо. Но в тысяча семьсот двенадцатом было слишком поздно во всех
отношениях лелеять подобные планы. Если бы французы не были
готовы к защите своей границы — или из-за нехватки сил, или в тщетной
надежде, что будет заключен мир, подобно тому, как наш король Карл
Второй был не готов к защите побережья в конце первой войны с
Голландией,— союзники могли играть наверняка, осуществляя мщение, как
это сделали голландцы с нами в тысяча шестьсот шестьдесят седьмом
году, и заставив французов принять более жесткие условия, чем те, ко-

Письмо VIII
153
торые они предлагали или готовы были принять. Но обстоятельства были
иными. Французская армия была, как я полагаю, более многочисленна, чем
армия союзников даже до ее раскола, и, конечно же, в лучшем состоянии,
чем два или три года назад, когда было пролито море крови, чтобы
выбить их с позиций (ибо большего мы не совершили) при Мальплаке38.
Неужели немцам и голландцам было бы легче прорвать их оборону
сейчас, чем тогда? Неужели французы не стали бы с таким же упорством
защищать Париж, с каким они защищали Монс? И, отдавая должное
герцогу Ормонду и принцу Евгению, разве не следует принять во внимание
отсутствие герцога Мальборо? Взгляните на этот вопрос со всех точек
зрения, милорд, и Вы придете к убеждению, что немцы и голландцы
стремились только к одному: в любом случае, любой ценой и с небольшим
риском сорвать начатые переговоры и навязать Великобритании
необходимость продолжения столь долго выполняемых ею союзнических
обязанностей. Да, обязанностей, и притом невысоко оцениваемых, так как
конфедераты присвоили себе право требовать от нее выполнения соглашений
с ними, освободив себя от обязательств по отношению к ней; обременяя
ее без меры, без соблюдения пропорций и правил расходами на войну,
в которую она одна вложила больше их всех, вместе взятых, и в которой
она уже не была непосредственно заинтересована и не имела даже
никаких отдельных от союзников целей, а те, что она преследовала, давали
ей весьма сомнительные выгоды, после всего этого жалуясь на то, что
королева осмелилась склониться к мирным предложениям и начать
переговоры, тогда как их нрав и амбиция требовали продолжения войны в
течение неопределенного времени и ради цели, которая была или
предосудительной, или неясной.
Прекращение военных действий, которое началось с Нидерландов,
было продолжено и расширено в соответствии с актом, который я
подписал в Фонтенбло 39. Тем временем военное счастье повернулось в другую
сторону — последовали все те позорные провалы, которые вынудили
голландцев вступить в переговоры и стремиться к поддержке королевы, к
которой они только что проявляли полное пренебрежение 40. Эту поддержку
они получили в той мере, в какой она могла быть эффективной при
обстоятельствах, в которые они поставили себя и всю коалицию. И
Великобритания, Португалия, Савойя, Пруссия и Соединенные Провинции
заключили мир без согласия его императорского величества весной семьсот
тринадцатого года, тогда как он мог был быть заключен на гораздо более
выгодных для них всех условиях в тысяча семьсот двенадцатом. Меньше
упорства со стороны Провинций, и, возможно, больше определенных
решений со стороны королевы — и все разрозненные нити были бы связаны
воедино, а весь этот большой труд был бы закончен гораздо раньше и
лучше. Я говорю: «возможно, больше определенных решений со стороны
королевы», потому, что, хотя и думаю, что передал бы ее приказы о
подписании мира с Францией с гораздо большей готовностью до того, как
начались военные действия, а не тогда, когда я выполнил их при
подписании перемирия, все же я не осмеливаюсь судить сам, а хотел бы, чтобы

154
Письма об изучении и пользе истории
это сделала Ваша светлость после обзора всех обстоятельств, о которых
я сейчас скажу.
Когда составилась лига, она с самого начала переговоров выступила
за продолжение войны, против королевы, используя всю свою силу и все
возможные средства. Общим следствием этой яростной оппозиции для
королевы и ее министров было то, что дальнейшие шаги предпринимались
ими более медленно и осторожно; частное же следствие заключалось в
том, что они вынуждены были открыть глаза нации и зажечь в народе
стремление к миру, показав наиболее публичным и торжественным
образом, как несправедливо распределялось бремя военных расходов и как
нечестно вели себя с нами союзники. Первое создало видимость
неуверенности и робости в их поведении, что только воодушевило лигу и усилило
оппозицию. Второе раздражило, в особенности голландцев, так как
император и другие союзники имели скромность, по крайней мере, не
притворяться, будто они несут соразмерные военные расходы. Таким образом,
две державы, союз которых имел наибольшее значение, дальше всего
разошлись между собой, и королева была вынуждена действовать в более
тесном сотрудничестве со своим врагом, который желал мира, чем это она
бы делала, если бы ее союзники были менее упрямы в стремлении
продолжать войну. В ходе дел лорд Оксфорд, который всегда держал в руках
свою особую нить переговоров, возымел надежды, что Филиппа можно
убедить отказаться от Испании в пользу его тестя и удовольствоваться
владениями этого государя, королевством Сицилия, и сохранением своего
права наследования французской короны. Имел ли милорд какие-то
особые основания, чтобы питать эти надежды, кроме общих соображений,
исходящих из оценки положения Франции, положения династии Бурбонов
и намерений Людовика Четырнадцатого, я сильно сомневаюсь. Людовик,
который искал мира и был вынужден его искать чуть ли не любой ценой,
который понимал, что он не может его получить даже от королевы, если
Филипп не откажется немедленно от испанской короны или не откажется
немедленно, путем отречения и торжественного акта об исключении,
от всех претензий на французскую корону,— не сомневаюсь, что Людовик
желал первого. Я также верю, что Филипп отказался бы от Испании
взамен на упомянутые выше компенсации или на одну из них, если бы
нынешний король Франции умер после смерти его отца, матери и старшего
брата, ибо все они страдали от одной болезни. Но Людовик не хотел
прибегать к крайним мерам, чтобы заставить своего внука, равно как и
королева не хотела ради того продолжать войну. Филипп был слишком
упрям, а его жена слишком честолюбива, чтобы отказаться от испанской
короны, когда они обнаружили нашу слабость и почувствовали свою силу
в этой стране вследствие их успеха в кампании тысяча семьсот десятого
года, после которой милорд Стенхоп сам был убежден, что Испанию
нельзя победить или удержать, если она будет побеждена, без гораздо
большей армии, чем та, какую мы могли туда послать. В этой ситуации было
безрассудно предполагать, как предполагал лорд Оксфорд или делал вид,
что предполагает, будто они откажутся от испанской короны ради отда-

Письмо VIII
155
ленной и неясной перспективы наследовать французский престол и
удовлетвориться тем временем весьма небольшими владениями. Филипп
поэтому после долгой борьбы за то, чтобы не быть вынужденным делать выбор,
пока французское наследство оставалось для него открытым, должен был
его сделать и сделал его в пользу Испании. И вот это, милорд, было
критическим пунктом переговоров, и к этому моменту я отношу то, что я
сказал выше о последствиях более определенных решений со стороны
королевы. Было ясно, что если бы она вела кампанию в согласии со своими
союзниками, она не могла бы быть хозяйкой положения на переговорах
и почти не имела бы шансов на то, чтобы провести их так, как
предполагала. Наша неудача на поле сражения сделала бы французов более
неуступчивыми за столом мирных переговоров, наша удача сделала бы
таковыми наших союзников. Основываясь на этом, королева
приостановила действия своих войск, а затем заключила соглашение о
перемирии.
Сравните теперь внешние обстоятельства и последствия этого шага с
обстоятельствами и последствиями, которые бы повлекло за собой другое
решение. Для того, чтобы добиться мира вообще, было необходимо
сделать то, что сделала королева, или еще больше; для того же, чтобы
добиться хорошего мира, было необходимо быть готовым к продолжению
войны и показать это; ибо перед ней стояла трудная задача быть
настороже как в отношении врагов, так и союзников. Но в этой сумятице,
когда лишь немногие были в состоянии судить о вещах трезво, поведение
ее полководца, после того как он начал военные действия, хотя он и
прикрыл союзников в осаде Ле-Кенуа 4\ плохо соответствовало, на первый
взгляд, тем заявлениям о намерении энергично вести войну, которые
делались несколько раз до начала кампании. Оно походило на двойную
игру, и таким оно прослыло среди тех, кто не принимал во внимание все
обстоятельства момента, или тех, кто был всецело во власти мысли о
национальной необходимости продолжать войну. Возмущение не могло
быть большим, если бы королева подписала сепаратный мир; но я думаю,
что внешнее впечатление могло быть объяснено в благоприятном смысле
как в первом, так и во втором случае. После смерти императора Иосифа
не в наших и не в общих правильно понятых интересах было бы
возлагать испанскую корону на голову нынешнего императора. Поэтому, как
только Филипп сделал выбор (и если бы она приняла это решение
раньше, его выбор был бы сделан еще быстрее), я полагаю, что королева могла
объявить, что она не будет продолжать войну ни часом больше, чтобы
предоставить Испанию в распоряжение его императорского величества; что
обязательства, которые она взяла на себя в то время, когда он был
эрцгерцогом, более не связывают ее; что вследствие его вступления на
императорский трон сама суть их изменилась; что она предприняла
эффективные меры, чтобы предотвратить в сколь угодно отдаленном будущем
соединение корон Франции и Испании и, в соответствии с тем же
принципом, не согласится, а тем более — не будет воевать ради того, чтобы
осуществить немедленное объединение имперской и испанской корон; чтс

156
Письма об изучении и пользе истории
те, кто настаивают на продолжении войны, желают этого объединения;
что они не могут желать ничего иного, если отважились скорее порвать
с ней, чем вести мирные переговоры, и выразили такую готовность
добиваться с помощью ненадежной военной удачи разумного удовлетворения,
которого они в любом случае могли добиться без риска; что она не
желает более подвергаться этому обману и приказала своим министрам
подписать мир с Францией на условиях передачи в ее руки Дюнкерка; что
она не стремится предписывать что-либо своим союзникам, но что она
настояла, в их интересах, на определенных условиях, которые Франция
вынуждена была принять в пользу тех из них, кто подпишет мирные
договоры одновременно с ней или согласится на немедленное прекращение
военных действий, а во время перемирия — на переговоры при ее
посредничестве. В такой линии поведения было бы больше искренности и
достоинства, а результат должен был быть более благоприятным. Франция
уступила бы больше за сепаратный мир, чем за перемирие; а на
голландцев произвела бы большее впечатление перспектива первого, чем второго,
в особенности из-за того, что эта линия поведения совершенно отличалась
бы от их собственной в Мюнстере и Нимвегене, где они оставили своих
союзников только на том основании, что они извлекали из этого выгоду
для себя. Перерыв в военных действиях королевы, даже перемирие между
ней и Францией были не окончательными; и они могли питать и питали
надежды на то, чтобы снова затащить ее под свое и немецкое ярмо.
Таким образом, этого было недостаточно, чтобы обуздать их упрямство и
удержать от всей той злосчастной поспешности, какую они проявили,
чтобы потерпеть поражение при Денене42.
Но возможно, что они оставили бы свои тщетные надежды, видя, что
министры королевы готовы подписать мирный договор, а некоторые из
основных союзников готовы подписать его одновременно. В этом случае
несчастье, которое последовало, могло бы быть предотвращено, а коалиция
могла бы добиться лучших условий мира: вместо императора на испанский
трон взошел бы принц из дома Бурбонов, который никогда бы не мог
стать королем Франции; испанский скипетр ослабел бы в руках одного,
а императорский скипетр укрепился бы в руках другого; Франция смогла
бы оправиться от прежних ударов и закончить долгую неудачную войну
двумя успешными кампаниями; ее честолюбие увяло бы, а могущество
ослабело вместе с ее старым королем и при последующем правлении
малолетнего государя; одно из них, по крайней мере, могло быть так сведено
на нет условиями мира (если бы можно было предотвратить поражение
союзников в тысяча семьсот двенадцатом году и утрату стольких городов,
захваченных французами в этом и следующем годах), что второе не
представляло бы опасности, если даже допустить, что оно бы продолжало
существовать, в то время как сейчас, я считаю, спокойствие Европы
зависит в большей мере от недостатка честолюбия, чем от недостатка силы
со стороны Франции.
Но, доводя до конца сравнение двух линий поведения, можно
предположить, что после объявления королевой сепаратного мира голландцы дей-

Письмо VIII
157
ствовали бы так же, как они действовали после объявления ею
перемирия. Приготовления к кампании в Нидерландах были сделаны; голландцы,
как и другие конфедераты, вполне обоснованно полагались на свои
войска, но совершенно безосновательно умаляли силу войск противника; их
оставила обычная трезвость суждения и осторожность из-за
честолюбивых надежд на обширные приобретения, искусно в них возбужденных.
Остальную часть союзнической армии составляли имперские и немецкие
войска, и, таким образом, голландцы, имперцы и другие немцы, имея
возможность преследовать цель, которая уже не являлась целью всей
конфедерации, могли на сей раз объединиться против королевы как они уже
делали раньше; ущерб, нанесенный им самим и общему делу, можно было
предотвратить. Без сомнения, положение дел могло быть таким. Они
могли льстить себя надеждой на то, что смогут прорваться во Францию и
заставить Филиппа из-за трудного положения, в которое будет поставлен
его дед, отказаться от испанской короны в пользу императора даже после
того, как Великобритания, Португалия и, возможно, также Савойя вышли
бы из войны, ибо эти государи столь же мало, сколь и королева, желали
видеть испанскую корону на голове императора. Но даже в этом случае,
хотя безумие могло быть большим, последствия не могли быть худшими.
Королева могла бы быть полезной конфедератам в качестве посредницы
в переговорах в такой мере, в какой они предоставили бы ей эту
возможность, будучи стороной этих переговоров; а Великобритания получила бы
возможность намного раньше освободиться от бремени, которое было
навязано ей вследствие капризной и порочной политики и продолжало
тяготеть на ней, пока не стало невыносимым. Относительно этих двух
линий поведения в те времена, когда мы могли избрать любую из них,
некоторые лица полагали, что последняя предпочтительнее первой. Однако
дело так и не дошло до публичного обсуждения. Иначе и не могло быть —
так много времени было потрачено на ожидание выбора Филиппа, а
прекращение военных действий и перемирие было вынесено на совет скорее
как решенное, чем как предмет дискуссии. Если бы Ваша светлость или
кто-то еще рассудили бы, что в тех обстоятельствах, в которых
находилась конфедерация в начале тысяча семьсот двенадцатого года, следовало
избрать второй путь и разрубить Гордиев узел, вместо того чтобы
терпеть затяжные притворные переговоры, в ходе которых французы
извлекали столько преимуществ из разъединения союзников, короче говоря,
если следует вменить в вину советникам королевы в то время
медлительность, растерянность, непоследовательность и нерешительность, если
следует сказать, в частности, что она пропустила надлежащий момент, когда
поведение лиги, направленное против нее, будучи изобличено перед всем
миром, оправдало бы любые шаги, предпринятые ею (хотя она и
объявила вскоре после того, как момент уже был упущен, что это поведение
освободило ее от всех обязательств), и когда она должна была одним
решительным шагом освободить своих союзников от войны или себя — от
конфедерации, прежде чем она утратила свое влияние на Францию,— если
все это должно быть вменено в вину, то все же доказательства, привле-

158
Письма об изучении и пользе истории
ченные, чтобы поддержать обвинение, показывают, что мы были лучшими
союзниками, чем политиками, что желание королевы вести переговоры
совместно со своими союзниками и принятое ею решение не подписывать
соглашения без них привели к тому, что ей пришлось вынести то, чего
не приходилось выносить ни одной коронованной особе, и что там,
где она ошибалась, ошибка проистекала главным образом из-за
терпения, уступчивости и снисходительности, проявляемых ею по
отношению к ним и к ее собственным подданным, находящимся в сговоре с
ними.
Подобные упреки могут быть сделаны по поводу поведения королевы
в ходе этого великого предприятия, точно так же как упреки в
человеческих слабостях могут быть сделаны в адрес тех лиц, которых она
использовала для его осуществления. От этих слабостей не были свободны, я
полагаю, ни те, кто им предшествовал, ни те, кто последовал за ними.
Но принципы, на основе которых они действовали, были честными,
средства, которые они использовали,— законными, а результат, которого они
хотели достичь,— справедливым. В то же время самое основание всякой
оппозиции миру коренилось в несправедливости и безрассудстве. Ибо что
могло быть более несправедливым, чем попытка голландцев и немцев
заставить королеву продолжать войну ради их частных интересов и
замыслов, непропорционально большие расходы на которую были
обременительны для торговли ее подданных и отяготили их долгами на долгие
времена? Войну, цель которой так изменилась, что начиная с тысяча семьсот
одиннадцатого года королева вела ее, не только не будучи связана каким-
либо обязательством, но и против своих собственных и общих интересов?
Что могло быть глупее — Вы подумаете, что я слишком смягчил
выражение, и будете вправе так думать,— что могло быть глупее, чем попытка со
стороны одной группы людей в Британии продлить войну, столь
разорительную для их страны, без каких-либо доводов, которые они осмелились
бы открыто высказать, кроме мести Франции за обиды Европы и
соединения имперской и испанской корон на голове австрийца? Один из этих
доводов требовал мести за слишком большую цену, а другой должен был
подвергнуть свободы Европы новым опасностям таким завершением
войны, которая была начата ради их утверждения и обеспечения.
Я остановился столь пространно на поведении тех, кто содействовал
и кто противился мирным переговорам в Утрехте, на сравнении той
линии поведения, которой придерживалась королева, и той, которой она
могла бы придерживаться, потому что та большая польза, которую мы
должны получить от изучения истории, не может быть добыта, если мы не
приучим себя сравнивать поведение различных правительств и различных
партий в одних и тех же обстоятельствах, и наблюдать за действиями,
к которым они прибегали и к которым могли бы прибегнуть, и
возможными и действительными последствиями, которые вытекали из тех и
других. Благодаря такому упражнению ума изучение истории опережает опыт,
как я заметил в одном из первых писем, и готовит нас к действию. Если
это соображение не извиняет в достаточной мере моего многословия по

Письмо VIII
159
данному вопросу, то я могу добавить еще одно, которое может это
сделать.
Вплоть до смерти покойной королевы одна партия в нашей стране была
одержима воинственным пылом; после нее той же партией овладел пыл
мирных переговоров. Вы видели последствия первого — Вы видите теперь
последствия второго. Воинственный пыл довершил разорение нашей
нации, начало которому положила еще революция *; но тогда, в последней
войне, он создал репутацию нашему оружию, а также нашим дипломатам.
Ибо хотя я считаю, и, должно быть, всегда буду считать, что принцип,
которого мы придерживались в наших действиях после отказа от того,
на котором основывался великий союз тысяча семьсот первого года, был
ложным, все же мы должны признать, что ему следовали и мудро, и
смело. Стремление к ведению переговоров было сходным образом уязвимо,
во всяком случае, уязвимо в той же мере. Вместо того чтобы выплатить
долги, сделанные во время войны, они продолжают их делать почти так
же после двадцати трех лет мира. Те налоги, которые более всего
стесняют наши коммерческие интересы, все еще заложены [в обеспечение
долга], а те, что более всего ущемляют интересы землевладельцев, вместо
того чтобы вводиться в чрезвычайных случаях, стали обычными
фондами, используемыми для покрытия государственных расходов. Это тем
более горестно для каждого человека, который принимает близко к сердцу
честь своей страны и ее процветание, что в этом случае у нас нет того
слабого утешения, которое мы находили в другом.
Увлечение переговорами началось двадцать лет тому назад под
предлогом завершения Утрехтского договора, и с той поры по сей день наши
государственные мужи постоянно блуждают в лабиринте. Они делали себя
и нас зачастую предметом отвращения для континентальных держав, и мы
в конце концов стали объектами презрения — даже для испанцев. К
какому другому результату могло привести наше нелепое поведение? Какого
еще другого отношения к себе оно заслуживало? Из долгой войны мы
вышли истощенными, и вместо того, чтобы предпринимать меры,
необходимые, чтобы дать нам возможности и средства восстановить силы и
уменьшить тяготы, наши министры в течение всего этого времени
поступали подобно людям, ищущим предлога для того, чтобы держать страну
в том же истощенном состоянии и под той же тяжестью долгов.
Возможно, что это — их точка зрения, и мы не были бы удивлены, услышав, что
эти люди провозглашают бедность нации необходимой для поддержания
существующего правительства, точно так же как они это столь часто
утверждали относительно коррупции и постоянной армии. Ваш здравый
смысл, милорд, Ваша добродетель и Ваша любовь к своей стране всегда
будут заставлять Вас противиться подобным бесчестным махинациям и
прилагать все силы для охлаждения обеих страстей: стремления к войне,
не считающегося в достаточной мере с нашими собственными интересами,
а лишь с честолюбивыми замыслами других, и стремления к мирным пере-
* 1688—1689 гг. (прим. авт.).

но
Письма об изучении и пользе истории
говорам по любому поводу и во что бы то ни стало, без достаточной
необходимости и не обладая в какой-либо мере тем решающим влиянием,
которым мы должны для этого обладать. Наша нация населяет остров
и является одной из главных наций Европы; но для того, чтобы
поддерживать этот уровень, мы должны пользоваться преимуществами этого
положения, которым мы пренебрегали почти полстолетия: мы должны
всегда помнить, что не являемся частью континента, но не должны никогда
забывать, что являемся его соседями. В заключение я применю правило,
предписываемое Горацием для создания эпической или драматической
поэмы43, к той роли, которую должна играть Великобритания в
континентальных делах, если Вы позволите мне преобразить Британию в
божество мужского пола, как того требует стих: Nee Deus intersit nisi dig-
nus vindice nodus inciderit *.
Если эти размышления справедливы,— а я не должен был бы
предлагать их Вашей светлости, если бы они после самого тщательного
размышления не казались мне равно справедливыми и важными,— Вы не будете
считать, что я потратил Ваше время понапрасну, излагая их и побуждая
Вас с их помощью изучить подлинные интересы своей страны во
внешних делах и сравнить их с теми принципами поведения, которые, я
убежден, основаны не на чем ином, как на партийных целях, предрассудках
и привычках, на частных интересах одних, невежестве и безрассудстве
других.
Мое письмо так разрослось, что я не буду ничего говорить Вашей
светлости в настоящее время об изучении новой истории в связи с
интересами Вашей страны в сфере внутренних дел; и я полагаю, что не будет
необходимости делать это в какой-либо истории, ибо мы имеем больше
прав произнести ту жалобу: abest enim historia literis nostris **, чем
Туллий — вложить ее в уста Аттика в своей первой книге законов 44.
Но там, где история покидает нас, она менее всего нужна: предания
нынешнего и второй половины прошлого веков еще свежи. Многие, кто
были действующими лицами в некоторых из тех событий, живы; равно
как и многие, связанные с теми, кто были действующими лицами в
других событиях. Некоторые собрания и воспоминания общедоступны, а
некоторые находятся в частных руках. Вы не будете испытывать недостатка
в материалах, чтобы составить правильное представление относительно
столь недавних дел. Даже памфлеты, написанные представителями разных
сторон и по разным поводам в ходе наших партийных споров, и
исторические сочинения, заслуживающие не большего доверия, чем памфлеты,
помогут Вам прийти к истине. Читайте их с подозрением, милорд, ибо они
заслуживают подозрения; не обращайте внимания ни на раздаваемые там
эпитеты, ни на произносимые приговоры; пренебрегайте всякой
декламацией, взвешивайте аргументы и обращайтесь к фактам. С такими
предосторожностями даже история Бернета может быть полезной45. Словом,
кБог не должен сходить для развязки узлов пустяковых» (лат.).
«ведь в нашей словесности история отсутствует» (лат.).

Письмо VIII
161
Ваша светлость не будет нуждаться в моей помощи, чтобы понять, какая
последовательность событий изменила все государственное устройство
нашей страны и даже характер нашей нации, ни чтобы понять, насколько
хуже для национальных интересов и лучше в смысле интересов партийной
политики использовали люди, называемые вигами, период затянувшихся
войн и новые системы государственных доходов со времени революции,
чем это делали люди, именуемые тори, до этого, в период долгого мира
и устаревших прерогатив. Когда Вы оглянетесь назад, на три или четыре
поколения, Вы увидите, что англичане были простым, может быть,
грубым, но добродушным, гостеприимным народом, ревнивым к своим
свободам и столь же способным, сколь и готовым, защищать их словом, пером
и мечом. Реставрация начала превращать гостеприимство в роскошь,
удовольствие — в разгул, а сельских дворян и провинциальных коммоне-
ров46 — в придворных и модников. Но пока наша привычка к роскоши
была еще молода, она была не более чем элегантность; разгул того века
оживлялся остроумием и прикрывался лоском галантности. Придворные
и франты знали, что такое конституция, уважали ее и зачастую
отстаивали. Искусства и науки процветали, и если мы становились более
пустыми, мы не должны были становиться невежественными и явно
распущенными.
Со времени революции [1688 г.] наши короли были низведены до
открытой ежегодной зависимости от парламента 47. Но деятельность
парламента, которая ранее, по общему мнению, считалась долгом, стала с тех
пор ремеслом. Парламентское политиканство и биржевое ремесло стали
всеобщими. Люди, достигшие успеха в обществе, почти ничем другим не
занимались. Частые созывы парламента, которые увеличили его значение
и должны были бы увеличить уважение к нему, лишили его былого
достоинства. И тот дух, который господствовал в нем, пока участие в его
деятельности было долгом, измельчал, с тех пор как это участие стало
доходным занятием. Немногие знают, и едва ли кто-нибудь уважает
британскую конституцию, церковное устройство давно уже вызывает
насмешки, государственные дела столь же давно в пренебрежении, и то, и другое
зависит от людей, находящихся у власти, кто бы они ни были. Так,
церковь, по крайней мере ее иерархия, сколь бы священным ни было ее
происхождение и сколь бы мудрым ни было ее учреждение, стала
бесполезным бременем государства. А государство, сохраняя древние и
общеизвестные формы, стало невиданным и непостижимым чудовищем, состоящим
из короля, лишенного королевского величия, из Палаты лордов,
лишенной аристократической независимости, и Палаты общин, лишенной
демократической свободы. Между тем, милорд, сама идея остроумия и всего
того, что может быть названо вкусом, утрачены среди знати; искусства
и науки влачат жалкое существование; роскошь увеличилась, но не стала
более утонченной; коррупция господствует и не скрывается. Так бывает,
когда правительства пережили сами себя: упадок виден повсюду.
Общественная и личная добродетель, общественный и личный дух, наука и
остроумие — все приходит в ничтожность.
6 Бояхнгброк

162
Письма об изучении и пользе истории
Я от всего сердца желаю, чтобы Вы, милорд, могли принять долгое
и славное участие в восстановлении всего этого и в возвращении нашего
правительства к его подлинным принципам. Какие бы ошибки в
общественной деятельности я ни совершал, я всегда любил свою страну; какие
бы недостатки в личной жизни мне ни ставили в вину, я всегда любил
своего друга; как бы ни поступала со мной моя страна, это никогда не
заставит меня порвать с ней; как бы ни поступали со мной мои друзья,
я никогда не порву ни с одним из них, пока считаю его другом моей
страны. Таковы мои сердечные чувства. Я знаю, что разделяю их с Вашей
светлостью, а общность таких чувств — это узы, которые обязывают меня
быть, покуда я жив, Милорд,
Вашим самым преданным слугой.

ПРИЛОЖЕНИЯ
6*

РАССУЖДЕНИЕ О ПАРТИЯХ
ПИСЬМО IX
... В течение почти целого столетия, предшествовавшего революции,
существовало два весьма различных взгляда на конституцию Англии, так
что нет ничего удивительного в том, что когда всего лишь за несколько
лет до революции образовались партии вигов и тори \ обнаружились
значительные расхождения в принципах, на которых они основывались;
и хотя они были абсолютно противоположными, каждая сторона
утверждала, что именно ее принципы соответствуют характеру одной и той же,
общей для всех конституции. Не раз уже говорилось, каким образом это
произошло, и у меня здесь нет возможности более подробно это
объяснять. Будем же рады, что такое положение вещей уже отошло в прошлое.
Наша конституция перестала быть загадкой, власть короны четко
ограничена, химера прерогативы устранена и права подданных не являются
более проблематичными, хотя желательно еще кое-что для более действенной
защиты этих прав. Большинство из ныне живущих подданных родилось
уже во времена этой конституции, и они не имеют и не могут иметь
никаких обязательств по отношению к каким-либо иным законам, с
конституцией же существующей они связаны всеми общественными узами и
всеми своими интересами.
Перейдем к доказательству нашей точки зрения, и, чтобы сделать это
ad hominum *, позаимствуем аргументы у великого поборника
наследственного права. Упомянув в своем введении о том, что он старается
высокопарно, но тщетно доказать в своей книге в защиту наследственного
права — «завет девяти столетий, непрерывные титулы, сохранявшиеся
пять с половиной веков»,— он пытается убедить нас «новым законом и
современной конституцией». Этой современной конституцией является акт
о признании2, принятый в первый год правления короля Якова
Первого. Содержащиеся в данном акте декларации в пользу наследственного
права, без сомнения, написаны в самых сильных выражениях, которые
только существуют в нашем языке, а напыщенность стиля, которым они
изложены, позволяет предположить, что они принадлежат перу его
величества. Отсюда автор делает вывод, что, поскольку «обеты и деяния от-
* «применительно к человеку» (лат.).

166
Письма об изучении и пользе истории
цов связывают потомство, то и акт этот, покуда общество не откажется
от него законным путем, налагает на каждого члена общества такие же
обязательства, как если бы он самолично высказался в пользу этого акта».
Таким образом, если бы этот акт был законным путем отменен или
упразднен, вместо него появился бы другой, новый закон,
противоположный ему, но не менее обязательный. А поскольку ни этот акт, ни акт
двенадцатого года правления Карла Второго, утверждающий, по
справедливому и несомненному праву, принадлежность короны королю, его
наследникам и законным преемникам, не были законным путем упразднены,
на нас по-прежнему лежат все те же обязательства, и, следовательно,
государственный строй, установленный революцией 1688 г., является
незаконным. Однако я спрашиваю, разве воля Генриха Восьмого,
исключавшая всю шотландскую ветвь из престолонаследия в Англии, не была
узаконена в соответствии с актом, принятым на двадцать пятом году его
правления? И разве тот же автор не обосновывал законность этого
завещания, к собственному удовлетворению и, полагаю, к удовлетворению
своих читателей? Разве была эта королевская воля законным путем
отменена? Разве был этот акт упразднен специальным указом? Я
спрашиваю далее, можно ли считать наследственное право, равно как и
обязательства подданных по отношению к этому праву, неизменными и вечными,
как утверждает автор, ссылаясь на акт о признании, не вступая при этом
в открытое противоречие с актом королевы Елизаветы, признающим за
парламентом право ограничивать и контролировать наследование короны?
Разве этот акт был специально отменен? То, что король Яков Первый
наследовал законным образом вопреки закону, наш автор охотно допускает,
и его доводы чем-то напоминают доводы папских казуистов, утверждаю"
щих, что его преосвященство jure potest contra jus decernere *.
Но если на эти вопросы ответить по справедливости, из ответов и
аргументов, которые я привел, будет вытекать, что новый закон, эта
современная конституция — не более, чем иллюзия, что она никогда не
налагала обязательств ни на одного члена общества и что парламент был столь
же правомочен устанавливать конституцию 1688 года, несмотря на акт
о признании, как и принять этот акт в 1603 году, невзирая на два
упомянутых мною акта и волю Генриха Восьмого, утвержденную в силу
первого из них. Это изменчивое и неопределенное наследственное право
должно либо пасть, либо быть поддержано защищаемым заветом девяти
столетий и законом пяти с половиной веков,— но ни один разумный человек,
читающий эту книгу, не будет убежден, что доказательства автора хоть
на йоту более убедительны, чем старания ученых антикваров Италии,
доказывающих, что нынешний папа римский является прямым потомком
св. Петра.
Если этот акт о признании рассматривать, как порою делается, в
качестве выражения мнения трех сословий нашего королевства — а
декларация эта, по-видимому, принималась скоропалительно, ибо акт был триж-
* «может законно решать вопреки закону» (лат,),

Рассуждение о партиях
167
ды зачитан в одной и той же палате в один и тот же день, то мнение
трех сословий, выраженное не в спешке, а после самых серьезных дебатов
и обсуждений, можно было бы с гораздо большим основанием выдвигать
в поддержку нашего нынешнего устройства Англии. Если этот акт о
признании, невзирая на все возражения, трактовать как закон, принятый с
согласия короля, в противовес действиям конвента, в результате которых
были возведены на трон король Вильгельм III и королева Мария, то ответ
напрашивается сам собою. Обстоятельства в двух этих случаях были
весьма различными, но если их рассматривать без пристрастия, то
обстоятельства, которые способствовали передаче короны после революции
Вильгельму Оранскому, окажутся по меньшей мере столь же
соответствующими разуму, закону и практике, как и обстоятельства, способствовавшие
восхождению на трон Стюартам.
Королева Елизавета назначила своим преемником короля Якова
Первого, и страна оказала ему поддержку: ни королева, ни народ не
обратили внимания на закон, который препятствовал такому наследованию.
Объяснение этому найти нетрудно, если обратиться к истории того
периода, которая дает основание утверждать, что народ не стал бы действовать
таким образом, будь король Яков, подобно матери, убежденным
сторонником папы. Так он взошел на трон, и, будучи коронован, получил, как
и другие короли, права, на которые опирался, соглашаясь или споря с
парламентом.
Послереволюционное государственное устройство выработано
конвентом с участием светских и церковных лордов при полном и свободном
представительстве всего народа. После того как король Вильгельм и
королева Мария вступили на престол, это устройство было подтверждено
собранием всех законодательных властей. И тот, кто станет оспаривать
законность этих действий, должен доказать прежде всего то, что еще
никогда не было доказано, как не было это доказано и автором, которого
я так часто цитировал, а именно: незаконность действий тех
парламентов, которые возвели на трон Эдуарда Третьего и Генриха Четвертого3 и
созывались столь же экстренно по письменным указам именем Эдуарда
Второго и Ричарда Второго. Он должен доказать незаконность действий
даже того собрания, которое призвало на родину Карла Второго до
подтверждения их действий последующим законом. Далее он должен
объяснить, почему любые законы королей дома Ланкастеров постоянно
принимались и соблюдались постоянно, но сделать это следует более
убедительно, нежели автор труда «В защиту наследственного права», уверяющий
нас, что причиною тому были «терпимость Эдуарда Четвертого и его
преемников и одобрение народа». Он должен объяснить, почему остаются в
силе законы Ричарда Третьего и Генриха Седьмого, но убедительнее, чем
это делает тот же автор, усматривающий причину в недостаточности
титула Генриха Седьмого, который он, впрочем, в другом месте
возвеличивает, хотя и утверждает, что он был не лучше, чем титул Ричарда
Третьего, а также в большом уважении, которое Генрих Восьмой испытывал к
своему отцу.

168
Письма об изучении и пользе истории
Когда все это будет доказано, можно будет поразмыслить и над тем,
как на это возразить. А тем временем хотелось бы заметить, что помимо
страсти и предубежденности, которые охватывают почти всех, пишущих
на эту тему, существует и одно очень важное различие, необходимое при
обсуждении такого рода исторических случаев, которое ими либо вообще
не проводится, либо проводится недостаточно четко. Они сравнивают
действия, не сравнивая обстоятельств. Необходимость и самосохранение —
два великих закона природы, поэтому они вполне могут обойтись без
строгого соблюдения принятых форм какой бы то ни было отдельной
конституции. Либо конвент должен был бы дойти до абсурда, о чем я уже
писал, либо призвать обратно короля Якова, что было бы и того
абсурднее, либо оставить страну в состоянии полной анархии, либо поступить
так, как он и поступил. То, что сделал конвент, максимально
соответствовало духу нашей конституции, статьям наших законов и примерам
былых времен. Они приобрели почести, а их потомки — выгоды, впрочем,
что я? — ведь, даже согласившись с тем, что они заслуживают бесчестья,
а не почестей, нельзя не признать, что потомство их все равно извлекло
барыши, не разделив с ними бесчестья.
В целом я беру на себя смелость утверждать, что тот, кто в
настоящее время оспаривает или стремится оспаривать правомочность нашей
действующей конституции, не разумнее и не честнее того, кто стал бы
оспаривать законность Великой Хартии4. Мне часто хотелось, чтобы
какой-нибудь знающий антиквар, располагающий досугом, написал
подробный трактат для обоснования королевской прерогативы в противовес
Великой Хартии или наследственного права перед лицом революции. Я
убежден, что он равно преуспел бы и в том, и в другом. Действительно,
почему к Хартии, исторгнутой силой, а потому порочной в своей основе,
надо относиться с большим почтением, считая ее более обоснованной,
нежели к государственному строю, установленному в противовес
божественному, а следовательно, непреложному, праву? Я не случайно говорю:
«а следовательно, непреложному», ибо если не доказано, что это право
есть нечто большее, чем человеческое, то едва ли удастся доказать и его
непреложность. Но я оставляю сей предмет — возможно, вы считаете, что,
говоря о нем, я столь же неразумно потратил время, как если бы
проповедовал против Корана в соборе св. Павла5. Пора поговорить о
побуждениях и интересах, которые заставляют нас, как и веление долга,
поддерживать действующую конституцию.
Эта часть моих рассуждений не потребует долгих слов* ибо, я полагаю,
нет предубеждений достаточно сильных, чтобы вызвать серьезные
расхождения во мнениях по вопросу столь ясному и столь нетрудному для
краткого изложения. Мы не будем обсуждать здесь, изменила революция
нашу старую конституцию к лучшему или же, обновив, вернула ее к
изначальным принципам, к первоначальному устройству. Я полагаю второе,
да и любой другой обязательно придет к выводу, что либо одно, либо
другое было необходимо,— стоит ему подумать прежде всего над тем, как
величие и власть монарха стали разрастаться сверх всяких границ, сораз-

Рассуждение о партиях
169
мерных с титулом верховного гражданского правителя, или, что то же.
главы государства в свободной стране; над тем, сколькими искусными
способами расширялась прерогатива короны, как много было создано
прецедентов, мало благоприятствующих свободе, даже до вступления на трон
шотландской ветви; если поразмыслит он далее над недвусмысленным
тяготением, подтвержденным опытом, к принципам правления, не раз
упоминавшимся доселе, которые и составили в совокупности неприкрытую
систему тирании и учредили рабство как политический, нравственный и
религиозный долг подданных, систему, в насаждении которой король Яков
Первый преуспел сверх всякой меры, но которую не дано было утвердить
ни ему, ни его потомкам. Все, что предстояло нам совершить, исходя из
этих рассуждений, революция совершила, по крайней мере, настолько,
чтобы в наших силах было доделать остальное. Дух свободы, воспринятый
нами от наших саксонских предков и неведомых нам времен народного
правления, сохранился в единой, почти непрестанной борьбе против
узурпации со стороны наших правителей и пороков нашего народа; и те, кого
не смогли поработить ни Плантагенеты, ни Тюдоры, по духу своему не
могли стерпеть попрания своих прав и привилегий Стюартами. Они еще
как-то мирились с последним из королей этого злосчастного рода, пока не
пробил час, когда терпеть дальше было не только постыдно, но и гибельно;
утверждая свою свободу, они нравом и долготерпением своим опровергли
и предвосхитили все возражения, которые склонны были выдвигать
внешние и внутренние пособники тирании, насчет действий нашего народа в
отношении своих королей. Так докажем же праведность этих действий,
упорствуя в них, и да сохраним для себя единственную в своем роде честь
увековечения свободы нашей готической системы правления, в то время
как многие другие народы, некогда обладавшие тем же, впоследствии ее
утратили.
Если хотя бы единожды признается богом дарованное непреложное,
наследственное право управлять обществом — право, независимое от воли
общества и переходящее к любому наследующему государю немедленно
после смерти его предшественника, право, предшествующее всем
принятым обязательствам в отношении своего народа; если хотя бы единожды
народ признает, что он связан с таким государем узами пассивного
послушания и непротивления, узами слепого, верноподданнического
повиновения, не обусловленным взаимным обязательством со стороны правителя
оградить свой народ от посягательств; если род неписаного закона или
таинственная каббала, которую начетчики-фарисеи в черных рясах или
длинных мантиях всегда готовы привести и истолковать в соответствии
с желаниями очередного монарха, хоть бы единожды находят себе
применение как некий дополнительный кодекс к общеизвестным законам
страны, то такие монархи получают возможность благодаря силе, а не правам,
которыми их наделяют, превратиться в тиранов; государи же, когда сила
в их руках, склонны думать, что имеют и право на тиранию.
Таково было положение короля и народа до революции. Революция
и последовавшее за ней переустройство внесли значительные перемены в

170 Письма об изучении и пользе истории
это положение вещей. Ныне король Британии точно и определенно
является тем, кем короли всегда должны быть — членом — правда,
верховным членом, главой — политического организма; во всех своих
проявлениях он остается частью единого, индивидуального, конкретного целого,
но ни в одном из них он не существует в отрыве от этого целого,
независимо от него; отныне ему не дано двигаться по иной орбите, нежели
его подданные, он не может, словно некая высшая планета, притягивать,
отталкивать, определять и направлять их деяния своими собственными.
Он и они — части одной системы, тесно связанные и работающие сообща,
действующие и воздействующие друг на друга, ограничивающие один
другого и ограничиваемые им, подчиняющие его, но и подчиненные
ему; стоит королю нарушить такую взаимосвязь с народом, как он вообще
перестает иметь с ним что-либо общее. Уложения, в силу которых он
управляет людьми, представляют собой некие основополагающие
соглашения, заключенные между ним и народом. Положение короля целиком
обусловлено ими, поэтому он может лишиться права на то, чтобы
подданные повиновались ему, полностью и бесповоротно, как и каждый из них
может лишиться своего права на защиту с его стороны. Отныне не
существует каких-либо скрытых «резервов» власти, которые можно было бы
при случае пустить в ход, дабы взять верх над правами и
привилегиями народа. Законы страны общеизвестны, они и есть тот единственный
источник, из которого властитель может черпать свои притязания, а
народ — свои. Было бы пустой тщетой прояснять и далее вопрос, который
и без того уже начинает проясняться, или вдаваться в более подробное
перечисление преимуществ, которые проистекают или могут проистекать
из нашего нынешнего устройства.
Всякий, кто предпочитает свободу рабству, кто не желает дрожать за
собственную жизнь, несомненно, отвергнет тот способ правления, который
смог установить Яков Второй, воспользовавшись национальными
раздорами и длительным, почти непрерывным периодом недальновидного
потворствования короне, в пользу системы правления, противоположной
последующему устройству; если же такой и найдется, то, говорю об этом во
всеуслышанье, не ему и не ради него я пишу.
Посему я позволю себе утверждать, не боясь обвинений в
бездоказательности, что конституция, согласно которой мы сейчас живем,
предпочтительней любой из конституций, существовавшей когда-либо до
революции. И вот по прошествии множества битв, после избавления, почти
чудесного, какого ни один народ в мире не может ожидать дважды в судьбе
своей, после того, как мы искренне и честно усовершенствовали ряд
положений нашей новой конституции, еще более усиливших ее достоинства,
мы вплотную приблизились к достижению почти полной уверенности за
свою безопасность, когда свободные люди, стремящиеся и впредь
оставаться свободными, могут присесть и передохнуть, не теряя при этом
бдительности (ибо нельзя ни на миг предаться благодушию при таком
правлении, как наше), но и без тревожного чувства. Таким образом, из всех
приведенных выше доводов и всех наших взаимных увещеваний следует

Рассуждение о партиях
171
со всей непреложностью, что нельзя останавливаться на полпути в столь
важном деле. Революция положила ему начало, однако если кто-то
полагает, что она же его и завершила или же что оно было завершено
позднее, очень и очень ошибается. Тогда были заложены основы. Некоторое
время вслед за этим мы действовали подобно евреям, восстанавливающим
свой храм: творя одной рукой святое дело, в другой мы держали меч,
чтобы защитить его. Этот период смятения, эта опасность миновала, и мы
предадим дело свободы, без всякого даже намека на оправдание, если не
довершим постройку сего славного храма, которому суждено стоять и в
века, от нас отдаленные, коль скоро он будет завершен, но который начнет
разрушаться и превратится в руины, если останется и впредь в таком
незавершенном виде.
Теперь, когда яснее становится путь, которым предстоит идти во имя
свободы, дабы сделать ее полной, намного продлить срок действия нашей
нынешней конституции, мне кажется, будет полезно рассмотреть, какие
препятствия встречаются или могут встретиться в будущем на нашем пути
и какова природа противодействия в настоящем и будущем, с которым
мы можем столкнуться. Для этого проанализируем еще раз наши политик
ческие группировки и противоречия — как те, что существуют в
настоящее время, так и те, что могут возникнуть впоследствии,— как мы
анализировали противоречия, порожденные революцией.
Одно из возможных противоречий и связанная с ним категория
людей — это те, кто недоволен системой правления, но при всем том полон
решимости сохранить конституцию. Такое положение может возникнуть
в любое время: при нынешнем мудром, добродетельном и триумфальном
правлении и уж, тем более, при любом другом.
Вторая возможная группировка включает людей, настроенных против
существующего строя, поскольку они против конституции, что, я думаю,
никогда не будет свойственно многим, или же из людей, настроенных
против конституции, поскольку они против существующего строя — таких
может быть значительно больше. Как те, так и другие сходятся на одном.
Первые хотели бы свергнуть правительство, дабы изменить конституцию,
вторые готовы пожертвовать конституцией, дабы покончить с нынешней
системой правления.
Третья возможная группировка и третье, последнее противоречие
связаны с людьми, преданными правительству или, правильнее сказать,
лично преданными тем, кто стоит у кормила власти, т. е., выражаясь еще
более точно, той власти, выгоде и покровительству, которые обеспечивает им
милость правителей; при всем том эти люди — враги конституции.
Что касается первой и второй категорий, то если и отыщутся среди
нас их поборники, лично мне представляется, что ни в настоящем, ни в
будущем они не представляют особой опасности и, поскольку дело
свободы вряд ли встретит серьезное сопротивление с их стороны, даже
несмотря на то, что представители второй группировки скорее будут стремиться
обратить нас в рабство, нежели укреплять свободу, и несмотря на то, что
благоразумие требует, чтобы мы постоянно остерегались и тех, и других.

172
Письма об изучении и пользе истории
Да, действительно, первые могут даже таить надежду подчинить себе
большинство народа, создав немощное, основанное на угнетении,
самодержавное правление. И если чаша терпения переполнится под властью
какого-либо еще не родившегося на свет монарха, если на восстановление
справедливости не останется ни малейшей надежды, если самой свободе
будет грозить неминуемая гибель, то дух и буква нашей конституции
оправдают сопротивление — мы просто обязаны быть достаточно
хорошего мнения о наших потомках, чтобы убедить в этом самих себя,— которое
будет нами оказано в столь безвыходной ситуации. Однако при отсутствии
такой острой необходимости отдельные личности донельзя обольщаются,
полагая, будто смогут пробудить гнев народа только потому, что сами его
испытывают. Частные мотивы не в состоянии привести в движение массы.
Восстание бывает всенародным, когда весь народ испытывает
несправедливость. А потому такой поворот событий невероятен. Скажу более, просто
невозможен при милосердии, справедливости и героическом духе
нынешнего правительства; если я и упомянул об этой воображаемой партии, то
сделал это лишь для того, чтобы не упустить из виду ни одну из
предполагаемых возможностей. Что же касается второго из указанных
противоречий, то, если представить гипотетически его перспективы, они окажутся
чересчур уж нелепыми, а помыслы их поборников слишком откровенно
злокозненными, чтобы представить опасность в дальнейшем.
Когда-нибудь, в далеком будущем люди, вероятно, станут спорить о
роли отдельных министров, а возможно, и королей, но я тешу себя
мыслью, что британский народ всегда сумеет в этих грядущих спорах
отделить конституцию от королей и министров и безраздельно предпочесть
ее и тем, и другим. У людей со временем — ибо такова природа
человека — должны возникнуть основания для противодействия министрам и
даже королям, но никаких оснований — по самой логике вещей — для
противодействия такой конституции, как наша. В будущем может то и дело
возникать потребность искать — и подчас находить — лучших министров
и лучших королей, но никогда — потребность в более конституционном
правлении. А потому, если даже и найдутся среди нас люди, о которых
здесь идет речь, они не смеют надеяться, если только они в здравом уме,
на общенародную поддержку; право же, стоит немного поразмыслить, как
станет ясно, что по тем же самым причинам, по которым ныне они стали
слабее, чем были еще несколько лет назад, по прошествии ряда лет они
станут еще слабее, чем сейчас.
В отношении третьей категории, если и существуют где-нибудь такие
люди, то в них-то и заключается наибольшая и, пожалуй, целиком и
полностью та опасность, которая нам угрожает. Всем остальным не под силу
уничтожить нашу свободу, эти же могут подорвать ее изнутри. Обладая
способностью пробираться к власти при любом дворе и гораздо чаще, чем
другие, приходя к власти при всех королевских дворах, кроме нынешнего,
эти люди, которых санкционированное обществом восхождение по
ступеням власти и поначалу безупречная честность ставят в исключительное
положение, начинают воздвигать препоны дальнейшим гарантиям свободы

Рассуждение о партиях
173
и не успокаиваются до тех пор, пока не сведут на нет или не извратят
уже установленные гарантии. Поскольку же главная опасность отныне и
во все времена будет исходить от людей, принадлежащих именно к этой
категории, необходимо показать, прежде чем мы завершим свои
рассуждения, какими средствами они пользуются, чтобы успешно осуществлять
свои коварные замыслы, и какими средствами можно их победить. Эти
доводы приведут нас к осознанию того состояния, для достижения
которого должны объединиться и объединяются все люди, каковы бы ни были
их убеждения, к пониманию того единственного различия между
партиями, которое можно уже и сейчас отметить между нами, не удаляясь от
истины...
ПИСЬМО X
...Теперь, когда я могу выразить то, что хочу, передав свою мысль
более верно и доходчиво, позвольте мне высказать предположение, хоть я и
говорю о далеком времени — о времени, которое, как следует всем нам
надеяться, никогда более не повторится; положение дел у нас в стране
извечно будет таким же, каковым оно является сейчас, а наша конституция
будет столь же далека от той степени совершенства, к которой ее обязана
была привести революция, могла привести и дала нации право надеяться
на то, что эта степень совершенства будет достигнута. Это достославное
предприятие не доведено до конца и поныне, хотя прошло уже 45 лет,
несмотря на возлагавшиеся в те дни надежды, принятые обязательства и
вновь возникшие с тех пор возможности.
Как это произошло, с помощью каких уловок удавалось постоянно
уклоняться от неуклонного соблюдения конституции в угоду то одному
правительству, то другому, можно без труда показать и доказать
безоговорочно. Я, однако, предпочитаю увещевать, а не укорять, особенно тогда,
когда среди людей самых разных убеждений наметилось сильное
стремление к такому национальному единству, которое одно в состоянии быстро и
реально довершить оформление нашей конституции, столь для нас
долгожданное, если взяться за дело честно, осмотрительно и с душой.
Нет сомнений, что если когда-нибудь решающий вес приобретут люди,
которые называют себя друзьями правительства, а на деле являются
заклятыми врагами конституции, они сделают наиглавнейшим пунктом своей
порочной политики содержание постоянной армии. Фальшивых доводов под
видом разумного обоснования необходимости подобной армии всегда
найдется множество, покуда не переведутся претенденты на трон; хотя ничего
не может быть абсурднее, чем использовать для защиты свободы орудие,
которое столь часто применялось к ее уничтожению, равно как нет ничего
абсурднее, нежели уверения, что-де всякому правительству надлежит
воспользоваться для самоутверждения тем же самым средством, которое
привело ранее к свержению другого правительства, на обломках которого это
первое и зиждется. И хотя вряд ли что-нибудь иное можно доказать,
основываясь на опыте, с большей очевидностью, чем приведенные два ут-

174
Письма об изучении и пользе истории
верждения, а именно, что Британия благодаря своему положению сама
способна поддержать собственное правительство, коль скоро большинство
народа выступает за него,—не прибегая к каким-либо средствам, не
совместимым с ее конституцией, и что большинство народа не только всегда
стоит на стороне правительства, когда последнее верно конституции, но
случается, что массы народа можно оторвать от него лишь медленно и с
превеликим трудом даже тогда, когда правительство выступает против
конституции, подрывает ее и когда, следовательно, их сопротивление
действиям правительства оправдано, более того — обязательно, ибо таково
веление долга...
Невзирая на сказанное выше, я не в силах представить себе, чтобы эти
люди использовали армию — прямо и в первую очередь — против
собственного народа и национальной свободы. Я далек от мысли, что когда-
нибудь в будущем могут появиться люди, способные действовать таким
образом ради достижения цели — той, что некоторые из наших
современников по причине временной слабости или безрассудства поклялись в
верности в своих писаниях и публично объявили о том перед всем народом,
считая себя при всем том друзьями правительства. Убить свободу Британии
руками армии, составленной из британцев же,— это не предприятие, успех
которого гарантирован, как полагают некоторые. Растление парламента —
вот средство, хоть и медленно действующее, куда более верное — ведь
найдись в обеих палатах двести — триста корыстолюбцев, и это куда
скорее погубило бы конституцию, чем десять раз по столько же тысяч
красно-голубых мундировI Парламенты — истинные хранители свободы,
ибо именно с этой целью они и были созданы; это главный завет той
великой и благородной веры, которой единое собрание свободных граждан,
именуемое британским народом, удостаивает своих представителей. Но,
право же, вряд ли какую-ниЗудь форму рабства можно создать и
навязать нам столь же беспрепятственно, как парламентское рабство.
Подкуп парламента и абсолютное влияние короля или его первого
министра на обе палаты парламента могут вновь ввергнуть нас в состояние,
от которого должно было избавить и предохранить создание
парламента,— когда один человек вновь станет управлять нами по собственному
произволу. Вот тогда вся наша конституция тотчас же будет отменена.
В ней предусмотрено множество гарантий свободы, и все же краеугольным
камнем, объединяющим их все в единое целое, является единство и
неподкупность самого парламента, зависящие от свободы и независимости его.
Поколебать ее — и зашатается наша конституция, не будет ее совсем —
и конституция рухнет, обратится в прах. Этот благородный продукт,
гордость Британии, предмет зависти ее соседей, взращенный трудом многих
столетий, восстановленный ценою жизни многих миллионов людей и
сцементированный таким обилием крови,— этот благородный продукт,
повторяю, который смог выстоять против совместных усилий многочисленных
племен исполинов, может быть разрушен одним-единственным племенем
пигмеев. Единство и неподкупность — вот наш парламент, наш оплот, наши
покровители и хранители отечества. И если мы когда-нибудь лишимся это-

Рассуждение о партиях
175
го, то можем стать жертвой любого врага. Не понадобится ни
Агамемнона, ни Ахилла, чтобы завладеть нашим городом. Одного Терсита будет
достаточно для такой победыв.
Но полно, зачем углубляться далее в сей предмет? Ведь всякий, кто
вообще мыслит, не смог бы не видеть тех пагубных последствий, которые
обрушатся на наши головы из этого источника, если позволить ему
вырваться наружу. И коль доводы разума не убедят его в достаточной
степени, пусть он обратится к опыту. История одного только правления
Генриха VIII уже показывает со всей наглядностью, что нет тирании более
жестокой, чем та, которая осуществляется в сговоре с парламентом; что
произвол монарха может быть превращен в единственный закон правления,
даже при соблюдении названия и формы свободной конституции; что
королю или первому его министру нет нужды распускать парламент, чтобы
стать нашим тираном,— ему, главе одного из подразделений
законодательной системы, не надо стремиться к упразднению двух других — да и
зачем делать это, если можно в каждом отдельном случае использовать в
своих целях совокупную силу всех трех, зачем быть тираном в большом,
когда можно быть им во всех мелочах, зачем именоваться тираном, когда
можно на деле быть им? А парламенту, чтобы установилась тирания,
разве нужно ликвидировать Великую Хартию вольностей или любой другой из
столпов нашей свободы? Для этого вполне достаточно предоставить себя—
со всем раболепием, но не безвозмездно — в распоряжение такого короля
или министра. Из всего этого я делаю вывод, что в предполагаемом
здесь случае первейшей и главнейшей целью будет разрушение
конституции под предлогом сохранения правительства и путем подкупа
парламентариев. Наблюдения над нашим собственным веком дают нам множество
оснований полагать, что нечто подобное может произойти и в грядущие
века.
О да, причин для подозрений, что враги нашей конституции могут
попытаться управлять с помощью подкупа, предостаточно, ибо мы слышим
и видим, как друзья и сторонники нашего неподкупнейшего из министров
горячо и страстно ратуют за подкуп, за продажность, а писаки
превозносят его в своих писаниях; ибо он, подкуп, объявляется добродетелью, к
нему призывают люди всех должностей и сословий как к чему-то
необходимому и неизбежному при управлении страной — и притом не только
бесчестные борзописцы, пишущие, чтобы прокормиться, и люди, которые
посредством болтовни и бумагомарания, выказывая притворное рвение во
имя благих идеалов свободы, вырвались из пут своего былого невежества и
безвестности, но еще и те, чье происхождение, образование и состояние
лишь отягощают их преступление и безрассудство, чья честь, если уж не
что иное, должна была бы воспрепятствовать их служению делу столь
бесчестному; те, чей долг проповедовать нравственность удержал бы их, по
крайней мере, от того, чтобы стать проповедниками безнравственности,
причем такой, какая больше всех иных отвратительна по сути и пагубна
по своим последствиям...

776
Письма об изучении и пользе истории
ПИСЬМО XI
Сэр. Если какой-либо человек, имеющий лишь самое малое
представление о нашей конституции, усомнился бы, размышляя серьезно и
непредвзято, действительно ли сохранение свободы народа зависит от сохранения
парламентской свободы, то, смею думать, его сомнения развеялись бы и он
укрепился бы во мнении, что это именно так, перед лицом всего лишь
одного самоочевидного аргумента, что все козни наших монархов против
свободы — а ведь парламенты создавались по образцам, все еще
существующим,— постоянно направлены были к одной из двух целей: либо
заполучить такие парламенты, которыми они могли бы управлять, как им
заблагорассудится, либо же преодолевать все трудности и принимать на себя все
тяготы правления без парламентов. Средство, к которому чаще всего
прибегали для достижения первой цели, заключалось в том, чтобы
безгранично влиять на ход выборов в палату общин, а в дальнейшем — и на
избранных ее членов. Когда это удавалось, оно как нельзя более отвечало
целям самовластцев, когда же не удавалось, самовластной воле приходилось
подчиняться конституции. Подобное происходило не только после, но и до
того великого сдвига в соотношении сил, который начался в правление
Генриха VII и Генриха VIII ив значительной мере склонил в пользу
палаты общин чашу весов, которая до тех пор неизменно склонялась в
сторону лордов и духовенства...
Все мною сказанное служит вот какой цели: я берусь объяснить, что
смысл революции заключался не только в том, чтобы спасти нас от
прямых покушений на нашу свободу и веру со стороны короля Якова, но
также и от любых иных покушений, либо предпринимавшихся, либо таких,
что могли быть предприняты в том же самом духе; чтобы обновить и
укрепить нашу конституцию; чтобы «установить мир, достоинство и счастье
этих народов на прочных основаниях; дабы упрочить положение религии,
равно как свободы и достояния подданных, на основаниях столь
надежных, чтобы больше не приходилось опасаться, что народу придется
пережить подобные же несчастья когда-либо в будущем» *. И поскольку,
говорю я, именно в этом и состоял общепризнанный замысел революции,
поскольку народ наш пошел в революцию, движимый верой в то, что все это
действительно совершится, замысел революции остался неосуществленным,
нам не дано было воспользоваться ее плодами, а справедливые чаяния
народа остались втуне, ибо не было сделано достаточно, чтобы выборы стали
истинно свободными, а парламент — истинно представительным,
независимым и единым.
Все это — основы основ британской свободы. Недостатки в других
разделах конституции никогда не будут губительными, коль скоро удастся
сохранить их в целости. Но недостатки этих разделов могут в скором
времени стать гибельными для конституции, хотя и любой из остальных раз-
* См. декларацию принца Оранского (прим. авт.) 7.

Рассуждение о партиях
177
делов нужно хранить с не меньшей тщательностью. Каковы бы ни были
причины, мы обязаны сознаться перед неодолимой истинностью и
печальной известностью сего факта, что этими важнейшими условиями, без
которых свободу сохранить не удастся, во время революции почти полностью
пренебрегли. Да, билль о правах гласит: «Выборы должны быть
свободными; свободу слова и обсуждения невозможно ни отменить, ни оспаривать
вне парламента; парламенты должны заседать часто». Но подобные
декларации, сколь бы торжественны они ни были, есть не что иное, как
напыщенная чепуха, если не подкрепить их делом; если они не творят
добро — а они и по сей день творят зло — и служат в наиглавнейших
уложениях своих единственно для забавы, хотя там, где речь идет о вещах
самых близких и дорогих для людей, нет места для самообмана, не говоря
уж о забаве. Это были права, на которые народ, без всякого сомнения,
мог безоговорочно претендовать. Но тогда он обязан был пойти дальше
словесных претензий, поскольку права эти столь часто ущемлялись в
последнее время. То, что права эти существовали только на словах, что они
делом не утверждались и не обеспечивались в то время, сразу же породило
огромную неудовлетворенность; люди, которых в те времена звали
«вигами», выделялись среди прочих громогласностью своих жалоб. Так, они
утверждали, что не может быть никакого «настоящего соглашения, более
того, что все разговоры о согласии достойны осмеяния, пока не будут
полностью определены сроки и способ созыва парламента и проведения
заседаний парламентов после созыва» * — и все это, чтобы предотвратить
практику «сохранения одного и того ж!е парламента в силе, пока большинство
его членов не будет растлено должностями, дарами и пенсиями». Они
утверждали, что уверения, данные во время революции, заставили их
думать, что «издревле установленный законный процесс ежегодного
переизбрания парламентов будет немедленно восстановлен» ** и что особые
обстоятельства, связанные с королем Вильгельмом, получившим корону в дар
от народа и затем возобновившим изначальный договор с народом,—
а именно таковы обстоятельства восшествия на престол ныне правящей
королевской фамилии,— выставлялись в качестве тех причин, на основании
которых народ мог бы ожидать от него согласных со своей волей
действий.
Частые заседания парламента были и в самом деле обеспечены, хотя и
косвенно, ввиду чрезвычайных обстоятельств, вызванных войной,
последовавшей вскоре за революцией. Эта война сделала необходимыми ежегодные
пополнения запасов продовольствия и боеприпасов для армии, поэтому еще
до ее окончания возникла не менее острая необходимость в ежегодных
заседаниях парламента, которая сохранилась и по сей день — из-за
важнейших изменений, происшедших в сфере государственных доходов. Прежде
весь государственный доход предназначался королю. Парламентские
субсидии в те времена были явлением чрезвычайным и нерегулярным,
* См. соображения о состоянии нации м-ра Хэмпдена, опубликованные в 1692 г. (прим,
авт.).
** Исследование, или Рассуждение, и пр., опубликованные в 1693 г. (прим. авт.).

178
Письма об изучении и пользе истории
и все сложилось таким образом, что парламенты созывались чаще или
реже, в зависимости от того, насколько часто или редко у двора
возникала потребность в таких субсидиях. Однако начиная с короля
Вильгельма, все наши короли оставались пожизненными собственниками лишь
той части государственного дохода, который выделялся парламентом на их
нужды, хотя при этом им по-прежнему поручалось распоряжаться всей
суммой доходов в целом и даже выполнять роль управляющих
государственных кредиторов в той мере, в какой речь шла о частной
собственности этих кредиторов. Таково нынешнее положение вещей, достаточно
общеизвестное, но тем не менее нуждающееся в упоминании здесь,
особенно в связи с нашей темой; таковым оно и должно оставаться впредь,
если только не появится когда-либо монарх, который, по совету какого-
нибудь злонамеренного министра, подстрекаемый своекорыстной
группировкой, при поддержке постоянной армии и следуя, подобно Ричарду
Второму8, «безрассудству своего необузданного нрава», наложит алчные
руки на все средства, которые будут к этому времени созданы, а затем,
став на путь беззакония там, где можно действовать по закону,
использует их для себя, ради установления собственного произвола, одним
ударом лишив многих из подданных их имущества и всех подданных — их
свободы. А пока этого не случилось (и боже упаси нас от подобных
поползновений!), парламент должен созываться ежегодно — иначе и самому
нашему правительству грозит беда.
И все же само по себе это не такая уж полная и непосредственная
гарантия свободы, как того требует серьезность создавшегося положения,
поскольку сохранность нашей свободы обеспечивается не только частыми
созывами одного и того же парламента, но — в не меньшей степени —
частыми сменами состава парламента. Более того, она обеспечивается
именно этим гораздо больше, нежели первым, поскольку первое может
привести, даже без второго и в неизмеримо большей степени, чем
длительные перерывы в созыве парламентов, к утрате свободы. Это
предвосхитила в бесконечной мудрости своей наша конституция. Именно благодаря
ей,— хотя со временем, в результате хода событий и изменений, едва
уловимых, отпала необходимость созывать парламент раз или даже два раза
в год, как то имело место в прежние времена,— наши короли продолжали
править, будучи неспособны управлять долго, со сколь-нибудь сносной
легкостью и не навлекая при этом на себя опасности, не согласуя своих
действий с этими ассамблеями, без опоры на них. В соответствии с той же
конституцией парламенты должны были не только часто созываться, но и
часто переизбираться, а мнение, что «частота и сроки заседаний
парламента полностью зависят от воли монарха», следует по справедливости
рассматривать как одну из попыток, предпринимаемых определенными
людьми, поставить закон на службу самовластью, так же как иные
тщились поставить на службу ему Священное писание. Однако таков явно
выраженный смысл и предначертание нашей конституции, чтобы у
представителей народа была возможность частого общения, дабы обсуждать
совместно беды и горести страны, сетовать по поводу их и добиваться их ис-

Рассуждение о партиях
179
правления упорядоченными законами и заранее определенными способами;
с другой стороны, и народ наш должен иметь возможность часто
спрашивать отчета у своих представителей, дабы убедиться, что они
достойны доверия, возложенного на них, дабы одобрить или осудить их
поведение, вновь избрав их или же отказав им в переизбрании.
Таким образом, наша конституция допускает, что правители могут
злоупотреблять своей властью, а парламент — не оправдывать оказанного ему
доверия, но она же и предусматривает, насколько способна предусмотреть
мудрость человеческая, чтобы ни те, ни другие не могли слишком долго
действовать в подобном духе без достаточного контроля со стороны
народа. И если корона будет упорствовать в узурпации свободы народа или
в каких-то иных проявлениях дурного правления, и если государь,
который облечен властью, окажется, как порой бывало с нашими королями,
глух к голосу своего парламента и своего народа, то в системе
конституции уже не остается средств для борьбы с этим. Конституция попирается
упрямством монарха, и «народу остается лишь взывать к небесам, как и во
всех других случаях, когда нет на то судьи земного» *. Таким образом,
если парламент будет упорно потворствовать дурному правлению, либо
иным каким-то образом устраняться от защиты свобод, которые ему
доверено охранять, нет сомнения, что положение народа будет таким же, как и
при злоупотреблении монархом данной ему властью, ибо представители
народа имеют не больше права предавать его, чем короли — узурпировать
его свободу. Следовательно, народ имел бы право взывать к небесам,
если бы наша конституция не предусмотрела такого средства против одного
из этих зол, которое можно было бы использовать и против другого.
Средство же это, предусмотренное в нашей конституции, заключается в
частой смене состава парламента, что просто не оставляет достаточно
времени, дабы большинство представителей народа могло быть вовлечено
в сговор между министрами, а если это произойдет — чтобы этот сговор
можно было бы вскоре и разрушить.
Все эти размышления, а также те, что из них естественно вытекают,
будут достаточны, чтобы убедить любого мыслящего человека, во-первых,
что нет способов, с помощью которых было бы безопасно, а посему и
разумно, облекать какую бы то ни было группу людей столь же огромным
доверием, каким собрание избирателей наделяет своих представителей у
нас в стране, помимо краткости срока, на который это доверие им
оказывается. Во-вторых, что любое продление такого срока таит в себе
известную опасность для народа, ослабляет его положение, и тогда свободе
начинают угрожать те самые права и полномочия, которые были даны, чтобы
охранять ее. В-третьих, такое продление срока ставит страну — в случае,
вполне вероятном, продажности парламента — перед возможностью утраты
великого достоинства, предусмотренного нашей конституцией, а именно —
излечения зла, пока оно не укоренилось, не стало неизлечимым, методом
мирным и безболезненным, т. е. путем избрания новых представителей;
* Опыты Локка об управлении, гл. 14 (прим. авт.).

Г80
Письма об изучении и пользе истории
оно же не оставляет нации никакого иного выбора, кроме как
подчиниться либо воспротивиться этому, хотя подчинение в этом случае будет столь
же тягостным, а сопротивление — гораздо более трудным, ибо
предательство интересов народа законодательной властью — ничуть не меньшее зло,
чем злоупотребление властью со стороны короля.
Приведенных доводов, я полагаю, должно с лихвой хватить для
доказательства верности моих суждений, а суждения эти подчеркивают в самых
сильных выражениях, сколь необходимы величайшие усилия во имя того,
чтобы как можно более точно следовать истинному смыслу нашей
конституции, возродив практику ежегодных или, по крайней мере, раз в три
года, выборов в парламент. Однако важность данного вопроса, а также
особая злободневность его в силу ряда обстоятельств заставляют меня
добавить к сказанному выше еще одно соображение, которое, как мне
кажется, прозвучит отнюдь не менее убедительно, будучи очевидным и
понятным всем. Заключается оно в следующем. Если вдруг король получит
сразу и на многие годы вперед средства и власть, которые ранее обычно
предоставлялись ему раз в год, такое деяние, я полагаю, считалось бы
даже в наше время неоправданной мерой и сулящим множество бед
упущением по одной простой причине: оно изменило бы основную статью
нашей конституции, которая требует частых заседаний законодательного
органа в полном составе, с тем чтобы поддерживать и одновременно
контролировать исполнительную власть, которой доверена часть этих задач.
А посему я спрашиваю: разве статья, требующая частых выборов в
парламент общим голосованием всего народа страны, дабы обезопасить ее от
дурных деяний, к которым могут привести слабость или продажность
парламента, является менее существенной или менее насущной для
сохранения наших свобод, чем та, другая статья? Кто посмеет отрицать это?
Никто — по крайней мере, из тех, кто достоин нашего внимания.
Британский народ имеет на это неотъемлемое право, которое необходимо с не
меньшим рвением отстаивать и защищать, следя за тем, чтобы его
представители не обманули доверия, оказанного им в деле защиты
конституции, посредством соблюдения очередности выборов, как и право благодаря
частым заседаниям парламента следить за тем, чтобы короли не
обманывали доверия, которым они облечены.
Как же получается тогда, что люди столь по-разному относятся к этим
двум вопросам? Попробуйте высказаться в поддержку первого из них — и
не найдется такого раболепного «друга» нашего правительства, который не
изобразил бы в ответ столь же неподдельный ужас, какой и в самом деле
испытает истинный поборник конституции. Но предложите учредить
семилетний, нет, лучше десятилетний парламент, и те же «друзья»
правительства станут рьяно выступать в поддержку и того, и другого, ибо
любые доводы, выдвигаемые в пользу первого, будут еще основательнее
звучать в пользу второго, и даже тем основательнее, чем длительнее срок,
о котором идет речь.
Эти доводы, почерпнутые из досужих разговоров о мнимом удобстве и
целесообразности, о пресловутом спокойствии внутри страны и мощи за ее

Рассуждение о партиях
181
границами, нет нужды приводить здесь. Их уже много раз приводили
другие, получившие должный отпор. Но вот что кажется мне совершенно
необъяснимым: некоторые люди — не скажу, что многие,— на деле
убежденные сторонники конституции, поколебались в своих убеждениях и едва не
позволили совратить себя ложными доводами «друзей» нашего
правительства, хотя нет ничего легче, чем показать, исходя из разума и опыта,
что удобство, целесообразность и спокойствие внутри страны можно в
такой же, нет, даже в большей, мере обеспечить трехгодичными — и, более
того, годичными — парламентами, чем многолетними. Что же касается
мощи ее за рубежом, т. е. ее влияния и доверия к ней, то они будут
зависеть от мнения, которое сложится у других держав о нашем внутреннем
устройстве и о единстве наших помыслов. А оно, это мнение, должно
определяться, в первую очередь, их знанием подлинных настроений народа,
которые, в свою очередь проявляются как нельзя лучше в естественном
нашем конституционном порядке — посредством частых выборов. И если
все будет именно так, то и результаты будут совсем иными, нежели те,
которые достигаются резолюциями косного, услужливого парламента,
в особенности же если произойдет такое, что может случиться
когда-нибудь в будущем,— что общее настроение народа станет на поверку резко
отличаться от мнения парламента, а решения такого парламента будут во
всей своей неприглядности приниматься под диктовку людей, столь же
гнусных, сколь и окруженных всеобщей ненавистью, столь же презренных
в душе, сколь и презираемых открыто как у нас в стране, так и за
рубежом...
ПИСЬМО XII
...Но и здесь стоит повторить, что уж если слово «свобода» имеет
неопределенный смысл, то таков же смысл и слова «конституция», что люди,
проповедующие прямо противоположные доктрины, делают вид, по крайней
мере, будто исходят из принципов конституции, что поэтому правило
определения наших понятий свободы на основе принципов нашей
конституции — не есть правило, и мы, следовательно, в этом смысле не
продвинулись вперед ни на шаг. Однако ответ напрашивается сам собой. Да,
правда, ранее были люди, которые долго и упорно пытались говорить и
писать о том, что химера вызвала к жизни и ввела в обиход прерогативу,
оспаривая ее (т. е. свободы) реальность как права, внутренне присущего
короне, обоснованного в конституции и равно необходимого как для
поддержания праведного авторитета короля, так и для защиты его подданных.
Насколько вероятна была потеря наших свобод в результате
господства таких доктрин со всеми вытекающими отсюда последствиями и
практическими мерами, на них основанными, частично явствует из
последовательного умаления статуса различных партий. Но, к счастью, подобное
«продвижение» от свободной конституции к конституции рабской было
остановлено революцией, а сами эти понятия настолько стерлись в течение
последующих 46 лет, что лишь единицы остаются им верны и поныне, но ни

182
Письма об изучении и пользе истории
по численности, ни по значению они не могут претендовать на то, чтобы
считаться одной из наших общенациональных партий. Справедливо и то, что
и сегодня есть люди, которые стремятся воплотить те же замыслы, но
другими методами. Прежние нападали на нашу свободу, эти подрывают ее.
Прежние были дикими животными, эти же — убогие черви земли; подобно
прочим насекомым, сами явившись из грязи и будучи гнуснейшими среди
животного царства, они способны грызть, терзать и отравлять ядом все
вокруг, а если дать им размножаться и делать свое дело,— могут
опустошить самую плодородную страну. Подкуп и зависимость — вот их
излюбленные темы. Они ратуют за первое как за средство правления,
достойное похвалы, и за второе — я имею в виду продажное, скрытое
прихлебательство — как за неотъемлемую часть нашей конституции.
Когда же удается, насколько это им по силам, ввести нас в
замешательство по поводу существующих у нас понятий зависимости и
независимости, они тешат себя мыслью, если дозволено назвать столь высоким
словом их софизмы, будто бы независимость каждой из частей
законодательного организма, особенно короля, возникает из зависимости
остальных частей от нее. Однако это бессмыслица, абсурд. Бессмыслица —
потому что конституционная независимость каждой части легислатуры
присутствует равно в той мере, в какой ей предписаны конституцией же
строго определенные права, полномочия и привилегии. Но тогда
утверждение, будто независимость одной части возникает вследствие зависимости
другой, малоосновательно, так как независимость эта состоит целиком и
полностью в свободном, беспристрастном, не подверженном постороннему
влиянию и независимом осуществлении прав, привилегий, и полномочий
каждым подразделением настолько широко, насколько позволяет
конституция или, другими словами, до того момента, пока конституция не
приостанавливает это свободное осуществление и не подчиняет деятельность
какой-то одной части,— но отнюдь не частному влиянию, а общественному
контролю со стороны прочих частей законодательства. До этого момента
независимость каждого подразделения, согласно конституции, абсолютна.
С этого же момента начинает проявляться конституционная зависимость
каждого подразделения от остальных.
Говорить о независимости как категории, закрепленной от природы за
королевской властью, Палатой лордов или Палатой общин, которые суть
создания рук человеческих, а не творения природы,— глупо и нелепо. Это
еще и абсурдно, ибо абсолютно уничтожает то, что призвано
обосновывать. Ведь если независимость А проистекает из зависимости В, а
независимость В — из зависимости А, то и А и В оба зависимы, а
следовательно, никакой конституционной независимости не существует. Корона
раздает почесть и распределяет государственные посты. Этого никто не
оспаривает, да, я полагаю, никто и не собирается менять. Однако
возникает вопрос, потеряет ли король свою конституционную независимость,
учитывая, что Палата общин назначает ему ассигнования, т. е., будучи лишен
права возвращать часть денег членам самой палаты в форме постов и
пенсий?

Рассуждение о партиях
183
Я бы мог весьма глубокомысленно обосновать это с многих, даже
смехотворных сторон. Однако сам предмет рассуждения порождает иные
чувства, нежели смех, хотя логика этого рассуждения заслуживает
толкования скорее насмешливого, чем серьезного. Прошу меня извинить за
многословие по столь ничтожному поводу, и позвольте мне продолжать.
Невзирая на все стремления исказить нашу конституцию — ранее в
пользу королевской прерогативы, весомость которой обрекала ее на
уничтожение, а в настоящее время — в пользу продажности и продажной
зависимости, которые вскоре принесут ей погибель, главные принципы
британской конституции просты и очевидны, они закреплены — насколько любым
истинам дано закрепляться в сознании людей — в самых что ни на есть
определенных понятиях. Положения нашей конституции и дают нам в руки
легкое и безошибочное правило, по которому можно судить о состоянии
нашей свободы.
Подъем или упадок одной части государственного строя определяют
подъем или упадок всех остальных, а сила или слабость одного —
безопасность или опасность других. Нас нельзя лишить свободы, покуда
существует и действует конституция, как нельзя отторгнуть от нас
конституции, покуда мы сами не станем соучастниками тех, кто нарушает ее. Ибо
в нашей конституции заложено больше, нежели в любой другой, древней
или нынешней, не только для сохранения свободы, но и для продления
собственной долговечности вплоть до бессмертия, если таковым может
стать творение рук человеческих...
ПИСЬМО XIII
...И лишь благодаря этой смеси монархической, аристократической и
демократической власти, слитых воедино в одной системе, благодаря тому,
что три указанных сословия уравновешивают друг друга, наша свободная
конституция сохраняется столь долго в целости и сохранности, или,
вернее сказать, пройдя через все посягательства, возвратилась ныне к своим
первоначальным принципам, усовершенствованная и обновленная в горниле
частых и благотворных революций. И только она давала силу
парламентам свергать, пресекать, исправлять и карать слабых и жестокосердных
монархов, а короне — сдерживать непомерные и подчас сомнительные
притязания парламентов; во все времена одна палата либо умеряла накал
страстей, либо, наоборот, поднимала дух другой. Парламенты благотворно
воздействовали на народ, поддерживая покой и порядок, народ же в свою
очередь удерживал парламенты в границах, которые они часто
испытывали соблазн преступить. Справедливая вера в надежные, постоянные
парламентские методы устранения несправедливостей часто заставляла этот
самый свободолюбивый, но отнюдь не самый терпеливый из народов на
земле выносить самые большие напасти гораздо дольше, чем народы,
страдавшие под бременем больших притеснений и более привычные к угнетению,
но лишенные при этом этой праведной веры и не питавшие этих надежд.

184
Письма об изучении и пользе истории
Публичные выступления народа и страх перед приближающимися
выборами повергли в прах самые коварные замыслы, направленные на
порабощение и разорение нации; так большинство вне стен парламента
неоднократно вынуждало большинство в стенах парламента подчиняться его
меньшинству. Короче говоря, в отношении нашей конституции можно
утверждать две неоспоримые вещи, кои, я уверен, нельзя ни сейчас, ни
когда-либо в прошлом сказать о любой другой. Она охраняет общество от
невзгод, не отделимых от простых форм правления, и в наименьшей
степени подвержена несоответствиям, связанным со сложными его формами. Она
не может стать бременем ни для властителя, ни для подданных до тех
пор, пока первый не обнаружит предельной жестокости или скудоумия,
и не может быть разрушена до тех пор, пока последние не окажутся
неутолимо и поголовно корыстными. Эти общие положения нуждаются,
однако, в несколько более подробном объяснении.
Приведенные соображения, а также многие иные, сходные с ними
своим характером и направленностью, привели к весьма правильным
выводам, а именно, что наилучшей формой правления должна быть форма,
составленная из этих трех подразделений, но в которой все они сочетаются
столь удачно, что каждая свободна в своих положительных воздействиях
на другие, но удерживается ими от дурных воздействий, от проявления
естественно присущих ей отрицательных качеств.
Таким образом, многое становится очевидным. Но как установить
должное соотношение между ними, как угадать удачное расположение
каждой из трех и соединить их в единой системе — вот та трудность,
которая ставила в тупик умнейших политических деятелей и самых
прославленных законодателей.
Разрешите мне процитировать одного из величайших писателей
древности. Тацит подтверждает в четвертой книге своих трудов то, о чем
говорится здесь, но считает такой строй скорее предметом искусных
умственных спекуляций, чем практики *. Он считает более плодотворным
и впредь восхищаться этой системой, превознося ее как идею, нежели
пытаться создавать ее на практике; и если все же случится, что она
когда-нибудь будет создана, то, по его разумению, ее не удастся
сохранить надолго. И не только реальные трудности, которые ему подсказала
его дальновидность, но и раздумья о конституции и судьбе Римской
империи повергли Тацита в такое уныние. Но то, что оказалось превыше
возможностей утонченной римской политики, свершилось на этом
острове, где оно зиждется на основах, заложенных нашими северными
предками во всей их грубой простоте и неотесанности...
Cunctas nationes et urbes populus, aut primores aut singuli regunt. Delecta ex his et
constituta reipublicae forma, laudari facilius quam evenire; vel, si evenit» haud diuturna
esse potest 9.

Рассуждение о партиях
185
ПИСЬМО XVI
... Чтобы подойти в наших рассуждениях к вопросу, о котором
непосредственно будет идти речь, следует сразу оговориться, что парламенты
никогда не прерывались надолго, как ни одно из сословий не лишалось
своих прав, хотя осуществление этих прав могло временами
наталкиваться на препятствия. Напротив, в скором времени парламент обрел почти
ту самую форму, которую он сохраняет и поныне,— он строится на тех
же общих принципах и служит тем1 же целям.
Когда я говорю, что парламент во все времена был почти таким же,
каким мы его видим сейчас, я не собираюсь вдаваться в мельчайшие
подробности, изучение которых требует от ученых длительного времени
и больших усилий, но в конце концов приносит им так же мало
подлинных и полезных знаний о нашей конституции, как и самым темным
и невежественным людям на земле. Я предлагаю вашему вниманию одно-
два кратких рассуждения об имущественном положении и силе трех
сословий, из которых и состоит наш парламент, о том, какое положение
они занимали раньше и каково их положение теперь, ибо, хотя в те дни,
как и сейчас, наши парламенты включали короля, лордов и
представителей простого сословия, однако разная по значению роль каждого
сословия в управлении государством в разные периоды и составляла суть
различий в структуре парламента; проанализировав эти различия, мы
сможем лучше оценить степень подлинной устойчивости нашей конституции,
от соблюдения которой зависит вся наша судьба, ибо чем меньше мы
от нее отступаем, тем прочнее и надежнее наша свобода, поскольку любое
отклонение от нее таит в себе опасность для нашей свободы в прямой
зависимости от масштабов этого отклонения. Сначала собственность,
а затем, как следствие, и власть перешли в новые руки, точнее говоря,
перешли в основном в одни и те же руки, в отличие от норманнской
эпохи, когда, как, впрочем, и долгое время спустя, крупнейшими
собственниками оставались короли, лорды и церковь, когда сама природа
держаний, равно как и огромные размеры владений, позволяла им держать
простое сословие в почти полном повиновении и править страной, не
принимая это сословие во внимание, а во многих случаях и пренебрегая его
согласием или несогласием.
Но о том небрежении, которое поначалу короли, лорды и церковь
высказывали общинам, им вскоре пришлось забыть, а то влияние,
то значение в соотношении сил, которые не могла общинам
обеспечить их собственность, они вскоре приобрели, а точнее сказать,
обрели вновь благодаря своей многочисленности, а также в
результате событий, которые за этим последовали. Я имею в виду крупные
беспорядки в государстве и гражданские войны, в которые ввергли
страну непомерное честолюбие монархов, благородного сословия и церкви.
В результате этих столкновений простые люди, одни из которых
«держали сторону короля, который обещал им свободу от лордов, тогда как

786
Письма об изучении и пользе истории
другие встали на сторону лордов, обещавших им свободу от короля» *,
оказались в конце концов в значительно лучшем положении, чем их
принципалы. Случай, сам по себе беспримерный, не имеющий параллелей в
истории, ибо всеобщая свобода тем самым оказалась взращенной под
сенью сугубо частных притязаний. Затем позднее страна, изнуренная и
ввергнутая в нищету затянувшимися войнами Ланкастеров и Йорков,
казалось, была рада возможности перевести дух под властью любого
устойчивого правления и, пребывая в таком состоянии, предоставила
немало преимуществ хитроумию Генриха Седьмого, которые лишь
приумножились благодаря жестокости его сына 10.
Несомненно, общины чрезвычайно страдали от алчности папаши,
расточительности сынка и от непомерных прерогатив того и другого. Однако
страдания общин были преходящими и, можно сказать, прекратились с
окончанием правления этих монархов, тогда как страдания благородного
сословия и церкви были постоянными и непоправимыми. «Под видом даров
и вассального долга король и его совет посадили на привязь все
королевство», говорит автор, которого я только что цитировал. Так оно и было.
И все же общины ничего не потеряли, но зато приобрели многое. Возросла
их зависимость от короны, но уменьшилась зависимость от лордов и
церкви.
Однако не только эти путы были порваны — теперь лорды и церковь
стали значительно больше зависеть от монарха, чем раньше простое
сословие зависело от них. Лорды были обязаны являться при дворе
экипированными за свой счет, и порой им приходилось отчуждать свои
поместья в пользу короны, чтобы покрыть эти расходы. Земельные
владения церкви большей частью конфисковывались и по частям продавались
тем, кто мог их купить, по очень низким ценам, а развитие торговли,
которая к тому времени стала весьма обширной, превратило простое
сословие в покупателей. Так, с одной стороны, расшатывались старые устои
собственности и власти, а с другой — закладывались новые. Церковь,
ранее всегда пребывавшая на одной чаше весов с лордами, теперь
оказывалась частично на чаше простого сословия. Контроль над монархом со
стороны парламента не уменьшился, но распределился более равномерно
и с большей пользой. Вслед за этой великой переменой демократия столь
разумно стала совмещаться с аристократией, что если между ними
возникал разлад, они не в силах были посягнуть друг на друга, а если
объединялись, то их интересы не могла ущемить монархия.
Совсем по-иному обстояло дело в других странах, где корона сумела
взять верх над феодалами и отразить, по крайней мере, до какой-то
степени, чудовищные попытки узурпации власти со стороны церкви.
Например, во Франции, где удалось сдержать в узде тиранические
поползновения папской власти, церковь объединилась с короной, причем возник
союз монархии с церковной иерархией, который во многом преуспел. Но
* Нат. Бэкон. Заключение ко второй части исторических и политических
размышлений (прим. авт.).

Рассуждение о партиях
7Ö7
если церковь смогла объединиться с короной, то благородное сословие
было вынуждено просто-напросто подчиниться; в результате весь вес и
богатство церкви сосредоточились на стороне короны, а сила и влияние
благородного сословия были им утрачены — их поглотила корона, сделав
составной частью всевластия короля; простому же сословию в этой
системе правления не оставили ничего иного, как платить налоги да
служить в армии. В результате французские короли стали абсолютными
монархами, и если в конституции этой страны раньше наличествовала
какая-то свобода или видимость ее, то теперь она была полностью
уничтожена...
ПИСЬМО XVII
Великая перемена в характере собственности и власти, о которой мы
все время беседовали, мало-помалу, пройдя через многие опасности и
столкновения, настолько приблизила нашу конституцию к наиболее
совершенному понятию свободной системы правления, что к ней было бы
нечего и добавить, если бы только удалось отыскать действенное
средство оградить неприкосновенность парламента от порока продажности —
точно так же, как он огражден от произвола королевской прерогативы.
Наши короли не потеряли почти ничего из яркого убранства своей короны.
Правда, какие-то явно излишние атрибуты власти были у них откуплены,
а еще больше — отняты силой. Но, несмотря на это, легко доказуемой
истиной является то, что корона гораздо более уместна и прочна на челе
мудрого государя (нигде в конституции нет положений в поддержку
слабого государя, хотя в любой конституции должно быть положение
против такого государя), с тех пор как произошла великая перемена
в характере собственности и власти в пользу простого сословия, чем
когда-либо до этого. Теперь наши короли не подвергаются, как случалось
ранее с достойнейшими из них, оскорблениям со стороны вспыльчивых,
честолюбивых лордов и высокомерных прелатов. Теперь навсегда
покончено с прежним правом отступников-лордов вывести армию в поле, вынудив
своего государя сражаться за свою корону: сначала—чтобы заполучить ее,
а потом — чтобы ее сохранить (так было с Эдуардом Четвертым,
проведшим девять решающих, не на жизнь, а на смерть, битв) и.
Чтобы при нашей нынешней конституции король сталь ощущать себя
неуверенно и шатко, нужно, чтобы весь народ пришел в состояние
брожения при его правлении. Любимый в народе король Великобритании
всегда будет не только чувствовать себя прочно и надежно, но, в
сущности, ощутит себя абсолютным монархом. Он будет тем, кем может
сделать государя лишь британская конституция,— абсолютным монархом
свободного народа; популярности этой достичь столь легко, и король
может приобрести доверие и любовь народа столь невысокой ценой, что
надо быть воистину обделенным всеми королевскими добродетелями,
чтобы не обзавестись ими и не достичь на их основе истинной
популярности у своих подданных.

188
Письма об изучении и пользе истории
Если положение короля улучшилось во многих отношениях и не
ухудшилось ни в одном, то положение нации поправилось во всех
отношениях благодаря истинно великим усовершенствованиям в нашей
конституции. Это связано главным образом с упоминавшейся переменой в
характере собственности, которой, равно как и своими успехами в торговле,
а также усилением национального богатства и мощи, мы в первую
очередь обязаны усовершенствованиям в конституции. Ведь именно они
привели к тому, что подданные Великобритании пользуются такой
личной свободой, а их собственность — столь надежной защитой, как ни один
другой народ. Отсюда — огромное поощрение трудолюбия, отсюда же
обширная и прочная основа взаимного доверия, которые впредь должны
развиваться всегда, если только под бременем налогов и гнетом
сборщиков податей каждый не станет считать прилежание и трудолюбие
излишним, а национальное доверие сойдет на нет, ибо с течением времени и
под влиянием частных, своекорыстных интересов оно будет строиться не
на естественных первоначальных основах, а на робких, колышащихся
устоях ежегодно объявляемых мер и ежедневно применяемых уловок.
Тогда система, которая должна была бы стать яснейшей и справедливейшей
из всех мыслимых систем, превратится, разумеется, в темную,
запутанную, в зловредно-загадочное хитросплетение биржевых махинаций.
Но наиболее важное преимущество для всей нации — и мы настаиваем
на этом,— проистекающее из видоизмененного характера собственности и
власти, таково: он привел к установлению подлинного устойчивого
равновесия, к смешанному правлению, которое состоит, в нашем случае, из
грех простых элементов. Демократическая власть больше не зависит от
тех, кому она подчинялась в прежние времена. Отныне, если Палата
общин не может отстоять свою независимую долю участия в верховной
законодательной власти, которая отводится конституцией данному
высокому собранию, то такая неудача — не следствие, как подчас бывало
прежде, характера держаний и многих иных неизбежных ограничений, но
лишь результат продажности отдельных лиц, добровольно признавших
свою зависимость.
Силы демократических начал в нашей конституции недостаточно для
преодоления монархического и аристократического в ней, но ее
достаточно, чтобы оказать противодействие и уравновесить собой силу любых
других начал — и притом без роковой необходимости ублажать
аппетиты короны, направленные против лордов, или же аппетиты лордов,
направленные против короны. Да более того, при нынешнем нашем строе
эти три сословия имеют не только единые общие интересы, что было
всегда, но, рассматриваемые как сословия, они не имеют никаких
отдельных друг от друга противоречивых интересов. Наша конституция
придает короне такое величие, такой авторитет и власть, а наш парламент
обеспечивает двору столь непомерно высокий доход, что ни один
государь, считающий себя верховным выборным правителем свободного
народа, не заинтересован в том, чтобы желать большего, а если
предположить, что его характеру свойственны неукротимое честолюбие или

Рассуждение о партиях
189
алчность, то эти страсти неутолимы; но именно по этой причине, т. е.
постольку, поскольку они являются таковыми, их не надо принимать во
внимание, ибо, если государь может поверять по ним свои требования,
ни один народ, находясь в здравом уме, не будет поверять по ним
уступки, ему оказываемые.
Собственность простого сословия не только в целом стала намного
превосходить собственность лордов, но и в отдельных случаях. ...А
поскольку собственности у простого сословия больше, то в той же мере оно
и свободнее, на нем не лежит клеймо рабской приниженности. Но
сходным образом и благородное сословие не претендует на превосходство,
кроме превосходства звания и ранга. В каких-то отношениях пэры (я
говорю это со всем должным к ним уважением) — это те же
простолюдины, только с короной в родовом гербе; однако, во всем стремясь вести
себя, как простое сословие, они — что является актом мудрости с их
стороны — стараются, чтобы их и принимали за таковое. Таким образом,
интересы обоих сословий в отношении собственности одинаковы, а их
конкретные права и привилегии установлены ныне столь ясно и
различаются столь явственно, что близости или сходства одних каких-то
интересов достаточно, дабы сплотить их всегда и во всем, тогда как
различия в иных интересах недостаточно, дабы столкнуть их без серьезных на
то оснований. Одним словом, эти два «ордена» в соответствии с
действующей конституцией (но чем же она отличается, позвольте спросить, от
конституции Рима или же, в этом последнем аспекте, даже от испанской,
не говоря уже о французской?) не испытывают соблазна и почти не
располагают возможностями ущемлять друг друга, что позволяет им с еще
большим успехом и более действенно употреблять свою бдительность и
объединять в случае необходимости усилия против поползновений
короны, от оков которой оба сословия освободились, какими бы способами
королевская власть ни пыталась вновь наложить на них оковы — то ли
посредством своей безраздельной прерогативы, то ли прибегнув к помощи
еще более страшного врага свободы — коррупции.
Уже отмечалось, что, хотя лишь один монарх обладает
исключительной властью жаловать звание пэра, все же независимость пэров от
короны обусловлена тем, что по воле короля их невозможно лишить ни
единожды дарованных привилегий, ни прав. Если бы монарх имел право не
только жаловать, но и разжаловать пэров, было бы смехотворно
говорить о трех сословиях, ибо тогда, по сути дела, их было бы всего два,—
и потому наша конституция предусмотрела средство против этого. Но
общины Великобритании вольны — в положенные сроки и
приличествующим образом — лишать своих представителей права представлять себя в
парламенте; это средство позволяет избегать множества неудобств и
злоупотреблений и достигать множества мудрых и справедливых целей.
Пэры королевства могут собираться в едином коллективном органе,
простолюдины же не в состоянии этого сделать, не превысив при этом
того числа, при котором возможно соблюсти спокойствие, порядок,
этикет и торжественность, приличествующие высокому сенату. Поэтому

190
Письма об изучении и пользе истории
пэры являются в полном составе в парламенте, тогда как общины —
в их представительном органе. Пэры это право наследуют,
простолюдины — облекают им своих представителей. Посему пэры ответственны
за свое поведение, как и все мы, смертные, перед богом, перед своей
совестью, перед судом общественной славы — и более ни перед кем.
Члены же палаты общин, помимо прочего, ответственны еще и перед
судом своих избирателей, перед которыми они должны часто
появляться,— ибо таков истинный замысел нашей конституции,— чтобы деяниям
их выносилось либо осуждение, либо одобрение посредством отказа или
предоставления нового срока полномочий каждому отдельному депутату
парламента. Таким образом народ Великобритании препоручает, но не
отдает, вверяет, но не отчуждает от себя навечно, свои права и свою
власть; народ этот нельзя погубить, ввергнув его в нищету и рабство,
разве что сам он будет действовать себе на гибель, предав себя
самого*
А посему мы не можем подписаться под двумя высказываниями
лорда Бэкона, приводимыми ниже: «Ничто не может погубить Англию,
кроме парламента, а парламент может все на свете». Но по нашей
действующей конституции парламент не может погубить Великобританию, ибо
есть все-таки одна вещь, которую совершить не может даже парламент:
он не может отменить конституцию, а покуда есть конституция, наше
положение может иногда становиться весьма тяжелым, но никогда —
непоправимо тяжелым. Наш законодательный орган есть власть верховная,
в каком-то смысле даже абсолютная, но никоим образом не есть власть
произвола. «Она (эта власть) ограничивается общественным благом.
Это — власть, не имеющая никакой иной цели, кроме покровительства
подданным; по одному этому она никогда не будет вправе уничтожать,
порабощать или же намеренно разорять их, ибо обязанности, налагаемые
законом природы, имеют свое продолжение в обществе» *. Поэтому, если
у вас хватит смелости вообразить столь невероятный случай, как
взаимное намерение обеих палат парламента сразу и одновременно отказаться
официально от всех своих прав и привилегий, а равно и прав и
привилегий всего народа, в пользу короны, и Вы зададите себе вопрос, кто же
тогда будет обладать правом и иметь в своем распоряжении средства,
чтобы воспротивиться верховной законодательной власти, я отвечу Вам:
вся нация имеет на то право; любой народ, если он заслуживает
великого счастья свободы, найдет и средства. Попытка такого рода
разорвала бы договор между королем и нацией, между представительным и
общим собраниями народа и положила бы конец конституционному
правлению. Отсюда следует, что народ, который имеет право на сохранение
конституции, имеет и право на противодействие любой попытке, которая
не оставляет иных способов сохранить конституцию, кроме открытого
неповиновения.
* Опыты Лежка о гражданском управлении, гл. 11: о пределах законодательной власти
{прим. авт.).

Рассуждение о партиях
191
Отсюда же следует, что если бы конституция и в самом деле была
аннулирована в результате подобной попытки этих трех сословий, народ
обратился бы к своему изначальному, естественному праву —
восстановить ту же самую конституцию или создать новую. На свете нет такой
власти, которая могла бы претендовать на то, чтобы навязывать народу
какую-либо конституцию и, уж менее всего на это право могли бы
претендовать такой король, такие лорды и такие члены Палаты общин,
которые, облеченные доверием хранить конституцию, стремились бы ее
уничтожить.
Но предположим случай, более реальный, хотя — хотелось бы
думать — менее вероятный: что когда-нибудь, при будущих поколениях,
наш парламент станет настолько продажным, а корона — столь богатой,
что денежные интересы будут постоянно давить на большинство его
членов. Тогда целью заседаний парламента будет лишь создавать
противоречия вместо того, чтобы их разрешать; одобрять принятые двором меры,
пребывая на сей счет в полном неведении, втягивать страну в союзы,
договоры и войны без всякой осмотрительности; раздавать деньги, не
спрашивая отчета, и почти без ограничений. Такое положение дел было
бы крайне прискорбно. Сама наша конституция стала бы источником
раздоров, пока царила бы такая коррупция, а если бы она воцарилась
надолго, то это привело бы конституцию к гибели столь же неотвратимо,
сколь и более скоротечный метод простого отказа от нее. Однако в этом
случае конституция сама выступила бы в свою защиту, и притом
достаточно успешно, если б только вся масса народа не избежала растления
корыстью, а избиратели оказались бы ничуть не честнее своих
избранников.
Но подобный путь порабощения, доведения до нищенского состояния
целой страны, отнял бы много времени. Вряд ли этого мог бы достичь
один парламент, даже учитывая, что парламенты остались бы
семилетними. И уж, разумеется, это не смог бы осуществить один трехлетний
парламент. И все же, случись такое, народу Великобритании некого было
бы винить в этом, кроме самого себя, ибо, если конституция является
твердым руководством к действию для тех, кого народ удостаивает
действовать от своего имени, то она в равной мере является и руководством
для народа в выборе своих доверенных представителей, особенно тех, кто
уже проявил себя в этом качестве. Короче говоря, ничто и никто не
может уничтожить конституцию Британии, кроме самого народа
Британии, и если когда-нибудь ему хватит низости и скудоумия, чтобы
руководствоваться корыстью — ибо ему не грозит более опасность
безотчетного благоговения перед королевской прерогативой при избрании тех,
кому надлежит представлять его в парламенте, но кто, как ему известно
по прошлому опыту, находится под влиянием частных интересов, кто
зависит от двора или является креатурой какого-либо министра, или же
людей, неведомых народу, у которых нет других рекомендаций, кроме
набитого кошелька,— тогда враги нашей конституции могут
торжествовать, говоря, что им удалось поставить себя над конституцией, которая

192
Письма об изучении и пользе истории
более не в состоянии защитить ни самое себя, ни свободу. Тогда-то и
подтвердится известная пословица, что «нет порока хуже совращенной
добродетели», ибо та самая перемена в характере собственности и
власти, которая столь значительно улучшила нашу конституцию, будет
способствовать ее разрушению; если так случится когда-нибудь, мы, может
быть, даже захотим, чтобы все эти мелкие тираны — владетельные
лорды и набожные прелаты — противодействовали поползновениям короны.
Насколько предпочтительнее будет подчинение этим могущественным
поместным владетелям (которым в свое время привыкли служить общины
и которые, принося простому люду страдания, вместе с тем, давали
ему и значительные преимущества), но сколько предпочтительнее
покажется народу это подчинение, когда он увидит, что вся страна
находится под гнетом нескольких выскочек, пробравшихся к власти,
зачастую самых недостойных, всегда — наихудших из сограждан, тех немногих,
кто своим возвышением и богатством обязан не достоинству или
происхождению, а лишь благосклонности слабых государей и испорченности
страны, доведенной до разорения их же разбоем. И тогда уделом
Британии станет повторение судьбы Рима. Величие Рима венчало труды
многих столетий, было результатом великой мудрости и платой за обильно
пролитую кровь. Рим сохранял свое величие, пока был добродетельным,
но как только в нем стала процветать роскошь в угоду коррупции, а
коррупция — питать собою роскошь, Рим стал продажным. Все пошло на
продажу — выборы чиновников, судебные приговоры, декреты сената,
а продавая и покупая все это, пустили с молотка и свободу Рима, и
тогда его богатства, власть и слава не смогли надолго пережить его
свободу. Рим — повелитель, Рим — предмет зависти других народов пал до
того, что превратился в мишень их насмешек, объект их жалости.
Прежде они видели Рим, который управлял другими народами с помощью
своей воли, а собственным народом — с помощью законов. Но вот они
узрели и почувствовали, что Римом начала править воля,
пренебрегающая законом, воля наихудших его граждан, наихудших среди обоих
полов, наихудших среди всего рода человеческого — воля Калигулы,
Клавдия, Нерона, Мессалины, Агриппины, Поппеи, Нарцисса, Каллиста и Пал-
ласа — государей, которые были глупцами или безумцами, женщин,
одержимых всепожирающим честолюбием и похотью, воля министров —
отпущенных на волю рабов, тунеядцев и сводников, необузданных в своем
бесстыдстве и алчности.
В столь плачевном состоянии те немногие, кто сохранил какие-то
остатки древнего римского духа, вдвойне имели причины оплакивать
свою участь в уединении, ибо даже горевать о своей судьбе на людях
было небезопасно. Они оплакивали утрату свободы и величия Рима, они
сокрушались, что эти свобода и величие пали жертвой негодяев, чьи
преступления в доблестные и добродетельные времена благоденствия были
бы наказаны, а способности вряд ли позволили бы им выдвинуться даже
на самые ничтожные должности. Именно в таком состоянии или же,
учитывая различия во времени и других обстоятельствах, по крайней мере,

Рассуждение о партиях
193
в состоянии столь же плачевном — и по заслугам! — окажется народ
Британии, если позволит — под каким бы то ни было предлогом и чьими бы
то ни было руками — уничтожить ту самую конституцию, которую
нельзя уничтожить, если народ не допустит этого, если только он не
объединится с врагами конституции, возобновив изжившее себя отличие партий
и избрав своими представителями тех, кому платят, дабы они его
предавали; если он не будет покорно подчиняться им, когда все маски будут
сорваны или же спадут сами по себе и когда попытка обречь народ на
рабство и разорение будет признана открыто, потому что ее нельзя будет
дольше скрывать. И если такое время наступит, то пусть друзья
свободы — те из них, кому суждено будет уцелеть,— окажутся перед
единственным выбором: пусть они предпочтут без страха и сомнения умереть
последними свободными британцами, чем жить первыми среди
британцев рабами...
ПИСЬМО XVIII
... Но мы хотим, чтобы нас поняли именно так, как мы уже
пытались объяснить наши взгляды в одном из предыдущих разделов. Мы
понимаем, что наша конституция находится в опасности не только
всякий раз, когда на нее нападают, но и когда ее нарушают, ибо
нарушение это может стать поводом для нападок. Мы понимаем также, что
степень этой опасности уменьшается или увеличивается в прямой
зависимости от тяжести нарушения, но безотносительно к возможности
дальнейших нападок. Это объяснение подкрепляется еще и тем, что народ
имеет несомненное право сохранять свою конституцию не только
нерушимой, но и огражденной от нарушений. Если подкуп, чего, мы
надеемся, никогда не произойдет, все же восторжествует, как во время
недоброй славы выборов в парламент, то все мы уверены, что великодушие
нашего теперешнего короля побудит его отвергнуть с презрением столь
низкую возможность утвердить свое преимущество над народом.
Наоборот, исполненный героического духа, он сохранит свободу даже такому
недальновидному народу, который более не заслуживает права на столь
неоценимое благословение, но который никогда не будет заслуживать и
того, чтобы свобода его была попрана кем-либо из королей того самого
рода, что им, народом, был возведен на престол — и не для чего иного,
как сохранить свободу. Да, все это мы знаем, а потому народ, без
сомнения, может быть уверен в каждом последующем государе, происходящем
из этого достославного королевского дома, что, однако, не меняет дела,
ибо цепь событий, которую я называю опасною, не перестанет быть
таковой по этой причине.
Да слети ангелы и архангелы с небес, чтобы править нами, та же
самая опасность сохранится, пока источники, питающие ее, не будут
уничтожены; и не потому, что некоторые ангелы и архангелы поддались
искушению и стали греховны, т. е. превратились из ангелов-хранителей в
демонов-искусителей, в мучителей человечества, и тем самым могут вве-
7 Боджнгброк

194
Письма об изучении и пользе истории
сти в искушение других, а потому, что как личная свобода не может
считаться непоколебимой при правительстве, которое ставят закон,
верную и единственную гарантию ее неприкосновенности, в зависимость от
единоличной воли, так и общественная свобода всякий раз в опасности,
когда свободная конституция зависит от этой воли,— а наша свободная
конституция зависит от нее самым непосредственным образом, покуда
воля и власть одного сословия могут управлять действиями всех трех
сословий.
После того, как я объяснил, что я подразумеваю под опасностью,
и тем предвосхитил возможные упреки в злопыхательстве, остается лишь
показать, что эта опасность реальна, а не является плодом фантазии
больного воображения или пристрастного размышления. Поэтому я
постараюсь сделать это как можно короче, опираясь в своих выводах на
неоспоримые факты.
Тот, кто пытается управлять свободным народом, прибегая к
подкупу, вести его на поводу у ложных интересов вопреки интересам
истинным, не может похвастаться новизной этого изобретения. Оно старо, как
мир, и не приносит иных лавров, кроме лавров убогого подражателя.
Многие пытались во имя прерогативы монарха подкупить парламент,
вызвать разногласия в народе и позволить авторитарной королевской
власти не считаться с требованиями закона. Мы уже отмечали нечто
подобное в связи с правлением Карла Второго, однако предпринятые тогда
попытки не увенчались успехом...
ПИСЬМО XIX
... Ныне пришло время для всякого, кто искренне желает сохранить
британскую конституцию, и сохранить ее в неприкосновенности, сделать
все от него зависящее, чтобы оградить ее от пагубных последствий того
нового направления той новой силы, которая крепла и упрочивалась при
каждом последующем правлении со времен последней революции. Я
говорю о тех приемах подкупа, которые могут быть использованы в том или
другом случае короной, и той склонности к подкупу со стороны народа,
которую взращивали довольно долго и продолжают взращивать по сей
день. Иначе, т. е. если побудительные причины названных последствии
оставить в силе, их влияние вырастет настолько, что станет неодолимым.
Тогда гибель нашей конституции — лучшей конституции на земле —
неминуема, ибо верховная власть будет считать, что ее величие и
безопасность зависят от этого. Сейчас нам такая опасность, конечно же, не
угрожает. Но сама возможность подобного хода событий является
достаточной причиной, чтобы пробудить и встревожить всех честных людей.
И разве у каждого честного человека недостаточно, в самом деле,
оснований для тревог, когда он слышит, как публично и громогласно
восхваляется подкуп? Когда попустительствуют, более того, платят за
славословия этому неправедному делу, словно оно и есть цель нашего
праведнейшего правления?

Рассуждение о партиях
195
Живи мы во времена тирании Звездной палаты1г, во времена
многих иных сумасбродств власти, творившихся под эгидой и при
попустительстве короны, мы и тогда отыскали бы столько изъянов, сколько
решились бы насчитать, но все же, без сомнения, терпеливо ждали бы
какого-нибудь удобного случая, чтобы возместить жертвам все
несправедливости. Но даже в ту пору стоило нам только услышать, как
непотребные деяния власти оправдываются ссылкой на их законность и
конституционность, а прерогатива, при помощи которой они свершались,
провозглашается неотъемлемым правом короны, мы, я полагаю, забили
•бы тревогу с не меньшим пылом, чем некогда наши предшественники.
Таким образом, подкуп, вероятно, практиковался в той или иной
степени во все времена. Но тогда его держали в узде стыдом и страхом
перед неизбежной карой, которая грозила обоим — и тому, кто подкупал,
и тому, кого подкупали. На подкуп всегда жаловались, его никогда не
защищали, и периодически даже предпринимались усилия при всеобщем
одобрении пресечь его. Но, согласно принципам, проповедуемым ныне,
эти стремления объявляются неправыми — в них, видите ли, следует
покаяться, а законы, принятые во исполнение их,— отменить, ибо
невозможно якобы соблюдать конституционную независимость короны, если
у короны нет права и средств оставаться независимой от других
элементов законодательной системы, оказывая финансовое влияние на членов
обеих этих собраний. Пусть никто не думает, что абсурдность и цинизм
этих доктрин ограждают нас от их последствий. Они скоро могут войти
в моду и обрести ореол священных истин — на манер других лживых
полуправд, насаждаемых системами политики и религии во многих иных
странах. А что может быть чересчур абсурдным или чересчур циничным
для насквозь абсурдного, циничного и к тому же суеверного народа?
Но если бы даже наше понимание этих доктрин было столь же
слабым, как и наше почтение к ученым авторитетам, которые их
проповедуют, то и тогда они должны внушать тревогу, и с нашей стороны было
■бы глупостью, даже больше, чем просто глупостью, не внять этой тревоге.
Мы можем сколько угодно презирать барабанщиков и трубачей
вражеской армии, но, заслышав барабанный бой и пение труб, мы сами
трубим тревогу, резонно заключив, что враг близко. Поэтому друзья нашей
конституции вправе в таком случае забыть все распри и объединиться
•с ее недругами, отбросив на время все главные и реальные отличия
и разногласия, определяющие нынешнее деление на партии. Да, партии
нам нужны, однако те партии, которые существовали ранее, сошли со
сцены вопреки всем злонамеренным проискам ряда людей, стремившихся
возродить их, людей, не имевших достоинств, кроме партийных,
находивших прибежище только в борьбе партийных клик и потому жаждавших
их увековечить. Если уж говорить о достоинствах, то величайшим из
«их была, конечно же, борьба против прежней прерогативы королевской
власти, когда она подняла голову так высоко, что стала угрожать нашей
свободе. Ныне же основной заслугой партий является противодействие
тем, кто превозносит коррупцию, разоблачение средств, которыми ее
7*

196
Письма об изучении и пользе истории
можно усовершенствовать на погибель нашей конституции и,
следовательно, нашей свободы. О нет, в некотором отношении заслуга здесь еще
более велика, так как коррупция сама по себе, по природе своей и
особенно в создавшихся обстоятельствах, учитывая положение страны и
умонастроения народа, страшнее, чем когда-либо была прерогатива. Не
дай бог, чтобы спасти страну от последствий всеобщей продажности
когда-нибудь стало труднее, чем отразить претензии королевской
прерогативы на непререкаемую власть в стране.
Вряд ли можно достойно завершить диссертацию о партиях, не
показав, что британская конституция, больше всех других конституций
заслуживает постоянного внимания и заботы о сохранении ее со стороны
народа, которому посчастливилось жить в соответствии с ней, что эта
конституция может потерять силу при недостатке внимания в ней, что
уже возникла определенная опасность, что, несмотря на это, конституцию
эту нельзя уничтожить, пока Палата лордов и Палата общин, т. е. весь
народ в лице своих представителей, не объединят усилия для ее
уничтожения, что налицо определенная степень безумия и столь чудовищная
несправедливость, которая может быть порождена лишь всеобщей
укоренившейся коррупцией. С тех пор как миновала угроза со стороны
королевской прерогативы, новые опасности угрожают конституции, более
гласные и поэтому менее заметные.
Наконец, что может быть нелепее и смехотворнее, чем сохранение
чисто номинального деления на вигов и тори, существовавшее еще до
революции, когда принципы, которые придавали этому делению какой-то
реальный смысл, исчезли? Точно так же вряд ли что может быть
резоннее, чем признание номинального деления на конституционалистов и
антиконституционалистов, или на партию двора и партию страны в нынешние
времена, когда разногласия в основных принципах придают этому
делению вполне реальное значение. А то, что такое деление реально,
остается неоспоримым фактом, по крайней мере, пока среди нас встречаются
люди, которые доказывают полезность и стремятся даже способствовать
скрепленной подкупом зависимости членов обеих палат парламента от
короны, а также другие люди, которые твердят, что такая зависимость
членов парламента лишает обе палаты их конституционной
независимости, с потерей же независимости наша конституция превратится в мертвую
букву, и мы окажемся в еще худшем положении, сохранив ее форму.

ИДЕЯ О КОРОЛЕ-ПАТРИОТЕ
ВВЕДЕНИЕ
1 декабря 1738 г.
Просматривая некоторые письма, которые я писал Милорду***, я
обнаружил, что в одном из них много говорится о долге людей перед родиной,
в особенности же граждан страны со свободной формой правления; в ходе
изложения я стремился самым тесным образом связать эти общие
доктрины с современным положением Великобритании и с личностями актеров,
ныне действующих на политической сцене.
Я не вижу оснований изменять, а тем более смягчать что-либо из
сказанного в моих письмах. Наоборот, мне пришло в голову пойти дальше
в своих рассуждениях, попытавшись в меру сил обрисовать, хотя как
художник я, признаться, далек от совершенства, обязанности короля перед
страной, особенно тех королей, что поставлены у власти народом, ибо я
не знаю ни одного, помазанного богом на безраздельное управление
ограниченной монархией. Вслед за тем я решился привязать эти общие
доктрины как в том, так и в другом случае с одинаковой твердостью и
прямотой к современному положению Великобритании.
Нет, я не принадлежу к числу тех восточных рабов, кто считает
непозволительной дерзостью смотреть в лицо своим королям, и мои
воззрения не поколебал авторитет лорда Бэкона, признающего этот обычай
хорошим и разумным по замыслу, хотя и сильно отдающим варварством
на практике: Ritu quidem barbarus, significatione bonus.
Более того, мне кажется, нет на свете тайн, познание которых столь
же важно, и нет на свете душ, более достойных внимательного и
любопытного взгляда, чем души государей. Однако множество обстоятельств
переплелось, помимо возраста и нрава, которые способствовали моему
удалению от нынешнего двора. Не говоря уж о заглядывании в душу,
я едва знаю в лицо членов нашей королевской фамилии. А посему
воздержусь от любых ссылок на их личности, равно как и от всякого
упоминания о каком-либо влиянии их личностей на их собственную судьбу
и судьбу нашей страны.
Принципы, о которых я повествовал в письме к Милорду *** и
повествую здесь,— одни и те же. Они коренятся в одной и той же системе
человеческой природы. Они почерпнуты из того же источника, откуда
следует черпать любые понятия о моральном долге, общественном и личном,
иначе они зачастую будут ошибочными и во всех случаях — неубедитель-

198
Письма об изучении и пользе истории
ными. Не многие берут на себя труд обращаться к этому источнику. Не
многие могут отыскать дорогу к нему, хотя он открыт и доступен. Те, кто
знает дорогу к нему, поймут и одобрят меня. Однако, не страшась ни
осуждений, ни насмешек, я тем не менее корил бы себя одобрением со
стороны тех, кто необузданные страсти делает мерилом своих интересов
и поверяет свой долг деяниями растленного века, примерами, которые они
подают друг другу. Они, я полагаю, составляют большую часть
нынешнего поколения — я говорю не только о простонародье, о вульгарных душах,
но и о тех, кто является первым среди равных, кто высоко вознесен в
нашей стране. Таким же, надо полагать, будет и последующее поколение,
поскольку люди, из которых предназначено ему состоять, войдут в мир,
руководствуясь побуждениями, настойчиво склоняющими их на путь
своекорыстия, разнузданности и растленной алчности.
Виновность всех главенствующих особ в любом обществе, в
особенности же королей и министров,— не только в совершаемых ими
преступлениях, но и в прямых последствиях этих преступлений; а посему и
степень их вины не может быть измерена одними этими
преступлениями. Такие люди грешат как против потомства, так и против своего
собственного века. Ведь даже если последствия их преступлений забываются,
последствия поданного ими примера остаются.
Я думаю, и, смею надеяться, так же будет думать каждый разумный
и честный человек из тех, грядущих поколений, что если история
нынешнего нашего правления, опустившись темной пеленой, скроет летописи
нашего века, ей не затмить тягчайший грех министра, который и должен
нести все бремя ответственности, бремя греховности и порока, поскольку
он, довольно долго обладая всей полнотой власти, способствовал
постоянному растлению нравственности. Я говорю обобщенно
«нравственность», ибо вряд ли нравствен тот, кто бросает в беде или предает свою
страну,— он точно так же бросит или предаст своего друга. Тому, кого
можно заставить выступать и действовать в парламенте, презрев все
доводы истины и справедливости, нетрудно будет заставить себя поступать
таким образом всегда и везде.
Правительство более мудрое и честное может избавить нашу торговлю
от ярма, а народ — от бремени долгов и налогов, под которым оно
держит его с завидным упорством. Прибегнув к честным подсчетам, нам не
составило бы труда показать, что оно вполне могло бы, находясь во главе
казначейства, предпринять действенные меры по уплате этих долгов.
Более мудрое и честное правительство способно также вернуть нам
прежнее доброе имя и влияние за рубежом, вывести нас из того
состояния всеобщего презрения, в коем мы погрязли в глазах всех наших
соседей.
Но легко ли будет расширить помыслы людей, чьи интересы наш
первый министр сузил до сугубо личных забот? Легко ли будет расширить
их взгляды, которые он ограничил лишь сиюминутными соображениями,
внушив им, что народы якобы так же смертны, как и отдельные люди,
что составляют их, а Британии суждено погибнуть вместе с ее выродивши-

Идея о Короле-Патриоте
199
мися чадами? А их прежние чувства, ныне низведенные от любви к
свободе, от страстного служения чести и делу процветания своей страны, от
желания честной славы до абсолютного безразличия ко всему этому, до
холопской покорности, хищнической жажды наживы, богатства,
достаточного, чтобы насытить их алчность и превзойти сияние былой роскоши,
легко ли и скоро ли смогут они вновь вознестись? Короче говоря, легко
ли и скоро ли удастся, чтобы народ Британии вновь проникся тем ис-
стинно британским духом, который до сих пор помогал сохранять
свободу, по крайней мере, в одном уголке земного шара? Вряд ли. Долог был
наш путь до этой степени растления, а продвижение вспять от
хронических пороков зла намного медленнее, как известно, чем поступательное
движение к ним.
Место добродетели — не на вершине крутой, изрезанной расселинами
горы, все подступы к которой трудны и опасны, как в том желали бы
убедить нас лихоимцы, оправдывающие этим праздность своего нрава и
извращенность своей воли. И тем не менее добродетель покоит.ся на
возвышении. Нам легко идти вверх, добираясь до нее, но идти надо
постепенно, согласно естественному движению здравого смысла — поводыря,
указывающего нам путь. С другой стороны, стоит нам сорваться оттуда,
как нас со слепым неистовством начнет подгонять в падении вниз по
склону врожденное, природное буйство тех вожделений и страстей, что
вызвали поначалу наше падение, а затем, по мере ослабления
сдерживавших их прежде сил, ускоряли его со все большим и большим
рвением.
Поэтому, дабы совершить сей огромный труд, вновь вдохнуть дух
свободы, реформировать нравы, возвысить чувства, понадобится много
времени; труд, который займет так много времени, вероятно, никогда не
будет завершен, учитывая непостоянство и непоследовательность, которые
склонны проявлять в своем движении даже лучшие из мужей, а также
то, что это преобразование будет проводиться в противовес общепринятым
канонам и личным склонностям, в противовес явным устремлениям тех, кто
стоит у власти, и тайным устремлениям многих из тех, кто этой власти
лишен. Не будем обольщаться. Впрочем, я сам обольщался на этот счет и
довольно долго. Остается скорее желать, чем надеяться, чтобы эта зараза
не распространилась за пределы рода прокаженных, которые носят на
коже, всем на обозрение, струпья и язвы, свидетельствующие об их
хвори.
Министр проповедует подкуп — постоянно и вслух, подобно
громогласному миссионеру порока; некоторые же не только намекают, но
подчас и преподносят скрытые уроки того же самого. Я говорю «некоторые»,
потому что далек от мысли, что все, кто с ним заодно, как и любой из
тех, кто выступает против него, ждут лишь случая, когда их возвысят над
ним, чтобы насаждать подкуп более успешно и в свою очередь
использовать всеобщую корысть для собственной выгоды.
Мне кажется, что при таком положении дел ради избавления или
спасения народа от гибели необходимо какое-то невообразимое, необыкновен-

200
Письма об изучении и пользе истории
ное стечение несчастных — или счастливых — обстоятельств, чтобы
произвести очищение, но очищение огнем. Отзвуки бед за рубежом,
банкротство внутри страны и прочие события, сходные по природе и
направленности, могут породить всеобщее смятение. Из смятения может
возникнуть порядок — однако он может оказаться порядком безжалостной
тирании, а не порядком справедливой монархии. И то, и другое может
иметь место, но такая возможность, ниспосланная судьбой, способна
заставить и стоика содрогнуться! Нет, нас могут спасти средства совсем
иного свойства, но эти средства не возникнут сами собой. Этот путь к
спасению не будет доступен нам без согласия и содействия
Короля-Патриота, самого необычного из всех чудес физического и духовного мира.
Ничто не может так верно и действенно возродить добродетель и дух
народа, столь необходимые для сохранения свободы и процветания нации,
как правление такого монарха.
Мы готовы предаться этому приятному упованию, ибо больше всего
на свете желаем быть в состоянии разговаривать с британским королем,
не льстя ему, разговаривать тем языком, которым не раз говаривали с
римским императором, nil oriturum alias, nil ortum tale fatentes *. He
будем же пренебрегать теми средствами, что в нашей власти, дабы
сохранить дело правды, разума, справедливости и свободы. Если нас не удостоят
благословения, заслужим, по крайней мере, чтобы оно было нам даровано.
Если небеса, в милости своей, ниспошлют его нам, будем готовы принять
его, возвысить его, объединить с ним наши помыслы.
Я говорю об этом так, словно могу внести свою лепту в эти
славные деяния; но нет, от слов своих я не откажусь. Лишенный прав
британского подданного, кроме самого ничтожного права наследования, я
помню, что все еще остаюсь британцем и в полной мере отношу к себе то,
что вычитал у Сенеки: officia, si civis amiserit, hominis exerceat**.
Я отрекся от мира не внешне, а по сути и скорее по образу мыслей, чем
по образу жизни, хотя и последний достаточно далек от мирских забот.
Но я не отрекся от своей отчизны и своих друзей, под коими я
подразумеваю всех тех и только тех, кто является таковым и в отношении
своей страны, каким бы именем они ни звались прежде и ни зовутся по
сей день. Хотя среди этих людей, наверное, есть и такие, на чью
неблагодарность, несправедливость или злобу я мог бы сетовать... Нет, от
них я не отрекусь никогда. И никогда они не услышат обо мне в
радости, в горе же — всегда!
В этом прибежище, где пройдет остаток дней моих, я могу быть им
полезен, так как даже отсюда я могу советовать, увещевать и
предостерегать их. Nee enim is solus reipublicae prodest, qui candidatos extrahit,
et tuetur reos, et de pace, belloque censet; sed qui iuventutem exhortatur,
* «не говоря ни о чем, что произойдет в другом месте, не говоря о том, что произошло
в данном» (лаг.).
** «если он утратил способность выполнять обязанности гражданина, пусть выполняет
обязанности человека» * (лаг.)

Идея о Короле-Патриоте
201
qui, in tanta bonorum praeceptorum inopia, virtute instruit animos; qui
ad pecuniam luxuriamque cursu ruentes, prensat ac retrahit, et si nihil
aliud, certe moratur; in privato publicum negotium agit *.
* * * """" —
Я не намерен предварять то, что собираюсь сказать о Долге королей,
тщательным исследованием истоков самого института королевской власти.
Для тех, кто располагает временем и способен сам разобраться в этом,
все, что только можно узнать, раскроется с достаточной ясностью из
дошедшей до нас отрывочной традиции. Те же, кто не способен увидеть
в них то, что хочет, найдут в собственных мыслях нечто лучшее и более
достойное знания, а именно, каким сей институт должен был быть, когда
бы он ни был основан, в соответствии с доводами разума, с учетом
общих прав и интересов человечества.
По этому поводу совершенно необходимо высказать несколько
соображений, которые, подобно краеугольным камням, послужат опорой
небольшому сооружению; оно, однако,— модель огромного здания, кое я
предполагаю возвести.
Вопрос столь ясный по своей сути никогда не сделался бы
запутанным и пространным сверх всякой меры, если бы не безудержное
честолюбие, безмерное тщеславие и отвратительный дух тирании, подогреваемые
частными интересами ловких мздоимцев, а также лестью и суеверием —
двумя пороками, на которые чрезвычайно падок человек, создание
поразительно робкое, если бы власть не возлагалась на тех, кто не способен
разумно мыслить, и если бы те, кто на это способен, не попадались
бы в тенета банальных софизмов и не терялись бы в недоумении среди
лабиринтов словопрений.
Посему в данном случае, как и во всех делах большой важности,
кратчайший и вернейший способ познать истину состоит в том, чтобы
предать забвению все, чему нас учили, возвратиться к изначальным
принципам и никому не верить на слово — ведь именно им адресованы все
домыслы и лукавые извращения людей, промышляющих обманом.
Тот, кто именно так и поступит, вскоре обнаружит, что
представления о божественном происхождении и праве королей, равно как и
абсолютной власти, их сану принадлежащей, не имеют основания ни по сути
своей, ни по смыслу, а являются плодом давнего союза между церковной
и светской политикой. Временами характерные черты короля и
священнослужителя сливались воедино, временами же они были разграничены,
когда короли вдруг осознавали, какое огромное влияние на дела
государства могут иметь священнослужители благодаря их власти над совестью
людей, а последние постигали на собственном опыте, что наилучший способ
* «Не только тот приносит пользу государству, кто выдвигает кандидатов и защищает
подсудимых, принимает решения о войне и мире, но кто ободряет юношество, кто
при такой нехватке добрых наставников наставляет души в добродетели, кто людей,
гоняющихся за деньгами и роскошью, хватает и оттаскивает назад и, если ничего
другого не может, сам стоит на месте; будучи честным человеком, он делает
общественное дело» 2 (лат.).

202
Письма об изучении и пользе истории
сохранить свое положение, достоинство, богатство и власть, основанные на
Мнимом божественном праве,— это внушить подобные же притязания
королям, чтобы затем, опираясь на общую ложь, навязать свою власть
узурпаторов глупому миру.
Так они и поступили, причем и в государстве, и в церкви эти
притязания на божественное право обычно возносились превыше всех именно
теми, кто менее всего мог притязать на божественное благоволение.
Стоит проследить, на каком основании в ранние века существования
тех народов, о которых мы кое-что знаем, отдельные люди возносились
очень высоко над прочими; речь идет не о тех, кто возвышался благодаря
собственным усилиям, как завоеватель, а о тех, кого тянули вверх с общего
молчаливого согласия.
Во всех таких случаях вы обнаружите общую закономерность. Творцов
и создателей тех изобретений, что были полезны для всего
человечества, не только почитали и слепо повиновались им при жизни, но и
обожествляли после смерти. Они становились главными в сонме богов —
Dii maiorum gentium *. Основатели же держав, законодатели и герои
отдельных стран становились богами второго разряда — Dii minorum
gentium **. Всякое превосходство, будь то на небесах или на земле, давалось
в соответствии с благами, полученными людьми. Королевский сан был им
первым вознаграждением, сан божественный — вторым. И то, и другое
приобреталось заслугами перед человечеством, которое в те дни
простодушия и суеверия нетрудно было направлять от восхищения и
благодарности к обожанию и безграничному почитанию.
У одного из историков поздней Римской империи, которых я никому
не советовал бы читать, чтобы напрасно не терять время, я прочел, что
знаменитый царь персидский Шапур, против которого Юлиан предпринял
поход, во время которого погиб, короновался еще в утробе матери3. Отец
покинул их, когда мать ждала ребенка, волхвы же предсказали, что родится
мальчик. И вот внесли царские инсигнии, возложили их на чрево ее
величества, после чего коленопреклоненные принцы и сатрапы
провозгласили эмбрион монархом. Приведу другой, более известный пример из
множества тех, что приходят на ум: Домициан, худший из государей,
и Траян, лучший из них, были возведены на римский престол на одной
и той же правовой основе. Домициан был сыном Флавия4 и братом,
а также, вероятно, и отравителем Тита Веспасиана; Траян был приемным
сыном Нервы. Право наследования служило целям как одного, так и
другого 5. И если Траян удостоился места среди богов, то это не было какой-
то особой почестью, отличной от тех, которые выпали на долю худших
его предшественников, по причинам, которые у Сенеки излагает Диеспи-
тер в «Апоколокинтосе» Клавдияe: cum sit е republica esse aliquem, qui
cum Romulo possit serventia rapa vorare ***.
* «Старшие боги» (лаг.).
** ^Младшие боги» (лат.).
*** «поскольку государству необходимо, чтобы был кто-то, способный вместе с Рому-
лом обжираться пареной репой» (лат.).

Идея о Короле-Патриоте
203
По правде говоря, было бы разумнее сразу же сделать царственных
персон богами: в конце концов, будучи богами, они не сотворили бы ни
зла, ни добра; будучи же императорами, они, на полпути к
божественности, творили дела поистине дьявольские.
Если мои читатели к данному моменту повествования уже готовы
считать меня антимонархистом, в частности врагом права престолонаследия,
то спешу вновь заслужить их расположение. Я почитаю монархию превы^
ше любой другой формы правления, а наследственную монархию ставлю
выше выборной. Я благоговею перед монархами, их саном, правами, и*
личными качествами, наконец,— и не потому, что к этому обязывают меня
принципы, кои собираюсь обосновать, а потому, что ни личные качества,
ни характер правления Короля-Патриота никак не требуют признания
божественного происхождения королевского сана и прав и извечной
святости личности короля. —-~*я
Итак, по природе человеческой и, следовательно, по воле творца сей
природы, равно как и всякой иной, мы подчиняемся двум законам. Один
дан богом всем людям непосредственно, он един для всех и для всех
одинаково обязателен. Другой дан человеку человеком, поэтому он не для
всех един и не для всех одинаково обязателен; основан он, конечно, на
тех же принципах, но по-разному применяется, в зависимости от
времени, характеров и множества иных обстоятельств, которые нельзя
сосчитать. Под первым законом я подразумеваю всеобщий закон разума; под
вторым — частный закон либо конституцию, т. е. свод законов, которыми
каждое определенное сообщество людей хотело бы руководствоваться.
Обязательное повиновение и тому, и другому закону выявляется
настолько просто и ясно,— для этого достаточно лишь небольшого
умственного усилия,— что было бы вполне уместно говорить о том, что оно
дано нам в откровении божьем; и хотя нельзя прямо сказать, что оба
закона даны нам богом, все же наша обязанность подчиняться
гражданскому закону — главное положение естественного закона, который со всей
очевидностью дал нам он. И впрямь, усомниться в обязательности по*-
виновения обоим законам означает усомниться в существовании самого
законодателя. Как высший властитель взирает на все свои творения, так
и его вездесущее провидение вбирает единым взглядом все великое
сообщество людское; и так же, подобно вседержителю, он властью своей
освящает отдельные своды законов, установленные в соответствии с нею.
Закон природы есть закон для всех его подданных; конституции же
отдельных государств подобны вытекающим из них установлениям
городов или соответствующим обычаям провинций. И, следовательно, тот, кто
нарушает законы своей страны, противится закону божьему, т. е. его
закону природы. Господь не устанавливал ни монархии, ни аристократии,
ни демократии, ни смешанного правления; но, и не установив никакой
конкретной формы правления у людей, он в силу общего закона
царства своего требует от нас повиновения законам тех сообществ, с
которыми мы связаны своим рождением или можем быть связаны
последующим узаконенным обязательством.

204
Письма об изучении и пользе истории
Из столь простого, безыскусного и потому, полагаю, верного
рассуждения можно с полнейшей уверенностью сделать вывод о справедливой власти
королей и должном повиновении подданных. Конечно, и для самих
королей большое благо, что власть их зиждется, таким образом, сугубо на
неоспоримых принципах и справедливых умозаключениях из них, а не на
химерах безумцев, или, как чаще бывало, на софизмах мошенников.
Человеческое право, не подлежащее оспариванию, несомненно,
предпочтительнее, чем мнимое божественное право, в которое надо либо верить
безоговорочно, как верят лишь немногие, либо не верить вовсе.
Однако установленные нами принципы этим не ограничиваются. Из
них со всей очевидностью следует вывод о божественном праве
королей — их божественном праве на то, чтобы править хорошо, в полном
соответствии с конституцией государства, во главе которого они поставлены.
Божественное право на то, чтобы править плохо,— абсурд, попытка
утвердить его — богохульство.
Тот или иной народ может избрать, а наследственная преемственность
может возвести на престол плохого государя, но лишь хороший государь
имеет основания считать, что его право царствовать — от бога. Причина
тому проста: лишь хорошее правление может соответствовать
божественному устремлению. Бог вложил в нас желание счастья, но такое, которое
зависит от общества, а счастье общества зависит от хорошего или дурного
правления. Поэтому, по его замыслу, правление должно быть хорошим«
Именно в этом суть его премудрости, ибо мудрость заключается,
несомненно, в том, чтобы соразмерить средства с целями,— лишь
безрассудное неверие может утверждать, будто бог дарует право
противодействовать своим же предначертаниям.
Таким образом, престол королей божествен по праву, а особы их
должны почитаться священными. Как люди они такого права не имеют, и
подобная святость им не принадлежит, но как короли они обладают и тем,
и другим, пока не утратят их по собственной же вине. Почитание
правительства заставляет чтить правителей, которые ради нужд управления
поставлены над другими людьми; однако почитание правителей независимо
от правления и в масштабах, превосходящих те, которые заслуживали бы их
добродетели, будь они частными лицами,— нечто нелепое и противное
здравому смыслу. Начало, откуда проистекает это законное почитание —
да будет мне позволено так его назвать,— есть начало государственное,
а не личное. С тем же успехом можем мы говорить, будто корабль
построен, снаряжен и обеспечен командой ради какого-то кормчего, вместо того
чтобы признать, что кормчий поставлен ради корабля, его груза и его
команды, которая всегда и является хозяином на корабле политики.
Сходным образом можно было бы утверждать, будто королевства были созданы
для королей, а не наоборот. Короче, проводя дальше наше сравнение,
позволительно было бы сказать, что королевский сан сияет не внутренним,
но отраженным светом.
Все это в равной степени справедливо как для наследственной, так и
для выборной монархии, хотя писаки, восхваляющие тиранию под именем

Идея о Короле-Патриоте
205
монархии, пытаются убедить нас, будто в первой есть нечто более
величественное и более священное, чем во второй. Священны они в равной мере,
причем качество это может за ними признаваться либо не признаваться —
в зависимости от того, соответствуют или не соответствуют они тем целям,
ради которых и были созданы.
И здесь надлежит сделать иное сравнение, обнаруживающее огромное
и наиболее важное несходство между наследственной и выборной
монархиями. Если рассуждать чисто умозрительно, то ничто не может быть
более бессмысленным, нежели наследственное право одного смертного
управлять другими людьми; однако на практике ничто не может быть более
бессмысленным, нежели необходимость избирать короля всякий раз, когда
трон пустует. В первом случае мы действительно тянем жребий в лотерее,
где больше вероятности проиграть и меньше — выиграть. Но много ли у
нас подобных же преимуществ во втором случае? Не думаю. В этих, как и
во многих иных, обстоятельствах большинство могло бы с не меньшим
успехом полагаться вместо выборов на случай, а вместо здравого смысла —
на фортуну.
Однако в другом отношении преимущество целиком на стороне
наследственной преемственности: в выборных монархиях выборы, хорошо или
плохо проведенные, зачастую сопряжены с такими народными бедствиями,
что даже годы самого лучшего правления не в состоянии возместить
нанесенный ими ущерб, тогда как в наследственных монархиях, независимо
от прихода хорошего или плохого государя, подобных бедствий удается
избежать. Стало быть, один источник зла менее опасен, а если в делах
человеческих, и без того преисполненных зла, оказывается одним его
источником меньше, этого достаточно, чтобы принять решение.
Можно, конечно, посетовать на несовершенства нашего человеческого
состояния, а оно таково, что в случаях, наиболее важных для порядка
и хорошего управления обществом, а следовательно, и для счастья рода
нашего, нам — по самой природе нашей — не дано сыграть такую роль,
которую наш разум мог бы одобрить абсолютно. Но, сетуя на это, мы все
же должны покориться и раз навсегда усвоить, что совершенные
схемы непригодны для нашего несовершенного состояния, что этика стоиков
и государственное устройство Платона — не более, чем забавы для людей,
не искушенных в делах мирских, зато располагающих значительным
досугом: verba otiosorum senum ad imperitos iuvenes *,— справедливо заметил
Дионисий, осуждая некоторые учения отца Академии7.
И в самом деле, человеческое благоразумие способно изыскивать лишь
частные меры, словно заранее примиряясь с вездесущим пороком и
безумием, заставляя разум действовать вопреки его собственным
принципам, уча нас, если можно так выразиться, insanire cum ratio-
пе**, что во многих случаях далеко не так парадоксально, как многие
полагают.
* «слова праздных старцев для неопытных юношей» {лат.).
:* «безумствовать со смыслом» (лат.).

206
Письма об изучении и пользе истории
И в заключение раздела: поскольку я считаю ограниченную монархию
наилучшей формой правления, я почитаю наследственную монархию
наилучшей из монархий. Я сказал «ограниченную монархию», ибо монархию
неограниченную, когда произвол, который не является, по сути своей,
формой правления, тем не менее заменяет собой любое правление вообще,
надлежит считать столь великой нелепостью с точки зрения разума,
умудренного или не умудренного опытом, что как форма правления она
подходит скорее дикарям, чем цивилизованным людям.
Следовало бы, впрочем, пояснить несколько подробней, что я имею в
виду, говоря об ограниченной монархии, дабы не оставить без внимания
ничего, что необходимо учесть в наших попытках изложить свои
соображения о Короле-Патриоте.
Среди множества причин, побуждающих меня со всей решительностью
предпочесть монархию всякой иной форме правления, главная такова.
Когда монархия — главенствующая форма, ее можно с большей легкостью
и большей пользой для государства умерять аристократией и демократией
или обеими вместе, нежели любую из них, когда она, т. е. аристократия
или демократия, главенствующая форма, можно умерить монархией. Мне
кажется, что привнесение истинной и прочной монархической власти, или,
во всяком случае, не одной лишь ее пышной видимости, в любую из двух
других упомянутых форм должно разрушить последнюю и уничтожить,
подобно тому как более яркий свет затмевает более слабый. В то же
время можно, не отыскивая иных примеров, показать без труда— и
истинная форма нашего правления это подтверждает,— что весьма крупные
аристократические и демократические силы могут быть привиты к
монархическому стволу, не умаляя блеска и не ограничивая силы и власти
государя настолько, чтобы в какой-либо степени изменить основную
форму.
Существует огромное различие в сути, и мы должны всегда
соблюдать это различие в наших понятиях — между двумя вещами, которые
мы склонны смешивать в своих рассуждениях, как их уже смешали на
практике,— между законодательной и монархической властью. В каждой
форме правления должна быть где-то заложена абсолютная,
неограниченная и неуправляемая власть, но для учреждения монархии, или
единоличного правления, вовсе не требуется облекать такой властью одного
лишь монарха. В установлении прерогативы своего исключительного и
независимого правления он испытывает ничуть не большую надобность, чем
в правлении без установления какой бы то ни было прерогативы вообще,
что ни один человек не счел бы разумным деянием.
Я не рискну утверждать, что бог правит согласно прерогативе или
закону, который мы знаем или могли бы познать не хуже его самого и
зная который он взывает к людям, чтобы они признали справедливость
его деяний в отношении них; подобное неблагочестивое утверждение уже
выдвигал один из известных поборников благочестия в лицемерной
попытке доказать его бытие и атрибуты. Упаси нас боже! Но я могу сказать,
что бог всегда творит то, что наиболее уместно, и уместность эта, су-

Идея о Короле-Патриоте
207
дить о которой не правомочен ни сей самонадеянный догматик, ни любое
иное сотворенное богом существо, проистекает из различия природных
свойств и еще большего различия в соотношении вещей; и бог, как
творец всех систем, согласно которым реализуются все указанные
природные свойства и отношения, предписал себе закон, которому и следует,
как повелитель каждой из систем бытия.
Словом,— да будет сказано это с благоговением! — бог есть монарх, но
не деспотичный, а ограниченный — ограниченный прежде всего законом,
предписанным беспредельной мудростью беспредельной власти. Я вполне
понимаю, сколь неподобающе звучат такие выражения, но когда идеи
наши несоразмерны величию явления, то и выражения наши поневоле
неподобающи. Однако те понятия, что мы способны образовать из таких
атрибутов, равно как и их применение в делах управления вселенной,
могут послужить для доказательства того, что я и хотел доказать,
употребив их. Если правление безо всяких законов, основанное только на
произволе, не является сутью нашего представления о монархическом
правлении верховного существа, то было бы абсолютно смехотворно считать
его неотъемлемой частью нашего представления о единовластии
человеческом. И если уж бог в своих вечных идеях, ибо нам не дано иного
способа его постижения, предписал себе тот закон, следуя которому он
правит сотворенной им вселенной, было бы полной нелепостью утверждать,
будто идею человеческого единовластия нельзя сохранить, если короли
будут вынуждены управлять в соответствии с правилом, установленным
мудростью государства — а оно было государством еще до того, как они
стали королями,— с общего согласия народа, который совершенно явно не
был сотворен ими, тем более что вся исполнительная власть находится
исключительно в их руках, а власть законодательная не может осуществи
ляться без их участия.
Существуют, конечно, ограничения, которым под силу разрушить
основополагающую форму монархии; иными словами, монархическую
конституцию можно изменить под предлогом ограничения власти монарха. Так
уже произошло с нами в прошлом веке, когда самая гнусная узурпация
и самая подлая тирания возобладали над народом нашим в результате
происков худших и подлейших из людей. Я не стану утверждать, что
основополагающую форму монархии надо было бы сохранить,— даже если
сохранение ее привело бы к утрате свободы. Salus reipublicae suprema lex
esto * — таков наиглавнейший закон. И я убежден, что утрата свободы
отнюдь не способствует всеобщей безопасности государства, но вот что я
позволю себе сказать и могу это подтвердить: все ограничения,
необходимые для сохранения свободы, пока не угас ее дух,— а если это
произойдет, то сохранить ее не в силах будут никакие ограничения
монархии или какой-нибудь иной формы правления,— все подобные
ограничения вполне совместимы с монархией. Мои мысли на сей предмет
отличаются от рассуждений как тори, так и вигов, во всяком случае я стараюсь
* «Благополучие государства да будет высшим законом» (лаг.).

208
Письма об изучении и пользе истории
избегать крайности тех и других. О нет, я не пытаюсь рядить королей
в тоги пародийных Зевсов-громовержцев, взвешивающих человеческий
жребий на вес^х судьбы и мечущих громы и молнии на головы
взбунтовавшихся гигантов; я не срываю с них одежды, выставляя во всей
наготе либо сохраняя им всего-навсего жалкие лохмотья, дабы они прикрыли
свое величие,— лохмотья, которые не могут служить ни на пользу, ни для
украшения. Цель моя — установить следующий принцип: налагаемые на
корону ограничения обязаны быть ровно настолько строгими, насколько
необходимо, чтобы обеспечить свободы народа; все эти ограничения могут
существовать, не ослабляя монархию и не угрожая ей.
Мне, вероятно, возразят — и я слышал это от многих,— что все это —
лишь воображаемая картина, что ограничения, способные обеспечить
хорошее правление и увековечить свободу при плохом государе, нереальны,
если в правление хорошего государя они не лишат его подданных многих
благ, воздвигая препоны в делах его правления, сея неоправданную
подозрительность между монархом и его подданными и тем самым порождая
изъяны власти, столь необходимой для поддержания общественного
спокойствия и содействия национальному процветанию.
Если бы это было верно, мы имели бы пример несовершенства
природы нашей и бессилия разума восполнить это несовершенство, пример
гораздо более прискорбный, нежели упоминавшийся ранее. В том первом
примере разум, поучаемый опытом, с успехом избегает определенного зла
и в какой-то степени способен предусмотреть средства против случайных
зол, которые могут возникать в силу самой природы той меры, о которой
в нем идет речь. В противоположность этому во втором примере, если бы
выдвинутое нами предположение оказалось верным, каждая из
предпринятых против случайных зол мер время от времени становилась бы поводом
для многих, хорошо нам известных зол, но никогда — поводом для
заведомо добрых деяний. При хорошем государе эти меры породили бы
множество изъянов в правлении, а при плохом — вовсе не было бы никакого
/правления.
Однако картина, мной представленная, далека от истины.
Ограничения, потребные для сохранения свободы в условиях монархии, могут быть
действенны в сдерживании плохого государя, но не ощущаемы как оковы
хорошим государем. Наша конституция доведена или почти доведена до
такой степени совершенства, что, думается мне, ни один государь, не
будучи в истинном смысле слова сыном отечества, не смог бы править
Британией с легкостью, уверенностью, честью, достоинством и поистине
достаточной властью и силой. Зато, будучи патриотом, король может править
со всеми перечисленными добродетелями, располагая вдобавок такой
широтой власти, какой мог бы похвастаться лишь абсолютнейший из монархов,
и в то же время властью, гораздо более приятной в обладании и гораздо
более действенной в применении.
Для достижения столь великих и благородных целей его патриотизм
должен быть истинным, а не только показным. Желание предстать
патриотом в глазах соотечественников — есть сама по себе цель, к которой надо

Идея о Короле-Патриоте
209
стремиться, тогда как желание славы — есть шаг к тому, чтобы заслужить
ее, ибо оказывается дополнительным побуждением быть ее достойным.
Если верно, как сказал Тацит, что contemptu famae contemni virtu-
tem*, т. е. что пренебрежение добрым именем или равнодушие к нему
всегда порождает или сопутствует пренебрежению к добродетели, то верно
и обратное, и, несомненно, оба положения справедливы. Но одного такого
побуждения недостаточно. Чтобы сделаться патриотом, идет ли речь о
короле или о ком-либо из его подданных, надобно иметь среди прочих
качеств что-то более существенное, нежели одно желание славы. Если же
этого нет, то желание славы вряд ли когда возвысится над чувством,
которое можно сравнить с женским кокетством; чувство это — пристрастие
к мимолетным похвалам, которое вскармливается тщеславием и питается
лестью, но которое растрачивается впустую, равно как и те душевные
качества, которыми это пристрастие приобретается.
Патриотизм должен быть основан на высоких принципах и
подкреплен высокими добродетелями. Я постарался выявить главные из этих
принципов и могу без угрызений совести заявить еще раз, что нет иных
принципов, опираясь на которые человек может стать хорошим королем.
Без них он может быть по характеру непритязателен, щедр и
добросердечен, но сами добродетели зачастую направляются по ложному пути;
если же руководствоваться принципами иного рода, его — при всех его
добродетелях — нетрудно будет отвлечь от выполнения задач, стоящих
перед институтом королевской власти.
Я упоминаю о противоположных принципах, скорее всего, потому, что
не столько дивлюсь появлению на свете такого множества королей,
негодных и недостойных того, чтобы доверить им бразды правления над
другими людьми, сколько всегда склонен поражаться тому, что среди них каким-
то образом вообще появляются отдельные терпимые личности,— стоит
только подумать о лести, окружающей их обычно с самой колыбели, о
тенденциозности всех ложных понятий, внушаемых им наставлениями,
примером, обычаями двора и своекорыстными взглядами придворных. Они
воспитываются в духе почитания самих себя как существ высшей породы,
отличных от других, подобно тому как люди отличны от животных.
Людовик Четырнадцатый — убедительный пример такого воспитания,
когда из королей вырастают тираны, хотя сами они этого не осознают.
Угнетение, в котором он держал свой народ на протяжении длительного
царствования, могло в известной степени проистекать из его врожденного
высокомерия, но в еще большей степени — из принципов и привычек, в нем
воспитанных. Это воспитание приучило его рассматривать королевство как
свою удельную вотчину, доставшуюся ему от предков, и никак иначе, а
посему, когда кто-то из весьма почитаемых людей пространно изложил ему
бедственное положение, до которого доведен его народ, и часто в речи
употреблял слово l'etat **, король, хотя он и принял к сведению все сказан-
* «пренебрегая славой, пренебрегают добродетелью» (лаг.).
ь* «государство» (фр*)

210
Письма об изучении и пользе истории
ное по существу, тем не менее был шокирован частым повторением этого
слова и сетовал по сему поводу, словно это было нечто непристойное по
отношению к нему лично.
При здравом размышлении это не покажется столь странным, как
вполне справедливо могло показаться на первый взгляд, ибо что ж
удивительного в той легкости, с коей государей можно обманным путем ввести
в заблуждение, корень которого лежит в общем несовершенстве нашей
природы, в нашей гордыне, нашем тщеславии и самонадеянности? О да,
дети — бастарды, дети — незаконнорожденные, но все же чада себялюбия;
внебрачные, но зачастую излюбленные отпрыски, правящие всем
семейством!
Поскольку люди склонны считать себя мерилом всего сущего,
постольку они почитают себя конечной целью всего творения. Посему известные
ортодоксальные философы всех времен учили, что мир создан для
человека, земля — чтобы он населял ее, а все светила в необъятных просторах
вокруг нас — чтобы он их созерцал.
Короли делают то же самое, да нет! — даже менее того, воображая
себя конечной целью, ради которой создаются человеческие общества и
учреждаются государства.
Это наиглавнейшее заблуждение, в котором почти всех королей
утверждает данное им воспитание, приобрело столь широкое распространение и
такое всеобщее воздействие, что из него нетрудно вывести логическим
путем моральное оправдание любого чудовищного деяния власти
предержащей. И, словно одного этого недостаточно, характеры государей всячески
портят воспитанием еще и во многих иных отношениях.
Дабы не показаться в своих рассуждениях слишком дотошным или
слишком самонадеянным, я не стану вдаваться в частности и не возьму
на себя смелость указывать, какие правила следовало бы установить в деле
воспитания государей или какую роль могли бы подчас играть в этом
важном деле наши парламенты.
Но я готов утверждать в общем виде, что равнодушие человечества в
этом вопросе чудовищно, особенно при такой форме правления, как наша.
Рассмотрим еще одну причину просчетов со стороны государей — я
имею в виду поведение тех, кто попадает в непосредственное окружение
монарших личностей. На таких людей, позвольте заметить, накладывается
особый долг и перед обществом в силу самого их положения — долг
общий для всех них, ибо он связан не с их званиями и должностями,
которые разнообразны, а с указанным выше положением их при монаршем
дворе, которое одинаково. Перечисление всевозможных способов
выполнения ими указанного долга было бы чересчур длинным и утомительным.
Достаточно указать, что все эти люди должны постоянно помнить, что
господин, которому они служат,— повелитель их державы или станет
таковым и потому их преданность ему должна быть иной, нежели
преданность прочих слуг прочим господам, т. е. должна быть преданностью не
только ему одному или только ему и себе самим, но заключаться в
преданном служении ему, себе, но прежде всего — своей стране.

Идея о Короле-Патриоте
211
Что же до тех, кто не состоит в непосредственном окружении
государя, им остается лишь одно — постоянно соразмерять свои похвалы и
выражения своего доверия и привязанности с выгодами, действительно
получаемыми ими от правящего государя, и с теми справедливыми
надеждами, которые вселяет в них его преемник. Я намерен отдельно сказать
здесь именно о последнем. Если преемник престола подает народу
надежды на хорошее правление, мы можем быть уверены в том, что люди
будут нести, да в этом случае и обязаны нести, и выражать свою
привязанность и доверие к нему в таких масштабах, в каких он сам пожелает.
Тем самым правитель и народ берут по существу некое обязательство
по отношению друг к другу: государь обязуется хорошо править, а
народ — почитать и повиноваться ему. Если же преемник дает людям
основания ожидать дурного правления, то и тогда они обязаны быть ему
признательны, хотя бы за то, что он заранее побуждает их быть
настороже: это и впрямь будет преимуществом для них и поводом для
признательности, ибо они смогут подготовиться к его восшествию на престол как
к большому и неминуемому злу, а впоследствии в каждом отдельном
случае станут остерегаться злоупотреблений деньгами и властью, которые они
смогут предвидеть со стороны государя. Превыше же всего должны они
остерегаться обычной западни, которая расставляется под благовидным
предлогом, будто бы «подобного государя можно улестить всеобщим
угождением и тем самым оградить его от дурных воздействий». Подобные
доводы уже не раз нам навязывались силой, не раз одерживали верх и
приводили к самым зловредным последствиям.
В самом деле, ничто не может быть более абсурдным. Это напоминает
логику тех дикарей, которые поклоняются дьяволу не потому, что любят
или почитают его, или ожидают от него добра, а потому что надеются^
задобрив его, отвратить горе и зло.
Да что там, это еще более нелепо: ведь дикари полагают, что дьявол
независимо от них способен приносить им вред, тогда как иные люди
вкладывают в руки государя большую силу именно потому, что он уже наделен
некоторой властью и может помыкать ими, и продолжают верить в
справедливость и признательность правителя, коему недостает разума или
добродетели, или обоих этих качеств, вместо того чтобы воздвигать и
укреплять преграды его безумству и порокам.
Истина же состоит в том, что люди, рассуждающие или
поступающие подобным образом, либо намереваются снискать личное
расположение за счет общественных интересов, либо следуют за теми, кто имеет
таковые намерения. Эти люди сознательно становятся орудием в руках плохого
государя, лишь бы не лишиться власти. Нередко же они столь коварны,
что готовы предпочесть именно такую службу служению лучшему из
королей.
Короче говоря, указанные причины, равно как и любые иные поводы
проявлять предусмотрительность ввиду грядущего дурного правления,
приобретают еще большую силу и значимость, когда за одним слабым или
злокозненным государем должен в порядке преемственности последовать
другой государь с таким же характером.

212
Письма об изучении и пользе истории
Соответствующие меры предосторожности труднее всего предпринять
именно тогда, когда они особенно необходимы, а именно — когда в
свободном народе начинает слабеть дух вольности, когда люди в результате
незаметно укоренившихся привычек оказываются предрасположены к
унизительной покорности. Но меры эти необходимы и тогда, когда их
осуществить легче всего, т. е. когда дух вольности крепок и повсеместно
обнаруживается готовность противостоять любым попыткам злоупотребления
властью и дать отпор всяческим покушениям на свободу. Во втором случае,
тем не менее, дополнительным поводом к действию служит убеждение в
том, что сохранение и безопасность правления и свободы могут быть
наилучшим и наиболее последовательным образом обеспечены при сохранении
общественного спокойствия конституционными методами, с помощью
законных путей противодействия крайностям королевской и министерской
власти...
Разумеется, государь, дающий повод и основания ожидать, что
правление его станет правлением Короля-Патриота, не всегда и не от всех
может сам дождаться ответных поступков, которых подобные ожидания
заслуживают. Это не должно, однако, мешать государю и дальше
подавать подобные надежды, а наряду — и впредь оценивать их по
достоинству. Если государь и народ едины, ничто не может им повредить. И если
никакой лукавый умысел не нарушит этого единства, никакая сила не
сможет уничтожить плоды их совместных стараний. Единство это поможет
разрушить не один коварный замысел, сохранить в чистоте добродетель
и хоть в какой-то степени обуздать порок.
Более того, если бы это единство не возымело указанных
последствий, если бы нам даже пришлось допустить мысль, что доброму государю
суждено пережить страдания вместе с народом или во имя него, то и
тогда он получил бы немало преимуществ: например, дело народа,
которым ему предстоит управлять, и его собственное дело стали бы едиными
перед лицом общих врагов. Он испытал бы на себе, будучи еще
подданным, горести такого состояния прежде, чем смог бы причинять их сам,
став королем. Он прошел бы ту школу, откуда вышли величайшие и
лучшие из монархов,— школу испытаний, а все пороки, которые процветали
бы до его прихода к власти, способствовали бы его возвеличению.
Но спешу обратиться к наибольшему преимуществу, которое счел бы
таковым и сам Король-Патриот, чей образ мыслей и поступки всегда
направлены на достижение столь славной цели, как восстановление
свободной конституции, поколебленной беззакониями предшествовавшего
правления. Ниже я постараюсь объяснить, в чем оно состоит.
Кое-кто сочтет сказанное мною мечтами помраченного рассудка или,
в лучшем случае, пустыми размышлениями праздного человека,
утратившего представление о мире и никогда не имевшего достаточной
проницательности, дабы отличать в делах правления осуществимое от
неосуществимого. Да разве не укажут мне, что-де в моих рассуждениях заключен
совет королю пробудить дух, способный со временем обратиться против него
самого, совет отвергнуть единственный способ успешного управления —

Идея о Короле-Патриоте
213
ограниченную монархию, совет постараться ограничить свою власть, вместо
того чтобы всячески расширять ее, совет подлатать старую конституцию,
которую народ склонен отставить, вместо того чтобы разработать новую,
более приемлемую для народа и более выгодную для него самого,—
словом, совет отказаться от абсолютной монархии, тогда как все
обстоятельства, казалось бы, толкают к ней?
При подобном отношении все эти отдельные положения, каждое из
которых отнюдь не бесспорно, будут поставлены под сомнение и затем
высмеяны, как парадоксы, которые надлежит отнести к mirabilia et inopina-
ta * стоиков и которые ни один человек, пребывая в здравом уме, не станет
всерьез отстаивать. Таких суждений и такого отношения вполне следует
ожидать в наш мелочный, суетный и корыстный век, когда многие предают
дело свободы и поступают, не только не сообразуясь с важнейшими
интересами своей страны, но и прямо вопреки им, причем поступают так
не от случая к случаю, оказавшись застигнуты врасплох, по слабости
или поддавшись неодолимому соблазну или коварному искушению, а
действуют так постоянно, неизменно, преднамеренно, во имя принципов,
которые они открыто превозносят и распространяют; когда многие уклоняют-*
ся от служения своей стране либо служат ей с прохладцей, без души, без
цели, преследуя собственные интересы и устремления или интересы и
устремления своей партии; когда утверждение истины клеймят как
распространение иллюзорного заблуждения, а выступления в защиту свободы и
праведного правления объявляют подстрекательством к междоусобицам.
Но я уже говорил о своем безразличии к хуле и насмешкам
подобных людей, к чьим мнимым талантам я питаю вполне обоснованное
презрение и к чьей подлинной безнравственности я отношусь со
справедливым возмущением.
Посему обратимся лучше к суду разума и опыта, который трактует
подобные парадоксы как простые и почти самоочевидные положения, а
подобные «мечты» и «бесплодные» умозаключения — как важные истины,
подтвержденные опытом всех веков и стран.
Макьявелли — вот автор, который должен пользоваться наибольшим
авторитетом у тех, кто, скорее всего, станет возражать мне. В качестве
единственной цели государственной политики он предлагает государям
расширение их власти, а также размеров их владений, не говоря уже о
подавлении народа. Он же разрабатывает и рекомендует все средства к
достижению этой цели, огульно отрицая какие бы то ни было
обязательства перед богом и людьми и нимало не заботясь о нравственности или
безнравственности поступков.
Однако даже он утверждает, что показная добродетель небесполезна
для государей, и в данном вопросе он пока что на моей стороне, с той
лишь разницей, что я предпочел бы добродетель подлинную, а он не
требует большего, чем ее видимости 8.
В десятой главе первой книги «Рассуждений» он пишет,— и, казалось
* «чудесам и неожиданностям» (лат.).

214
Письма об изучении и пользе истории
бы, убежденно, ибо такова уже сила истины (впрочем, пусть другие судят,
насколько это убеждение соответствует его истинным взглядам),— что
наивысшая слава выпадает на долю того государя, который устанавливает
хорошее правление и свободную конституцию, и что поэтому государь,,
обуреваемый стремлением прославиться, не может не пожелать, чтобы ему
досталось государство, погрязшее в хаосе и разврате, но не затем, чтобы
довершить злое дело, начатое другими, и довести государство до гибели,
а затем, чтобы положить конец распространению хаоса и
воспрепятствовать всеобщей продажности. Он считает это верным путем не только к.
славе, но и к безопасности и спокойствию, поскольку противоположный
путь — ведь третьего не дано, и государь должен выбирать между
указанными двумя — ведет не только к бесславию, но и к опасности и вечным
беспорядкам 9.
Тех же государей, что могли бы установить республику или законную
монархию, но предпочли содействовать установлению тирании, т. е.
монархии, не управляемой никакими законами, он изображает людьми,
введенными в заблуждение ложными понятиями добра и обманчивой видимостью
славы, людьми, по существу слепыми по отношению к своим истинным
интересам во всех смыслах: «нельзя себе даже представить, сколько
известности, сколько славы, сколько чести, надежности, спокойствия и
душевного удовлетворения утратит эта корона и сколько позора, бесчестия,
осуждения и тревог она обретет» 10.
Упоминает он и другое преимущество, которым пользуются
государи-патриоты, в чем решительно противоречат основному тезису, на котором
настаивают недоучившиеся школяры — его толкователи. Он отрицает, что
такие государи преуменьшают свою власть, ограничивая ее, с полным
правом утверждая — и здесь истина на его стороне,— что Тимолеон и другие
упоминаемые им деятели подобного типа имели в своей стране, помимо
всех прочих преимуществ, столь же неоспоримый авторитет, что и
Дионисий или Фаларид, которые приобрели его, утратив указанные
преимущества и.
До сих пор Макьявелли судит правильно. Однако он затрагивает лишь
часть предмета, ограничиваясь анализом только тех побуждений, которые
должны заставить мудрого государя оберегать свободу, поскольку она
соответствует его выгоде. Он не поднимается выше соображений одной лишь
выгоды, славы, безопасности, спокойствия и власти самого государя лично.
Что ж, такие соображения и сами по себе могли бы подвигнуть даже его
любимца Борджа на то, чтобы фарисейски исповедовать все добродетели
Короля-Патриота12, а уж большего от него не мог бы требовать даже этот
великий знаток политической премудрости.
Однако он так и не поднялся до главного и единственного
соображения, которое должно было бы прежде всего побудить хорошего государя
поступать таким образом,— что в том состоит его долг — долг,
который, по одним законам, предписан ему богом, а по другим — его
народом.
Именно с этого я и начну излагать то, что намерен предложить как

Идея о Короле-Патриоте
2/5
систему принципов и поведения, которой надлежит руководствоваться
истинному Королю-Патриоту по отношению к самому себе и своему народу.
Я начну не только с самого верха, но и углублюсь в детали, соотнося
при этом всю систему в целом с конституцией Великобритании и даже
с нынешним состоянием нашей страны и умонастроениями нашего народа.
Я полагаю, достаточно уже было сказано для установления
первейших и истинных принципов монархического да, собственно, и любого иного
вида правления, поэтому я могу с уверенностью утверждать, что, помимо
них и им подобных, нет никаких иных принципов, заслуживающих
серьезного рассмотрения, хотя Локк в свое время и снизошел до анализа
принципов, изложенных Филмером 13,— не столько из-за значительности его
труда, сколько в угоду популярным в то время предрассудкам.
Основываясь на изложенных выше соображениях, мы обязаны
заключить, что, поскольку природа повелела людям объединяться в общества,
ибо без них, так же как в обособленном состоянии, люди, по характеру
своему, существовать не способны, так вот, поскольку им было
предначертано идти по пути образования правительства, ибо общество не может ни
функционировать без него, ни выжить, пребывая в состоянии полной
анархии, то конечной целью всех правительств является благо народа, ради
которого эти правительства созданы, а не будь на то его согласия,—
и создание правительств было бы невозможно и лишено смысла.
Объединяясь в общества и повинуясь правительству, люди отказались
частично от той свободы, которая принадлежит им от рождения и перед
которой они все равны. Почему же так? Разве существование
конкретного правления несовместимо с полной мерой свободы? Ничуть не бывало.
Но, подобно тому как свобода народа без правления вырождается в
распущенность и произвол, правление без достаточной свободы вырождается
в тиранию, поэтому они взаимно необходимы друг другу; хорошее
правление — залог законности и свободы, а законность и свобода — залог
сохранения хорошего правления.
Речь здесь идет не о людях, если таковые существуют, которые были
столь дики и глупы, что подчинились тирании на основе
первоначального договора, не о народах, не о тех, кому тиранию навязали
украдкой, как бы незаметно, и не о тех, наконец, кого силой заставили
принять ее, а затем узаконили это положение. Я не стану прибегать к
политической казуистике при описании прав подобных королей и обязательств
подобных народов.
Вероятно, в отношении правительств, как и в отношении климатов,
люди должны принимать свою судьбу, как она есть, стараясь оградить
себя от зол тех_ и других, смиряясь с тем, что не в их силах изменить.
Я же говорю о народах, которые, подобно народу этого острова,
оказались достаточно мудрыми и счастливыми в своем жребии, ибо сумели
установить и сохранить правление на основе свободной конституции. К ним
обращаюсь я, говоря, что на королях их лежат самые священные
обязательства, которые может создать человеческий закон и утвердить закон боже-

216
Письма об изучении и пользе истории
ственный, а именно — хранить и защищать свободу таких конституций
в первую голову и прежде всяких иных соображений.
Благо народа есть конечная и истинная цель правления. Ради нее и
назначаются правители, причем гражданская конституция, которая
назначает их и наделяет властью, действует, сообразуясь с законами природы и
разума, который определяет цель правления и признает данную форму
правления нравственным средством к ее достижению. Величайшим же
благом народа является его свобода, и в рассматриваемом здесь случае именно
так рассудил народ и соответственно распорядился. Для организма
общественного свобода составляет то же, что здоровье — для организма
каждого отдельного человека. Лишившись здоровья, человек теряет вкус к
любым удовольствиям, лишенное свободы общество не способно ощущать
радость. Поэтому для Короля-Патриота нет более святого долга, чем
защита и сохранение свободы таких конституций.
Бывают короли, слабые разумом, жестокие сердцем и укрепившиеся в
своих предрассудках, причем все эти качества, как зачастую случается,
распаляются силой их страстей и становятся неизлечимыми из-за их
самомнения и высокомерия. Такие государи склонны воображать сами и
своим поведением побуждают многих других людей воображать, будто в
странах со свободным правлением король и народ суть две
соперничающие силы, противостоящие друг другу, имеющие различные интересы иг
соответственно, с неизбежностью имеющие различные взгляды; будто
права и привилегии народа представляют собой преимущества — в ущерб
правам и прерогативе короны; будто правила и законы, установленные
для исполнения и соблюдения первых,— средства умаления достоинства
королей и ограничения их власти.
Король-Патриот увидит все это в совершенно ином, гораздо более
верном свете. Он станет рассматривать конституцию либо как единый ззкон,
состоящий из двух заповедей, определяющих порядок его правления
и степень повиновения его подданных, либо как единую систему,
составленную из различных частей и полномочий, однако должным образом
соразмеренных друг с другом и своей гармонией содействующих
совершенству целого. Он станет проводить одно-единственное различие между
своими правами и правами своего народа: свое право он будет считать
собственностью, вверенной его попечению, а право народа —
собственностью истинной. Он сумеет понять со всей ясностью, что имеет право лишь
на то, и не более того, что ему доверено конституцией, тогда как народ
его, который по закону природы имел право на все в целом, может иметь
исключительное и неотъемлемое право на любую часть целого, что народ
действительно имеет такое изначальное право на ту часть, которую
оставил за собой. Короче говоря, он станет чтить конституцию, как закон,
данный богом и человеком. Сила этого закона обязательна для короля в
не меньшей мере, чем для ничтожнейшего из подданных, а дух его
обязателен для монарха и того более.
Таким будет его образ мыслей, таким же будет и образ действий,
независимо от того, взошел он на трон путем прямых или косвенных вы-

Идея о Короле-Патриоте
217
боров. Я говорю «косвенных», ибо в наследственных монархиях, где
отдельные лица не избираются, выбирается все же то или иное королевское
семейство. Поэтому некоторые авторы уверяют нас, что коль скоро
некий королевский род был однажды возведен на престол и за ним было
признано наследственное право на корону, то это право уже не может
быть от него отторгнуто, а трон объявлен незанятым, пока остается в
живых кто-либо из наследников этого рода. Насколько правдивее и более
сообразны со здравым смыслом были бы писания этих авторов, если бы
в них утверждалось, что каждый государь, которому корона достается по
наследству, даже если он — последний из пятисот, получает ее на тех же
условиях, на которых получил ее первый в роду, независимо от того,
были эти условия точно сформулированы или только подразумевались,
равно как и на тех условиях, если таковые существовали, что были с тех
пор приняты законодательной властью; что королевская кровь сама по
себе не дает никаких прав, а длительность наследования не обеспечивает
никаких преимуществ, которые можно было бы противопоставить
конституции действующего правительства. Ибо и первый, и последний обладали
одним и тем же временным правом владения.
Я упоминаю об этом главным образом потому, что у меня
сохранилось смутное воспоминание, как какой-то борзописец, либо нанятый, либо
усердствовавший по своей воле, лез из кожи вон, стараясь доказать
неоспоримость наследственного права нынешней королевской фамилии,—
занятие настолько излишнее при наличии благих намерений, что, мне кажется,
поневоле возникает подозрение, будто оно задумано с дурными
намерениями. Король-Патриот никогда не позволит себе подписаться под такой
несуразицей и не снизойдет до того, чтобы опираться на трость надломленную.
Он верит, что право его основано на законах бога и человека и никто,
кроме него самого, не может поколебать этого, что его собственной
добродетели достаточно, дабы поддержать это право, противостоя всякой
оппозиции.
Я остановился более подробно на первых и общих принципах
монархического правления и более часто обращался к ним в ходе изложения,
поскольку уверен, что принципы эти и есть семена патриотизма, что
надлежит как можно скорее посеять в сознании принца, дабы их
произрастание не было остановлено пышным цветением сорняков, которыми
обычно изобилуют такие почвы и при которых никогда не смогут расцвести
царственные добродетели. Государь, не ведающий истинно нравственных
принципов, не способен поставить перед собой истинных задач правления,
а тот, кто их не ставит, никогда не будет неуклонно направлять на их
достижение все свои деяния и помыслы. Во всех трудах милорда Бэкона
не найти более глубокого и тонкого замечания, нежели то, которое я здесь
приведу, позволив себе перефразировать его применительно к данному
случаю. Вот в чем заключается наиболее емкое, наиболее благородное и
наиболее действенное средство, которое можно противопоставить
неопределенности и непостоянству человеческого разума, волнуемого разнообразными
страстями, прельщаемого бесчисленными соблазнами, склонного подчас

218
Письма об изучении и пользе истории
стремиться к нравственному совершенству, но гораздо чаще, и даже у
лучших из нас,— к нравственному растлению.
Нам надлежит, согласно велению времени, избирать такие
нравственные цели, которые соразмерны имеющимся у нас средствам их
достижения, которые более других присущи занимаемому нами положению и
обязанностям, налагаемым этим положением. Нам следует, таким образом,
настроить и сосредоточить свое сознание на их достижение, чтобы
стремление к ним стало делом всей нашей жизни, а осуществление их —
венцом ее. Тем самым мы станем подражать великим деяниям природы, а не
робким, медленным и несовершенным проявлениям собственной
вторичной материи. Стремясь воссоздать чей-то нравственный облик, нельзя
уподобляться создающему статую скульптору, который трудится то над ее
лицом, то над одной деталью фигуры, то над другой. Мы должны
действовать — и это в наших силах — по образу и подобию природы,
создающей цветок, животное или любое иное творение; «Она рождает сразу и
целиком каждое существо с зачатками всех частей его системы».
Растение или животное растет, увеличивается в размере, набирается сил, но
при этом остается тем же самым с начала и до конца. Сообразно этому
и наш Король-Патриот должен быть патриотом с самого начала: он
должен быть патриотом в своих помыслах, прежде чем вырастет и станет
им на деле. Он должен сразу же наметить главные принципы и цели
всех своих жизненных деяний, преисполниться решимости
руководствоваться ими и стремиться к ним во всей своей деятельности. Покончив с
этим, он одним огромным усилием совершит в себе решительный поворот
к усовершенствованию личных качеств своих как монарха и сможет с
легкостью... проявить все высокие добродетели...; в каждом случае его будут
побуждать к тому принципы, которыми проникнуты его сознание и цели,
которые постоянно находятся в центре его внимания.
Посмотрим теперь, каким образом и с какими результатами станет он
вершить это в самом важном случае, который может ему представиться
для проявления его добродетелей, а именно — ради сохранения свободы и
возрождения свободной конституции.
Свобода конституции в государстве покоится на двух опорах. Одна
из них — его «категории», так именует их Макьявелли, и я не знаю, как
можно было бы обозначить их более точно. Он имеет в виду не только
формы и обычаи, но и различные классы и собрания людей со всеми
их разнообразными правами и привилегиями, установленными в
государстве. Второй опорой он называет дух и характер народа. От их
взаимного соответствия и гармонии зависит сохранение свободы. Отчуждение или
существенное изменение первой невозможно, пока вторая сохраняется в
своей исходной чистоте и силе; точно так же нельзя подобным способом
уничтожить свободу, если эта попытка не подкрепляется военной силой,
достаточной для завоевания нации, которая в таком случае ни за что не
покорится, пока не будет порабощена; но и тогда завоеватель не сможет
чувствовать себя даже в относительной безопасности. Если же дух и
характер народа утрачены, то категории государства могут претерпеть су-

Идея о Короле-Патриоте
219
:щественные изменения и стать более губительными для дела сохранения
свободы, чем даже их отчуждение.
Этот способ уничтожения свободы наиболее опасен во многих
отношениях, но особенно по следующей причине: если обстоятельства тому
благоприятствуют, то даже в царствование слабейшего из монархов и при
политике, проводимой слабейшим из министров, возможен такой процесс
крушения свободы. Если народом овладевает дух продажности, то для
этого не нужно более ни способности к ухищрениям, ни
обходительности для привлечения сторонников, ни убедительности для их обольщения,
ни краснобайства для уговоров, ни властности для подчинения себе, ни
мужества для решительных действий. Самые отъявленные, бездарные,
неуклюжие, беспардонные, отвратительные, распутные и ничтожные
негодяи, наделенные властью, вкупе с толстосумами вполне справятся с
несложным делом уничтожения свободы, коль скоро народ станет их
соучастником.
Роскошь прожорлива — поди-ка накорми ее! Ведь чем сытнее ее
кормят, тем ненасытней она становится. Нужда есть следствие ненасытности,
продажность — следствие нужды, а зависимость — следствие
продажности. Такой ход событий превращает первых людей нации в нахлебников
самых последних, а того, кто наделен незаурядными талантами,— в самое
бессловесное орудие в руках тех, кто начисто их лишен. Вскоре нацию
поражает порча, причем не затем только, чтобы остаться внизу, но затем,
чтобы проникнуть во все тело.
Следующее соображение прозвучит весьма своеобразно, но по сути,
вероятно, оно правильно: слабый король и слабые министры скорее
способны начать и с успехом довершить процесс разрушения свободной
конституции государства, нежели король и министры, снискавшие всеобщее
уважение. Само это уважение могло бы во втором из описываемых
случаев насторожить многих людей против последнего, тогда как первые,
т. е. презираемый государь и его правительство, могут извлечь для себя
преимущество из всеобщего презрения, заключающееся в том, что их
никто не стал бы опасаться. На первых порах распространения коррупции
это и впрямь дает некоторое преимущество. Люди охотно прощают не
только другим, но в первую очередь самим себе первые шаги по пути
порока, особенно порока, который затрагивает интересы общества, на что
общество имеет право роптать. Посему те, кто в одном случае смог не
поддаться растлению, исходя из того, что последствия окажутся слишком
явными, чтобы оставить им лазейку для самооправдания, в другом случае
уступят ему, ибо у них будет возможность самообольщаться и обольщать
других надеждой на то, что свобода не может быть уничтожена, а
конституция разрушена руками, держащими скипетр и бразды правления.
Но увы! Такая лесть преувеличена, а оправдание — убого. Люди эти
могут погубить свою страну, но им не дано обмануть никого, кроме самих
себя. Но и этот самообман едва ли понадобится на долгий срок. Вскоре
совесть их умолкнет, следуя привычке или примеру, поблекнет, и тем, кому
на первых порах недоставало даже убогого оправдания, вскоре уже не

220
Письма об изучении и пользе истории
понадобится никакого оправдания для продолжения и завершения
трагедии своей страны. Старики переживут позор утраты свободы, а потом
появятся молодые люди, которым будет неведомо, что она некогда
существовала. Дух рабства придет в столкновение с духом свободы, сокрушит
его и предстанет, по меньшей мере на какое-то время, как суть
национального характера, а затем, по истечении этого времени, действительно
превратится в таковую, когда растление достигнет наивысшей точки, при
условии, что не удастся приостановить его пагубный рост.
Каким же неоценимым благословением следует считать при таких
условиях восшествие на престол Короля-Патриота, что, впрочем, и при любых
иных обстоятельствах было бы благом, и отнюдь немалым! Он и только
он один может спасти страну, зашедшую столь далеко на пути к гибели.
Самое большее, что могут предпринять в подобных обстоятельствах
частные лица, не затронутые общей заразой,— это сохранить хотя бы в
нескольких сердцах живой дух свободы, протестовать против всего того,
что они не в силах предотвратить, и требовать при любой возможности
возрождения того, чего собственными силами им возродить не удастся.
В упомянутых выше «Рассуждениях» Макьявелли задает и следующий
вопрос: «Можно ли, когда люди сделались развращенными, сохранить
свободное правление, если оно им нравится, или, наоборот, установить его,
если оно им не нравится?» u
Рассмотрев этот вопрос в целом, он приходит к заключению о
трудности, скорее даже — невозможности, преуспеть как в том, так и в
другом. Целесообразно было бы проследить за ходом его мысли. Он
совершенно справедливо указывает и доказывает на примере Римского
государства, что один и тот же правопорядок, благоприятный для увековечения
свободы, пока народ еще не развращен, оказывается неблагоприятным и
даже пагубным для свободы, когда народ уже развратился. Для
излечения этого недуга одних лишь новых законов недостаточно. По мнению
Макьявелли, подобный правопорядок надобно изменить, а конституцию —
приспособить к новым, порочным повадкам новых, порочных людей.
Далее он показывает, что подобное изменение правопорядка и
составных элементов правления неосуществимо, независимо от того,
предпринимается ли такая попытка мягким и медлительным путем или бурным и
стремительным. Отсюда он заключает, что свободное государство не
может опираться на усилия развращенных людей, как и не может вновь
возникать таким образом. Но, присовокупляет он: «Если это вообще
возможно, то лишь посредством приближения конституции к монархической
форме правления». И далее: «чтобы развращенных людей, которых не
может исправить закон, обуздывала и исправляла королевская власть» 15.
Вот стержень, вокруг которого все вертится. Помимо упоминавшегося
выше преимущества свободной монархии над всеми остальными формами
свободного правления, которое состоит в том, что ее можно с большей
легкостью и большей пользой умерять силами аристократии и
демократии, форма эта обладает еще одним преимуществом. Как
демократическая, так и аристократическая форма правления слагаются из разных

Идея о Короле-Патриоте
221
частей, легко распадающихся под ударами обстоятельств, которым они
подвергаются; в отличие от них свободное монархическое правление
представляется более сплоченным и твердым, ибо в нем, помимо прочих, есть
одна часть, которая соединяет все здание в единое целое, подобно камню
замкового свода. В состоянии гниения и коррупции упомянутые формы
правления уже не поддаются возрождению, их надо по существу
создавать заново, и при этой попытке обновления они могут исчезнуть навеки.
Но не такова свободная монархия. Предохранить свободу посредством
новых законов и новых схем правления, в то время как нравственное
разложение народа продолжается и усиливается,— нечто совершенно
невозможное, однако восстановить свободу при соблюдении старых законов
и прежней конституции, вдохнув заново в сознание людей дух этой
конституции,— задача для короля не только осуществимая, но в известном
смысле несложная. Растленное государство неизлечимо, несмотря на то,
что все принципы и формы его продолжают существовать. В то же время
свободное монархическое правление не может оставаться безнадежно
больным, пока сохраняются принципы и формы конституции. Сами по себе эти
принципы и формы — не более, чем мертвая буква свободы или маска
вольности. В первом своем обличье они не могут послужить какому бы то ни было
доброму делу; во втором они явно служат дурному делу, ибо тирания, или
произвол, становится под их прикрытием более жестокой и более стойкой,
чем тогда, когда выступает в открытую, без маски. Однако король может,
не утруждая себя и не насилуя сверх меры свой народ, обновить в сознании
людей дух вольности, оживить эту мертвую букву и сорвать эту маску.
Как только продажность перестанет быть средством правления — а она
перестанет им быть, едва на трон взойдет Король-Патриот,— это будет
целительной панацеей: естественным образом возродится дух
конституции, а по мере его возрождения будут восстанавливаться в своей
первозданной целостности порядки и формы конституции, которые станут тем,
чем им предназначено было быть, т. е. подлинными преградами произволу
власти, а не ширмами и не масками, под чьим прикрытием будет скрывать
свой лик тирания. Падение нравов гибельно для конституции, их
исправление укрепляет ее. Люди с легкостью отрекаются от добродетели, ибо в
политической системе таится дьявол, некий вездесущий искуситель.
Король-Патриот, применив всю власть и всю твердость, низвергнет этого
дьявола, положит конец искушению и избавит своих подданных, если не
от вины за грехопадение, то хотя бы от последствий его. При нем они
не только перестанут творить зло, но и научатся делать добро, ибо,
утвердив гражданскую добродетель и истинные способности в качестве
единственных в государстве средств к достижению любой степени власти и
благосостояния, король привлечет пыл их сердец к служению делу
свободы и доброго правления. Король-Патриот — самый могущественный из
всех преобразователей, ибо сам он представляет собой некое живое чудо,
столь редко встречающееся и столь мало доступное постижению, что
появление его, несомненно, вызовет восхищение и любовь в каждом
честном сердце, смятение и ужас — в каждой виноватой совести, но одина-

222
Письма об изучении и пользе истории
ковое повиновение и покорность — во всех людских душах. Вместе с
новым королем как бы возникнет и новый народ. В самой что ни на есть
реальной действительности произойдут бесчисленные метаморфозы,
подобные тем, что измышляют поэты. И хотя люди будут сознавать, что
остались теми же самыми, все же различия в их мироощущении почти
целиком убедят их в том, что они превратились в иные существа.
Однако, чтобы не ожидать от такого короля большего, чем даже он
способен совершить, надо предпослать еще одно общее замечание, после
чего я перейду к некоторым частностям.
Абсолютного постоянства нельзя ожидать от всего, что связано с
человеком, ибо то, что существует неизменно, есть нечто непременно
единственное, а это — атрибут высшего существа, и потому он не может быть
присущ человеку или быть делом рук человеческих.
Наилучшим образом организованные системы правления, как и
наилучшим образом сложенные тела животных, несут в себе семена
собственного разрушения, и хотя какое-то время они растут и совершенствуются,
вскоре они начинают явно клониться к своему упадку. С каждым
прожитым ими часом положенный им срок жизни становится на час меньше.
Поэтому ничего нельзя сделать для продления срока существования
хорошего правления — пожалуй, только лишь стараться при каждом
благоприятном случае вернуть его к тем первым благим принципам, на
которых оно было основано. Там, где эти благоприятные возможности
представляются часто и применяются с большой пользой, правление
оказывается процветающим и долговременным, когда же эти обстоятельства
редки и плохо используются, политические организации функционируют
мучительно или прозябают и вскоре умирают.
Король-Патриот воплощает в свободном монархическом государстве
одно из упомянутых мною благоприятных обстоятельств, притом
наилучшее из возможных. Им следует воспользоваться, словно проблеском
хорошей погоды в море, чтобы исправить повреждения, нанесенные
пронесшейся недавно бурей, и подготовиться, чтобы выстоять в буре грядущей.
Ибо хороший король не может обеспечить своему народу длинный ряд
наследных правителей, равных ему самому. Своим примером и поучением
он постарается сделать все возможное для этого. В конце концов не
королевская мантия вселяет дух патриотизма в следующего короля...
Величайшее из того, что ему дано совершить и что вызывает величайшую
благодарность его подданных,— это возродить хорошее правление,
оживить дух его, сохраняя и укрепляя то и другое на протяжении всего
своего царствования. Остальное народ его должен сделать для себя сам.
И если народ этого не сделает, ему не на кого будет пенять, кроме
себя самого; если же народ это совершит, он будет в первую очередь
обязан этим своему королю. Как бы то ни было, благодаря ему
подданные остались свободными людьми в течение еще одного царствования,
а может быть, и того долее, ибо такой король, уходя, оставит их куда
более готовыми и исполненными решимости защищать свои свободы,
нежели они были в начале его царствования.

Идея о Короле-Патриоте
221
Покончив с этими общими замечаниями, углубимся теперь в
рассмотрение конкретных мер и шагов, которые должен предпринять король,
чтобы заслужить звание несравненно более благородное, чем
многообразные титулы, предмет гордости многих государей на Западе и Востоке.
Итак, во-первых, он должен начать править с самого своего
вступления на престол, ибо уже первые его шаги на стезе правления создадут
первое впечатление, как бы станут провозвестниками духа его
царствования, а, кроме того, они имеют большое значение во многих других
отношениях, помимо создания его репутации и общего мнения о нем.
Несомненно, первой его заботой станет очищение собственного двора и
привлечение на службу людей, готовых, по его твердому убеждению,
руководствоваться теми же принципами, согласно которым намерен править
и он.
По поводу первого замечания: если предшествовавшее правление было
плохим, мы можем себе представить, какой состав двора застанет новый
король. Люди, стоящие у кормила власти, будут из числа тех
авантюристов, суетливых и наглых, которые стараются всюду пролезть, как
можно скорее, и проникнуть, как можно глубже, в партийные интриги, равно
как и в управление делами государства, лишенные зачастую истинного
умения и всегда — достойного честолюбия и даже простой видимости
добродетели, люди, и не помышляющие ни о чем ином, кроме того, чтобы,
как говорится, «сколотить состояние», т. е. приобрести богатство ради
удовлетворения корысти и обзавестись титулами и знаками отличия ради*
удовлетворения тщеславия. Подобным людям обязательно найдется дело
при дворе слабого или злонамеренного государя: первый не устоит перед
их напором и коварством, второй сам остановит на них свой выбор. Нет
ничего удивительного в том, что люди эти именно таковы по своему
складу, ибо любой их недостаток возникает и питается благодаря
отсутствию у них принципов и чистой совести, тем более что эти недостатки
становятся служебными достоинствами в царствования, когда
осуществляются меры и начинания, которых не одобрит ни один порядочный
человек. Проститутки, бесстыдно выставляющие себя на продажу, саранча,
опустошающая землю, толпы соглядатаев, сонмы паразитов, хоры
льстецов — все окружат трон под покровительством подобных министров, и
целые рои мелких, назойливых, безымянных насекомых будут жужжать и
гудеть в каждом уголке двора. Но такие министры будут низвергнуты,
а их пособники изгнаны все скопом и без промедления
Королем-Патриотом.
Возможно, от некоторых из них король отступится, передав их
народному правосудию, а не партийной ярости,— и не ради утоления личных,
обид, не для служения частным интересам, а во искупление ущерба,
нанесенного ими стране, и дабы послужили они устрашающим примером для
грядущих правительств. Милосердие составляет, несомненно,
привлекательную черту характера, который я попытаюсь обрисовать, но, чтобы стать
добродетелью, милосердие, подобно прочим добродетелям, должно иметь
известные границы — разумеется, границы достаточно широкие, как видно

224
Письма об изучении и пользе истории
из вычитанного мною где-то афоризма, согласно которому можно оставлять
безнаказанными пороки, но не вопиющие преступления: multa donanda
ingeniis puto, sed donanda vitia, non portenta *.
К той скверной компании, что будет изобиловать при таком дворе,
следует отнести особый разряд людей, стоящих слишком низко, чтобы
привлекать большое внимание, но достаточно высоко, чтобы ими1 можно
было вовсе пренебречь,— некий ненужный хлам, обуза для правительства,
но необходимая черта меблировки при дворе. Эти позолоченные предметы
обихода едва ли несут ответственность большую, нежели пешки на
шахматной доске, которые передвигают по произволу играющего, но
которым нельзя доверить ход игры. Всякому государю, право же, надобно
иметь под рукой дюжину-другую подобных людей. Того требует от него
показная придворная пышность: подобно многим другим презренным
вещам, этой показной пышностью не следует пренебрегать. Но сколь бы ни
казались схожими характеры людей такого рода, существует одно
различие, которое и проявится при хорошем государе, наследующем
правителю, погрязшему в пороках: я имею в виду различие между теми, кто
стремился поглубже окунуться в беззакония предыдущего
правления, и теми, кому хватило порядочности держаться от них в стороне
или кому повезло не быть привлеченным к соучастию в них. Вот,
пожалуй, и все по поводу первого соображения об очищении двора.
Что же до второго пункта, а именно: о привлечении на службу
людей, которые, по убеждению короля, станут руководствоваться теми же
принципами, согласно которым намерен править он сам,—то здесь нет
нужды высказываться слишком пространно. Хороший государь не более
склонен выбирать скверных людей, чем мудрый государь выбирать
глупцов. Разумеется, в одном из этих случаев обмануться легче, чем в
другом, ибо подлец может быть коварным лицемером, тогда как глупцу
никогда не удастся выдать себя за человека разумного. И уже менее всего
в такой стране, как наша, каждая из двух этих форм самообмана может
иметь место, стоит приложить к этому выбору лишь малую степень
умения разбираться в людских характерах. Причина состоит в том, что у нас
каждый человек, достаточно выдающийся по своему положению и доброму
имени, чтобы быть призванным для служения в том или ином совете при
своем короле, должен заранее представить достаточные для определения
его общего характера доказательства своей преданности отечеству и своих
способностей, ежели он таковым обладает.
Существует все же одно различие между способностями министров, на
котором я хотел бы несколько задержаться, потому что считаю его очень
важным во все времена, особенно же в наше, а также потому, что
оно чаще всего ускользает от наблюдения. Я имею в виду различие
между хитрецом и мудрецом; различие это основано на явной разнице в
существе характера, сколь бы незаметной она ни казалась немощному взору
* «полагаю, что многое следует прощать талантам, но прощать изъяны, а не
чудовищные извращения» (лат.).

Идея о Короле-Патриоте
225
или взорам, смотрящим на свой объект сквозь обманчивую призму
обычая или привычки.
Милорд Бэкон говорит, что хитрость — это лишь уродливая или
лицемерная мудрость. Я бы скорее сказал, что она — часть мудрости, но лишь
самая ее низменная часть, которую одни используют потому, что
остальными частями не обладают, другие же — потому, что на этом кончаются их
желания в пределах тех действий, которые они сами себе предписали и
которые достаточны для достижения намеченных ими целей. Это различие
как будто бы является только различием в степени и в цели применения,
а не в сути. Мудрость сама по себе не уродлива и не лицемерна, однако в
умах одних ее недостает, а в сердцах других ее применение неправедно.
Пользуясь сравнением милорда Бэкона, можно сказать, что хитрец умеет
тасовать карты, а мудрец лучше играет. Однако первому бесполезно
его умение, если дальше этого его познания не идут, а умение играть у него
отсутствует. Второму же не пригодилось бы его умение играть, поскольку
он не знает, как сложить карты и затем перетасовать их для новой
сдачи. Низменная мудрость, или хитрость, может взять верх над
безрассудством, но высокая мудрость одолеет даже хитрость.
Мудрость и хитрость зачастую ставят перед собой одни и те же цели,
однако кругозор мудреца будет при этом шире и величественнее. Мелочи
не смогут заполнить его душу, никогда не займут в ней главенствующее
место и всегда будут пребывать там в рабской зависимости, во всяком
случае в подчинении, у этого главного и значительного.
Иногда мудрость и хитрость могут пользоваться одними и теми же
средствами, однако мудрец снисходит до них, тогда как тот, второй, не в
состоянии над ними возвыситься. Например, притворство и скрытность —
главные уловки хитрости. Мудрец всегда сочтет недостойным себя
прибегать к притворству и станет избегать его при малейшей возможности;
если вновь обратиться к сравнению милорда Бэкона, то к притворству
прибегают, чтобы можно было заглядывать в карты соседа, а к
скрытности — чтобы прятать собственные карты. Ничего, помимо этого, ей не дано.
Притворство — стилет, оружие не только наступательное, но и противоза?
конное; использование его можно извинить только в очень редких
случаях, но никогда нельзя оправдать. Скрытность же — щит, а потаенность
равноценна доспехам. Без некоторой доли скрытности невозможно
соблюсти тайну в управлении общественными делами, так же как без потаенно-
сти нельзя на этом поприще добиться успеха. Эти две главные уловки
хитрости подобны примеси, добавляемой к драгоценному металлу. В
небольших количествах эта примесь необходима и не снижает стоимости монеты
ниже установленной пробы, но, если добавить примесь сверх
установленной нормы, монета потеряет свою ценность, а чеканщик — доверие.
Наблюдаемая нами разница между мудростью и хитростью, как с
точки зрения целей, поставленных ими перед собой, так и с точки зрения
используемых для их достижения средств, весьма похожа на разницу,
которую мы отмечаем в силе зрения различных людей. Один отчетливо
видит находящиеся вблизи предметы, непосредственные отношения между
8 Болингброк

226
Письма об изучении и пользе истории
ними и явные закономерности их развития. Подобное зрение вполне
соответствует целям тех, кто не стремится никуда дальше. Министр-хитрец
принадлежит к их числу: он не видит и не стремится увидеть что-нибудь
за пределами собственных интересов и того, что требуют соображения
поддержки его правительства. И если такой человек преодолевает
какие-то настоящие затруднения, избегает сиюминутного неудобства или
неудачи или же, не достигнув ни в одном из этих случаев сколько-нибудь
значительного результата, просто выиграет немного времени, использовав
все низкие ухищрения, которые хитрость всегда готова подсказать, а
низость мышления — употребить, он торжествует, и свита платных льстецов
поздравляет его с этим великим свершением, которое зачастую сводится
лишь к тому, что министр попал в беду, допустив ряд промахов, а затем
благодаря другому ряду промахов из этой беды выбрался.
Министр-мудрец видит и стремится видеть дальше, ибо его
правительство руководствуется далеко идущими интересами: он видит отдаленные
предметы столь же хорошо, как и близкие, видит все их скрытые
отношения и даже неявные закономерности их развития. Он не забывает о славе
и хвалебных возгласах, но предпочитает поначалу отдавать, дабы
обладать впоследствии, тому, что может быть во имя обладания куплено. Свое
пребывание в составе правительства он рассматривает как один лишь день
в пределах долгого года государственного правления, но как день,
несущий на себе отпечаток тех, что прошли до него, и призванный в свою
очередь оставить свой отпечаток на тех, что грядут вослед. Посему он
сочетает и сравнивает все эти предметы, отношения и закономерности, и
правилом, определяющим его поведение, служит суждение, которое он
выносит, обозревая целое, а не отдельные его части. На этой схеме, которая
открывается взору министра-мудреца, основаны все главные принципы
правления и все главные интересы его страны, поэтому, подготавливая
одни события, он старается предотвратить другие, независимо от того,
суждено им произойти во время его пребывания у власти или в будущем.
К этим рассуждениям можно прибавить немало других, снабдив их
множеством примеров. Я мог бы привести некоторые из них, вспомнив
людей, которые на моих глазах возглавляли великие предприятия, мог
бы противопоставить мужей большой мудрости простым хитрецам.
Однако я предпочитаю закончить эту часть, чтобы перейти к другой, отнюдь
не менее важной.
Не обручаться ни с единой партией в отдельности, но править в
качестве отца всего своего народа — столь важная черта в характере
Короля-Патриота, что тот, кто поступает иначе, утрачивает право на сей
титул. В этом — особое право и замечательное свойство его характера,
поэтому монархи, сумевшие сохранить это качество, и только они одни,
настолько не испытывают потребности управлять при помощи партий, что
даже не подвергаются такому искушению, ибо подобное правление
неизбежно должно привести к господству одной фракции — либо фракции
государя, если ему хватит ловкости, либо фракции его министров, если
король такой ловкостью не обладает; но в любом случае оно приводит к

Идея о Короле-Патриоте
227
угнетению народа. Ибо фракция составляет по отношению к партии то же,
что степень превосходная по отношению к степени положительной.
Партия — это политическое зло, а фракция — худший вариант партий.
Подлинным и правдивым образом свободного народа, управляемого Королем-
Патриотом, является образ патриархальной семьи, где глава семьи и все
ее члены объединены одним общим интересом и воодушевлены единым
духом. В такой семье, если кто-то настолько испорчен, что думает иначе,
он вскоре будет сломлен превосходством всех остальных, чей образ мыслей
и взгляды едины. И вот, вместо того чтобы привести к расколу, эти
отщепенцы лишь укрепят прочность союза в своем маленьком государстве.
Вряд ли у кого хватит безрассудства отрицать, что в каждом государстве
желательно как можно ближе подойти к таким понятиям идеального
правления и общественного блага под его сенью. Единственный вопрос,
возникающий в данной связи, состоит в следующем: сколь близко можно
подойти к осуществлению этих понятий? И, если только попытка их
достижения не есть нечто совершенно невыполнимое, то не к этому ли устремит
Король-Патриот все свои помыслы? Вместо того, чтобы поддерживать
разногласия среди своих подданных, он будет стремиться объединить их,
а себя поставить во главе этого единства; вместо того, чтобы становиться
у кормила одной партии, чтобы править народом, он встанет во главе
народа, чтобы управлять всеми партиями вместе, или, вернее, чтобы
подчинить их всех себе. Для хорошего и мудрого государя достижение и
сохранение столь желанного для страны союза может оказаться в том или
ином случае делом более или менее трудным, но никогда оно не будет им
почитаться и делом совершенно невыполнимым.
Там, где народ единодушен в своем повиновении государю и в своей
приверженности к законному правительству, король не должен ни
обручаться с какой-либо одной партией, ни создавать таковую партию
заново для того, чтобы править с ее помощью. Да и что могло бы
привлечь его к осуществлению столь дикой затеи?
Государь, стремящийся заполучить больше власти, чем дано ему
конституцией, мог бы поддаться такому искушению, влекомый желанием,
воспользовавшись беспорядками в государстве, обрести то, чего невозможно
достичь в мирные и спокойные времена, рассчитывая, что соперничество
партий наделит его властью, в коей отказала ему нация в целом.
Партии, даже до того, как они вырождаются полностью во фракции,
представляют собой некоторую общность людей, связанных друг с другом
определенными целями и определенными интересами, которые не
являются, либо им не дают стать, целями и интересами всего общества. Но очень
скоро и очень часто эти первоначальные цели и интересы перекрываются
интересами более частными или более своекорыстными, которые затем
становятся преобладающими. Стоит только этому произойти, как,
независимо от обстоятельств и принципов, с которых начиналось формирование
этих людей, они оказываются во власти той же логики, которая
господствует в каждой церкви. Интересы партии объявляются тождественными
интересам всего государства, так же как интерес какой-либо одной рели-
8*

228
Письма об изучении и Польше истории
гии почему-то считается тождественным интересам религии в целом. На
основе такого вымышленного или предвзятого понимания интересы
государства в целом, как и религии в целом, постепенно отодвигаются на
задний план и впредь не только не становятся всеобщей самоцелью, но
и зачастую приносятся в жертву интересам частным. Посему король,
замышляющий дурное, должен стремиться разобщить единый народ путем
настоящего или кажущегося слияния своих интересов с интересами
партии, этот король, возможно, добьется успеха в том смысле, что он и его
партия смогут участвовать в дележе добычи, вырванной у разделенной и
ограбленной ими нации. Однако к этому моменту партия превратится во
фракцию, король — в тирана, а его правительство — в группу
заговорщиков, замышляющих против собственного народа. Преследуя подобные
замыслы, Король-Патриот будет вынужден изменить своему характеру или
действовать вопреки собственным помыслам. И то и другое настолько
нелепо, что превосходит самые дерзкие предположения.
Таким образом, остается единственное: поскольку все благие цели
правления максимально достижимы в едином государстве, ибо разобщение
народа может служить лишь дурным целям, постольку наш воображаемый
король должен видеть в единстве своего народа величайшее для себя
преимущество. Для него станет величайшим счастьем, взойдя на престол,
застать уже существующим тот порядок, которого в противном случае ему
пришлось бы добиваться усилиями всей своей жизни.
Как будто бы все сказанное предельно ясно и без объяснений,
поэтому я готов принести извинения за собственную велеречивость.
Вообразим теперь нечто прямо противоположное, а именно —
разобщенное государство. Это будет, скорее всего, соответствовать положению
дел при свободном правлении, особенно после несправедливого и слабого
правительства. И такое положение вещей может быть лучшим или
худшим, а великие и благие цели Короля-Патриота — более или менее
достижимы в зависимости от характера и степени расхождений. Поэтому мы
рассмотрим данную ситуацию с различных точек зоения.
Народ может быть един в своем повиновении государю и
установленной системе правления, однако расходиться с ними из-за общих
положений или частных мер правительства. В первом случае люди поступят со
своей конституцией так, как нередко поступали со Священным писанием,
т. е. постараются с огромной натяжкой приспособить ее к собственным
понятиям и верованиям, а если это не удастся, то народ постарается
изменить ее настолько, насколько нужно, чтобы привести в соответствие с
указанными понятиями.
Во втором случае народ станет поддерживать отдельные акции
правительства или противиться им, защищать или нападать на лиц,
находящихся на правительственной службе. В обоих случаях это может привести
к столкновениям между партиями, но не представит большой трудности
для государя, намеренного твердо добиваться единства подданных и
процветания своих владений независимо от каких бы то ни было партий.
Когда же партии разобщены из-за различных понятий и принципов

Идея о Короле-Патриоте
229
в отношении тех или иных конкретных церковных или гражданских
институтов, то все равно им следует руководствоваться конституцией,
которая должна быть высшим законом и для короля, который может и
должен изъявлять свое неодобрение или благоволение, если, по его
разумению, конституция может пострадать либо, наоборот, укрепиться благодаря
действиям той или иной стороны. Первого он не должен допускать ни
ради самого себя, ни, тем более, ради какой-нибудь своевольной,
раскольнической или честолюбивой группы людей. Второго надлежит ему желать
для конституции всегда, однако, учитывая, что каждый новый акт
принудительного вмешательства с его стороны в порядок правления или в
национальную политику имеет огромное значение и потому требует более
длительного и глубокого осмысления, чем это возможно в горячке,
спешке и при опрометчивости, свойственных партиям, долг государя,
по-видимому, требует, чтобы он своим влиянием вносил больший порядок и
осмотрительность в дела государственного правления, даже если он и
разделяет конечную цель данного конкретного предприятия. Все это достижимо
и без подстрекательства к расколу, поэтому вместо того, чтобы выступать
самому в качестве отдельной партии или отстаивать любой ценой
интересы одной из существующих партий, король в ряде случаев будет
стремиться сломить сопротивление той или иной партии во имя защиты
конституции, в других же — заставит людей, действующих сугубо в духе и
в соответствии с интересами своей партии, руководствоваться интересами
всей нации.
Когда причиной разногласий служат отдельные меры правительства,
т. е. когда речь идет исключительно о делах правления, Король-Патриот
вообще не нуждается в партиях. В его царствование вероятность
возникновения оппозиции такого рода будет малой, а поводы к ее созданию, как
правило, незначительными. Более того, стимулы к созданию оппозиции во
многом утратят силу, если правительство повсеместно станет пользоваться
высокой репутацией, а люди будут испытывать к нему добрые чувства
благодаря тому, что никогда они не почувствуют над собой партийного
бича, хотя и ощутят порой тяжесть скипетра. Но даже при таком
царствовании не исключена возможность, равно как и реальные попытки,
создания оппозиции; по крайней мере мы сделаем такое допущение, чтобы
учесть в своем рассуждении все возможные случаи.
Тогда станут раздаваться жалобы по поводу нанесенных обид, будут
указывать на ошибки и злоупотребления власти предержащей, министры
подвергнутся преследованиям со стороны своих противников. Должен ли
правитель, находящийся на троне, с помощью интриг, тайных и
растлевающих влияний создавать свою партию, чтобы противостоять таким
обвинениям?
Когда король и министры оказываются «соучастниками преступления»,
когда приходится пускаться во все тяжкие, лишь бы не вышло на
поверхность что-то, что может раскрыть слабоумно-коварные ухищрения и
выставить на всеобщее обозрение прогнившую сущность правительства,
тогда положение становится безвыходным и подобную партию приходится

230
Письма об изучении и пользе истории
образовывать, ибо она, и только она, способна взять на себя выполнение
тягостной и многотрудной задачи.
Но государю, пока он не окажется в подобной ситуации, незачем
прибегать к образованию партии, ибо он располагает другими средствами,
более открытыми, благородными и более действенными. Он уверен, что
намерения его режима законны, а главное направление, коего оно
придерживается,— верно. Но он знает также, что ни он сам, ни его министры не
избавлены от ошибок и не могут считать себя непогрешимыми. Равным
образом не исключены злоупотребления со стороны правительства,
ошибки верховной власти и провинности отдельных министров, которых он и
не заметит. Однако король будет далек от мысли приписывать
партийным предубеждениям те жалобы, что дадут ему повод заметить
происходящее; еще того менее станет он считать мятежниками и врагами своего
правительства тех, кто будет в законном порядке выдвигать такие
претензии. Наоборот, он сумеет отличить глас своего народа от славословий
фракции и прислушается к нему. Он загладит обиды, поправит ошибки
и наставит на путь истинный либо покарает виновных министров. И
совершит он это как добрый государь, а как государь мудрый он сделает
все таким образом, чтобы не уронить свое достоинство и в то же время
возвысить свой авторитет, а вкупе с ним и мнение подданных о своей
персоне.
Если презренная фракция направит усилия на то, чтобы оклеветать
его правление и подорвать его правительство без достаточных к тому
оснований и по вздорным поводам, государь не станет ни пренебрегать
мимолетным и недостойным заговором, ни опасаться его. У него
действительно не будет никаких к тому оснований, ибо даже если приверженцы
плохого управления станут, в случае возникновения оппозиции, всячески
намекать, будто их властители находятся в таких же точно обстоятельствах,
что и наилучшие из министров, т. е. стали предметом всеобщей зависти
и особенно злобных нападок, это не опровергнет истинности того, что в
хорошо управляемой монархии беспочвенная оппозиция никогда не
сможет быть сильной или длительной.
Чтобы убедиться в правильности моего умозаключения, достаточно
лишь задуматься над тем, как много хорошо обоснованных нападок даже
против худших и слабейших правительств потерпели неудачу и сколь
малочисленны те, что увенчались успехом.
Любому из королей Британии хватит средств для подавления и
успокоения оппозиции. Однако Король-Патриот может более, чем кто-либо
иной, во всех своих делах спокойно опираться на непорочность своего
правительства, на конституционную силу короны и содействие своего народа,
к которому он не побоится воззвать и в поддержке которого может не
сомневаться.
В заключение всего, что говорилось выше о расколах подобного рода,
позволю себе добавить, что образование оппозиции без достаточных к
тому оснований едва ли возможно и при плохом правлении, когда причины,
и вполне справедливые, для возникновения такой оппозиции должны, ра-

Идея о Короле-Патриоте
231
зумеется, появляться время от времени, если уж мы допустили, что и при
хорошем правлении они также рождаются, хотя и очень редко. Но
независимо от того, окажутся ли имеющиеся основания достаточными или
недостаточными для образования оппозиции, явится ли она оппозицией
всенародной или оппозицией одной лишь фракции,— в любом случае
отношение государя к ней будет одинаковым, а роковой исход так или иначе
предрешен.
О, такой государь не пойдет на полумеры в отношении своего
правительства, пока сможет противостоять пусть даже самой справедливой и
самой широко распространенной оппозиции, а посему эта оппозиция будет
расти, шириться и продолжаться, пока остается в силе свободная
конституция и живет в народе дух свободы; она будет столь прочна и
долговечна, что и смена министров без одновременного изменения принимаемых
государем мер окажется недостаточной. Первое без второго есть чистое
надувательство и будет воспринято как таковое каждым, кто примкнул
к оппозиции не из раскольнических побуждений, под чем я подразумеваю
стремление прийти к власти любой ценой и пользоваться ею столь же
плохо, если не хуже, чем предшественники, которых король своими руками
помог от власти отстранить. Если подобных людей много, а они должны
быть во множестве в период упадка свободного правления, то дурной
государь может рассчитывать на то, что ему удастся править благодаря
силе духа и коварству фракции, противопоставленным духу и силе нации,
причем независимо от того, сменит или не сменит он своих министров.
Нравственность этого правителя может быть слишком низкой, а повадки
его министров — слишком гнусными даже для того, чтобы сколотить на
пустом месте хотя бы фракцию, способную их защитить. Однако они
могли бы использовать в своих целях партию, основанную при совершенно
иных обстоятельствах, и вовлечь множество людей в борьбу за дело,
совершенно для них чуждое. Названия партий, а с ними и межпартийные
склоки и дрязги имеют обыкновение сохраняться еще долго после того,
как исчезнут причины, их породившие.
Когда партия подобным образом возрождается вновь или
продолжает свое существование в духе фракционной борьбы, корыстные и
безрассудные ее члены станут действовать, не разбирая, что хорошо, а что
плохо. Люди, которые при одном правлении утверждали свободу и давали
отпор посягательствам одного рода, при другом правлении от свободы
отрекутся и станут поощрять посягательства иного рода, все так же
именуя себя, размахивая тем же знаменем и оглушая своих противников и
самих себя теми же лозунгами. И даже если дело нации одержит верх над
всеми злокозненными ухищрениями порока и раскола, которые могут
применять упрямый властитель и преступные его министры, тем не менее
предшествующая борьба будет длительной и тяжелой, полной великих
испытаний, невзгод и опасностей и для короля, и для народа. В этой ситуации
государь может в лучшем случае рассчитывать лишь на то, чтобы
отделаться наименьшими потерями для своего авторитета, власти и репутации.
Но ему может грозить и нечто худшее, ибо, упорствуя в своих замыслах,

232
Письма об изучении и пользе истории
он может довести дело до таких крайностей, которые заставят подданных,
находящихся в оппозиции к государю, оплакивать свою судьбу и которым
нет оправдания, кроме заботы о сохранении свободы и доброго
правления. Если же злокозненные ухищрения, о которых я упоминал,
возобладают, раскол распространится во всем народе, и тогда уже не будет стоять
вопрос о достаточно или недостаточно обоснованной оппозиции,
соперничество же между партиями сведется к спору о том, как им править, а не
о том, кому суждено быть правителем. Словом, последует всеобщее
смятение, и окончательная победа любой из партий приведет к порабощению
всех.
Я не преувеличил ужасы изображаемого. Подобному поведению
неизбежно должны сопутствовать такие последствия. Поэтому да будет мне
позволено спросить: разве не было бы безопаснее, легче, приятнее и
почетнее для государя исправить дурное правление, если уж он не смог
предупредить его? Это позволило бы ему, как я уже говорил прежде,
найти опору для дела жизни своей в силе короны и в поддержке народа,
если какая-либо фракция вознамерилась бы встать в оппозицию к нему.
Так и поступит Король-Патриот. Он может благоволить одной партии
и охлаждать рвение другой, если это будет необходимо, учитывая
положение дел в его державе, в качестве временной меры. Он не будет
привержен ни к какой из них и уж наверняка не запретит ни одной. Он не
будет вербовать себе в помощь партии и уж, тем более, не совершит
самого низкого и самого необдуманного со стороны короля поступка, а
именно — никогда сам не вступит ни в одну из партий. Задача его будет
состоять в соблюдении праведных принципов правления независимо ни от
кого. Благодаря его неуклонной приверженности такой линии поведения
он превратит свое правление в неопровержимое и славное доказательство
того, что мудрый и хороший государь может объединить своих подданных
и сам стать душой этого союза — вопреки любым из упомянутых выше
факторов раскола.
Рассмотрим теперь в несколько ином свете нацию в состоянии
раскола. В этом свете указанные разногласия представятся еще более
отвратительными и опасными, менее зависимыми от воздействия короны и менее
подверженными любым влияниям. Именно таким будет состояние
разделенной нации, когда возникают расхождения по поводу повиновения
своему государю и образуется партия, достаточно сплоченная и крепкая
духом, чтобы противоборствовать законному правительству силой
оружия.
Но и в этом, казалось бы, безнадежном случае Король-Патриот не
впадет в отчаяние, не утратит надежду вновь примирить между собой
и воссоединить своих подданных с ним самим и друг с другом.
Возможно, ему выпадет тяжкий жребий, подобно Генриху IV французскому,
завоевывать собственную страну 1в, но и став, как и тот великий государь,
завоевателем своих соотечественников, он будет им также отцом. Он
должен с оружием в руках преследовать тех, кто замышляет поднять оружие
против него, но преследовать их как непокорных детей, которых надо воз-

Идея о Короле-Патриоте
233
вратить в лоно семьи, а не как непримиримых врагов, которых он
стремится истребить.
Иной государь может своей необузданной суровостью раздуть пламя
гражданской войны, может нажить себе рьяных врагов среди тех, кто в
худшем случае был бы к нему равнодушен, и побудить к тому, чтобы
недовольство других вылилось в открытый бунт. Но и добившись победы
над фракцией, которую он сам помог создавать, что ему ни в коем
случае не удалось бы, окажись симпатии народа не на его стороне, он может
захотеть приписать свой успех той или иной партии, дабы, заполучив
таким образом повод и возможность править при ее посредстве и отнюдь
не пытаясь успокоить мятущиеся умы тех, кто долгое время был от него
отчужден, вновь объединить своих подданных в добровольном,
ненасильственном повиновении ему. Этот государь будет вынужден, чтобы
удержаться на троне, куда он возведен по закону, данному богом и людьми,
прибегнуть к силе — прискорбному инструменту, коим пользуются лишь
узурпаторы и тираны, ибо ничего другого им не остается.
Однако Король-Патриот станет действовать в ином духе,
придерживаясь более благородных и мудрых взглядов, от начала и до конца всего
этого хода событий, следующих одно за другим в неразрывной цепи.
Этот государь не удовлетворится меньшим, чем самоутверждение в
душах своих подданных, и не сочтет свой престол прочным, пока не упрочит
его в их сердцах. Если же ловкостью и умелым правлением можно
предотвратить возгорание пламени, государь с готовностью пойдет на это, чтобы
иметь время и возможность привлечь к себе сердца. Если нет,— он
постарается не дать пламени распространиться, но если неистовство бунта
воспрепятствует ему и в том, и в другом предприятии, то и тогда, подобно
героическому королю, о котором я только что упоминал, государь
сохранит в самый разгар войны помыслы о мире. Как и он, наш монарх
скорее откажется извлекать преимущества из раздоров и войны, чем упустит
возможность способствовать установлению мира; подобно ему, он будет
милосерден в пылу схватки и снисходителен, торжествуя победу, и даже
своей доблестью постарается сбить бушующее пламя, а своим
милосердием — погасить тлеющие угли.
Может случиться, что государю, которому вполне по плечу подобная
линия поведения, не представится возможности ее осуществить. Он
может взойти на престол после правителя, который вел себя
противоположным образом, и унаследовать ситуацию, при которой, среди прочих
разногласий, усиленных и упроченных дурным правлением и тиранией
фракционной клики, продолжает существовать оппозиция, пусть даже
невооруженная, но все еще направленная против существующего правления.
Нетрудно представить себе, каким образом находящаяся у власти
фракция может воспользоваться сложившимися обстоятельствами при слабом
монархе, либо причислив к раскольникам всех без исключения, кто стоит
в оппозиции к правительству, либо, по крайней мере, настоятельно внушая
государю мысль об одинаковой опасности, якобы угрожающей ему с двух
сторон: со стороны противников, которые никогда не замышляли никакого

234
Письма об изучении и пользе истории
зла против государя, и со стороны противников, которые не в силах были
причинить ему зло. Столь грубым приемом не удастся провести короля
х: иным, мирным характером, ибо он вскоре сумеет разобраться в
различиях, в которых ему следует разбираться по его сану. В данном случае
он поймет, как одна фракция порождает, вскармливает и упрочивает
другую; он заметит, насколько придворная фракция способствовала
образованию другой фракции и как она по сей день помогает ей сохранять
уважение и доверие в глазах тех, кого больше волнует, против чего
выступают такие люди, нежели то, за что они ратуют. Он отметит, насколько
слабость фракции недовольных придает решимости тем, кто монополизировал
власть и богатство, одни из которых угнетают, а другие обирают
большинство народа.
Его проницательность позволит ему вскоре обнаружить, что фракции
эти весьма неглубоко проникают в плоть его нации; он поймет, что никто,
кроме него одного, не волен лишить их даже той незначительной силы,
коей они располагают, ибо сила власть имущих целиком приобретена
благодаря его авторитету и его кошельку, а сила толстосумов — благодаря
главным образом тому, что власть имущие во зло употребляют и то, и
другое.
В целом государю покажутся чрезвычайно несложными те меры, что
надлежит осуществить для достижения великой цели Короля-Патриота,
т. е. единства всего народа. Да и почему бы им быть иными? Одну из
фракций надобно распустить в тот самый момент, когда иссякнет
благоволение к ней государя; вторая же окажется обезоруженной, когда станет
ясно, что первая обречена. У нее не будет прикрытия, и посему она
неминуемо подвергнется разоблачению при проницательном и мудром
правительстве, а члены ее столь же неминуемо станут известны всем,
независимо от того, признают ли они честно и открыто свои убеждения,
отказавшись подвергнуться требуемому законом испытанию на верность своему
отечеству, или, совершив клятвопреступление, согласятся на это
испытание. Общее людское мнение о них установит между ними
одно-единственное различие — этим различием станет большее бесчестие, справедливо
выпавшее на долю вторых. Первые могли бы сойти за дураков, но вторых
следует без всяких оправданий признать подлецами.
Употребляемые мной выражения могут показаться чересчур резкими,
но мое осуждение их справедливо. Оно покажется таковым в еще большей
степени, если мы несколько задержимся, чтобы высказать одно-два
соображения относительно поведения наших якобитов 17, поскольку я не мог бы
и желать лучшего примера для обоснования своего суждения и в
оправдание выражений, которые я употребил. Всем им, независимо от того,
присягают они на верность королю или нет, можно сделать, в частности, один
упрек, который в былые времена нельзя было предъявить недругам
находившегося на троне монарха. Например, в дни Ланкастеров и Йорков 18
человек мог быть врагом престола, не являясь противником конституции
своей страны. Согласно праву наследования, конституция передавала
корону членам одного дома, и тот, кто был сторонником Йорков, как и тот,

Идея о Короле-Патриоте
235
кто держал сторону Ланкастеров, мог претендовать, и я не поручусь, что
не претендовал в спорных случаях, на то, что право находится на его
стороне. Как те, так и другие признавали одну и ту же конституцию;
соответственно и закон был снисходителен и к тем, и к другим — во
всяком случае, во времена Генриха Седьмого,— устанавливая отсутствие вины
за подчинение королю де-факто. Если углубиться дальше в историю,
можно также вспомнить, что, когда речь шла об изгнании герцога Йоркского
в царствование Карла Второго, то право его на корону никем не
оспаривалось. Разумеется, никто не придавал особого значения его праву
наместника божьего на земле — тому праву, что утвердили до него его отец
и дед; однако его право по конституции, его законное право признавалось
в достаточной мере всеми, кто указывал на закон как на необходимое и
единственное средство воспрепятствовать его осуществлению.
В наши же дни всякий якобит, пренебрегая всеми приведенными
примерами, восстает против конституции, под сенью которой он рожден,
равно как и против короля, находящегося на престоле. Закон нашей страны
передал право наследования другой фамилии. Якобит же противится этому
закону и, исходя из личных побуждений, отстаивает право, не только
противоречащее закону страны, но и этим законом отмененное. Абсурдность
такого поведения столь велика, что отстаивать его — пустой труд; это
возможно разве что с помощью еще большего абсурда. И вот раздаются
голоса, утверждающие, что никакая власть на земле не должна иметь права
на изменение конституции в этом отношении, ни на отмену права на
корону, принадлежащего дому Стюартов, которому она дарована верховной,
т. е. божественной, властью. Такого рода призыв к неповиновению
законам страны, если кто признает его правоту, мог бы послужить любой цели,
а среди прочих и той, ради которой он был выдвинут. Наши фанатики
настаивали на нем еще в былые времена, и я, по совести, не понимаю,
почему добропорядочный последователь Пятой монархии19 имел прежде
меньше поводов требовать его признания, нежели нынешние якобиты.
Однако, если совесть, нет — личное мнение, может служить оправданием
поборнику Пятой монархии или якобиту, поступающему согласно ее
велениям, и снять с него любые обвинения, кроме обвинений в безумии и
безрассудстве, то чем можно оправдать якобита, который отрекается от
принципов, коим хранит верность; признает право, в душе отвергая его;
клянется, одновременно преступая клятву, и призывает бога в свидетели
преднамеренной лжи? Кое-кто пытался прибегнуть к казуистике, чтобы обелить
этих людей в их собственных глазах и в глазах других. Но такой род
казуистики, как, собственно, и всякий другой, уничтожает, признавая
всяческие отличия и исключения из правил, любую мораль, стирает разницу
между правым и неправым, между добром и злом. Этим многократно
грешили схоласты вообще и сыновья Лойолы20 в частности, и я всем
сердцем желаю, чтобы никого более из служителей божьих нельзя было
упрекнуть в чем-либо подобном.
Сродни упомянутой здесь казуистике и некоторые политические
рассуждения, служившие достижению той же цели. Говорилось, будто пове-

236
Письма об изучении и пользе истории
дение врагов установленного строя, подчиняющихся и присягнувших ему,
оправдывается принципами революции. Но ничто не может быть более
ложным и поверхностным. Несомненно, согласно принципам революции,
подданный может противостоять государю, стремящемуся разорить и
поработить весь народ, может довести это сопротивление до свержения
государя с престола и затем изгнания его вместе со всем его родом. Разве из
этого следует, что, имея справедливые основания поднять оружие на
властителя, чье право господствовать над нами некогда нами же
признавалось, но чьи последующие действия лишили его такового, нам позволено
присягать праву, которого мы не признаем, и бороться с государем, чьи
действия не дали оснований и повода лишить его того самого права,
которому мы присягали, и не освобождает нас законным образом от нашей
присяги?
Я не стану продолжать это отступление. Оно посвящено теме,
рассмотренной мною в опубликованных работах. До сей поры мне не попадалось
на глаза их опровержение и, думаю, никогда не попадется. Вернусь лучше
к предмету моего нынешнего рассуждения. Итак, я утверждаю, что
подобные фракции никогда не смогут создать какие-либо препятствия,
способные помешать государю, стремящемуся объединить своих подданных, не
смогут нарушить мирный ход его правления. Составляют такие фракции
люди отчаявшиеся и бессильные; собравшись вместе, они являют собой
зрелище самое неприглядное. Всякий честный и разумный человек
постарается не быть к ним причисленным, а в отношении своих
собратьев-подданных они по заслугам так и останутся ничтожествами, рубящими дрова
и черпающими воду. Они останутся таковыми, если будут
предоставлены самим себе и тому привычному ослеплению, сломать которое им не
хватает ни ума, ни силы духа. Но если государь, по доброте своей или
по соображениям политическим, сочтет достойным себя привлечь их в
сферу своего влияния и сломить их привычки, тогда даже этот вид раскола,
наиболее нелепый из всех, перестанет быть неизлечимым.
Человек, не знакомый с партиями изнутри, не имевший возможности
поближе рассмотреть их потайные движущие побуждения, едва ли может
себе представить, сколь малую роль играют какие бы то ни было
принципы в определении линии их поведения, хотя всегда таковые партии
притязают на принципы того или иного рода.
Здравый смысл обладает малой притягательной силой для толпы.
Поведение ее определяется внезапным поворотом воображения, игрой
страстей, зачастую столь же бурной и внезапной, как порыв ветра, причем
сами эти люди, как, впрочем, и многие другие, принимают эту
проходящую страсть за принцип, особенно когда она входит в привычку.
Что же придало силу и крепость духа партии якобитов после
восшествия на престол покойного короля? Правдивый ответ гласит, что все
определялось тогда внезапным поворотом умонастроений и страстей целой
партии к возмущению и гневу, а ведь незадолго до этого все были
настроены на мирное повиновение и терпеливое ожидание. Принципы имели
столь же малое отношение к зарождению этого поворота, как рассудок —

Идея о Короле-Патриоте
237
к руководству им. До наступления сего момента люди, обладавшие
здравым смыслом и умевшие умерять игру страстей, ни о чем подобном даже
не помышляли, после него они стали думать лишь о том, как бы стравить
короля-тори с королем-вигом.
Некоторых из них спрашивали, уверены, ли они, что король-папист
может стать хорошим королем-тори? Готовы ли они принести ему в жертву
свою веру и свободу? Ответом их было: нет. Они отвечали также, что
поднимутся на такого короля с оружием, если он посягнет на их
религию и свободу, что это может произойти через шесть месяцев после его
возвращения на престол, но что пока они намерены этой реставрации
содействовать. В сказанном никакого преувеличения нет; я предоставляю
всем самим судить, чему следует приписывать подобные чувства и поведение.
Принципам или игре страстей? Разуму или безумию?
Откуда же свойственное в наше время якобитам-тори упрямство без
силы, озлобленность без воодушевления? Их действия есть результат
еще одного поворота страстей, или, вернее, того же поворота,
проявляющегося в иной форме: это раскольнические привычки и раскольнические
представления, превращенные в понятие политики и чести.
Им внушают, что, цепляясь друг за друга, они будто бы составляют
значительную силу, которая может склонить чашу весов в свою пользу,
если грянут великие события; а пока им предоставляется тешить себя
праведной мыслью, что быть постоянно гонимой партией — большая честь.
В результате они продолжают хранить верность обязательствам, которые
по большей части клянут в глубине души, сожалея, что некогда взяли
их на себя, они страдают ради принципов, в поддержку которых никто
не рискнул бы пойти дальше изменнических речей.
Из всего сказанного, как и из размышлений, на которые наводят эти
намеки, следует со всей очевидностью, что, в каком бы свете мы ни
рассматривали разобщенное состояние нации, описываемые расхождения не
представляются неизлечимыми, как не представляется недостижимым
единение членов обширного союза друг с другом и со своим главой. И здесь,
как и во многих других случаях, вещи вполне обычные могут показаться
невероятными или невозможными. Но поскольку нет ничего более
необычного, чем Король-Патриот, не приходится удивляться, когда естественные
и несомненные результаты его поведения кажутся многим невероятными
или невозможными. Но здесь заключено и нечто большее. Хотя союз,
о котором мы ведем речь, крайне важен для блага всякого короля и
всякого народа, потому что слава их и процветание приумножаются или
умаляются в прямой зависимости от того, насколько они к этому единству
приближаются или насколько отдаляются от него, тем не менее есть еще
один вид заинтересованности, еще одно соображение, по поводу которого
и король, и народ часто заблуждаются, полагая, будто это
непосредственно их касается. Я имею в виду личное честолюбие. На многих примерах,
в частности, на таких случаях, когда имеет место объединение вместо
разделения, когда управление страной осуществляется в рамках
национального согласия, а не путем неоспоримого приоритета партий и фракций в де-

238
Письма об изучении и пользе истории
лах государства, было бы нетрудно показать, сколь далеки, более того,
сколь чужды друг другу интересы личного честолюбия и подлинного
патриотизма. Люди, воодушевляемые личным честолюбием и не видящие
смысла в патриотизме, выскажутся за разъединение, одновременно
поощряя корыстность в правительстве — в противовес единству и честности.
Разумеется, они не станут открыто провозглашать, что раскол и корысть
сами по себе предпочтительнее, однако с видом величайшей искушенности
в делах общества они будут твердить, что и то, и другое неизлечимо,
заключая отсюда, что на практике надо, мол, мириться с обоими.
Но стоит лишь раз признать правомерность сего коварного приема,
как окажется, что нет того ложного и безнравственного шага в делах
политического правления, который нельзя было бы открыто признать и даже
объявить достойным поощрения. Но те же самые люди, что пускают в ход
эту отговорку, надеясь таким путем оправдаться, сразу же сами
закрывают ей путь, заслужив себе лишь всеобщее осуждение тем, что не
покладая рук трудятся во имя закрепления раскола и распространения
корыстной всепродажности, т. е. создавая то самое якобы неизбежное зло,
неотвратимость которого они стремятся признать в качестве оправдания
собственных неблагочестивых деяний.
В действительности же никакой неотвратимости этого зла не
существует. Иными словами, утверждение, будто разделение нации надобно даже
насаждать, потому что-де нельзя обеспечить народное единение, есть верх
абсурда — это все равно, что говорить, будто нужно залить рану ядом,
поскольку ее невозможно залечить. Да, неуклонное соблюдение
нравственности в личной жизни — идеал, который никогда не может быть
достигнут, но разве это повод, чтобы безоглядно предаваться пороку? Значит
ли это, что те, кому поручено наше нравственное воспитание, должны
стремиться воспитать из нас людей, погрязших в пороках, потому лишь, что
они не могут сделать нас святыми?
Опыт растления человеческой природы заставил людей объединиться
в управляемое общество, чтобы они могли лучше защитить себя от ран
и обид. Однако та же самая склонность к растлению вскоре вселила в
некоторых мысль использовать одни общества для захвата и ограбления
других обществ, дабы нарушать мир на земле — мир и покой великого
содружества людей, с тем большей силой и действенностью, что они
творят это сообща, а не в одиночку. Подобное же прослеживается во
внутреннем укладе определенных государств. Их покой нарушается теми же
страстями. Некоторые члены их довольствуются общими благами общества и
отдают себя делу общественного блага. Другие заботятся о своей корысти
и, чтобы удовлетворить ее полнее и действеннее, объединяются с себе
подобными. Каких только фракций не бывает в государствах и в мире! Они
посягают друг на друга, грабят друг друга и, преследуя собственные
интересы, предают интересы общества в целом: в одном случае это интересы
всего человечества, в другом — интересы какого-то определенного
общества. Это было и, вероятно, в какой-то мере будет всегда присутствовать
в человеческих отношениях, особенно в свободных странах, где людские

Идея о Короле-Патриоте
239
порывы менее ограничены властью. Было бы дикостью с моей стороны
предполагать, что Король-Патриот сможет изменить человеческую природу.
Но мне хватит здравомыслия предположить, что он может вмешаться в
человеческие отношения, обуздать игру страстей, по крайней мере в своем
государстве, не изменяя при этом человеческой природы. Он сможет
сорвать замыслы и сломить дух фракций вместо того, чтобы принимать
участие в одной из них и узурпировать другую. И если даже превыше сил
его окажется обеспечение полного и всеобщего единения своих подданных,
он все же сможет добиться его в достаточно широких границах, чтобы
оно отвечало всем намерениям хорошего правления: личной безопасности,
общественному спокойствию, благосостоянию, силе и славе.
И если когда-либо подобные цели достигались в нашей стране, это
было, конечно же, во времена Елизаветы. Она унаследовала страну,
кишащую всяческими фракциями. Но те и по своему влиянию, и по
опасности, которую представляли, были иными, нежели фракции наших дней.
Нынешние фракции рассыпались бы в прах под одним ее дуновением.
Правда, она не могла их объединить: паписты оставались папистами,
пуритане— пуританами; одни неистовствовали, другие были себе на уме. Но
она объединила всю массу народа на почве своих и их собственных
интересов. Она зажгла его единым национальным духом, и, вооруженная этим,
поддерживала спокойствие в стране, приходя на помощь друзьям и сея
ужас и страх в стане врагов. При ее дворе были заговоры и бурно
интриговали ее министры. Говорят, что она не очень противилась их
существованию. Однако она не давала распрям выйти за пределы двора.
Интриги не расползались по всей стране, сея раздоры в народе. Ее любимец
граф Эссекс поплатился за это головой 21.
Пусть же ученейшие политики, проповедующие пошлейший афоризм
divide et impere *, сравнят в этом отношении поведение Елизаветы с
поведением ее преемника 22. Последний стремился править своим
государством, создав понятие фракций, которые затем сам и взрастил, и
управлять парламентом через посредников. Эти ученейшие мужи должны быть
и впрямь слишком упрямы, коль скоро они отказываются признать, что
разумный и добрый государь способен объединить разделенную нацию,
в то время как слабому и жестокому государю это не под силу.
Всенародное единение несет славу и счастье государю и народу. Разобщенность
же несет позор и горе всем, но продолжается после них, суля то же самое
их потомству...
* «разделяй и властвуй» (лат.).

ПЛАН
ДЛЯ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ ЕВРОПЫ
ПИСЬМО I
Я возьму на себя смелость писать Вам немного чаще, чем те три или
четыре раза в год, когда, по Вашим словам, Вы можете себе позволить
писать самым близким для Вас людям; и тем не менее утверждаю —
это полностью соответствует истине, что Вам никогда еще не приходилось
видеть меня более занятым, чем сейчас. Вы не должны заключить из
этого, что я пишу мемуары о себе. Предмет этот слишком маловажен,
чтобы дойти до потомства в какой-либо иной форме, чем то случайное
упоминание, какого заслуживает любой из незначительных деятелей в
истории нашего века. Сулла, Цезарь и другие лица того же ранга были
вождями человечества; история их жизни — это в известном смысле
всемирная история, которая по справедливости может быть передана будущим
поколениям под их именами. Что же касается тех, кто играл гораздо
менее важные роли, то если бы они опубликовали такой рассказ, вынеся
в заголовок свое имя, то это было бы дерзостью; если бы они описали
только то, что делали сами, они бы сообщили людям лишь отрывочные
сведения и их рассказ не был бы особенно поучительным и не привлек
бы к себе большого внимания. Франция изобилует писателями такого
рода, а мы, как мне кажется, впадаем в другую крайность. Позвольте
мне в связи с этим поделиться с Вами пришедшими ко мне некогда
мыслями.
Едва ли мы найдем в истории столетие, которое начиналось бы с
такого грандиозного зрелища, как то, в котором мы живем и, смею
предположить, умрем. Сравните его с другими, даже самыми знаменитыми,
и Вы согласитесь со мной. Я хочу набросать историю двух последних
веков, чтобы помочь Вашей памяти.
Нарушение того равновесия, которое поддерживал на протяжении
своей жизни Лоренцо Медичи в Италии; поход Карла Восьмого на
Неаполь i; интриги герцога Миланского, соткавшего весьма искусно сеть,
в которую в конце концов попался сам2; принесшая успех ловкость
Фердинанда Католика, который воздвигнул одну опору австрийского
величия в Испании, Италии и в Индиях3, тогда как наследование владений
Бургундского дома вкупе с имперским достоинством и приобретенными
странами установило другую — в верхней и нижней Германии \— эти
причины и многие другие слились, чтобы создать весьма необычайную си-

План для всеобщей истории Европы
24 Г
туацию, а благодаря их последствиям — сделать шестнадцатый век
изобилующим великими событиями и невиданными переворотами.
Начало семнадцатого века представляет еще более внушительное
зрелище. Испанское ярмо было почти что наложено на Италию знаменитым
триумвиратом: Толедо — в Милане, Осуна — в Неаполе и Ла Куэва — в
Венеции 5. Раздоры во Франции6, равно как и государственная политика
королевы-матери, соблазненной Римом и увлеченной Испанией7; жалкий»
характер нашего Якова Первого, опрометчивость Палатинского
курфюрста 8, тупость государей и государств Лиги в Германии 9, корыстный дух
герцога Саксонского и выдающиеся качества Максимилиана Баварского—
помогли Фердинанду Второму взойти на имперский трон 10; когда
мужская линия старшей ветви австрийской династии в Германии
прекратилась со смертью Матвея и, ничто не было более желательным и,
возможно, более осуществимым, чем передача империи в руки другой династии.
Германия подверглась тому же риску, что и Италия: Фердинанду,
казалось, суждено было даже в большей мере, чем раньше Карлу Пятому,,
стать абсолютным властителем; и если бы Франция не произвела
величайшего из министров, а север — величайшего из полководцев этого века
в одно и то же время 12, Вена и Мадрид диктовали бы свою волю
западному миру.
По мере того, как шансы австрийской стороны падали, в такой же
степени шансы Бурбонов поднимались. Подлинное начало того могущества,,
которое определило столь значительную роль королей Франции в
истории Европы, восходит к Карлу Седьмому13 и Людовику
Одиннадцатому 14. Слабость нашего Генриха Шестого 15, скандальное поведение
Эдуарда Четвертого 16 и, возможно, безответственность Генриха Седьмого 17 во*
многом помогли укрепить эту монархию, равно как и расширить ее.
Можно было извлечь выгоду из религиозных распрей; поддержка
протестантской партии во Франции позволила бы обуздать королевскую власть и
лишить ее возможности действовать, что в какой-то степени напоминало*
бы положение, в котором она находилась раньше вследствие отчуждения
многих ее территорий и чрезвычайной силы ее вассалов. Но Яков Первый*
не был способен здраво судить о вещах и действовать энергично. Карл
Первый имел, хоть и неясное, представление о своих подлинных
интересах, но его зависимость от королевы и нелепые выходки этого безумца
Бэкингема позволили Ришелье осуществить большую часть своих планов 18,.
а несчастья, постигшие затем Англию, дали Мазарини время и
возможность завершить свою систему. Последним крупным актом в
деятельности этого кардинала стал Пиренейский договор 19.
Здесь я бы начал с описания того, каким было лицо Европы в эту
эпоху, каковы были интересы и поведение Англии, Франции, Голландии
и империи. Следовало бы кратко перечислить все шаги, предпринятые
Францией в течение более двадцати лет, чтобы подойти к той великой
цели, которую она поставила перед собой, добиваясь этого договора:
самая торжественная часть его, по замыслу министра, который вел
переговоры о его заключении, должна быть нарушена, как явствует из его-

24,2
Письма об изучении и пользе истории
писем с острова Фазанов20, если я не ошибаюсь. После чего следует
набросать еще одну панораму Европы, отобразив соответственно те
отношения, которые существовали между различными державами в тысяча
шестьсот восемьдесят восьмом году, и те изменения в европейской
политике, которые произошли в связи с революцией в Англии. Затем должен
последовать краткий отчет о событиях войны, которая окончилась в
тысяча шестьсот девяносто седьмом году21, с изложением различия между
точками зрения короля Вильгельма Третьего22 и Людовика
Четырнадцатого в ходе мирных переговоров в Рисвике; вопрос этот часто обсуждался,
но до сих пор остается неясным. Затем — расстановка сил в результате
договоров о разделе Испанского наследства; последствия и влияние этих
договоров. Третий набросок — характеристика положения Европы к
моменту смерти Карла Второго в Испании23. Все это составит предмет одной
или двух книг и послужит лучшим из всех возможных введений к
истории той войны, с которой началось наше столетие, и мира, который за
ней последовал.
Эта война, которую предвидели более чем за полвека, была в
течение всего этого периода важнейшим и постоянным предметом обсуждений
на государственных советах Европы. Приз, который должен был
оспариваться, превосходил богатством все, что когда-либо ставилось на кон со
времен Персидской и Римской империй. Предвиделся заранее союз двух
держав, каждая из которых в отдельности и в соперничестве с другой
стремилась к установлению мирового господства. Поэтому государства-
конфедераты приняли в этой войне участие для того, чтобы сохранить
равновесие между двумя домами — Австрийским и Бурбонов, обеспечить
свою безопасность и утвердить свою независимость. Однако военный
успех изменил их взгляды, и если для Франции властолюбие было
причиной начала войны, то для ее противников властолюбие же стало
причиной ее продолжения. Битвы, осады, внезапные повороты,
происходившие в течение этой войны, не имеют аналогий в каком-либо периоде
истории. Мотивы и средства, с помощью которых она затягивалась;
подлинные причины того, почему она закончилась таким образом, который
не соответствовал, по-видимому, ее реальному исходу; новая политическая
ситуация, которую создали в Европе Утрехтский и Баденский
договоры 2\— относительно этих предметов лишь немногие располагают
необходимой информацией, но любой рассуждает с уверенностью и даже со
страстью. Я думаю, что мог бы говорить о них с известным знанием
дела и с той степенью беспристрастности, с какой Полибий говорит о
переговорах своего отца Ликорта25, даже о тех событиях, когда я сам
выступал в качестве действующего лица.
Я даже признаюсь Вам в том, что не теряю надежды выполнить эту
задачу лучше, чем предшественники. На мой взгляд, нет ничего более
трудного, чем составление политических карт, если Вы позволите мне
такое выражение, и выдвижение систем предположений по сравнению с
цепью событий, которые необходимо связать друг с другом и объяснить,
которые должны быть весьма сжатыми и все же полными, весьма слож-

План для всеобщей истории Европы
243
ными — и все же ясными. Я не знаю у древних чего-либо в этом родег
что было бы хорошо выполнено. Введение Саллюстия, как и Фукидида 26,
могло бы быть в равной степени предпослано почти любому другому
историческому сочинению на тему римской или греческой истории. Поли-
бий в своем Введении также не приближается к этой мысли27. Среди
новых авторов первая книга «Истории Флоренции» Макьявелли является
славным почином в этом роде, и, возможно, «История бенефиций» отца
Павла 28 в этом же роде неподражаема.
Вот немногие из тех мыслей, которые приходят мне на ум, когда я
раздумываю над тем, что каждый человек обязан быть в состоянии дать
отчет даже в своем досуге и, даже находясь в полном одиночестве,
приносить некоторую пользу обществу.
Не знаю, хватит ли у меня духа взять на себя ту задачу, которую
я обрисовал: я имею основания не доверять своим способностям, и мне
будут нужны некоторые сведения, которые, боюсь, будет нелегко
получить. Но, во всяком случае, я не могу заняться этим в нынешнем году —
изложение причин этого было бы столь долгим, что заняло бы собой
другое письмо, тем более что, я подозреваю, и это письмо Вам показалось
чрезмерно длинным.
Прощайте.

О ПРИРОДЕ, ПРЕДЕЛАХ
И ПОДЛИННОЙ СУЩНОСТИ
ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЗНАНИЙ
РАЗДЕЛ I
Среди многочисленных доводов, столь же банальных, сколь и
поверхностных, выдуманных крючкотворами якобы в опровержение доказанного
существования разумной, самосуществующей Первопричины всех вещей,
<есть и такой: познание должно обязательно предшествовать знанию,
а утверждение, будто образы предметов, видимых нами в отражении,
создают сами эти предметы, столь же верно, как и то, что их создает наше
знание и разум. Автор «Разумной системы вселенной» вменяет в вину
Гоббсу то, что он строит свои рассуждения именно по этому принципу
и в «Левиафане», и в «De cive» *. Аргумент Гоббса относительно
божественных атрибутов в том месте, где он говорит о понятиях,
продиктованных нам рассудком, звучит так: «Поскольку знание и разум суть не что
иное в нас, как смятение ума, пришедшего в волнение под воздействием
внешних вещей на наши органы чувств, не следует воображать, будто
нечто подобное присуще и богу, ибо все это вещи, зависимые от
естественных причин». Что до меня, то указанное обвинение представляется
мне несколько поспешным и изложенным в чересчур сильных выражениях.
Именно таким покажется оно каждому, кто потрудится прочитать
контекст. Гоббс же начинает с того, что, приписывая наличие воли богу,
предупреждает против заключения, будто воля божья —то же самое, что
воля в нас самих, но мы должны считать ее чем-то, чего не в
состоянии уразуметь.
Далее он добавляет: «Точно таким же образом, когда мы наделяем
бога зрением и прочими чувствами, а также знаниями и разумом,
которое суть в нас самих не более, чем смятение ума, пришедшего в
волнение под воздействием внешних вещей на наши органы чувств, мы не
должны воображать, будто что-нибудь подобное происходит и с богом». Я
отнюдь не разделяю многих из положений, выдвинутых Гоббсом. И все
же, по моему разумению, прямой и очевидный смысл этого отрывка
состоит не в том, чтобы отрицать, что Высшее Существо есть разумное
существо, а в том, чтобы отличать божественное познание от человеческого.
* «О гражданине» (лаг.).

О природе, пределах и сущности знаний
245
Случись так, что Гоббс не отстаивал бы некоего определенного типа
познания и в данном случае не приписал бы «явно того же самого богу
всемогущему», это упущение ни в коем случае не послужило бы к тому,
чтобы запечатлеть на нем клеймо атеизма. Наоборот, каковы бы ни были
прочие воззрения Гоббса, это его мнение можно примирить с самым что
ни на есть ортодоксальным теизмом. Оно более разумно и заключает в
себе больше подобающего случаю богопочитания, чем его выказывает
ученый муж, взявшийся возражать Гоббсу, когда вслед за прочими
богословами он в своих размышлениях по поводу приведенного отрывка, да и
вообще всем общим ходом мысли в своих писаниях, предполагает, что
разум и знание у бога суть то же самое, что разум и знание у человека;
что различие между божественным и человеческим есть вопрос меры, но
отнюдь не сущности этих двух свойств и что коль скоро бог не обладает
последним, он не обладает ничем вообще.
Какое нелепое и кощунственное суесловие! Мы объявляем наших
животных собратьев бездушными механизмами, допускаем у них
присутствие инстинктов или, проявив почти неправдоподобное свободомыслие,
любезно наделяем их иррациональной душой, о которой неизвестно, что она
такое, но зато известно, что она не может претендовать ни на какое
родство с человеческим разумом. Мы с презрением отказываемся признать
за животными принадлежность к тому же классу разумных существ,
что и мы сами, будь хоть очевиднее очевидного, в ряду прочих
наблюдений, которые лежат на поверхности и служат той же цели, что
изначальные пути познания у них и первые начатки их знаний, равно
как и наших, были теми же самыми. Однако по поводу нас самих мы
не считаем чрезмерным бахвальством возглашать, что наш разум есть
плод сопричастности разуму божественному, что ум человеческий,
подобно уму бога, содержит в себе идеи, воспринимаемые разумом; что он не
восходит от частного знания к общему, а нисходит от всеобщих идей к
единичным, как бы паря в небесах над всем материальным миром; что он
независим от тел, входящих в состав этого мира, предваряет их и стоит,
согласно установленному в природе порядку, прежде них.
Столь дикие понятия, как эти — даже не понятия, а волшебство
бессмысленных звуков, колебание воздуха,— впервые порожденные
подогретым воображением на землях Азии и Африки, находили отклик во все
времена, вплоть до нынешнего века, и распространялись даже в нашем
северном, холодном климате столь успешно, что умы многих
достопочтенных мужей свихнулись от какого-то неестественного брожения в мозгу
или философского бреда. Из всех таких понятий, известных со времен
поздних платоников и господства схоластов, которых можно было бы по
праву величать поздними перипатетиками \ вряд ли найдется хоть одно,
больше заслуживающее этого определения, чем только что приведенное
мной понятие божественного. Его автору не хватало времени
поразмыслить — он слишком много читал, слишком многое приводило его в
восхищение; как тут удержаться, чтобы не пожелать ему с должным
вниманием отнестись к цитате из Туллия: ne ut quidam Graeca verba incul-

246
Письма об изучении и пользе истории
cantes jure optimo rideamur *. Впрочем, к пустословию прибегали во
все времена ради спасения никчемной философии и всегда напускали
наукообразный туман, чтобы удивить и произвести впечатление или чтобы
уклониться от ответа...
Возвратимся теперь к предмету моего непосредственного изложения.
Я говорю, что, поскольку всегда должно было быть что-то от вечности,
ибо что-то от вечности имеется и ныне, вечное существо должно быть
разумным существом в силу наличия разума и в настоящее время (ибо
никто не рискнет утверждать, что несуществующее может создать
существующее или не-разум может привести к появлению разума), причем такое
существо должно обязательно существовать независимо от того, всегда
ли порядок вещей оставался таков, каков он сейчас, или складывался
постепенно; ибо бесконечное развитие следствий без той или иной причины
столь же невозможно представить себе, как и конечное. Таким образом
доказывается существование бога и показывается вся непристойность пу-
стяшных доводов против этого доказательства. Настолько далеко заходит
эта непристойность, что если кто противится этому доказательству, тому
остается, как и всякому вместе с ним, сделать всего лишь один короткий
шаг перед тем, как впасть в крайнюю степень абсурда: ибо от отрицания
существования бога до отрицания нашего собственного существования и
в самом деле — всего лишь шаг, и если у нас есть интуитивное знание
последнего, то мы обладаем тем же интуитивным знанием всех идей,
которые связывают последнее с первым при доказательстве a posteriori **.
Далее, коль скоро существование такого существа доказуемо, это
означает поражение как атеистов, так и богословов. Атеистов — потому, что
разум этой первопричины всего сущего должен предшествовать любому
существованию, за исключением его собственного, с которым он
сосуществует в вечности. Богословов — потому, что вследствие этого
доказательства выявляется одно существенное различие между знанием, которым
обладает бог, и тем, которым он соблаговолил удостоить свои творения.
Человеческое знание не только вторично по отношению к человеческому
Я, но и самые изначальные его элементы суть идеи, воспринимаемые нами
как запечатленные в нашем сознании отражения внешних вещей; что толку
беспрестанно повторять, что-де умы должны быть все же независимы от
окружающих вещей, поскольку нам дано знать не только то, что есть, но
и образовывать идеи о том, что может быть, хотя этого и нет сейчас?
Ведь всякий, кто пожелает, может уразуметь, что все возникающие у него
идеи относительно того, чего нет, образуются из сочетаний, создаваемых
из имеющихся у него идей о том, что есть, и никаким другим способом,
ни через посредство каких бы то ни было иных приемов получены быть
не могут. Вот и получается, что даже если мыслимо было бы допустить,
что нам известно о существовании в божественном разуме некоего
идеального мира, по образу и подобию которого был создан этот чувственно
* «чтобы нас, вставляющих греческие слова, с полным правом не высмеивали»2 (лат.).
** «из последующего» (лат.), т. е. на основании опыта.

О природе, пределах и сущности знаний
247
воспринимаемый мир, то и тогда все равно различие между
божественным и человеческим познанием делает всякое сравнение между ними
непозволительным.
Но и со стороны Платона было чрезмерной самонадеянностью
полагать, что Высшее Существо, воздвигая здание вселенной, испытывало
нужду в плане, подобно зодчему-человеку, для осуществления своего великого
замысла; однако куда более самонадеянно утверждать, не только что
божественный разум насыщается идеями извне, подобно человеческому,
и что бог судит и действует через посредство этих идей, но и то, что мои
идеи и ваши — не мои и не ваши, а божьи и что видоизменения (таков
новомодный термин) наших умов суть видоизменения ума божьего. Да,
действительно, мы говорим о вечных идеях божественного разума и
ссылаемся на наш способ познания в том смысле, что нам дано понимать
самих себя и еще лучше быть понятыми другими, точно так же, как
зачастую, когда речь идет о действиях наших собственных умов,
приходится волей-неволей пользоваться материальными образами. Но эти
выражения, которыми столь часто злоупотребляют те, кто мечется в бреду
метафизической теологии, ни в коем случае не предназначены быть понятыми
в их буквальном смысле теми из нас, кто сохраняет здравомыслие. Если
бы это было так, я ни за что не посмел бы прибегнуть к ним, почитая
сие богохульством и самонадеянностью.
Я бы, кроме того, считал эти выражения глупостью и простым
словоблудием — и вот по какой причине: коль скоро одно из различий
между божественным познанием и нашим проистекает из того, что мы в
состоянии доказать касательно бога, другое различие точно так же
возникает из того, что мы могли бы знать о человеке и этих самых идеях,
ежели, отвратив наш слух от назойливого гула «грубых» слов, обратили
бы все внимание внутрь себя. Наше знание оказывается столь
зависимым от нашей собственной структуры, что в любой другой системе
огромная его часть, возможно, была бы не знанием, а ошибочным
заблуждением...
Мы должны по мере наших возможностей постараться осознать знание
Высшего Существа как знание непосредственное и абсолютное. Знание же
в нас есть знание опосредствованное благодаря вмешательству идей,
причем не только того, что касается чувственно воспринимаемых вещей,— а
это уже само по себе много,— но и в целом. Это такое знание, которое
мы в состоянии обретать в силу организации наших тел и строения
нашего рассудка. Речь идет о знании, возникающем в результате
взаимоотношений, которые складываются между этим знанием и системой, частью
которой оно является. Это знание для нас. Это, одним словом, знание
человеческое и — относительно нас, если оно надлежащим образом
добывается,— подлинное знание.
Общие идеи, или понятия, что формируются в нашем сознании
благодаря его врожденным способностям и почитаются за архетипы, ни к чему
не относящиеся, кроме самих себя, могут рассматриваться как материалы
аксиоматического, научного и, одним словом, абсолютного, подлинного

248
Письма об изучении и пользе истории
знания. Но и это знание — предмет нашей гордости и самовосхваления —
является сомнительным. Все эти идеи и понятия во многих случаях не
извлекаются нами с точностью из природы вещей, так что те же самые
свойства и несовершенства ума, которые служат к порче первого, портят
и все последующие действия, им производимые. Идеи и понятия дурно
извлекаются и затем столь же дурно сравниваются между собой. Чем более
сложны, чем более неясны и чем более существенны эти знания, тем более
они подвержены сходным образом искажению под воздействием
предрассудков и привычек, которые заражают наш ум и отдают его во власть
неверных предрасположений. Но пойдем далее: наше продвижение в этом
знании, каково оно есть, всегда останавливается весьма далеко от
поставленной цели: очень скоро обнаруживается либо недостаток в новых идеях,
либо недостаток путей и способов для сравнения тех, что у нас
имеются, и тщетны наши усилия продвинуться вперед. Напрасно мы будем
стремиться преодолеть преграду, воздвигнутую богом на пути нашей
ненасытной, алчущей любознательности. Да и зачем, в самом деле,
преодолевать ее, будь это даже в наших силах,— нам хватит рассудка признать,
с превеликой благодарностью создателю всего сущего, что все вещи,
потребные для нашего благоденствия в том состоянии, в коем он нас
поместил, располагаются по человеческую сторону преграды, в тех пределах,
я хочу сказать, где работа нашего разума может протекать с легкостью
и усердием, сопутствуемая определенностью познаний или достаточной
вероятностью высказываемых мнений...
Это — краткое описание человеческих идей и знания, ни единую часть
которых нельзя применить, не впав при этом в богохульство и полную
несуразицу, к Высшему Существу, но нельзя и отрицать,— что было бы
недомыслием и бесстыдством,— что человеческое начало представляется
достаточным, по моему разумению, для установления другого различия
между божественным и человеческим познанием: это — различие,
проистекающее из несовершенства и ограничений, осознающихся каждым и всяким.
Но теперь время спросить, каково же тогда точное понятие о
человеческом разуме, которое должно быть у нас?..
О природе его ныне известно ничуть не больше, чем прежде. Нам
следовало бы оставить попытки получить какое-либо подлинное знание
на этот счет, если любознательность наша неспособна довольствоваться
знаниями о человеческом уме, приобретающимися а posteriori. Разум
человека есть предмет физики в той же степени, что и его тело, что и
любое другое тело,— различие, которое обычно проводится между физикой
и метафизикой, сугубо произвольно: Разум человека, как и тело,— часть
его природы, в совокупности они образуют единое человеческое существо,
но, поскольку первое является благороднейшей его частью, я беру на себя
смелость утверждать, что именно по разуму нам следовало бы определять
принадлежность к человеческому роду, хотя мы так и не поступаем, если
бы разум его не было бы куда легче, нежели внешний облик, спутать
с разумом прочих животных. Так давайте по сей причине
довольствоваться уже тем, что будем следить за действием человеческого рассудка,

О природе, пределах и сущности знаний
249
наблюдая его совершенствование от самого младенчества до зрелости.
Давайте удовлетворимся частным, или экспериментальным, знанием — тем
знанием, на основе которого мы могли бы создать несколько общих
положений, что по праву зовутся или могут называться axiomata media *,
и тем удовольствуемся. Но пусть никогда более не устремимся мы к
достижению общего знания, слишком отвлеченного для наших исканий;
отбросим тщетные надежды, исходя из способности разума к внутреннему
восприятию своей деятельности, открыть для себя нечто большее о
природе разума, чем нам дано открыть о телесной, материальной природе
путем восприятия внешнего. Как о первом, так и о втором мы можем
знать лишь то, что у нас есть такие-то и такие-то чувства, такие-то и
такие-то способности и что разнообразные ощущения тела и действия
разума имеют место в таких-то и таких-то очевидных случаях...
РАЗДЕЛ II
Точное измерение силы нашего разума и его последующее
правильное применение, чтобы не вводить в заблуждение других, но и не быть
введенным в заблуждение самим, — вот какова наша точка зрения.
Посему, воздерживаясь от каких-либо дальнейших замечаний о природе
разума вообще — об этом сокрытом от глаз источнике мысли, непознанном
и непознаваемом, — я ограничусь лишь при содействии Локка и с опорой
на его метод кое-какими замечаниями о феномене человеческого разума,
посредством которого мы можем с верностью судить о природе, пределах
и подлинной сущности человеческого знания. Я говорю «мы можем с
верностью судить», потому что наши идеи суть основы, или материалы,
называйте их, как вам заблагорассудится, человеческого знания; потому что,
даже и не вдаваясь в какие бы то ни было изыскания по поводу
происхождения их, мы можем знать с определенностью, исключающей всякие
сомнения, какие идеи у нас имеются; и потому что, зная это, мы знаем
с такой же степенью достоверности, какого рода знанием и до какой
степени мы обладаем или способны обладать.
Так, мы знаем, что самые первые идеи, питающие наш разум,
поступают извне и вызываются ощущениями, которые присутствие внешних
вещей возбуждает в нас, согласно установленным творцом законам
состояния чувств и действия. О том, каковы эти законы и каким образом
внешние вещи обретают способность осуществлять подобные воздействия на
наши органы чувств, известно нам столь же мало, — а меньше, кажется,
уж и знать нельзя, — что и тем философам, которые в непомерной
невоздержанности своей осмеливались заявлять, будто могут объяснить эти
законы или обосновывать эти воздействия. Столь же мало известно об иной
системе и тем другим философам, кто, отрицая с не меньшей
невоздержанностью, что тело может обладать сей способностью, и заявляя, что неле-
* «основные аксиомы» (лаг.).

250
Письма об изучении и пользе истории
по вести речь о пассивной способности к восприятию, сводят всю
деятельность и приписывают все такие идеи ощущений духу единому. Нам и
вправду пока неведомо, как воздействует тело на тело или дух на дух, как
действует тело на разум, порождая мысль, и как действует разум на тело,
производя телесное движение. Но то я знаю, что лист полыни сообщает
моему уму через посредство зрения или осязания, например, идеи цветаг
протяженности, фигуры и твердости. Это знание настолько же
достоверно, как и то, что посредством чувства вкуса разуму моему сообщается
идея горечи; оно столь же определенно, как и знание, что акт моего
разума, называемый волеизъявлением, вызвал движение моей руки,
сорвавшей цветок. Наше незнание причин — не помеха знанию следствий.
Бесконечная мудрость сделала это знание достаточным для нас в
подобных обстоятельствах, поэтому что может быть смехотворнее, чем слышать,
как люди догматически судят о вещах, тогда как вынуждены строить
догадки в отношении большинства из них, да и те порядком не
обоснованные и ни с чем не сообразные.
Так вот, эти идеи поступают к нам извне; но точно так же другие
идеи возникают у нас в уме, порождаемые восприятием его собственных
действий. К ним следует добавить еще более многочисленные идеи,
которые там же и образуются — под совместным воздействием всех этих
причин в их совокупности, из восприятий внешних и внутренних действий,
благодаря наличию внешних и внутренних чувств. Восприятие составляет
первейшую способность, которую проявляет разум, и, каковы бы ни были
прочие его способности, является общим как для нас, так и для всех
животных. Способности, вовлекаемые вслед за ним, являются активными;
восприятие же пассивно, ибо мы воспринимаем идеи, как бы они ни
возникали в уме, хотим мы этого или нет: их esse значит percipi*; ими
нельзя обладать без восприятия того, что обладаешь ими. Воздействие
внешних вещей на нас может осуществляться и в отсутствие этой
пассивной способности, этого качества разума, однако такое воздействие было
бы безрезультатно, ибо не возбудило бы в нас решительно никаких идей;
наоборот, без воздействия со стороны внешних вещей это качество, или
способность к восприятию, а следовательно, и все прочие свойства и
способности разума, стали бы бесполезными, скорее даже никчемными...
В философском смысле нет ничего, по крайней мере, мне, к глубокому
сожалению, не удалось отыскать хоть какой-нибудь довод, хотя
что-нибудь, что обязывало бы нас с необходимостью прийти к выводу, что мы
есть не что иное, как сочетание материальной и нематериальной
субстанции. Если, вопреки всем внешним признакам, это все-таки верно (ибо они
явственно указывают на одну-единую систему, все части которой связаны
столь тесно, нерасторжимо и зависят столь сильно одна от другой, что
целое начинается, продолжается и заканчивается в единении), этот союз
души и тела должен быть поистине магическим — настолько, что
выдвинутая выше гипотеза, каково бы ни было ее значение в теологии, оказы-
* их «быть» значит «быть воспринимаемым» (лаг.).

О природе, пределах и сущности знаний
251
вается ненужной в философии, где она звучит так же невразумительно, как
и любая другая гипотеза, предполагающая, что хотя наши мысли и не
входят в состав идеи материи или тела, подобно тому как идея фигуры
является, например, частью понятия ограниченной протяженности, тем не
менее способность к мышлению во всех проявлениях мысли, возможно,
была дарована всемогущим сверх всего уже имеющегося в определенных
системах материи...
РАЗДЕЛ III
...Мы можем продолжать и дальше веровать в то, что диктуется нам
постоянно опытом, — что наши чувства, пусть даже немногочисленные,
замкнутые и отнюдь не безошибочные, даны нам не только для
сохранения наших тел, но и чтобы вводить в человеческий разум первичные
элементы знания, помочь разуму, направить его во всем последующем
движении вперед.
Человеческое знание относительно, не абсолютно: мы не знаем, да и
не можем познать подлинной сущности ни единой субстанции в мире,
даже нашей собственной. Когда мы говорим о свойствах, способностях,
качестве и подчас о природе субстанций, мы либо судим о них
невежественно, либо ссылаемся на их проявления, которые позволяют нам
различать эти субстанции и дают нам хотя бы какое-то знание о них...
Но будь наше знание даже не полным и не абсолютным — вследствие
того, что идеи наши не соответствуют истинной природе вещей, — оно,
тем не менее, есть подлинное знание до определенной степени и
относительно нас. На этом я настаиваю. Наши простейшие идеи, чьи
разнообразные типы существования и составляют все наши сложные идеи
субстанций, в этом смысле, несомненно, состоятельны — они представляют
собой подлинные проявления подлинных свойств...
Когда множество частных субстанций таким образом познаются в
отдельности, философы берут на себя смелость выступать с общими
суждениями о них, да и о прочих тоже, действуя по аналогии; когда же
суждения и основанные на них выводы подтверждаются еще и
единообразным опытом, они приобретают вероятность, почти равнозначную
определенности. Однако, строго говоря, это еще не знание... Наше
подлинное знание идет не дальше одного частного эксперимента — попытки
сделать его всеобщим снижают его определенность. Причина ясна: ведь речь
идет о знании частных следствий, не связанных и не зависящих друг от
друга, даже если они, вернее сказать, свойства, их порождающие,
объединены в пределах одной субстанции. Что же до этих свойств,
почитаемых за причины, то вне их следствий у нас нет вообще способов
достичь какого-либо знания о них ...А поскольку они непознаваемы, что
остается делать философам, как не удвоить свое трудолюбие в
приумножении экспериментов, которых может не хватать, но никогда не может
быть в избытке? Таким образом они могут идти далее по стезе
приобретения знаний об отдельных частных субстанциях с помощью своих

252
Письма об изучении и пользе истории
чувств, а также — что касается их совершенствования и применения с
наибольшей отдачей — с помощью своего разума. Да, чувства и разум
должны объединиться в поисках физического знания, но никогда
последнее не должно выступать в отрыве от первого. Эксперимент — вот тот
огненный столп, что один может привести нас в землю обетованную %
и те, кто теряют его из виду, обречены блуждать в непроглядной тьме
воображения...
Из этого мне представляется правомерным сделать вывод, что наука
достигла бы неизмеримо более высокой степени совершенства, если бы
удалось установить более тесное соотношение между ее предметом и
имеющимися в руках человечества способами познания. Но подобно тому, как
некоторые тела заводят в тупик поиски и ускользают от нашего знания
из-за своих ничтожно малых размеров, так и небесные тела ставят в
тупик своей необычайной отдаленностью. Наше чувство зрения нас подводит,
а там, где бессильны чувства, в естественной философии, чьим предметом
выступает подлинное, а не предполагаемое существование, интеллект мало
на что пригоден...
Прогрессу науки, который, подобно развитию естественной философии,
был делом многих веков, всегда — в прошлом, настоящем и будущем —
свойственно время от времени прерываться. Позиции, однажды
завоеванные, зачастую утрачиваются. Новейшие системы или гипотезы — не
всегда самые правильные, но даже когда это так, то все равно они не всегда
ускоряют поступательный ход науки в той мере, в какой ложные гипотезы
его замедляют. Весь дальнейший прогресс ее зависит от целого ряда
непредвиденных обстоятельств — его трудно предугадать. Но непреложно
то, что, хотя однажды приобретенное знание и облегчает приобретение
последующих знаний до определенного этапа, все же после него прогресс,
которого мы пытаемся достичь, становится все более затрудненным,
а потом — чуть позже или чуть раньше — и вообще перестает быть
практически целесообразным...
Давайте сделаем еще один шаг вперед в наших размышлениях (после
чего, собственно, иссякнет всякая необходимость идти дальше) и
покажем, сколь мало нам дано для обретения знаний в отношении земных и
небесных тел, которые мы жаждем приобрести и подчас самоуверенно
заявляем, что-де уже приобрели. Для успешного постижения истины в
математике, естественной философии, да и вообще в любом случае, когда
эту истину трудно отыскать, следует прибегнуть к аналитическому методу,
применяя его не только прежде всех прочих, но и — насколько это
возможно — с точки зрения предмета нашего исследования. Именно таким
образом его применяют и наши современники, которые во многом его
усовершенствовали. Многие из них были достаточно добросовестны, чтобы
выполнить все наблюдения и эксперименты, которые были в их силах,
и, пользуясь индуктивным методом, вывести из них общие заключения.
Это и есть ныне наибольшее из достижений, доступных нам в силу нашей
собственной природы и природы вещей помимо нас; и когда путь к этому
достижению бывает настолько безупречен, что конечные выводы не вызы-

О природе, пределах и сущности знаний
253
вают никаких, основанных на опыте возражений, то эти выводы
заслуживают быть поставлены в ряд вещей, которые мы знаем. Но не будем
заблуждаться. Будучи человеческим, это знание, тем не менее, не есть
абсолют, ибо оно не зиждется на абсолютной определенности. Дальнейшие
открытия явлений могут прийти в противоречие с этими выводами; иные
выводы могут последовать из тех же самых явлений; им могут быть
приписаны какие-то другие причины. Вот насколько далек этот метод
рассуждения (от частных наблюдений и опытов посредством индукции к общим
выводам — а лучшего метода при наших возможностях у нас нет) от
подлинного доказательства...
У некоторых философов в большом почете гипотезы. Ну, что ж,
гипотезы вполне можно употреблять и не злоупотреблять ими. Во всех
попытках объяснить явления природы неизбежно присутствует нечто
гипотетическое. Сам по себе аналитический метод — наша наиболее верная дорога к
знанию — способен привести лишь к получению наибольшей вероятности;
она-то и должна служить нам вместо определенности. Ну, а если,
пользуясь этим методом, нельзя получить эту вероятность, разумно ли тогда-
строить гипотезу? Говоря короче, когда единственный имеющийся у нас
путь к решению задачи оказывается непригодным, что более разумно:
остаться на месте или упрямо двигаться, блуждая по лабиринту природы?'
Я без раздумий принимаю решение в этом случае, настолько ясном и
очевидном, что всякое колебание было бы простым жеманством, но никак
не скромностью: если явления не указывают нам с достаточной
обоснованностью ни почему и как некая вещь, открытая нами, оказывается
именно такой, а не иной, ни действительной причины такого положения, этого
достаточно, чтобы тут же остановиться и сознаться в своем невежестве,
но уж никак не пытаться отыскать вне явлений основания и причины,
которых мы не можем найти в них. Такое поведение есть просвещенное
невежество, стыдиться коего нет повода даже у величайших философских
умов...
Некоторые, возможно, станут настаивать и почитать решающим
доводом в пользу гипотез, что они, мол, могут принести лишь пользу, но ни
в коем случае не вред нашим знаниям. Гипотеза, основанная на сугубо
произвольных предпосылках, станет истинной и, таким образом, полезной
для философии, если она подтвердится в ходе многочисленных
последующих наблюдений и если ни одно явление не будет ей противоречить. Что
же касается гипотезы, не соответствующей явлениям, то ее ложность
будет быстро доказана, а сама она столь же быстро отвергнута. И то, и
другое рассуждение — а взятые вместе они есть сумма всех доводов в защиту
гипотез — по-моему, грешат против истины; их хватит лишь на то, чтобы
обосновать злоупотребление гипотезами со стороны тех самых лиц, кто,
опираясь на эти доводы, взывает в их защиту. То, что такая гипотеза
может быть истинной, находится в пределах возможного, ибо не
подразумевает отрицания того, что люди, проведшие свою жизнь в догадках,
могут иной раз угадать правильный ответ. И в самом деле, разве
невозможно, играя в кости, выкинуть шестерки в десяти случаях из десяти?

254
Письма об изучении и пользе истории
Однако вряд ли кто-нибудь в здравом уме стал бы держать пари, что
они у него выпадут, и рискнул бы поставить на такую случайность.
В другом случае верно, что можно быстро доказать ложность гипотезы,
идущей вразрез с явлениями, однако неверно, что она будет столь же
быстро отвергнута. Философы любят строить гипотезы — их ученики
готовы не менее ревностно их защищать. При этом считается, что на
карту поставлена честь всего ордена, и каждый чувствует себя уязвленным,
если другой докажет ложность того, что он всю свою жизнь принимал
за правду. Поэтому, несмотря на всю прелесть новизны, предстоит
изрядно потрудиться, прежде чем новая истина вытеснит старое
заблуждение. Примеров тому — великое множество...
Если бы философы стремились только к открытию истины, они
ограничили бы себя теми и только теми правилами, а свои исследования —
теми и только теми пределами, в которых нам дано постигать истину.
Однако господствующий принцип тщеславия заставляет их нарушать эти
правила и преступать эти границы. Не довольствуясь философской
свободой, они не брезгуют иной раз опереться на произвол. Этой
невзыскательностью в средствах и вызывается их любовь к гипотезам, с
помощью которых, несмотря на несовершенство собственных знаний,
изобретенные ими системы, тем не менее, приобретают законченность. Так и
получилось, что философы-естественники в изобилии насытили свои
работы фикциями и, на манер лживых путешественников, представили
описания стран, где не ступала их нога. Более того, они делают вид, будто
раскрыли тайны пределов, коих в глаза не видели. Да, таково мое
мнение: они не только считают существующими вещи, которые никогда
не существовали, но и воображают, будто могут представить достаточные
обоснования всего, что существует. Лейбниц, обладавший немалыми
познаниями и некоторой проницательностью, но в гораздо большей степени —
мнимой остротой мышления и вполне реальной самоуверенностью, обязал
философов делать одну вещь, а именно — сдабривать физику
метафизикой. Себя, например, он считал обязанным представить веские доводы,
объясняющие, почему и каким образом возможно протяжение тела — в
картезианском понимании, — ибо, признавая, что действительность может
исходить из воли божьей, он отрицал это за возможностью. Он, правда,
не обнаружил этой причины ни в чувственно воспринимаемых
протяжениях тел, ни в невоспринимаемых атомах, которые их составляют. Зато
обрел ее в своих монадах, в этих простейших, непротяженных сущностях,
кои и являются единственными субстанциями и составляют все
протяжение, которое не создал бы и сам бог, не сотвори он сначала монады.
Достойно ли приобретать славу великого философа такой ценой, т. е.
потешая человечество такими гипотетическими несуразностями? Kq-
нечно, нет...
В заключение, чтобы достойно закончить сей раздел, я говорю: нет
познания, кроме познания умозрительного, которое заслуживало бы
приложения человеческого ума в той мере, в какой этого заслуживает
изучение естественной философии, а также искусств и наук, способствующих

О природе, пределах и сущности знаний
255
ее возвышению. Предметом первого является воля бога, воплощенная в.
устройстве наших умозрительных систем. Предметом второго — его
бесконечная мудрость и всемогущество, чьим проявлением является
естественная система вселенной. Первое — непосредственное дело каждого человека,
следовательно, оно находится в пределах досягаемости каждого. Точно так
же и второе, — но лишь в том, что касается наших непосредственных
нужд. За этим пределом знание физической природы не есть более
непосредственное и необходимое дело каждого человека, поэтому
дальнейшее исследование становится уделом немногих, хотя плоды его многим
служат во благо. Иногда действительно совершаются открытия,
применимые с пользой в человеческой жизни, однако плоды их служат в
основном вознаграждением нашей любознательности. Потому-то постижение их
проходит небезболезненно, а когда все, что предстоит собрать, собрано,
урожай оказывается небогатым.
Предположим, что человеческий род просуществует еще тысячу
поколений и все они с одинаковым прилежанием будут продолжать изучение
природы. Тогда, возможно, удастся приобрести чуть более конкретные
знания явных свойств материи и чувственно воспринимаемых через их
проявления принципов и законов движения; вероятно, будет открыто больше
явлений, а также еще несколько звеньев из тех, что составляют в
совокупности великую, неизмеримую цепь причин и следствий, что
ниспускается с трона всевышнего. Но поскольку неизменны пребудут человеческие
органы чувств, единственный источник этого знания, то из-за скудости
точных, соответствующих явлениям идей дальнейшее проникновение в
величайшие тайны природы, в подлинную сущность субстанций и
первичные причины их поведения, их возмущений и всех их действий окажется
до последней степени неосуществимым — тогда человечество прекратит
свое существование, так и не достигнув законченного, подлинного знания
мира, который оно населяет, и тел, в которые оно в этом мире заключено.
РАЗДЕЛ IV
Изложив все, что до сей поры пришло мне на ум относительно
сложных идей субстанций, архетипы которых находятся вне нас, я перейду
к образу других наших сложных идей и понятий, которые, как считается,
имеют архетипы внутри нас, т. е. могли бы по праву, мне кажется, и
сами в этом смысле рассматриваться как архетипы. Этим не
исчерпываются различия, отделяющие их от первых: идеи субстанций воспринимаются
разумом в его пассивном состоянии, эти же — в активном. Разум
приступает к их формированию по мере возникновения нужды в них, и ни
один предмет не способствует в такой мере их образованию, как предметы,
относящиеся к мыслям, взглядам, привязанностям, страстям и поступкам*
людей. Архетипы наших представлений о субстанциях независимы от их
восприятия или невосприятия нашим разумом. Эти же, будучи сами архе-

256
Письма об изучении и пользе истории
типами, лишены по сей причине какого-либо существования вне разума, но
не имеют и постоянного существования нигде, даже в самом разуме, ибо и
там их существование длится ровно столько, сколько они выступают
непосредственными объектами мысли. С концом их восприятия наступает
конец их существованию. Однако разум, однажды сотворив эти идеи,
может вновь вызвать их к жизни, дабы воспользоваться ими ради
облегчения процесса приобретения и передачи знаний. То, что природа по
видимости или на самом деле как бы подсказывает нам даже сложные идеи
форм и отношений, равно как и идеи субстанций, не вызывает сомнений.
И все-таки существует явное различие между этими двумя случаями —
различие, которое мы будем понемногу, шаг за шагом, уточнять в
последующем изложении. Да, оба они — уроки, но разные уроки. В первом
непосредственно участвуют чувства и только они, будь то получение нами
простейших впечатлений о внешних вещах или исправление и уточнение идей, кои
эти впечатления нам дали. Однако в другом случае идет речь о
непосредственном и преобладающем участии интеллекта.
Именно интеллект служит в деле использования и применения идей,
полученных посредством чувств, не принимая ни малейшего участия в их
образовании. С другой стороны, интеллект всегда играет
непосредственную и главную роль — а нередко только он один и используется — в
формировании наших сложных идей, касающихся форм и отношений. Так,
говоря о простой и одновременно смешанной форме, можно привести в
пример наблюдения над определенными окончаниями протяженности и
поступками людей по отношению друг к другу: урок природы здесь состоит
не в том, что они являются образцами, по которым и в соответствии
с которыми строятся идеи или понятия, о которых идет речь, без какой
бы то ни было доли участия разума, за исключением восприятия; он
состоит скорее в намеках, если можно так выразиться, достаточно неясных,
которые нельзя ни определить, ни включить в какую-либо классификацию,
подобно нашим представлениям о субстанциях; восприняв эти намеки, наш
рассудок способен, приведя в действие заложенные в нем свойства
различения, сочетания и сравнения, образовывать эти идеи и понятия.
Окончания протяжения, наблюдаемые нами, порождают идеи — в этом нет
никаких сомнений; но в данном случае я предпочитаю обозначать их как
намеки, потому что они не столько сообщают, сколько предполагают идеи,
кои ум образует, рассматривая эти окончания крайних частей
протяжения как по отдельности, так и относительно друг друга.
Смешанные, неупорядоченные внешние образы такого рода резко
воздействуют на органы чувств, однако идеи частных фигур, как и общее
понятие фигуры, могут формироваться в разуме независимо от их
ощущений. Подобным же образом действие, которое производится на наших
глазах, без сомнений, дает нам некую идею о нем, однако такую, какая,
будучи рассмотрена в том виде, в каком она рассматривается здесь,
представляет собой не что иное, как намек разуму, который переходит
от голого восприятия данного действия к учету его обстоятельств и всех
отношений, в которые вступает как само это действие, так и деятели, и

О природе, пределах и сущности знаний 257
таким образом формируются в отражении, но без одновременного участия
ощущений, идеи и понятия иного рода — как частные, так и общие. Это —
огромная область деятельности интеллекта, в пределах которой наш ум
передвигается с большой свободой, а нередко и с чисто космическим
произволом, в своем стремлении к подлинной или мнимой науке. Мы
складываем идеи с идеями, понятия с понятиями, и, рассматривая привычные
их состояния и отношения, после долгих трудов обретаем их во
множестве, которому изумляется и сам разум, ибо как число, так и
разнообразие их непостижимы.
Стоит нам принять такую общую точку зрения на человеческое знание
и представить себе все предметы, которые стремится постичь разум и в
постижении которых мы делаем вид, будто не только рассуждаем с
большей или меньшей степенью вероятности, но и в большинстве случаев
можем доказать искомое, как мы преисполнимся высочайшего мнения о
своем интеллекте и начнем воздавать ему неоправданные похвалы. Но как
только мы касаемся более серьезно и беспристрастно подробностей
нашего знания и тщательно анализируем то, что великие подтасовщики
подсовывают нам вместо знания, мы тут же обязаны признать, что
человеческий интеллект — скорее плодотворная, чем плодоносная нива,
пребывающая в полном бесплодии при недостатке возделывания и склонная
родить сорняки и плевелы, когда оно в избытке. С помощью сочетаний
идей, о которых я говорил выше, мы сокращаем и облегчаем действия
нашего разума, равно как и передачу мыслей. Наше знание становится
общим, а интеллект оказывается менее зависимым от чувств. На основе
этих наблюдений философы вывели неверные понятия о том, что они
называют чистым интеллектом, самообольщаясь тем, что они якобы могут
расширить наше знание — посредством проявляемой нашим разумом
способности образовывать идеи и понятия — далеко за пределы той узкой
области, в коей деятельность его ограничивается простыми идеями, над
которыми он не имеет никакой первоначальной власти и которые поэтому
позволяют разуму составлять, сочетать и извлекать их по своему
разумению, могут определять границы наших сложных идей и понятий.
Но, помимо тех ограничений, с которыми сталкивается разум в силу
устройства человеческого существа, есть еще одно, которое должно
налагаться нами самими, коль скоро мы хотим соединять наши идеи и
понятия таким образом, чтобы с их помощью можно было получать
подлинные и полезные знания. Настаивать на этом ограничении тем более
необходимо, что философы слишком часто не только пренебрегали им на
практике, но и стремились к установлению взглядов, явно с ним не
сообразных. Проследите за ходом таких рассуждений. Человеческий разум есть
соучастие разума божьего, его эманация или что-то весьма с этим
сходное. Сущности вещей не зависят от бога, ибо, если бы это было так,
вещи, согласно воле его, были бы возможными и невозможными в то
же самое время, а это уже противоречие. Божественный разум есть
вместилище всех возможных вещей, но, хотя божественная воля и является
источником действительности, она не есть источник возможности. Воз-
9 Болингброк

258
Письма об изучении и пользе истории
можность и невозможность — раз и навсегда установленные естества,
независимые от бога. Знание вещей возможных в отрыве от их
существования — это абсолютное знание. Знание же вещей действительных,
вследствие их существования, есть знание относительное. И то, и другое
подвластно человеческому разуму. Философы поэтому могут изучать
естества, кои могут осознаваться разумом, неподвижные и неизменные
сущности вещей, независимо от того, предопределено им божьей волей
существовать в действительности или нет. По этой же причине философам
дано рассуждать не только с точки зрения их собственной системы, т. е.
системы действительности, но и божьей, т. е. системы возможности.
Однако давайте спустимся с этих мнимых высот на землю, поставим себя
на человеческий уровень и попробуем оттуда выяснить, что представляет
собой эта часть человеческих знаний, откуда она берется и каким
образом возникает.
Выше уже высказывалось суждение в отношении той части
естественной философии, которая исследует субстанции, что, коль скоро мы
поставили себе целью приобретение подлинных знаний, никогда нельзя
упускать и терять из виду опыт. Теперь же, стоя на не менее твердой почве,
мы пойдем дальше, утверждая, что то же самое правило должно
соблюдаться и в другой части естественной философии— той, что исследует
разум, а также во всех наших общих или абстрактных рассуждениях об
умозрительных и прочих материях. Я ни в коем случае не хочу сказать,
что не следует рассуждать о вещах возможных или что из наших
рассуждений надобно исключить любой элемент гипотетического. О, мне
слишком хорошо известно, что вероятность чаще выпадает нам в удел,
нежели определенность. Однако я говорю: никогда не следует рассуждать
о первой, иначе как руководствуясь второй, и уже тем более в
противоречие ей... Все сложные идеи и абстрактные понятия, дабы служить
материалами общего и подлинного знания, должны стоять в соответствии с
существованием. Они должны быть истинны — но не в том праздном,
метафизическом смысле, что они, мол, таковы, каковы есть, а в том
смысле, что они являются истинными проявлениями действительного
существования или такого возможного существования, которое может стать
действительным, не оставляя ни малейшей почвы для сомнений.
Общечеловеческая практика убеждает нас, что сказанное выше
согласуется со здравым смыслом человечества, не развращенным ни
философией, ни суевериями. Разум человека в состоянии образовывать многие
сложные идеи и абстрактные понятия, которым не было и нет названия
ни в одном языке, потому что они не вошли в употребление ни у
одного народа. Многим другим сложным идеям и абстрактным понятиям были
приписаны названия в одном языке, и они нашли применение у одного
народа, но не имеют названий и не используются у другого.
В чем же причина этих самоочевидных фактов? Она со всей
ясностью представляется мне таковой: людям суждено образовывать эти
сложные идеи и абстрактные понятия по мере возникновения потребности в
них, а потребность в них возникает постольку, поскольку люди замечают

О природе, пределах и сущности знаний
259
существование определенных сочетаний существ, действий, форм и
отношений, по поводу которых у них нет возможности ни размышлять, ни
рассуждать, ни действовать, что им часто надлежало бы делать, исходя
из своих склонностей, интересов и обязанностей, пока они не направят
свой разум на образование таких идей и понятий. Вот почему нигде люди
не строят сложных идей и понятий о такого рода сочетаниях, ибо они
не наблюдали их существующими где-либо, как это имеет место в
первом случае. Не всегда их строят и там, где эти сочетания существуют,
но не проявляются в достаточной мере, чтобы их отсутствие
воспринималось, как во втором случае. Эти идеи и понятия столь необходимы для
усовершенствования знания, что по мере того, как мы приобретаем его
через посредство некоторых из них, знание, которое мы приобретаем,
с необходимостью требует с каждым новым шагом формирования и
использования их в большем количестве, чтобы мы могли двигаться дальше.
Вполне разумно было бы предположить, что первый из людей не
образовывал никаких идей и понятий о ревности, зависти, гневе,
злонамеренности, предательстве и убийстве в раю, ни, вероятно, вне его, до
тех пор, пока Каин не убил Авеля. Вот тогда он, без всякого сомнения,
образовал все перечисленные понятия, да еще впридачу и понятия
человекоубийства и братоубийства, и придумал слова для их обозначения, точно
так же, как ранее он придумал названия для всякого зверя земного и
птицы небесной — в тот момент, когда они проходили перед его взором...
Все, что подсказывает нам воображение, может снова и снова
поверяться сравнением с вещами, которые существуют, но до того, как это
сравнение и анализ не проведены хорошо и в достаточной мере, всякая
аргументация есть суесловие. Да, мы можем составить идеи о кентавре...
Включение их в разряд возможно существующих не содержит никакого
противоречия: мы не можем показать, где и в чем эти сложные идеи
согласуются либо не согласуются с действительностью. Мы можем
рассуждать, образовывать суждения, утверждать или отрицать что-либо
насчет них; и все же любой человек, не выживший из ума, признает, я
полагаю, что эти идеи — фантастичны, и потому пускаться в рассуждения
по их поводу — абсурд. Они фантастичны, потому что их предполагаемые
архетипы не существуют. Рассуждение о них абсурдно, поскольку
абсурдно рассуждать о субстанциях, не существующих в действительности,
хотя и возможных.
Но позвольте спросить, разве намного менее абсурдно образовывать
идеи и понятия смешанных форм, помимо тех, которые, как показывает
опыт, позволяет строить природа? Локк верно заметил, что «смешанные
формы создаются по большей части из простейших понятий мышления,
движения, в котором заключается всякое действие, да еще из понятия
усилия, откуда, в нашем понимании, исходит всякое действие». Ну, а
если так, то разве не очевидно, что смешанные формы, какими бы
смешанными они ни были, разложимы и должны быть посредством анализа
разбиты на менее сложные, а те, в конечном счете,— на простые? Разве
не очевидно, что, рассматриваем мы умственное или телесное действие,
9*

260
Письма об изучении и пользе истории
строим смешанные формы свойства как видоизменения мысли и движения
или рассматриваем их единственно из-за невозможности сделать большее,
с точки зрения действий, ими производимых, разве не очевидно, что мы
должны во всех этих случаях прибегать за помощью к существованию —
существованию свойств и действий, или в крейнем случае, только
действий?
Пример усилия и действия, которым я пользуюсь, говоря о смешанных
формах, в равной степени применим и к случаю отношений, из которых
отношение причины и следствия есть наизначительнейшее; оно и является
тем отношением, которое разуму человеческому было бы наиболее
любопытно познать. Все наши идеи отношений образуются путем сравнений
одного представления с другим, которыми беспрестанно занят наш ум;
поскольку же все эти отношения либо фантастичны, либо подлинны,
постольку и наши представления об этих отношениях точно так же в
сути своей либо фантастичны, либо подлинны. А посему и сравнение
наше должно быть не только сравнением идей с идеями, но и идей с их
объектами, т. е. с вещами. Это постоянное обращение к существующему
является воистину нашим единственным надежным правилом, сообразно
с которым мы строим наши идеи таким образом, чтобы они стали, по
крайней мере, достойными материалами подлинного человеческого
знания,— настолько, что было бы, я полагаю, ошибкой считать, как это
сплошь и рядом делается, будто мы создаем фантастические идеи
отношений путем неправильного сравнения реальных идей. Если
присмотреться поближе, то в подобных случаях обнаруживается, что эта самая
фантастическая идея возникает не столько за счет неверного сравнения
реальных идей, сколько за счет вольного или невольного искажения реальности
этих предполагаемых реальных идей...
Все то, что мы только что частично обсудили лишь в некоторых из
его разделов, и составляет тот благородный фонд идей, откуда мы
черпаем все наши интеллектуальные богатства. Здесь человеческий разум
часто поступает так же, как поступали в свое время иные властители.
Он пускает в обращение медные и латунные монеты, отчеканенные на
нескольких философских и теологических монетных дворах, и поднимает
цену золота и серебра сверх их номинальной стоимости. Однако успех
этого начинания во многом одинаков в обоих случаях. В различных
философских школах, как и в разных государствах, подделка сходит с рук,
только никто от этого не становится богаче...
Поскольку наши сложные идеи суть лишь совокупности простых идей,
зачастую ничем не связанных, помимо той связи, которую устанавливает
между ними наш разум, нам довольно легко будет проникнуться
пониманием всей трудности задачи удержания их в памяти, стоит только чуть-
чуть поразмыслить над слабостью памяти и, если позволено так
выразиться, капризным характером этого свойства разума, еще до того, как
нам придется осознать это простым повторением опыта. Идеи, которые,
казалось бы, прочно засели в ней, начинают стираться почти сразу же
вслед за их возникновением. Они то и дело ускользают от нас,, меняют

О природе, пределах и сущности знаний
261
свои очертания; и если бы предметы, возбудившие одни из этих идей,
часто не возобновляли бы их, не обладай мы властью вновь вызывать
в памяти другие идеи еще до того, как они безнадежно отдалились из
нашего сознания, мы утратили бы наши простые и более сложные идеи,
в то время как все наши понятия смешались бы и исчезли во тьме.
Разум тем самым стал бы чем-то вроде канала, по которому идеи и
понятия уплывали бы из бытия в небытие.
Но наш случай не столь безнадежен. Идеи часто обновляются, мы
можем вызывать их в памяти, когда нам заблагорассудится. Однако есть
различие между возобновлением и вызыванием в памяти... Если идеи
возобновляются при появлении объектов, которые поначалу и возбудили
их в разуме, они предстают такими, как они есть. Если же мы вынуждены
вновь вызывать в памяти сложные идеи, то это не то же самое.
Например, идеи и понятия смешанных форм и отношений, к которым иногда
прибегают философы, но к которым в остальных случаях разум едва ли
когда обращается, могут подвергнуться некоторым изменениям даже тогда,
когда они с готовностью вновь вызываются в памяти, хотя такое
изменение, возможно, менее ощутимо как раз благодаря этой готовности
разума призвать их вновь. Но когда это происходит трудно, когда их
приходится как бы затаскивать назад — медленно, по частям и частичкам,—
неудивительно, что они изменяются гораздо больше. В таких случаях они
некоторым образом заново составляются и, хотя само по себе это может
быть к лучшему или к худшему, важно, что они меняются, и каждое
изменение в них порождает некоторую неопределенность и путаницу в
наших рассуждениях. Так это и происходит, если задача связывать
воедино и сохранять в определенном порядке не только простые идеи, но и
бесчисленные собрания простых и сложных идей, а также бесчисленные
сочетания этих последних в понятия возлагается на столь слабую
способность, каковой является свойство удержания, или память.
Чтобы как-то обозначить все идеи и все наши понятия для нас самих
и других, равно как и для помощи памяти во время раздумий и
рассуждений, им даются имена. Приписанные сложным идеям, эти имена, или
названия, подразумеваются как узлы, по весьма удачному образному
выражению Локка, связывающие воедино каждый конкретный пучок идей;
в этом отношении они не только полезны, но и необходимы. Случается,
однако, и так, что имена отнюдь не приводят к таким последствиям, но
зачастую оказывают воздействие, прямо обратное этому. Сохраняя имена
сложных идей и понятий, мы полагаем, будто сохраняем сами эти идеи
и понятия; однако идеи и понятия сдвигаются и изменяются, тогда как
имена остаются неизменными...
Так это имеет место, когда мы рассуждаем сами с собой. Но стоит
нам вступить в рассуждения с другими, как трудности удваиваются,
потому что, помимо необходимости постоянно сохранять определенность
в наших собственных идеях и понятиях, мы нередко сталкиваемся с
дополнительной трудностью передачи и всегда — с трудностью постоянного
сохранения той же самой определенности в идеях и понятиях, которые

262
Письма об изучении и пользе истории
сообщает нам собеседник. Так обстоит дело с нами, так обстоит дело с
каждым, кто в свою очередь сталкивается в качестве объектов
рассуждения со смешанными формами и отношениями и, до некоторой степени,
даже с субстанциями. Хоры птиц, которые поют и свистят, или кричат;
стада животных, которые блеют или мычат и ревут друг на друга,
содержат столько же смысла и передают его столь же хорошо. По крайней
мере, я так полагаю, ибо могу утверждать что-либо лишь в отношении
собственного вида. Все они, по-видимому, имеют идеи, причем передают
их, насколько можно судить, с большей определенностью, чем люди; все
они, вероятно, вкладывают в свои шумные беседы некоторый общий
смысл. Но ни у кого из них нет той строгости, упорядоченности и связи
между идеями и понятиями, без которых не может быть осмысленного
общения.
Таков обычный ход беседы, таково привычное общение людей друг с
другом...
Можно сетовать на несовершенства человеческого разума, можно
упрекать тех, кто не уделяет внимания формированию и сохранению своих
идей и понятий со всей точностью, необходимой для превращения их в
материалы знания, а не заблуждения. У нас есть полное право быть
нетерпимыми к тем, кто в поте лица своего стремится сделать открытие
истины недостижимым, увековечить противоречивость и извратить смысл
и предназначение языка. Я предпочитаю невежество такой учености ...и
клубные споры, где им не дают возобладать, дискуссиям в академиях
и университетах, где их господство безраздельно.
Именно в таких местах, воистину, а также везде, где метафизика и
теология возведены в науки, искусство полемической ловкости рук
практикуется с наибольшим произволом, проворством и успехом. Идеи
телесной субстанции не столь подвержены изменениям и не столь беззащитны
перед лицом хаоса и путаницы вследствие дурного обращения со словами,
как те идеи, что имеются или, точнее говоря, должны бы иметься у нас
в отношении мыслящей субстанции. Каждая сложная идея любой телесной
субстанции не представляет собой одного и того же строго определенного
набора простых идей в рассудке каждого человека. Но рассудок каждого
сводит воедино их качества, наиболее доступные для восприятия разумом,
т. е. те, что наиболее очевидны для нас в силу их назначения и
употребления, которые в наибольшей степени им присущи и в достаточной
степени отличают их от других...
Положение, однако, разительно меняется, когда мыслящие субстанции
становятся объектом нашего размышления и когда философы, уповая на
некую предполагаемую науку, тщатся не только одухотворить
определенным образом материю, если вы позволите мне так выразиться, и
рассматривать формы, отвлеченные от всякой материи, внетелесные сущности и
воспринимаемые разумом естества, но и рассуждать и высказываться
догматически о нематериальных духах, например, производить на свет души,
в количестве, им потребном,— души для мира, для людей, для всех
прочих животных, а заодно и для растений; души рациональные и иррацио-

О природе, пределах и сущности знаний
263
нальные; души нематериальные и души такой тонкой организации, что
они вплотную приближаются к нематериальности, оставаясь все же
материальными. Все эти идеи и понятия, равно как и все те, что
формируются относительно них,— дурно определяются ими и, следовательно,
дурно сохраняются. Неясные в своем происхождении, они обречены на
непостоянство в последующем развитии и изменчивость в употреблении
их философами и богословами. Наши идеи телесных субстанций,
несомненно, слабы и поверхностны и по сути своей не могут проникнуть в
сущность даже какой-либо одной частной субстанции, однако могут все
же проникать достаточно глубоко, чтобы мы могли применить их
сообразно своим целям: что касается этой целесообразности — да нет! даже и
несколько шире — вся система телесных субстанций лежит доступная нам.
Эти субстанции-критерии подвластны нам; по ним мы выверяем,
исправляем и сохраняем с точностью в наблюдении и опыте, по мере их
приобретения, существенные признаки наших идей о них. Но вот когда мы
переходим от физики к тому, что принято называть метафизикой, и
притязаем на знание общих естеств и нематериальных сущностей, разве не
притязаем мы тем самым ни больше, ни меньше как на общее знание
там, где не в наших силах обладать даже знанием частным, которое
называется частным по праву, и не притязаем ли мы на частное знание
там, где не обладаем ни единым кри-герием для проверки, исправления
и сохранения всех идей и понятий, которые мы сводим воедино, дабы
выдать это составленное нами нечто за частное знание? Ведь
единственный имеющийся в нашем распоряжении критерий нематериального духа —
это наш собственный дух. Идея мысли, данная нам в отражении, столь
же отчетлива, сколь и наша идея протяженности, данная в ощущении.
Идеи, которыми мы обладаем в отношении некоторых немногочисленных
форм мышления, столь же отчетливы, сколь бытующие у нас идеи
бесчисленных форм протяженности. Настолько, значит, простирается
критерий, по которому нам предоставлено судить о нематериальных духах,
которые нам угодно создавать. Я называю их созданиями метафизики
и теологии, каковыми они поистине и являются, если рассматривать их
как отдельные, отличные друг от друга субстанции. Все духи —
гипотетичны, за исключением бесконечного духа, Высшего Существа. Но как
же ограничен этот критерий, если он не простирается шире и не
поднимается выше узких границ, в пределах которых нам дано воспринимать
действия нашего разума! Они дают большой простор воображению, но
крайне скудные средства познания...
Однако все это — неудобства, которых поборники истины могут легко
избежать — ведь мы отнюдь не обязаны быть метафизиками или
богословами. Существует, тем не менее, иное неудобство, которого так просто
не избежать,— в отношении предметов более реальных и потому более
важных, нежели те, что известны под именем предметов метафизических
или теологических. Неудобство, о котором я намерен вести речь,
проистекает из трудности сохранения в неизменном виде некоторых наших идей
и понятий, пусть даже строго определенных, правильно выведенных из

264
Письма об изучении и пользе, истории
природы вещей, испытанных и апробированных по их надлежащим
критериям. Математические, равно как и умозрительные идеи и понятия,
создаются разумом, и хотя разуму они подсказаны чувственно
воспринимаемыми вещами, тем не менее и те, и другие являются, собственно,
созданием разума, и в разуме они продолжают использоваться в качестве
архетипов. До этого предела и те, и другие — явления одного и того же
порядка. Но далее пойдет речь об их различии, в высшей степени
значительном как само по себе, так и в своих последствиях. Математик
может в любую минуту призвать свои чувства на помощь интеллекту;
заставляя свои представления стать объектами своего зрения, как это имеет
место, когда он чертит диаграммы, которые являются их копиями на
бумаге, он не только последовательно строит сам, но и в состоянии
передать окружающим доказательства, которые он не мог бы ни построить,
ни сохранить, уповая лишь на силу своих умственных способностей, ни
объяснить другим с помощью слов. Слова — это знаки, а не копии идей.
Идея — например умозрительная — может существенно измениться, в то
время как знак, который обозначал ее до этого, может обозначать ее и
после, не вызывая во всех случаях немедленного восприятия этого
изменения разумом. Однако стоит любой идее, внешне видимую копию
которой мы держим перед глазами, претерпеть хотя бы малейшее
изменение, как оно будет моментально воспринято, т. е. определяющий
признак идей, которые ум не в состоянии удержать, сохраняется, таким
образом, одним из наших чувств. Вот почему умозрительные идеи и
понятия, копии которых создать невозможно, не связанные в разуме воедино
с приписанными им именами ничем, помимо удерживающей способности
разума, и не способные быть ничем обозначены, кроме как звуками,
ничем с ними не сходными, обязательно должны проявлять неустойчивость
и изменчивость, порождая все те разнотолки, распространяя все то
непонимание и давая повод для всех тех мошеннических проделок, о которых
я говорил выше.
Утверждают, будто определения способны предотвратить или излечить
это зло и будто с их помощью умозрительное знание может занять место
«в ряду наук, способных к доказательству». Я готов признать, что
можно доказать самые первые, великие принципы естественной религии и
что изобретательный ум может стать до того искусен, чтобы оправданно
применять их в некоторых частных случаях. Но я не верю в
возможность настолько твердо закрепить и сохранить слова, обозначающие
умозрительные вещи, в их точном значении, чтобы всегда можно было
распознать с отчетливостью и единообразием их соответствие идеям и
понятиям, которые они призваны обозначать... Идеи и понятия добродетели
и порока, определенные очень отчетливо, зачастую смешивались
схоластами и казуистами, приводя к последствиям поистине чудовищным. Но
никогда еще ни один математик не перепутал понятие треугольника с
понятием квадрата либо квадрата с кругом.

О природе, пределах и сущности знаний
265
РАЗДЕЛ V
Я тем более подробно толковал о сложных идеях и понятиях, что
именно они, а не простые идеи, хотя последние и есть первейшие основы
всех наших знаний, тем не менее, повторяю, именно сложные идеи и
понятия, в которые они сводятся самой природой, либо мы их сводим
деяниями нашего разума, суть те более непосредственные и готовые
основы, которые стремимся мы превратить в устои общего знания. Не
будь их, оно было бы недостижимо даже в той степени, в какой это
необходимо для удовлетворения наших потребностей. Но если эти
представления и понятия столь ограничены природой, если мы часто должны
ограничивать их сами по своему разумению, дабы позволить им с еще
большей верностью производить подлинное знание; если в тех же самых
пределах они столь подвержены небрежностям в образовании,
изменчивости в сохранении и неопределенности при передаче, то все эти
соображения являют собой достаточные основания, чтобы повергнуть ниц
гордыню философов и разоблачить тщеславие во многом надуманной науки.
Но эти основания зазвучат с еще большей силой, если к предыдущим
соображениям прибавить следующие. Урок природы, как я его назвал,
т. е. сведения и указания, получаемые нами в* ходе наблюдения за
строением наших физических и умозрительных систем, а также
состоянием и ходом развития вещей, существующих в них постоянно и
временно, приводит в конце концов к образованию наших сложных
представлений и понятий. Когда же природа предоставляет нас самим себе, нам
ничего иного не остается, как руководствоваться в нашем дальнейшем
восхождении к общему знанию ее подражанием, т. е. воображением;
и если уж наши ноги то и дело разъезжаются, если мы скользим и
спотыкаемся, готовые вот-вот сойти с дороги и брести куда-то в сторону,
когда сама природа выступает нашим поводырем, то мудрено ли, что все
эти несчастья приумножаются, когда у нас нет иного проводника, кроме
воображения, что низводит нас до попыток уловками восполнять
естественное несовершенство. Да, такова истина: чем дальше заводит нас
собственное воображение, чем дальше мы стремимся оторваться в своих
мыслях от тех оригиналов, посредством которых природа, запечатлевая
в рассудке сложные идеи о том, что действительно существует, и
предполагая идеи и понятия о том, что может существовать, насыщает
сведениями и поучает разум, тем больше мы будем склонны впадать в
ошибку, формируя у себя неправильные идеи и понятия, сохраняя ненадежно
даже те, которые были правильно образованы, и при всем том полагая,
что обладаем идеями, хотя на самом деле их у нас нет, и что знаем,
каков смысл того или иного высказывания, хотя смысл в нем отсутствует
начисто-
Сколь трудна, более того — невыполнима была бы задача расширения
знаний и передачи наших собственных мыслей другим, если бы мы
оставались полностью скованы частностями и если бы мы не изыскали
способов возмещения этого недостатка, становится совершенно очевидно

266
Письма об изучении и пользе истории
нашему мышлению. Отсюда понятно, почему разум стремится, не щадя
сил, обобщать эти представления, начиная с тех, которые ему наиболее
знакомы, переходя со временем к тем, которые менее знакомы, и ни на
миг не успокаиваясь, пока не сможет доискаться средств и способов
наилучшего понимания своих идей в их совокупности и наилучшего
обозначения их при передаче другим. Сложные идеи образуются путем
объединения простых идей, ничем не связанных и никак не относящихся
друг к другу, помимо тех связей и отношений, которые устанавливает
между ними разум. Сходным образом попытки создать общие идеи или
понятия сводятся к стремлению совместить в единой совокупности
разнообразные идеи и понятия, связанные друг с другом либо отношением,
либо подобием. Природа оказывает свое содействие в первой из этих
операций, поэтому мы производим или можем производить ее с
заведомым успехом. Но она представляет нам ничтожную помощь либо никакой
помощи вообще в последнем случае, и тогда попытки наши остаются
втуне! Она показывает нам людей, но не человека вообще. То же самое
можно было бы сказать и о всех прочих субстанциях.
Она показывает нам, либо мы образуем сами, представления о
конкретных фигурах, но ни она не показывает, ни мы сами не в состоянии
образовать никакой идеи фигуры вообще, как не можем создать и общей
идеи о частных видах фигур — не более, чем нам дано создавать общие
идеи о субстанции или каких-либо частных видах субстанций. Еще раз:
природа показывает нам частные действия и примеры поведения людей
в отношении друг друга, или мы образуем в своем разуме идеи таких
частных действий и примеров поведения и отзываемся о них как
праведных или неправедных; но она не показывает, и нам не дано построить
идеи духовного и бездуховного вообще — мы не можем создать какой бы
то ни было общей идеи этих частных видов праведного и неправедного.
Разум произвел бы на свет все эти создания, если б мог, но он лишен
этого естественного свойства, и тогда правильно и уместно полагаться на
воображение, дабы заставить частные идеи служить цели создания идей
общих, возводя их в разуме в ранг архетипов, и обращать частные идеи
в общие, включая их в определения, которые мы называем архетипами
частных видов.
Таким путем знание, частное от природы, становится до некоторой
степени общим с помощью воображения...
Далее следовало бы отметить, что разум стремится к самой высокой
степени обобщения имеющихся у него простых идей, но отнюдь не
сложных идей субстанций, коль скоро простые идеи, выступающие как
составные части сложных, обобщены, и люди вдруг решили, что нет более
необходимости ни в обобщении этих сложных идей, ни в том нечто, о
котором у них есть лишь смутное представление, подсказанное разуму
всеми их ощущениями,— в идее субстанции, которой внутренне присущи все
те чувственно воспринимаемые качества, что порождают простые идеи.
Поэтому, пользуясь языком философии, в случае простых идей мы
употребляем не только конкретные, но и абстрактные выражения, говоря,

О природе, пределах и сущности знаний
267
например, не только, что молоко или снег белые, но и о белых вещах
вообще, обозначая их абстрактным термином «белизна»...
Что же до субстанций, то здесь разум в своем воображении не
заходит столь далеко, хотя ему и не чужды такого рода попытки — по
мере того, как мы растем, набираясь наблюдений и опыта,— приблизиться
к общему знанию. Ребенок, лепечущий о папе и маме, хлебе и тарелке,
становясь старше, начинает говорить о мужчинах и женщинах, лошади
и собаке, а вскоре после этого и о животных вообще...
С той же осторожностью, которую необходимо соблюдать, когда
разум обобщает имеющиеся у него простые и сложные идеи субстанций,
надо подходить, проводя, кстати, то же самое разделение на общие и
отвлеченные идеи, к использованию слов для обозначения наших идей
форм и отношений. Так, мы говорим не только, что та или иная
фигура — треугольник, но и рассуждаем о треугольности. Мы говорим не
только, что такое-то действие справедливо, но и рассуждаем о
справедливости. Мы не только говорим, что такие-то вещи похожи или подобны,
но и рассуждаем о сходстве или подобии. И тем не менее мы не обладаем
никакими идеями таких общих естеств, отвлеченных от всех частных
идей, которые, как мы предполагаем, в них различаются. Эти слова:
треугольность, справедливость, подобие — вызывают в уме некоторую
частную идею или понятие каждого вида, или смешение частных идей и
понятий, как говорилось выше в отношении субстанций. Никакого другого
понятия или идеи они не вызывают.
И все-таки различие между этими двумя случаями огромно. Наши
идеи и понятия форм и отношений являются порождениями разума.
С другой стороны, мы не можем образовывать никаких идей и понятий,
которые не являлись бы частными в целом ряде их видов, и потому в
нашем разуме не содержится никаких идей и понятий, отвлеченных и
отличающихся от всех частных идей и понятий каждого вида, которые
были образованы разумам; но поскольку подлинной сущностью каждой
частности является образованная умом частная идея или понятие, мы в
состоянии точно выявить с помощью определений и свести в суждения
их общую природу, т. е. то, что каждая идея или понятие обязаны хотя
бы частично позаимствовать и действительно заимствуют для того,
чтобы быть идеей или понятием именно такого вида, другими словами, быть
тем, что оно есть. Я не знаю и потому не могу ни определить, ни
выступить с суждениями относительно субстанции вообще или подлинной
сущности какой-либо частной субстанции, а следовательно, тех способов
и тех их качеств, благодаря которым они могут порождать простые и
общие идеи, мною от них получаемые, я не могу так поступить и в
отношении соответствия, если таковое имеется, между всеми этими идеями
и их архетипами. Но я знаю и могу определить подлинную сущность
всех треугольников: ее-то я и называю треугольностью. И хотя я лишен
какого бы то ни было представления о треугольности, «выведенного со
старанием и умением из нескольких разновидностей треугольников и
представленное разуму независимо от них», я знаю, что только это оп-

268
Письма об изучении и пользе истории
ределение: «пространство, заключенное между тремя линиями,
пересекающимися под тремя углами»,— содержит в себе подлинную сущность
каждого частного треугольника, идеей которого я обладаю...
Точно так же мне известна общая природа, подлинная сущность
справедливости, которую я в состоянии определить в предельно ясных
суждениях, хотя я и не в состоянии сформировать никакой общей идеи
или понятия справедливости, отвлеченного от всех частностей, но и
содержащего их все. Она, конечно же, состоит не в том, чтобы поступать
так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой,— так правильнее было бы
определить скорее великодушие, нежели справедливость,— что должен
признать всякий, кто задумается над постоянно действующей силой и
несправедливостью, подчас свойственной себялюбию. Справедливость же
состоит в признании за каждым права на то, что ему принадлежит,—
если речь идет о собственности; чтобы обходиться с другими соразмерно
естественной сообразности или несообразности вещей,— если речь идет
не о собственности, равно как и ряд иных четких понятий, которые
в своей совокупности и составляют определение, если только можно
назвать определением простое перечисление частных понятий, а это и есть
все, что в наших силах, если мы собираемся объяснить общую природу
справедливости, о которой я и могу воззвать к каждому, кому приходилось
тщательно обдумывать сей предмет.
Итак, зная общую природу и подлинную сущность сходства, я могу
объяснить его, сославшись на очень простое определение, ибо оно
целиком состоит в отношении, которое вытекает из внешнего единообразия
вещей существующих отдельно друг от друга. И все-таки я не владею
ни общей идеей, ни понятием об этом отношении, отвлеченным от всех
моих идей вещей, именно так между собой связанных.
Какое же движение вперед на пути к общему знанию позволяет
осуществить нам этот прием, изобретенный воображением разума?
Кое-какое, хотя и не то, которое хотелось бы философам. Мы не в состоянии,
посредством какого-либо из свойств разума составить идеи общей
природы и сущностей, которые не существуют и не могут существовать
отдельно от частностей, и все-таки будет известным шагом вперед постичь,
рассматривая их все вместе и одновременно, огромное количество
частностей, присвоив общие имена тем нескольким множествам — если мне
позволено применить этот термин,— на которые разум распределил все свои
идеи и понятия...
Как будто бы я не сказал ничего, что не было бы очевидным и ясным,
и все же почти во всем, мной сказанном, я противопоставил себя
величайшим именам в философии. Однако в тех случаях, когда должно им
противоречить, когда человек обязан отвергнуть интуитивные знания, нет
места колебаниям.
...Бэкон, Декарт и Локк очистили эту область знания от
многочисленных сорняков, но ее может вновь захватить новая поросль, выросшая из
старых корней, которые великие либо не потрудились вырвать, либо
помогли сохранить. Метафизика может не только удержать, но и укрепить,

О природе, пределах и сущности знаний
269
расширить свою империю. Высокомерное сумасбродство Платона и
помпезная болтовня Аристотеля могут вновь распространиться по свету с
не меньшим, чем прежде, успехом, насаждаемые теми корпорациями ученых
и философскими школами, которые заслужили в свое время название
достопочтенного бедлама...
Гоббс говорит где-то, что слова — это игральные фишки умных людей
и деньги глупцов. Замечание — справедливо, выражение — метко.
Понятия и идеи — это деньги умных людей, они ими расплачиваются, однако
записывают и подсчитывают их в словах, т. е. в валюте глупцов. Но
тем не менее столь трудно духовное общение, столь узок
интеллектуальный фонд, что даже умнейшие из людей нередко вынуждены
использовать свои деньги, как фишки, а фишки вместо денег — однако без
потерь в первом случае, без шарлатанства во втором. Можно было бы
сказать, что мы делаем первое, т. е. используем имеющиеся у нас деньги,
как фишки, когда применяем идеи одного типа для обозначения и
выявления идей другого типа. Мы как бы используем в этом случае
платежеспособные и находящиеся в обращении деньги одного вида для
подсчета и записи суммы, подлежащей выплате в деньгах иного вида,
и так происходит каждый раз, когда мы пользуемся фигурами или
образами, а они столь тесно и неразрывно вплетены в ткань языка, что
составляют, пожалуй, большую часть наших рассуждений, во всяком
случае, большую, чем обычно считается...
Образность выражения — это своеобразный стиль поэтов или
племени, наиболее тесно к ним примыкающего,— ораторов...
Но помимо — как повелось у поэтов — несколько расточительного
пользования образами, на что, впрочем, они имеют полное право, помимо
ораторов, которые пользуются или должны бы бережливее пользоваться этим
искусством разума, есть и другое его применение, к которому могут
прибегнуть и на самом деле подчас прибегают самые строгие
авторы-философы как в своих размышлениях, так и в своих произведениях;
применение, которое, если оно и не служит к увеличению знаний, служит, без
всякого сомнения, их облегчению и распространению. Всякий, кто
способен размышлять (ибо каждый человек и даже, возможно, животные
думают), не мог не заметить, что разум напрягает все свои силы — память и
воображение среди прочих — не только с целью формирования мнений или
получения знаний, но также и для того, чтобы представить предмет
мнения или знания в наиболее полном и ясном свете ради собственного
удовлетворения, а также ради легкости в передаче этих мыслей другим
умам в том же порядке и с той же энергией, с которой некогда сам
постигал их...
Если бы возникла необходимость представить наши понятия взору
других с нескольких точек зрения и в большом разнообразии
выражений, то почему бы, в самом деле, на рассматривать их посредством
образности?..
Что такое столкновение представлений? Какова та цепь, что связует с
помощью опосредствующих идей — ее звеньев — более отдаленные друг

270
Письма об изучении и пользе истории
от друга идеи, как не образная речь? Чем же еще, как не образами,
являются те объятые сном видения, которые как бы пробуждаются и
превращаются в явь актом разума? Что же еще, как не образы, есть
картины, запечатленные в нем, однако написанные выцветающими
красками, те изображения, которые испепеляет в прах пламень
лихорадочного горения? Все это образы, настолько необходимые в передаче
мыслей, по крайней мере, что они вплетены во внутреннее строение языка.
Не будь у нас избирательной способности, мы и в повседневных
разговорах и в заурядных жизненных делах были бы вынуждены часто ими
пользоваться; но они куда более необходимы, когда речь идет о вещах
более трудных для понимания, более отвлеченных от чувственно
воспринимаемых объектов...
Одному богу известно, как тесно слиты между собой внешние и
внутренние чувства, которые воспринимаются единым общим восприятием,
хотя объекты их и различны и хотя последнее вызывается первым и
ограничивается им. Все, чем это можно было бы объяснить, уже
сказано. И тем не менее утверждать, что нет никакого иного источника идей,
кроме ощущений, значит утверждать что-то в высшей степени заведомо
ложное, ибо — поясняя то, чего мы уже касались или на что, по
крайней мере, намекали,— наши идеи мысли столь же определенны и четки,
как и идеи протяженности или твердости; идеи внутренних
способностей, их действий и форм мышления столь же ясны и однозначны, как
и идеи свойств, действий и видоизменений самого тела. Будь это иначе,
у нас вообще не было бы интеллектуальных идей, потому что идеи, если
их невозможно представить в мышлении без помощи телесных образов,
совершенно определенно не являются таковыми. Но хотя телесные образы
никоим образом не участвуют в образовании интеллектуальных идей, они
очень активны, более того, играют главную роль в передаче этих идей.
Я говорю «главную роль» и не больше лишь потому, что некоторые из
них обозначаются и без помощи телесных образов, говоря, что мы
воспринимаем, выявляем, выделяем, сопоставляем и сравниваем наши идеи,
мы также говорим, помимо этого, что думаем и что знаем. Первые
выражения, наряду с множеством других, берутся извне и употребляются
образно в применении к внутренним ощущениям. Последние — и всего
несколько других — вероятно, обозначают непосредственно, т. е. без
посредства какого-либо образа, интеллектуальную идею, которую они и
призваны обозначать.
Если, мы спросим теперь, как же все это может происходить,
правильный ответ представляется достаточно очевидным: благодаря тому типу
воображения, которое опыт подсказал разуму. Критерии идей внешних
вещей лежат в самих этих вещах. Тело — архетип телесных идей, причем
этот критерий является общим для всего человечества. Однако
интеллектуальные идеи, не имея чувственно воспринимаемого критерия, не имеют
и критерия общего. Тот, кто получил первые идеи протяженности и
твердости и вслед за этим изобрел слова для них, мог объяснить их
смысл, лишь апеллируя к чувствам других людей. Однако он не мог

О природе, пределах и сущности знаний
271
посредством того же самого, краткого и простого метода передать свои
идеи рефлексии другим, не мог объяснить ощущением смятения своего
ума при восприятии этих идей, как не мог потом описать, какие
действия с ними производил его разум. Тогда он позаимствовал телесные
образы для их выражения и стал в образном стиле рассказывать об их
восприятии, выделении и т. д. Только так и можно понять, каким
образом люди пришли к употреблению телесных идей по большей части
при объяснении интеллектуальных явлений, а зачастую и как пособника
даже в собственных размышлениях по их поводу.
Прием образности был изобретен обоснованно и применен с пользой.
Однако вскоре прием превратился в трюк, как только философам пришло
на ум исповедовать науку, которую они были неспособны постичь.
Именно тогда-то они и стали употреблять в числе прочих уловок абсурдное
толкование образов, не выражавших более никаких реальных идей, да и
вообще ничего, помимо философских сновидений и причуд не в меру
разгоряченных умов. Та же практика сохранилась с тех далеких времен
и по сию пору... Теперь же она начинает отставать от века. Люди
требуют ныне чего-то более реального, чем образ, более точного, чем
аллюзия, более конкретного, чем метафизические абстракции. Философы
могут продолжать писать сколь угодно возвышенно о пневматике и
доктрине духов — их будут читать ради развлечения, подобно прочим авторам,
пишущим о вещах фантастических, и откладывать в сторону, как только
уму представится нечто более достойное внимания...
Простым людям можно бы и удовольствоваться этим, коль скоро
удается извлечь наибольший толк из общения, которое, как они могут
заметить, установилось в их природе между чувством и интеллектом, и в
своих изысканиях по поводу ума доходить до нескольких общих
понятий — но отнюдь не дальше, — которые были бы оправданы интуитивным
наблюдением. По мере того, как это происходит, а также в процессе
передачи их интеллектуальных идей другим, они могут пользоваться и
телесными идеями, подчиняя то немногое, что им известно о теле, тому еще
меньшему, что им известно о разуме. Этого, несомненно, достаточно для
вульгарных душ, стесненных рамками материальных обителей, в
которых их давит тяжелым бременем атмосфера и губит неистовство
восточных ветров. Но этого недостаточно для тех, кто вознесен над всем
вульгарным,— метафизиков по природе и богословов милостью господа.
Эти люди более сведущи в сущностях, воспринимаемых скорее разумом,
нежели чувством, в мире интеллекта, где им суждено блуждать, нежели
в том материальном мире, существование которого они подчас отрицают.
Поэтому-то и кажется, что им было куда легче в свое время изобрести
метафизический язык, чем продолжать и дальше пользоваться
словами, которыми уже обозначены идеи, столь же от них далекими, как
идеи тела от идей духа. Поэтому же человечество, которое эти
философы столь великодушно берут на себя труд поучать, неизмеримо
выиграло бы, окажись они способны с помощью такого языка представить свои
возвышенные концепции в прямом и ясном свете, а не в том изломанном

272
Письма об изучении и пользе истории
полусвете, который доходит до них отраженным от образов, которые им
чужды...
Истина состоит в том, что если бы эти хваленые мастера не презирали
вульгарный язык и строили свои интеллектуальные схемы из телесных
идей, то вряд ли они смогли бы сказать что-нибудь большее, чем любой,
кто изучает собственный разум с пристальным вниманием, мог бы узнать
и без их помощи. Они отнюдь не стесняют себя и не останавливаются перед
использованием идей, которые выводят из тела и применяют к разуму,—
более того, единственно с помощью этих идей им и дано расширять свой
кругозор и якобы возвышаться... Не следует, впрочем, дивиться их успеху,
если учесть, что даже самые велеречивые из поэтов, такие, например, как
Ариосто, которые беспрестанно блуждают по ту сторону границ
природы — там, куда поведет их необузданное воображение,— иногда смягчают
наиболее кричащие из абсурдностей под маской образов. Пораженный ими,
разум становится внимательным к ним, останавливает на них свое
внимание и скорее предполагает их конкретное применение, нежели его
исследует.
Поскольку речь идет только о развлечении, а не поучении, постольку
это простительно с обеих сторон, т. е. со стороны автора и со стороны
читателя. Но в более серьезных работах, где один пишет для того, чтобы
поучать, а другой читает, чтобы научиться, это непростительно ни тому,
ни другому. Ни одному из них. Таким образом, одно правило должно
неуклонно соблюдаться — правило приятия или неприятия образов
соответственно их оправданности или неоправданности в данном конкретном
применении. Применение — вот единственный критерий. Метафизикам и
богословам, которые своим употреблением образов и сравнений
превратили их в явления с далеко идущими последствиями, следует иметь в
виду, что последние наиболее уместно использовать в том же качестве,
что и лак на картине. Как художника, который лакировал бы чистый
холст, тут же признали бы сумасшедшим, так и их следует подвергнуть
такому же порицанию или даже более строгому, если в какой-то
момент покажется, что они, не имея в своем уме четких и строго
определенных идей насчет интеллектуальных тем, а также духовных сущностей
и действий, воспользовались под предлогом объяснения их целым рядом
иных идей, заимствованных от объектов чувств. Но даже и тогда, когда
в разуме у них действительно имеются такие идеи, им все равно следует
помнить, что образы и сравнения — всего-навсего лак. Им и не следует
пользоваться, дабы изменить интеллектуальную картину, а только лишь
с целью придать ей больший блеск и позволить лучше ее разглядеть
Интеллектуальные идеи и понятия, бытующие в уме философа или
богослова, должны приводить их к созданию образов, а эти образы в
свою очередь должны привести всякого, кто их изучает, к этим
интеллектуальным идеям и понятиям. Если же они ведут его куда-то еще,
причем это происходит непринужденно, почти неощутимо, значит эти
образы неправильны и он волен с полным правом заключить, что данный
философ или богослов и сам не имел этих идей и понятий в своем

О природе, пределах и сущности знаний
273
разуме. Так вот, первое из этой цепи событий — глупость, а второе —
чистое мошенничество. Образы вообще, равно как и фигуры речи и все
прочие, не являющиеся прототипами строго определенных вещей,
недостойны разумно мыслящих существ; образы, не имеющие прототипов, есть
ничто, даже хуже, чем ничто, ибо они — сплошная ложь, поскольку
претендуют на обозначение чего-то реального, в то время как ничего
реального не существует...
Итак, когда философы прибегают к простым и четко определенным
идеям, не фантастическим, а реальным, когда они строят свои
рассуждения на принципах, справедливость которых очевидна, а не на принципах,
которые в лучшем случае сомнительны, я понимаю их и без крайне
напряженных усилий разума. Но если они поступают по-иному, я не теряю
напрасно времени в неблагодарных потугах понять их... Во всех
аналогичных ситуациях я склонен уподобиться старому академику — не
современному скептику,— который в данном случае предстает догматиком.
Никто, ни один человек не заставит меня следовать за собой в
сторону от столбовой дороги простого здравого смысла. Следуя по этой
дороге за философом, я еще могу прийти к подлинному знанию, ибо
обыкновенный здравый смысл не исключает необыкновенных открытий в
поисках истины. Однако философ зачастую сходит с этой дороги, в то время
как человечество — эта безграмотная, неразмышляющая толпа — не в
состоянии далеко продвинуться на этом пути. Это и есть две крайности,
которые иногда сводят людей вместе. Разница состоит всегда в их
приобретениях и привычках, но отнюдь не всегда в их природных способностях.
Рассудок одного не столь развит и изыскан, как рассудок другого. Однако
воображение обоих склонно иногда возбуждать и приводить в состояние
сильного волнения их обоих. Пока философ прислушивается лишь к
голосу своего рассудка, он всегда будет намного впереди. Но если
воображение увлечет его в сторону, они, вполне возможно, встретятся, и
тогда философ, со всеми его знаниями и силой рассудка, будет вынужден,
пожалуй, поддерживать не только свои собственные домыслы, но и
домыслы самых что ни на есть вульгарных умов.

ИСТОРИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ
АНГЛИЙСКОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ:
БОЛИНГБРОК
Проблема английского Просвещения — во всей ее полноте, исторической
специфике и значимости — еще ждет своего исследователя. Более того,
как ни парадоксально, она до сих пор по-настоящему еще даже не
сформулирована. Впрочем, этот поразительный историографический факт есть
следствие определенного подхода к истории, в соответствии с которым
историческое явление следует изучать прежде всего на материале той
страны, где оно получило наиболее полное, классическое выражение. *
Неудивительно поэтому, что французское Просвещение в такой степени
приковало к себе внимание историографии, что не оставило ей «досуга»
обратить взор к противоположному берегу Ла-Манша, где, как это
общепризнанно, занялась заря того умственного движения, которое достигло
наивысшего расцвета на почве Франции. О том, сколь многим
выдающиеся деятели французского Просвещения обязаны английской научно-
философской и общественно-политической мысли конца XVII — первой
половины XVIII в., неоднократно писали они сами и впоследствии с
большой тщательностью выяснила историография. И хотя изучение
европейского Просвещения на французском материале естественно и вполне
оправданно, тем не менее, прослеживая его эволюцию, необходимо
обратиться к его историческим истокам, в частности к Просвещению английскому,
которое не только в известной мере предшествовало Просвещению
французскому, но и характеризуется рядом исторических особенностей,
позволяющих усмотреть в нем систему sui generis.
К счастью, та грань английского Просвещения, которая в данном
случае нас интересует, освещена в литературе неизмеримо лучше, чем
проблема в целом, хотя и не без значительных лакун и далеко не всегда с
отчетливым сознанием того, что речь идет именно об одном из аспектов
проблемы Просвещения 2. Одним из таких пробелов до сих пор остается
1 См: Berlin /. The Age of Enlightment. New York, 1956; Cay P. The Enlightment, v. 1—2.
New York, 1966; Cassirer E. The Philosophy of Enlightment. New York, 1966; Pomeau R.
L'Europe des Lumieres. Paris, 1966.
2 См.: Black /. B. The Art of History. London, 1926 (Pepr. Ann Arbor, 1959);
Douglas D. С English Scholars (1660—1730). London, 1951; Fox L. English Historical
Scholarship in the 16 and 17 с London, 1956; Stromberg R. N. History in the 18
Century.— «Journal of History of Ideas», v. 12, 1951; Butterfield #. Man and his Past. New
York, 1954; Dilthey W. Das 18. Jh. und die Geschichtliche Welt.—«Gesammelte Schriften»,
III, 1959; Bach R. L. Die Entwicklung der Französischen Geschichtsauffassung im 18 Jh.
Freiburg, 1932.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
275
тема: Болингброк как теоретик гуманистической историографии в
Англии3. Между тем «Письма об изучении и пользе истории» (1735),
несомненно, являются выдающимся памятником исторической мысли
Просвещения первой половины XVIII в.4 Во многом созвучные знаменитому
труду Жана Бодена «Метод легкого усвоения истории» (1566), «Письма»
Болингброка — поскольку речь идет об историческом методе — отличаются
неизмеримо более последовательным рационализмом и религиозным
скептицизмом 5.
От близкой по названию работы соотечественника Болингброка Дего-
ри Уира, созданной в 30-х годах XVII в.6, «Письма» отделены целой
исторической эпохой интеллектуального развития Западной Европы в
целом и Англии в частности. Помимо этого, даже в литературном
отношении работы несопоставимы, как несравнимы блестяще разработанный
оригинальный замысел и скучная компиляция ходовых, «школьных» идей.
Занятием по меньшей мере бесплодным было бы также проводить
параллель между болингброковскими «Письмами», являющимися английским
образцом философского эссе века Просвещения, очень близким по своему
построению к легкой и непринужденной беседе учителя с учеником, с эру-
дитским трудом Лангле дю Френуа, изданным почти в то же самое время7.
Различны не только объем сочинений, но и их цели, структура, характер
аргументации, породившая их культурно-историческая среда,
конфессиональный фон. Перед нами — яркий пример того, насколько
хронологическая близость может в действительности означать историческую
разновременность.
Впервые «Письма» Болингброка в Англии были изданы посмертно,
в 1752 г. Через два года увидело свет первое собрание его сочинений 8.
Если судить по числу оригинальных изданий на родине и переводных
изданий за рубежом, то нетрудно заметить, что из всех работ Болингброка
наибольшей известностью пользовались именно его «Письма»9. И это
8 В 1946 г. в Иельском университете Д. Кох защитила диссертацию: «English Theory
Concerning the Nature and Uses of History 1735—1791», в которую, судя по ее
хронологическим рамкам, включен анализ «Писем» Болингброка. Однако до сих пор работа
эта не опубликована. В 1962 г. Надель объявил, что он предполагает опубликовать
специальное исследование, посвященное этому труду. См.: Nadel С. New Light on
Bolingbroke's Letters on History.— «Journal of History of Ideas», v. 23, 1962. Однако,
насколько нам известно, это намерение не было реализовано.
4 Хотя рукопись «Писем» датируется 1735 г., она увидела свет только год спустя
после смерти Болингброка — в 1752 г.
5 Bodin Jean. Methodus ad facilem Historiarum Cognitionen!. Paris, 1566.
e Weave D. Method and order of reading both Civil and Ecclesiastical History, transl. by
Edm. Bohun. London [1685].
7 Fresnoy Lenglet du. Methode pour etudier l'histoire. Paris [1713].
8 The Works of the Late Right Honourable Henry St. John Lord Viscount Bolingbroke,
v. I—V. London, 1754. Как недавно выяснилось, среди друзей Болингброка задолго
до этого циркулировали экземпляры «Писем» какого-то частного издания,
осуществленного около 1738 г. (см. об этом ниже).
9 В Англии в XVIII в. вышло пять изданий «Писем», в XIX в.— два и в XX в.— одно
(сокращенное) издание (1932 г.). На французском языке первое издание датируется

276
Письма об изучении и пользе истории
естественно, поскольку они, во-первых, отвечали широчайшим интересам
читательской публики, во-вторых, касались общечеловеческих, а не чисто
английских проблем, в-третьих, были облечены в блестящую
литературную форму.
Однако при несомненной популярности «Писем» у современников и
нескольких ближайших к ним поколений читателей бросается в глаза
почти полное равнодушие к ним историографии и истории философско-
исторической мысли. Если одна из этих научно-критических областей и
удостаивала «Письма» своим вниманием, то не иначе и не более как
снисходительно-благосклонным либо демонстративно-пренебрежительным
упоминанием — даже в самых подробных компендиях 10. Между тем, как
выяснено в новейшей литературе, именно Болингброку Вольтер обязан
рядом фундаментальных идей в области философии и методологии
истории, идей, которые весьма усердно изучают,— но уже как идеи
Вольтера — в послевоенное время и. На этой стороне вопроса следует
остановиться подробнее потому, что она не только иллюстрирует превратности
судьбы философско-исторического наследия Болингброка, но и
раскрывает подлинное его значение в истории исторической мысли нового времени.
Известно, что чрезвычайно трудный вопрос о филиации идей — в случае
их поразительной близости — в сочинениях авторов-современников до
сих пор в науке решается двумя способами: 1) формальным и 2)
текстологическим анализом. Наиболее убедительными, разумеется, считаются
результаты первого анализа. Дата выхода в свет сочинения, по крайней
мере, позволяет ответить на вопрос, кто из авторов пришел к данной идее
(или кругу идей) независимо от другого. Поскольку в случае, нас
интересующем, речь идет о мыслителях столь различного плана, а главное — о
литературных именах столь различного калибра, и к тому же о
фундаментальных для историзма Вольтера идеях 12, то полемика о степени
оригинальности последнего развернулась затяжная и ожесточенная. Харн, Блэкк
и др.13, основываясь на тесных связях между Вольтером и Болингброком
(установившихся во время первого визита Вольтера в Англию и в
особенности с момента поселения Болингброка во Франции в качестве
изгнанника), пришли к заключению, что наряду с Бейлем Болингброк сыграл
огромную роль в формировании философско-исторических концепций Воль-
тем же, 1752 годом, что и первое английское издание. Всего в XVIII в. во Франции
было пять изданий. В XVIII в. на немецком языке «Письма» издавались четырежды
(впервые — в 1758 г.). Первое итальянское издание относится к 1770 г., второе — к
1808 г. (Nadel С. Op. cit., о. 552).
10 Fueter Е. Geschichte der Neueren Historiographie. München — Berlin, 1911, S. 349 f.
11 См.: Brumfitt ]. A. Voltaire Historian. New York, 1958.
11 Они включали ответы на вопросы: 1) о пользе истории и целях ее изучения,
2) о способе изучения истории, 3) о главном и второстепенном в истории, 4) об
оценке достоверности античной, прежде всего древнеримской, историографии, 5) критику
ветхозаветной исторической традиции, воспринятой христианством и включавшейся
во все «Всемирные истории» как исторически достоверная их часть.
18 Hum A. S. Voltaire and Bolingbroke. Paris, 1915; Sonet £. Voltaire et l'influence anglaise.
Rennes, 1926; Black J. B. Op. cit.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
211
тера. Этот вывод так мало вязался с установившейся в
буржуазно-либеральной историографической традиции репутацией Болингброка — политика
и мыслителя, что, именуя его «духовным отцом» Вольтера, Блэкк не мог
удержаться от уничижительной характеристики Болингброка как
«философа-дилетанта». Это должно было как бы перечеркнуть ценность того,
что мог позаимствовать у него Вольтер 14.
С другой стороны, Н. Торри, основываясь на формальном критерии,
т. е. на том, что первое издание «Писем» Болингброка появилось только
в 1752 г., т. е. к тому времени, когда философско-исторические воззрения
Вольтера уже полностью сложились, или, выражаясь словами автора,
когда Вольтеру уже «нечему было учиться у Болингброка», пришел к
выводу, что представление, будто мировоззрение Вольтера испытало на себе
сильное влияние Болингброка,— не более чем иллюзия, лишенная каких-
либо реальных оснований 15.
Торри не допускает и того, что Вольтер мог познакомиться с идеями
Болингброка «в устном их изложении», полагая, что связь двух мыслителей
существовала лишь во время первого посещения Вольтером Англии и в
дальнейшем прервалась1в. Правда, признает Торри, Вольтер упоминает
Болингброка гораздо чаще, чем кого-либо из англичан, однако данный
факт сам по себе не может служить свидетельством того, в какой степени
Вольтер считал себя обязанным Болингброку. Это делается в другой связи
и по совершенно иным поводам 17. Однако открытие письма Болингброка
Вольтеру 18 склонило чашу весов дискуссии в другую сторону. Из
письма следует, что Болингброк оказывал, по-видимому, значительное влияние
на направление философских интересов молодого Вольтера, в частности —
знакомя его с Локком и Ньютоном. Разумеется, это письмо не ответило
на интересующий нас более частный вопрос, поскольку в нем не
затронуты исторические проблемы, тем не менее оно окончательно исключило
аргументы, основанные на чисто формальных соображениях о
сравнительной датировке публикаций и т. п. Во всяком случае факт,
показавшийся Торри «всего лишь иллюзией», обрел теперь вполне конкретные
черты.
Наконец, существует еще одна — и, кажется, окончательно решающая
исход спора — возможность объяснить «тайну» неоспоримой близости,
а по ряду вопросов — тождественности—воззрений Вольтера и
Болингброка на предмет и метод истории. Помимо вполне вероятной «устной
передачи мыслей», Вольтер имел возможность познакомиться со взглядами
Болингброка по его же «Письмам», причем вскоре после их создания. Дело
11 Black J. В. Op. cit., p. 3.
15 См.: Torrcy N. L. Bolingbroke and Voltaire. A fictions influence.— «Publications of
Modern Language Assoc», 42, 1927, p. 788.
16 Torrey N. L. Voltaire and the English Deists. New York, 1930, p. 3, 9 f.
17 См.: Torrey N. L. Bolingbroke and Voltaire..., p. 187 ff.
18 См.: Voltaire's Correspondence (ed. D. Besterman), I. Geneva, 1953, p. 245—248;
Collins I. C. Voltaire, Montesquieu, Rousseau in England. London, 1908.

278
Письма об изучении и пользе истории
в том, что, если судить по сохранившимся сведениям о наличии
экземпляров «Писем» у близких друзей автора до их посмертной публикации 18а,
можно предположить, что задолго до этого они были изданы частным
образом во Франции, где Болингброк жил в изгнании. Однако после того,
как один из экземпляров этого издания был обнаружен (в Британском
музее), гипотеза стала неопровержимым фактомi9. Если учесть, что
экземпляр этого издания, по-видимому, находился в руках у поэта Попа,
зарекомендовавшего себя весьма свободным обращением со сданными ему
на хранение рукописями Болингброка, то есть веские основания заключить,
что Вольтер мог познакомиться с содержанием «Писем» задолго до их
посмертного издания. В итоге прав оказался Ф. Энгельс,
предупреждавший еще в середине XIX в.: «А что касается идей, которые французские
философы XVIII века Вольтер, Руссо, Дидро, Д'Аламбер и другие,
сделали столь популярными, то где первоначально зародились эти идеи,
как не в Англии!» И далее: «Никогда не следует допускать, чтобы...
Болингброка и Шефтсбери вытеснили из нашей памяти их более
блестящие французские последователи» 20.
Из сказанного становится ясно, как много идей Болингброка должно
было войти в русло европейской исторической и политической мысли века
Просвещения, но без имени их автора. И только потому, что имя это было
предано анафеме литературными душеприказчиками английского
либерализма XVIII в. и их преемниками — историками либерально-вигской
школы XIX в. (типа Маколея). Длительное господство вигизма в
интеллектуальной жизни Англии оказалось роковым для судьбы
литературного наследия Болингброка, торийского идеолога, немало сделавшего для
разоблачения — разумеется, с позиций своего класса — земельной
аристократии — царства «Золотых мешков», в котором господствует «дух
грабежа и продажности, обмана и коррупции» 21, — оно было по сути предано
забвению.
Случилось так, что Болингброк — практический политик погубил славу
Болингброка — политического писателя; человек с довольно шаткими
моральными принципами — в высшей степени принципиального в своих
воззрениях мыслителя; честолюбец и карьерист оттеснил на задний план
философа, на склоне лет грустно иронизировавшего над порывами и
страстями своей бурной молодости.
Между тем речь идет о политике, который в течение ряда лет
находился на вершине власти и могущества в Англии и в зените европейской
славы, о просветителе, которого крупнейший английский поэт того времени
Александр Поп называл своим «руководителем, философом и другом», о
18а См. Cooke J. Memoirs of the Lord Bolingbroke, v. 2. London, 1833, p. 171. Идеи «Писем»
были выражены уже в «Letters to М. de Pouilly», циркулировавших в рукописи в
20-х годах XVII в.
19 Nadel С. Op. cit., р. 552.
20 См.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 386.
21 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 166. Здесь и далее ссылки даются по
изданию: The Works of Lord Bolingbroke with a Life, v. I—IV. London. 1844.

М. Л. Барг. Болингброк и английское Просвещение
279
мыслителе, под влиянием которого сложилась философская концепция
знаменитого «Эссе о человеке» Попа.
Поначалу может сложиться впечатление, что перед нами своего рода
двуликий Янус, раздвоенная личность. Однако при более глубоком
проникновении в мысли и дела этого человека становится очевидным, что
он — натура удивительно цельная. Все дело в том, что в различные
периоды жизни эта натура проявляла себя по-разному. Но различные
грани ею характера, его этические или политические принципы, его
целевые установки, художественные вкусы, человеческие привязанности,
наконец, манера мыслить и говорить — все это говорит о том, что перед нами
просвещенный аристократ эпохи королевы Анны и первых двух Георгов,
всеми силами ненавидевший новый, буржуазный век и посвятивший свою
недюжинную духовную энергию борьбе против его утверждения в Англии,
а когда убедился в своем поражении,— критике его идеологии,
политических принципов, морали и культуры. Время формирует мыслителя, а
сущность ведущего конфликта эпохи — ту или иную направленность его
интересов. Это общее наблюдение полностью применимо и к данному
случаю. Экономическое могущество и политическое влияние (прежде всего
при дворе) постепенно сосредоточилось в руках финансовой
олигархии — денежных воротил Сити — и к ущербу власти и могущества
земельной аристократии — такова ведущая социально-экономическая и
политическая тенденция эпохи. Против этой тенденции всю жизнь боролся лорд
Болингброк. Ситуация в Англии в первые десятилетия XVIII в.
удивительно напоминает историческую обстановку во Франции столетие спустя,
в период Июльской монархии: расцвет прожектерства, вакханалия
грюндерства, неслыханные биржевые спекуляции (в которых участвуют двор
и правительство), невероятно быстрое сколачивание крупных состояний,
финансовые аферы, влекущие за собой разорение массы мелких и средних
буржуа, коррупция сверху донизу, всеобщее падение нравов. И все
это — на фоне затяжного кризиса дворянства, и прежде всего
провинциального джентри.
«В высшей степени замечательно, — писал К. Маркс, — что со времени
реставрации Карла II до середины XVIII века со стороны лендлордов
беспрестанно раздаются жалобы на падение ренты... Борьба между
денежными людьми и земельными собственниками заполняет — за
небольшими исключениями — все столетие от 1650 до 1750 года, так как
дворяне... к своему крайнему неудовольствию видели, как ростовщики
забирают их в свои руки, а возникновение в конце XVII в. новейшей системы
кредита и государственного долга дало этим ростовщикам возможность
бороться с дворянами в области законодательства и т. д.» 22. Ситуация,
вызванная историческим переломом, глубоким социальным кризисом
уходивших в прошлое классов, отразилась в духовной жизни общества в
различных формах: в философии — в борьбе последователей
материализма Локка, Толанда, Коллинза, Хартли и идеализма Беркли, Батлера, Клар-
См.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. I, с. 372.

280
Письма об изучении и пользе истории
ка; в политической теории — в конституционных битвах парламентских
ораторов и публицистов, вигов и тори, в религиозной сфере — в борьбе
защитников англиканской церкви с религиозным скептицизмом и
свободомыслием, в литературе — в расцвете политической сатиры, с одной
стороны, и в проявлениях раннего романтизма — с другой.
Несомненно также, что сущность указанного конфликта отразилась
прямым и непосредственным образом и в исторической мысли той эпохи —
в столкновении двух мировоззренческих концепций: исторической
концепции торжествующего вигизма — по существу антиисторической,
проецирующей настоящее на истоки английской истории (иными словами, это
был исторический оптимизм ослепленных, для которых история
остановилась), и консервативно-торийской концепции, в которой романтическое
отношение к добуржуазным общественным порядкам сочеталось с глубоко
пессимистическим взглядом на настоящее и на будущее Англии, если его
станут определять новые распорядители жизни. Но именно поэтому
историческое мышление просвещенной аристократии породило одну из ранних
форм социальной критики новой, буржуазной действительности,
благодаря чему Англия познакомилась с «феодальным социализмом» на сто лет
раньше, чем Франция. Одним из первых дворянских обличителей
современного ему буржуазного общества в начале XVIII в. выступил лорд
Болингброк. И хотя дворянская ограниченность, более того —
реакционность его «антибуржуазности» сказывалась на каждом шагу, тем не менее
он выставил на всеобщее обозрение немало уродств эпохи
капиталистического грюндерства на английской почве.
Поистине в век социального и политического восхождения буржуазии
и упадка класса земельных собственников исторический взгляд на
современность был свойствен именно идеологам аристократии — в отличие от
апологетов буржуазии. Это отметил К. Маркс.
Вскрывая суть «больших и малых робинзонад», к которым прибегали
социальные теоретики и политические экономы XVIII в., объясняя
возникновение «гражданского общества», он писал о буржуазном
индивидууме: «Пророкам XVIII века, на плечах которых еще всецело стоят Смит
иРикардо, этот индивидуум... представляется идеалом, существование
которого относится к прошлому; он представляется им не результатом
истории, а ее исходным пунктом... Стюарт, который во многих отношениях,
в противоположность XVIII веку, как аристократ, больше стоит на
исторической почве, избежал этого заблуждения»23. Сказанное полностью
применимо к Болингброку: как аристократ он, разбирая ряд
фундаментальных вопросов, в гораздо большей степени стоял на исторической
почве, чем его политические оппоненты. Отсюда несомненная
культурно-историческая ценность этой части его идейного наследия.
23 См.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 12, с. 709—710.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
281
* * *
Потомок старинного дворянского рода, Генри Сент-Джон, будущий
лорд Болингброк, родился 1 октября 1678 г. в поместье Баттерси, недалеко
от Лондона. Для атмосферы, царившей в этом дворянском гнезде,
характерно равнодушие «эпикурейца» отца, являвшегося гостем в собственном
доме и чувствовавшего себя как дома в увеселительных заведениях
Лондона, всепрощение больной матери и строгие предписания пуританской
нравственности, олицетворявшейся дедушкой и бабушкой. Трудно сказать,
каким сформировался бы характер мальчика, если бы последние полностью
не взяли на себя его воспитание. Они привили ему трудолюбие, развили
прирожденную любознательность и пытались обуздать бившую через край
энергию чтением Библии и пастырскими увещаниями. Известно, что Генри
Сент-Джон учился в аристократическом колледже в Итоне, однако его
пребывание в университете ничем не засвидетельствовано 2\ Тот же факт,
что в 1702 г. он был удостоен степени почетного доктора в Оксфорде,
сам по себе еще не может служить свидетельством того, что он учился в
одном из колледжей этого университета.
Так или иначе, но к 1697 г., когда Генри Сент-Джон 19 лет от роду
отправился в соответствии с неписаным законом аристократического
воспитания в путешествие на континент, он, несомненно, хорошо знал
классическую литературу, отличался широтой кругозора и исключительной
памятью, был наделен недюжинным литературным дарованием. Большую
часть своего двухлетнего «тура» Генри Сент-Джон провел в Париже.
Здесь он настолько преуспел во французском языке, что до конца жизни
владел им не только совершенно свободно, но и без характерного для
англичан акцента. Затем он отправился в Италию и в мае 1699 г.
поселился в Риме. Занимаясь итальянским и проявляя особый интерес к «тайным
пружинам, движущим политику», он разыскивает и покупает книги по
истории и хронологии. Для иллюстрации его чисто гуманистического
отношения к схоластической учености можно привести два отрывка из его
писем. О хранителе библиотеки герцога Тосканского он сообщает: «Сей
муж настолько славился своей ученостью, что он был первым, с кем я
поспешил познакомиться по приезде. И что же? Я нашел старца столь же
тщеславного, сколь и бездумного, педанта, большого пожирателя книг без
какого-либо метода или попыток обобщить прочитанное», одним словом—
«олицетворение умственного Бедлама». О книгах двух кардиналов он
отзывается в другом письме следующим образом: «Эти книги настолько
схоластичны и до того претят моим вкусам, что я еще ни одну из них не
раскрыл» ".
24 Есть основание предполагать, что после Итона Генри Сент-Джон продолжал учиться
в одной из частных (так называемых диссентерских) академий. См.: Kramnick /.
Bolingbroke and his Circle. Cambr.— Mass., 1968, p. 35.
15 Hart J. Viscount Bolingbroke. London, 1965, p. 26.

282
Письма об изучении и пользе истории
По возвращении в Англию в 1700 г. Генри Сент-Джон прославился
не только как знаток иностранных языков и обычаев, но и как человек
весьма свободных нравов. Зато его манеры были безукоризненны, голос —
прекрасно поставлен, красноречие — незаурядное, а галантностью он не
уступал царедворцу. В 1701 г. Генри Сент-Джон, по семейной традиции,
занял место в Палате общин, представляя родовой бург Вутон-Бассет
(Беркшир), из поколения в поколение «избиравший» в парламент
представителей семьи Сент-Джонов. Его политическая карьера, начавшаяся почти
одновременно со вступлением Англии в войну за Испанское наследство,
закончилась по существу с заключением Утрехтского мирного договора,
т. е. длилась немногим более 14 лет26. Ораторское искусство Генри Сент-
Джона сразу же обратило на него внимание Палаты общин, и в короткий
срок он сделался ее самым популярным и влиятельным членом. Тори по
убеждениям, Генри Сент-Джон видел свою задачу в сохранении
политической монополии за земельной аристократией и с этой целью ревностно
следил за нерушимостью традиционных рычагов ее власти и влияния в
государстве и церкви, в правительстве и на местах.
Он писал: «Мы рассматривали политические принципы, которые
возобладали в нашем правительстве после революции 1688 г., как
разрушительные для наших подлинных интересов, поскольку они чрезмерно
вовлекали нас в дела континента, что вело к обеднению нашего народа и к
ослаблению устоев нашей конституции... Мы рассматривали партию тори как
представительницу по преимуществу землевладельческих интересов... Мы
рассматривали вигов как остатки партии, образованной при Карле II с
целью противостоять злонамеренным целям двора... и использованной с
противоположными целями королем Вильгельмом III» 27. Эта расстановка
сил определила политическую задачу Сент-Джона — «помешать денежным
интересам влиять на правительство в ущерб другим интересам
общества»28.
Однако как трезвый политик Генри Сент-Джон принял результаты
второй английской революции, 1688—1689 гг., т. е. рассматривал
политический компромисс земельной аристократии и буржуазии как
свершившийся факт. Именно поэтому он расценивал все помыслы о реставрации
Стюартов на английском престоле как политический анахронизм, а восстания
якобитов считал делом рук политических дилетантов и авантюристов,
обреченных на поражение29. «[Английскому] банку Ост-Индской компании и
вообще денежным интересам,— писал Генри Сент-Джон, разъясняя
позицию своей партии,— нечего, разумеется, опасаться тори, которые якобы
стремятся к полному подрыву их собственности. Многим в нашей
собственной партии был бы при этом нанесен тяжелый ущерб... Намерения даже
тех, кто желает двигаться в этом направлении особенно рьяно, не идут
26 Этому отнюдь не противоречит известный факт из его биографии — временный
переход на службу к претенденту. Мотивы этого опрометчивого шага изложены ниже.
27 Lord Bolingbroke. The Works, v. I, p. 115.
28 Ibidem.
29 Ibid., p. 116.

М. Л. Барг. Болингброк и английское Просвещение
283
дальше того, чтобы ограничить влияние денежных интересов на
законодательство... Даже те, кого мало трогают остальные соображения, глубоко
задеты вызывающим неравенством условий, в которых оказались денежные
интересы, с одной стороны, и остальная часть нации — с другой» 30.
Итак, нет сомнения, что тори типа Генри Сент-Джона уже стояли на
почве капиталистических отношений. С этой точки зрения они мало чем
отличались от их политических оппонентов — вигов. Поэтому можно
считать, что суть политической борьбы в Англии XVIII в. заключалась в
политическом и экономическом соперничестве между носителями двух видов
буржуазной собственности за преобладающее влияние при дворе, в
парламенте и правительстве и тем самым за привилегированное положение
каждой из них. Поскольку земельные и денежные собственники уже
неразрывно были связаны с капиталистическим укладом хозяйства и в то же
время противостояли слою городских и сельских предпринимателей в
качестве элементов непроизводительных — монопольных владельцев
материальных условий капиталистического производства (земли и кредита),
постольку борющиеся на политической арене партии вигов и тори
олицетворяли лишь два типа олигархии (земельной или денежной), стремившихся
подчинить это производство — а следовательно, и распределение — своим
интересам. Исключительная роль государства в этот период в качестве
рычага первоначального накопления (система налогообложения,
государственный долг, колониальная политика) как нельзя лучше объясняет
«конституционную» окраску указанного социального конфликта.
Все это противоречия, свойственные буржуазному обществу в период,
когда оно только высвобождалось из недр феодального общества.
Характерно, что в то время, как тори рассматривали — в соответствии с
экономической реальностью — земельную собственность как главное воплощение
собственности буржуазной, виги сохраняли верность предреволюционной,
традиционно-феодальной ее интерпретации. Земельные интересы для них
были интересами заведомо антибуржуазными 3i.
Двадцатипятилетний Генри Сент-Джон стал военным министром в
кабинете умеренного тори Годолфина и вместе с главнокомандующим
герцогом Мальборо решал военные судьбы страны. Взлет этот был столь
неслыханно быстрым и ранним, что вызвал потоки славословия среди
друзей и пасквили со стороны врагов. Свифт писал о Сент-Джоне после
знакомства с ним: это — «величайший молодой человек из всех, кого я
только знал: ум, способности, красота, быстрота восприятия,
образованность и превосходный вкус, лучший оратор в Палате общин» 32. Он удивлял
всех, с кем сталкивался, не только интеллектом, но и даром
администратора в соединении с огромной работоспособностью.
80 Lord Bolingbroke. The Works, v. I, p. 116.
81 Ср.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. I, с. 38.
В прославлении земельной собственности Генри Сент-Джон приблизился к
воззрениям физиократов и поэтому, вопреки своему облику (мнимофеодальному), немало
содействовал распространению буржуазного мировоззрения в Англии.
82 Swift J. Works. London, 1898—1914, v. IV, p. 56.

284
Письма об изучении и пользе истории
В 1708 г. Генри Сент-Джон подал в отставку и на время уединился в
деревне, где, казалось, полностью ушел в заботы рачительного лендлорда
(за год до этого он обвенчался с Френсис Уничкомб — дочерью крупного
лендлорда) 33. Позднее в письмах «Об использовании уединения» он
признается: «Любовь к исследованию и жажду знаний я испытывал всю свою
жизнь... Всегда существовало нечто, готовое шепнуть мне на ухо, даже
когда я следовал по пути удовольствий» 34.
Однако на этот раз деревенская идиллия длилась не очень долго.
В 1710 г. в министерстве графа Оксфорда ему был предложен пост
государственного секретаря, т. е. он фактически стал вторым человеком в
правительстве. Это был зенит политической карьеры Сент-Джона. В 1712 г.
ему был дарован титул виконта Болингброка.
Наиболее важным своим политическим свершением Болингброк считал
подготовку и заключение Утрехтского мирного договора с Францией,
обеспечившего Англии почетный выход из дорогостоящей войны за Испанское
наследство 3\ Этот акт он расценивал не только как внешнеполитическую,
но и как важную внутриполитическую победу тори, поскольку военные
расходы ложились тяжелым налоговым бременем прежде всего на
землевладельцев, в то время как коммерческий и денежный капитал, в интересах
которого эта война и велась, ускользал от обложения. Разумеется,
«разорение нации» означало в устах тори прежде всего обеднение дворянства.
Однако и мелкие торговцы, ремесленники, фригольдеры с течением времени
все яснее сознавали, что несут бремя не «своей», а «чужой» войны. В эти дни
имя Болингброка было самым популярным не только в Англии, но далеко
за ее пределами. Он не без основания чувствовал себя национальным
героем. Но, как показала история, это был зенит, за которым могло
последовать лишь падение.
Когда граф Оксфорд в июле 1714 г. подал в отставку, Болингброк
втайне надеялся, что благоволившая к нему прежде королева Анна
призовет его на пост главы правительства. Момент был решающий: дни
королевы были сочтены; хотя вопрос о престолонаследии и был решен задолго до
этого в пользу Ганноверской династии, однако королева не забывала, что
в Сен-Жерменском предместье Парижа ждал своего часа другой
претендент — отпрыск рода Стюартов. Между тем враги Болингброка давно и
настойчиво интриговали против него, возбуждая подозрение, будто он прича-
стен к заговору якобитов. Болингброк решительно отрицал этот факт, в
который не верил и такой проницательный ум, как Свифт, близко стоявший
к правительственным кругам и хорошо знавший умонастроение
Болингброка 36. Тем не менее клевета достигла цели. В критический момент короле-
83 Кстати, в родословной его жены встречается имя знаменитого в XVI в. купца и
основателя мануфактуры Джека из Ньюбери.
84 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 344—345.
35 Известный историк Д. M. Тревельян — один из немногих — отрицал решающую роль
Болингброка в подготовке Утрехтского мира (см.: The Peace and the Succession.
London, 1934, p. 147).
38 См.: Kramnick J. Op. cit., p. 262.

М. А, Барг. Болингброк и английское Просвещение
285
ва Анна не доверила Болингброку высший пост в администрации. Лордом-
канцлером, т. е. главой правительства, был назначен виг — герцог Шрю-
сбери. 1 августа 1714 г. королева умерла, и в конце августа Болингброк
был уволен с поста государственного секретаря. Парламентские выборы в
январе 1715 г. обеспечили вигам твердое большинство в Палате общин.
Глава нового правительства Роберт Уолпол не скрывал своих намерений —
предать суду членов последнего кабинета тори. Настали дни политического
возмездия. Когда герцог Мальборо предупредил Болингброка о его
возможном аресте, тот в панике 18 марта 1715 г. бежал из Англии. Уолполу,
казалось, этого только и нужно было. Болингброка тотчас же обвинили в
государственной измене, конфисковали его собственность и под страхом
смерти запретили въезд в Англию. Создается впечатление, что Болингброк
сам дал возможность Уолполу легко и «пристойным образом» избавиться
от наиболее проницательного и влиятельного политического противника 87.
В этот момент полного крушения столь блистательно начатой
политической карьеры Болингброк сделал шаг, который весьма неблагоприятно
отразился на его прижизненной и посмертной репутации: он принял
предложение претендента на английский престол и занял должность
государственного секретаря при его Сен-Жерменском дворе. В этом поступке,
казалось, нашли свое отражение все человеческие слабости Болингброка:
импульсивность, дворянская спесь, безграничное честолюбие, мстительность.
Приходится говорить об отсутствии не только политической трезвости, но и
простой добропорядочности—ведь в действительности Болингброк отнюдь
не был привержен к делу якобитов, не видя в нем исторической
альтернативы, не веря в его успех. Итак, перед нами акт отчаяния, граничащий с
беспринципностью, безрассудство, ставящее под вопрос честность. Так или
иначе, потребовались считанные месяцы, чтобы скрытая отчужденность
между Болингброком и претендентом привела к открытому разрыву. Это
случилось после провала очередной попытки вторжения якобитов в
Англию (1715 г.). С этих пор Болингброк на долгие годы переходит на
положение политического изгнанника. Он поселяется в небольшом поместье
Лясурс (близ Орлеана), где Болингброк, мыслитель и писатель, наконец,
услышал «призывный шепот» своего гения и посвятил себя занятиям, к
которым его, по собственному признанию, всю жизнь влекло. Здесь его
посетил Вольтер, который впоследствии писал: «В этом выдающемся
англичанине я обнаружил всю ученость его страны и всю галантность нашей.
Я никогда не слышал нашу речь произнесенной более энергично и
употребленной более утонченно. Этот человек, всю жизнь погруженный в
удовольствия и дела, нашел, однако, время для изучения всего, что
относится ко всему» 38.
37 Между тем граф Оксфорд в тех же обстоятельствах повел себя совсем по-другому:
он предпочел дожидаться развязки в своем лондонском доме. Он также был обвинен
в государственной измене, провел два года в Тауэре, но в конечном счете был
оправдан. Ему вернули владения и титулы, и он занял свое место в палате лордов. Правда,
как политик граф был личностью довольно заурядной.
88 Voltair's Correspondence, I, p. 178.

286
Письма об изучении и пользе истории
После долгих унизительных просьб и хлопот именитых ходатаев
Георг I простил Болингброка: был снят секвестр, наложенный на его
владения, ему разрешили вернуться на родину, но без права заседать в
парламенте и занимать государственные должности. В этой формуле
помилования отразилось стремление Уолпола обезопасить себя от потенциального
политического соперника, главы парламентской оппозиции.
В 1725 г. Болингброк вернулся в Англию, где вскоре как признанный
идеолог тори возглавил внепарламентскую оппозицию правительству
Уолпола. Его сельский дом в Даули превратился в своего рода литературный
и политический салон тори. Здесь часто бывали литературные
знаменитости того времени Свифт, Поп, Гэй и др. Помимо издания газеты
оппозиции «The Craftsman» («Кудесник»), Болингброк в эти годы создает серию
эссе, составивших впоследствии его «философские опыты». Когда через три
года после смерти их автора они были опубликованы, то произвели
впечатление разорвавшейся бомбы. Дело в том, что Болингброк, приобретший в
бытность министром репутацию защитника англиканской церкви и
непримиримого врага диссентеров (отложившихся от этой церкви), выступил в этих
«Опытах» столь откровенным вольнодумцем и религиозным скептиком, что
вначале не поверили, что автором является сам Болингброк. Когда же на
этот счет сомнений больше не осталось, поднялась буря возмущения.
Известный критик тех дней Джонсон писал: «Сэр, это был негодяй и трус.
Негодяй —потому, что он направил огонь против религии и морали,
а трус— потому, что не имел мужества сделать это при жизни... И
поручил другому дернуть веревку (т. е. произвести выстрел.— М. Б.) после
своей смерти» 39.
В 1735 г. Болингброк вновь покинул Англию, осознав безнадежность
своих политических упований и ложность собственного положения: если
даже тори, наконец, и будут призваны к власти, то во всяком случае
призовут не его.
Сэру Уиндхему, деятелю торийской оппозиции, он писал: «Вы (т. е.
тори.— М. Б.) превратились в грозное меньшинство внутри
(парламента.—М. Б.) и располагаете подавляющим большинством вне его. Я же до
сих пор остаюсь все тем же изгнанником, окруженный трудностями,
подвергающийся унижениям. Мое время минуло, тот же, кто остается на сцене
после исполнения свой роли, заслуживает, чтобы его со свистом
прогнали» 40. На этот раз Болингброк отправился в добровольное изгнание.
Он вновь поселился во Франции, ставшей его второй родиной.
В январе 1736 г. он переслал в Англию лорду Корнбери текст
знаменитых «Писем об изучении и пользе истории». В те годы Болингброк стал
трезвее судить о положении дел на родине, но одновременно углубилась
его внутренняя раздвоенность, поскольку он все еще не отказывался от
планов «возрождения» Англии, которые становились все более
утопическими. Так, взращенная им торийская оппозиция уже не кажется ему «опло-
39 Цит. по: James D. G. The Life of Reason. London, 1949, p. 147.
40 Цит. no: Sichel IV. Op. cit., v. 1, p. 311.

М. А. Барг. Болингврок и английское Просвещение
287
том свободы». Он замечает, что борьба против правительства Уолпола для
многих тори означала лишь «борьбу за правительственные места», что для
них оппозиция — «всего лишь лестница» к власти.
Потеряв веру и интерес к парламентской оппозиции тори, Болингброк
решил письменно изложить свое политическое кредо. Оно выражено в его
крупнейшем сочинении, посвященном проблеме власти,— в «Идее о
Короле-Патриоте» («The Idea of a Patriot King», опубликованной в 1749 г.).
Поскольку речь идет о будущем и «возможном» в современной Болингбро-
ку Англии — перед нами чистейшей воды политическая утопия. Поскольку
же речь идет об анализе природы власти как таковой — перед нами
интереснейший памятник политической мысли первой половины XVIII в.
Последние годы своей жизни Болингброк провел в родовом поместье
Баттерси. Большинство его друзей, как и врагов, уже сошло со сцены:
Свифт и Поп, Гэй и Уиндхем, герцогиня Мальборо и Роберт Уолпол
умерли. Происходила смена исторических эпох. Об этом свидетельствовала
не только иная расстановка общественных сил, но и смена акцентов самой
политики. Англии предстояло теперь играть роль мировой империи, на
фоне которой все содержание политической борьбы в «эру Уолпола и Бо-
лингброка» с ее акцентом на внутреннюю политику и драматическими
перипетиями конституционной борьбы казалось чем-то глубоко
провинциальным, нарочито преувеличенным и явно устаревшим. Поражала и перемена
в характере и умонастроении людей, в интеллектуальном климате
общества в целом. Век Просвещения в Англии — в его аристократической
ипостаси во всяком случае — явно подходил к концу. Рационализм и
скептицизм, материализм и деизм явно отступали перед новой волной
религиозного энтузиазма, утилитаризма и конформизма. Недаром перед
возвращением на родину Болингброк писал: «Как будто я еду в чужую страну
и буду жить не в родном доме, а в гостинице» 4i.
В Баттерси, в окружении книг и посещавших его поклонников (из
плеяды молодых политиков), протекали дни умудренного политическим и
житейским опытом старца — осколка минувшей эпохи. «Я часто с сожалением
оглядываюсь назад и никогда не смею взглянуть на будущее»,— заметил
он незадолго до смерти 42.
Умер Болингброк в 1751 г. Как и при жизни, его имя вот уже
более двух столетий продолжает вызывать ненависть и презрение одних и
столь же неумеренные восторги других.
В 1752 г. лорд Честерфилд писал своему сыну: «Лорд Болингброк
соединял в себе галантность, манеры и благородство придворного,
солидность государственного мужа, ученость педанта. Он был великим
человеком» 43. И почти в то же самое время Гораций Уолпол клеймил Болинг-
брока: «Мы открыли, что он был худшим из людей и худшим писателем в
мире» 44.
41 Цит. по: Life of Bolingbroke.— In: The Works of Lord Bolingbroke, v. I. Philadelphia,
1841, p. 78.
42 Цит. no: Hart 5. Op. cit., p. 78.
43 Earl of Chesterfield. Letters to his Son. London, 1754, I, p. 73.
44 Walpole H. Letters to sir Horace Maun. London, 1833, II, p. 86.

288
Письма об изучении и польае истории
Эдмунд Берк — идеолог консервативного вигизма — с убийственной
иронией спрашивал: «Кто же теперь читает Болингброка?» 45 И как бы
отвечая ему, Джон Адаме писал в 1813 г. Томасу Джефферсону: «Я его
перечитывал более пяти раз...». О сочинении Болингброка «Рассуждение
о партиях» он, в частности, отзывался: «Это бриллиант, нет ничего столь
же глубокого, правильного и совершенного по вопросу о правительстве ни
на английском, ни на любом другом языке» 4б. Ожесточенность этих
споров и поныне не утратила остроты. Робертсон, автор одной из
послевоенных биографий Болингброка, полагает, что его герой «в действительности
не занимает никакого места в политической и философской мысли своего
века» 47. В то же время другие исследователи этой эпохи настаивают на
том, что Болингброк — «образованный политический философ
Просвещения, враждебный иррационализму и предубеждениям и желавший
пересоздать мир с помощью разума» 48.
Истина же заключается в том, что Болингброк — политик и
мыслитель, стоявший между двумя эпохами в истории Англии. Отсюда разнона-
правленность его политики, с одной стороны, и его философского кредо —
с другой. Как аристократ и политик он выступал в защиту унаследованных
позиций своего класса, когда наступивший буржуазный век, казалось, стал
угрожать их основаниям. Но как просветитель он своими сочинениями
содействовал разоблачению иррациональной мифологии христианства,
освящавшей и санкционировавшей старый порядок, и тем самым способствовал
идеологическому утверждению столь ненавидимого им буржуазного строя.
Достаточно проследить за поведением Болингброка при смене
династии на английском престоле, чтобы убедиться, что он не был прирожден"
ным политиком — во всяком случае, крупным политиком. Одного
красноречия и честолюбия оказалось недостаточно, чтобы он смог удержаться на
вершине власти, для этого нужны были еще и более трезвый ум, и менее
пылкий характер, и большая дальновидность, и умение манипулировать
людьми, завоевывая сердца тех, кого втайне презирал, и многое другое,
что в совокупности именовалось тогда «искусством политики». Всего этого
Болингброк в должной мере был лишен. И к счастью, ибо политик
получил достаточный досуг, чтобы проявилось его второе и, без сомнения,
более даровитое «Я» — Болингброк-мыслитель.
* * *
Как уже отмечалось, многочисленные историки общественной мысли,
начиная с Лесли Стефена 49 и кончая авторами работ по истории
философии 50, упорно не желают признавать какой-либо вклад Болингброка в ан-
45 Burke Е. Reflections on the Revolution in France.— In: Burke E. Works, v. Ill, 1871,
p. 349.
48 Цит. no: Kramnick J- Op. cit., p. 262.
47 Robertson С С Bolingbroke. London, 1947, p. 13.
48 См.: Aldridge A. O. Shaftsbury and Bolingbroke.— «Philolog. Quarterly», v. 3, № 1, 1962.
49 Stephen L. History of English Thought in the 18 th C, v. I. New York, 1872, p. 109.
50 Sorley P. A History of English Philosophy. Cambridge, 1937, p. 152.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
289
глийскую политическую мысль XVIII в. Он — подчеркивают они — не
создал ни самостоятельной философской системы, ни оригинальной
политической теории: в первом случае он выступал как ученик Локка, во
втором — в значительной мере как последователь Гаррингтона. И тем не
менее без труда можно указать область общественной мысли, в которой
Болингброк проявил себя в высшей степени оригинальным мыслителем,
создателем «системы»,— это область исторической мысли.
Интеллектуальным истоком того умственного движения, которое
именуется «Просвещением», несомненно, являлись большие успехи
естествознания. Импульс, полученный от Бэкона и Декарта, привел уже к исходу
XVII в. к возведению впечатляющего здания экспериментально
доказанной научной истины в ряде областей органической и неорганической
природы 51~52. Поиски «естественного закона» стали ultima ratio всякого ис
следования, претендующего на реализацию постулатов новой, индуктивной
логики (не исключая и области «человековедения»).
И картина мироздания, представавшая в начале XVIII в., столь
разительно отличалась от той, которая рисовалась еще Мильтону (в середине
XVII в.), что мы вправе констатировать огромный интеллектуальный
сдвиг. Представление о природе как о гигантском механизме, приводимом
в движение сложной системой «пружин и балансиров», законы действия
которых могут быть открыты посредством разума, вытеснило, наконец,
религиозную мистику за пределы мироздания. С одной стороны, на новой
карте вселенной земля с населяющими ее людьми не только утратила
былое значение центра и «венца творения», но и оказалась бесконечно малой
величиной на краю беспредельного космоса53; с другой стороны,
сложилось и ширилось убеждение, что все проявления человеческой
деятельности— экономической и политической, духовной и моральной, этической и
религиозной — подпадают под действие универсального закона природы,
следовательно, являются частью естественного порядка вещей. Идея,
составлявшая интеллектуальную суть «века Просвещения», заключалась в
том, чтобы распространить индуктивный и экспериментальный метод
исследования на область общественных явлений — этику и политику,
религию и экономику. Это, по мысли просветителей, завершило бы процесс
подчинения всех космических феноменов человеческому разуму54.
В историзме Болингброка прослеживаются две противоречивые, если
не взаимоисключающие, тенденции — одна, восходящая в конечном счете
к классической древности и объясняющая исторические события главным
образом волюнтаризмом «актеров», и вторая, натурфилософская,
доискивающаяся «естественного» закона истории.
Следует отметить, что в идейном наследии Болингброка философ
представлен слабее всего55. И хотя он сам всегда с большой сдержанностью
51-52 Hazard P. The Europeen Mind 1680—1715. Harmondworth, 1953, p. 41 f.
53 Fontenelle. La terre est si effroyablement petite... (пит. no: Hazard P. Op. cit., p. 41 f).
54 Black J. B. Op. cit., p. 23-24.
55 Болингброк не оставил систематического изложения своей философии. То, что
известно как «Философские труды», состоит из ряда эссе и разрозненных фрагментов,
10 Болингброк

290
Письма об изучении и пользе истории
отзывался о своих философских занятиях , тем не менее интерес к ним
был, несомненно, и весьма живым, и непреходящим 5Т. Наиболее система«
тически разработанной частью философского наследия Болингброка
являются его «Опыты о человеческом знании». В них он выступает как
материалист, последователь эмпиризма и сенсуализма Локка. Самые первые
идеи, питающие наш разум, писал Болингброк, поступают извне и
вызываются ощущениями, которые присутствие внешних вещей возбуждает в нас.
Однако Болингброк не только отвечал как материалист на вопрос об
источнике человеческих знаний, но и по существу решал материалистически
вопрос о природе человеческой способности мыслить. Наш разум,
подчеркивал он, есть предмет физики, а не метафизики — в той же степени, что
и тело. Его следует изучать экспериментально, а не умозрительно. Разум
и тело в совокупности образуют единое человеческое существо. Какая бы
сила и действенность ни приписывались душе в отрыве от тела, ничего
этого она проявить не может, покуда ощущения не приведут ее в
состояние активности. Там, где бессильны ощущения в естественной философии,
предметом которой выступает подлинное, а не предполагаемое
существование, интеллект мало на что пригоден 58.
В своем эмпиризме и сенсуализме Болингброк был последовательнее
Локка. Последний, как известно, делил простые ощущения, «идеи» на
первичные качества (протяженность, фигура и т. д.) и вторичные (цвет, запах
и др.). Первые, по его мнению, реально существуют в телах. Вторые
отражают свойства вещей — Локк склонялся к тому, что они субъективного
происхождения 59. Болингброк же не только первичные, но и вторичные
качества рассматривал как атрибуты внешнего, объективного мира. «Но то
я знаю твердо, что лист полыни сообщает моему уму через посредство
зрения или осязания, например, идеи цвета, протяженности фигуры и
твердости. Это знание столь же достоверно, как и то, что посредством
ощущения, вкуса разуму моему сообщается идея горечи». И в другом месте: «То,
что природа по видимости или на самом деле как бы подсказывает нам
даже сложные идеи форм и отношений, равно как и идеи субстанции, не
вызывает сомнений». Если и существует различие между этими двумя
случаями, то оно сводится к роли интеллекта в образовании соответствующих
о 60
идеи .
написанных в период с 1727 по 1733 г. и собранных под одной обложкой только в
посмертном издании 1754 г. Поскольку до сих пор отсутствуют научная биография
Болингброка, полное собрание писем и научно-критическое издание его трудов, многие
вопросы, связанные с его творчеством, остаются без ответа.
56 Так, в письме к мадам де Ферриоль Болингброк писал: „Мадам, я не столь алчен к
славе, как Вы полагаете, и очень далек от смелости видеть в себе «философа». Я
сознаю границы, положенные мне природой" (цит. по: Merrill Ш. М. From Statesman to
Philosopher. New York, 1949, p. 21).
57 В другом письме к тому же корреспонденту Болингброк писал: «Мое положение
достаточно плохое, но я рассматривал бы его как отчаянное, если бы у меня не было
системы (т. е. работ) отца Мальбранша, чтобы питать свои надежды» (ibidem).
58 Lord Bolingbroke. The Works, v. Ill, p. 70—71.
59 См.: Нарский И. С. Философия Джона Локка. М., 1960, с. 38 ел.
60 Lord Bolingbroke. The Works, v. Ill, p. 78—80.

М. Л. Барг. Болингброк и английское Просвещение 291
Более последовательным — в сравнении с Локком — был Болингброк
также и в вопросе о происхождении идей существования, времени, числа
и т. п., относимых Локком к результатам деятельности рефлексии — в
противовес идеям, порождаемым внешним опытом, т. п. доставляемым
органами чувств. Болингброк считал все содержание человеческого опыта — как
внешнего, так и внутреннего — объективным по своему происхождению.
Мы пассивно воспринимаем идеи качества (sensible qualities),
доставляемые органами чувств извне, затем начинается деятельность души или ума.
Однако рефлексия не может создать чего-либо такого, что не восходило бы
к множеству впечатлений, доставляемых ей органами чувств. Это
относится к сложным идеям, равно как и к простым. Рефлексия способна лишь
воспроизвести урок преподанного ей природой. Все заблуждения и безрас-
сулства философов проистекают из того, что они отказываются поступать
в соответствии с идеями, которые мы получаем от «впечатлений». Уроки
природы лежат в основе различных сочетаний наших простых идей и
различных комбинаций, которые мы создаем из простых и сложных идей.
Словом, в накоплении наших знаний мы постоянно и везде опираемся —
непосредственно или опосредованно — на уроки природы61.
Итак, отказываясь признать модальности творениями разума, не
имеющими отношения к внешнему опыту, Болингброк довел сенсуализм и
эмпиризм Локка до логического конца. «Идеи» отличаются друг от друга
лишь мерой, в которой они подвергались переработке рефлексией, но не по
происхождению — все они восходят к впечатлениям, полученным извне.
Более того, природа «подсказывает» нам и «способ» и «план» такой
переработки (sets the pattern) 62.
Естественно, что распространение подобной теории познания на область
веры могло иметь своим результатом в случае строгой
последовательности — открытый атеизм, в случае же определенной
непоследовательности — неверие завуалированное, деизм 63. Болингброк оказался деистом —
одним из выдающихся представителей английского свободомыслия своего
времени. Деизм — типичная религиозная философия Просвещения — был
попыткой противопоставить традиционному христианству религию,
«очищенную» от всего сверхъестественного и мистического, основанную на
«универсальных принципах разума». «Истинному христианству учил
господь. Теологическое же христианство — это религия, изобретенная
людьми и своей претензией на непогрешимость первого сокрушившая его.
Человеческие страсти, человеческие интересы, человеческие заблуждения — и
не тех или иных докторов богословия, а всех экуменических церковных
61 Lord Bolingbroke. The Works, v. Ill, p. 82.
62 Ibidem.
63 См.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 144: «Деизм — по крайней мере для
материалиста — есть не более как удобный и легкий способ отделаться от религии».
См.: М\аркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. I, с. 23: «...подобно тому как философия
сначала вырабатывается в пределах религиозной формы сознания и этим, с одной
стороны, уничтожает религию как таковую, а с другой стороны, по своему
положительному содержанию сама движется еще только в этой... религиозной сфере».
10*

292
Письма об изучении и пользе истории
соборов — от Никейского до Тридентского, каждый из которых внес свою
лепту в составление современной путанно-непоследовательной и разбухшей
системы теологического христианства» в4. Это была позиция так
называемого умеренного деизма — ее и занимал Болингброк. Деизм в любой
форме исходил из признания высшего разумного первоначала, безличной
первопричины мира.
Однако в дальнейшем деист, по сути, больше не испытывает нужды в
ней — ни при описании явлений природы, ни при объяснении
человеческой драмы ". В первом случае «познание бога» было сведено к физике,
во втором — к этике, политике и истории.
В письме к Свифту Болингброк следующим образом излагал свои деи-
стские воззрения: «Если под esprit fort, т. е. свободомыслящим, Вы
понимаете человека, свободно пользующегося своим разумом и доискивающегося
истины без пристрастия и предубеждений, неизменно приверженного к ней,
Вы имеете в виду мудрого и честного человека, и я стремлюсь им быть.
Способность различать между правым и неправым, истиной и ложью,
способность, которую мы называем разумом и здравым смыслом
(common sense), которая дарована каждому нашим щедрым творцом, но
которую большинство людей, пренебрегших ею, утеряло, является светом
разума и должна руководить всеми его действиями. Отбросить это правило и
направлять нашу мысль чем-либо иным (Болингброк имеет в виду
христианское откровение.— М. Б.) — столь же абсурдно, как лишить себя глаз,
отправляясь в путь. Мир и счастье человечества — вот великая цель
свободомыслящих» в6.
Очевидно, что основной тезис деиста: человеческого разума вполне
достаточно для познания мира, а сверхъестественное, превосходящее ум
человеческий, вовсе не должно его занимать — полностью противоречит духу
теологического христианства, призывавшего на помощь «божественное
откровение» там, где разум бессилен.
Объект разума — истина интеллигибельная, истина постижимая, т. е.
опытным путем установленная. «Я рассматриваю систематическое
созерцание природы, под которой я понимаю всю систему божественного творения,
поскольку она нам открыта, как универсальный источник всех наук, в том
числе теологии и этики» в7. Манера философствовать, когда истины
доискиваются за пределами человеческого знания, основанного на многократно
повторяемых наблюдениях,— вот что во все времена извращало
естественную теологию и естественную религию.
84 Lord Bolingbroke. The Works, v. Ill, p. 442.
65 Болингброк предвосхитил знаменитое замечание Вольтера об «общественно-полезной»
функции религии вопреки ее абсурдности в исторически унаследованной форме, когда
он писал: «Что религия необходима для укрепления государства и что она является
одной из его опор, нельзя отрицать, я полагаю, не противореча как разуму, так и
опыту» (Lord Bolingbroke. The Works, v. Ill, p. 485).
68 Цит. no: James D. С Op. cit., p. 161.
67 Lord Bolingbroke. The Works, v. Ill, p. 50.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
293
Столь же противоречило «искусственной религии» и убеждение Бо-
лингброка, что добродетель человека связана не с верой, а зависит от
морали, которая является универсальной, общечеловеческой, а не
исключительным свойством последователей какой-то одной религии.
Поскольку деист судит об атрибутах бога а posteriori, по его
творению, постольку традиционное богословие заменяется естественной
теологией, которая в свою очередь сводится к естественной философии 68. Если
разум и гармония лежат в основе мироздания, то понятно, что только
рациональными методами могут быть раскрыты универсальные элементы
религии, т. е. естественной религии69. Все исторические религии делают
акцент на внешней, ритуальной стороне веры, не имеющей отношения к
сущности веры — к морали; отсюда бесконечные раздоры, нетерпимость,
принуждение 70. Естественная религия раскрывает всю абсурдность идеи
исключительности какой-либо исторической религии. Более того, в
наиболее чистом виде естественная религия проявилась у древних народов — в
древнем Китае, Тибете, в Египте, в античном язычестве 71.
Особый интерес представляет этика деизма — и вообще, и Болингбро-
ка в частности. Все суждения о морали деист «проверяет» разумом, т. е.
мерой их соответствия «разумности природы». «Закон природы,— писал
Болингброк,— есть закон божий» 72. И то и другое раскрывается одним и
тем же образом — с помощью здравого смысла.
В характеристике «морального закона» Болингброк занимал «среднюю
позицию» — между так называемыми кембриджскими платониками и Гоб-
бсом. Если первые усматривали в морали вечную и неизменную сущность
(предшествующую даже «воле божьей»), то последний считал, что морали
не существовало до тех пор, пока законодатели не кодифицировали
гражданское право. По мнению Болингброка, подобных крайностей следует
избегать. Никто не должен возноситься столь высоко, как Платон (и его
кембриджские последователи) и опускаться столь низко, как Гоббс.
Моральный (или, что то же, естественный) закон, должным образом понятый,
не предшествовал воле господа, но определенно предшествует
гражданскому обществу. «Сущности» платоников не существуют потому, что разум их
не воспринимает. Базировать моральный закон на предполагаемой
способности человеческого ума воспринимать вечные и абстрактные сущности
значит по сути отрицать его. С другой стороны, в противовес Гоббсу
Болингброк подчеркивает, что различия между моральным благом и злом не
«учреждены», а существовали до возникновения гражданского общества.
Моральные обязательства вытекают из закона природы, а не из законов
общества 73.
«Не доверимся в такой степени чистому разуму, как нам советуют...
68 Lord Bolingbroke. The Works, v. III., p. 51.
69 Ibidem.
70 Ibid., p. 55.
71 Ibid., p. 221 ff.
72 Ibid., v. IV, p. 285.
73 Ibid., p. 145.

294
Письма об изучении и пользе истории
и несколько больше доверимся нашим ощущениям... и мы заложим
основания морали на скале, вместо того чтобы заложить их на движущемся
песке...» 7\ Здесь предвосхищена эмпирическая теория естественного права,
которая будет полностью развита во французском Просвещении75.
Этот закон доступен всем и всегда, поскольку он является «наиболее
исконным и наиболее важным предметом нашей мысли» 7G. Это — закон
законов, исторически предшествующий всем другим77, а следовательно,
обществу и государству. Гражданские законы по отношению к нему — не
более, чем глоссы, разъясняющие (нередко извращающие) его
содержание78. В конечном счете это — вселенский разум, разум творца, в том виде,
как он раскрывается через закон природы для человека и по поводу чело-
дека. Он ничего не предписывает, кроме морали, и не запрещает ничего,
кроме аморального79. От соблюдения духа этого закона зависит счастье
рода человеческого. Пренебрегать же им значило бы поступать против
собственной природы, ибо человек — органический элемент вселенской
гармонии.
Фундаментальным принципом «естественного закона» в области этики
является «универсальная благожелательность» 80. Это — исконный закон,
которым человек руководствуется в своем отношении к ближнему. Однако
из этого было бы ошибочно заключить, что Болингброк — сторонник
концепции альтруизма как основания этики, концепции, развиваемой старшим
современником Болингброка — графом Шефтсбери 81. Движущим
принципом морального закона, по Болингброку, является себялюбие. Только из
любви к себе человек вынужден проявлять всеобщую благожелательность,
которой обусловлено «самовозникновение общества». Для сравнения
напомним, что Гоббс отрицал существование какого-либо морального закона
до возникновения гражданского общества и государства 82, утверждая, что
не существовало различий между добром и злом до тех пор, пока
законодатель не установил эту грань. Болингброк же настаивает на исконном
существовании естественного и, что в данном случае тождественно,
морального закона, являвшегося фундаментальной предпосылкой исконности
человека как общественного существа. Отсюда следует, что люди способны
создавать мирные сообщества, а волки и тигры живут в вечной вражде
Друг с другом. Это происходит потому, что человек может быть эгоистом
только в обществе себе подобных, а волки и тигры в нем не нуждаются.
«Истинное себялюбие и социабельность,— писал Болингброк Попу,—
одно и то же ...создатель ... таким образом учредил, что они
совпадают». Беда в том, что это тождество то и дело нарушается в поведении че-
74 Lord Bolingbroke Op. cit., p. 181.
75 Ср.: Shakleton R. Op. cit., p. 87 sq.
76 Lord Bolingbroke, The Works, v. IV, p. 217.
77 Ibid., p. 165.
78 Ibidem.
79 Ibid., p. 149.
80 Ibid., p. 150.
ei Shaftesbury. Characteristics... (ed. J. M. Robinson), v. 2. London, 1900.
82 Hobbs T. Leviaphan, II, 3.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
295
ловека. «Мы созданы таким образом, что близкое, хотя и меньшее, благо
будет определять поведение большинства людей в противовес гораздо
большему, но более отдаленному — даже по нашим собственным меркам —
благу». Влияние разума медленнее и оставляет холодным, влияние же
страсти — моментальное и могущественное. Отсюда проистекают все
личные и общественные несчастья 83.
Итак, перед нами этика рационального, или просвещенного, эгоизма.
Жить по закону природы для человека означает моральную обязанность во
имя себялюбия — жить в обществе себе подобных.
В этом пункте этика Болингброка смыкается с его политической
теорией. Себялюбие как исходное побуждение к соблюдению морального за*
кона одновременно выступает и основанием гражданского общества. В
отличие от Гоббса, Болингброк отрицает историчность периода
естественного состояния, будто бы предшествовавшего возникновению общества и
государства84. Он развивает концепцию естественного, а не договорного
возникновения того и другого. Человек как существо изначально
общественное никогда не жил обособленно, а всегда пребывал в обществе себе
подобных, поскольку только так себялюбие может быть реализовано —
как удовольствие и польза. «Мы ... любим наши семьи, мы любим
отдельное общество, наконец, наша благожелательность распространяется на
весь род человеческий». И все это только потому возможно, что прежде
всего мы любим себя 8\ Итак, эгоизм — исходная предпосылка
морального закона, моральный закон (закон всеобщей благожелательности, т. е.
социабельности) действует уже на заре человеческой истории; он в свою
очередь служит предпосылкой возникновения общества и правительства
(первое сначала реализуется в виде семьи, второе — в форме отцовской
власти). Эта стадия в истории общества и государства в форме
объединения «естественных обществ» — семей, т. е. расширение общества
происходит с согласия глав семей подчиниться государственной власти86.
Существует генеалогия закона, отмечает Болингброк, в соответствии с
которой природа порождает естественный закон, естественный закон — со-
циабельность, социабельность — объединение в общество. И этот союз по
согласию — обязательство, вытекающее из гражданского закона87.
Итак, если Шефтсбери предпосылку возникновения общества и
государства видел в инстинкте альтруизма, а Гоббс, наоборот,— в инстинкте
эгоизма, то Болингброк занял среднюю позицию, не противопоставляя
эгоизм и альтруизм, а рассматривая их во взаимосвязанности как причину
и следствие. Точно так же, если Шефтсбери знал лишь одни
«естественные истоки» общества и государства, а Гоббс — одни лишь рациональные
побуждения и волевые акты, их создающие, то Болингброк принимал во
внимание и те и другие, только распределив их действие между различны-
83 Цит. по. Merrill IV. М. Op. cit-, р. 37.
84 Lord Bolingbroke. The Works, v. IV, p. 146.
85 Ibid., p. 164.
88 Ibid., p. 183.
87 Ibid., p. 164.

296
Письма об изучении и пользе истории
ми фазами истории общества и государства. Первая фаза политического
общества — фаза «малых государств», семей — связана с действием
«естественного закона», вторая фаза — гражданское общество — результат
сознательных целевых актов. Наконец, Болингброк в равной степени отрицает
и либерально-вигскую концепцию общественного договора как
единственного законного фундамента «политического общества» 8\ и теорию Филме-
ра, выводившего королевскую власть прямо и непосредственно из
«отцовской власти». Его обоснование королевской прерогативы «божественной
природой этой власти» Болингброк называет «отталкивающим», «тупым и
рабским представлением», «одним из величайших абсурдов, когда-либо
изложенных на бумаге» 89.
Скептик и остроумный критик традиционного богословия, Болингброк
был оптимистом в политической теории. Именно поэтому он выступил
против пессимистических взглядов Макьявелли на человеческую природу и
политических выводов, из них следовавших.
Подобно Макьявелли, Болингброк придерживался мнения, что
государство имеет тенденцию приходить в упадок, из чего следовало, что время от
времени его должно «регенерировать», пересоздавать и возвращать к
изначальным принципам 90.
Однако он решительно расходился с ним из-за того, кто и каким
образом призван решать эту задачу. По Макьявелли, эта задача под силу
только редкой личности, соединяющей в себе смелость льва и повадки
лисы, личности, которая не остановится перед применением в широких
масштабах насилия и во имя восстановления моральных доблестей в
народе согласна будет низвести всех к равенству безгласности. Болингброк,
в отличие от Макьявелли, пишет не для государя, который только кажется
добродетельным, а для того, кто в действительности является таковым 91.
Его Король-Патриот не нуждается в «кажимости», разыгрываемой перед
народом искусным тираном, он руководствуется принципами, которые
диктуются интересами общего блага, и поэтому не противостоит
подданным, а возглавляет их. Как решительный противник революционных
решений, Болингброк создает по существу политическую утопию, в которой
«идеальный государь» восстанавливает изначальный этос народа, опираясь
на традиционные сословные деления и их «долю ответственности» в
политике в целом. Другими словами, идеальный государь — моральный
реформатор, но не политический. Он смотрит назад не только в поисках
морального стандарта власти, но и средств его восстановления.
Более чем естественно, что критик традиционного богословия,
политический теоретик и моралист обратился к рассуждениям на тему: каким
должен быть исторический метод для того, чтобы история приносила мак-
88 Lord Bolingbroke. The Works, v. IV, p. 198.
89 Ibid., p. 199.
90 Ibid., v. II, p. 394.
91 Ibid., p. 395. В своем трактате «Идея о Короле-Патриоте» Болингброк ведет полемику
против ряда фундаментальных идей автора «Государя». Подробности см. Hart J. Ор-
cit., ch. III.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
297
симальную пользу живущим поколениям. С одной стороны, очевидно, что
к этой задаче его вплотную подводил опыт критического рассмотрения
античной историографической традиции, в частности критика Библии как
исторического источника. С другой стороны, в качестве политического
мыслителя и критика правления вигской олигархии Болингброк не мог не
обратиться к историческому опыту как Англии, так и Западной Европы в
целом, чтобы обосновать отстаиваемые им политические принципы и
оправдать свой политический курс в годы, когда он вершил судьбы своей
страны. «Письма об изучении и пользе истории» — это высшее достижение
Болингброка-мыслителя — являются уникальным памятником
исторической мысли не только английского, но и европейского Просвещения в
целом. Их уникальность заключается в том, что в них воплощена не
философия истории в ее традиционном понимании, т. е. не теория
исторического процесса как таковая, а теория истории как области знания, как
сферы духовной деятельности человека. Этот сам по себе интереснейший —
хотя и не редкий для того времени — поворот проблемы в сторону
познавательно-методологическую сочетается с широким пониманием области
исторического, включением в нее значительных элементов смежных (по
современному определению) дисциплин — политики и социологии, этики и
права, этнологии и рациональной критики библейской традиции. Одним
словом, перед нами такое широкое осмысление истории как науки, которое
превращало ее в своего рода философский синтез всей тогдашней гумани-
стики. Именно поэтому «Письма» могут рассматриваться как яркое
воплощение идей раннего английского Просвещения в данной области92.
«Письма» адресованы реальному лицу — молодому аристократу, лорду
Корнбери (Cornbury), правнуку графа Кларендона — автора знаменитой
«Истории великого мятежа» в Англии (1640—1660 гг.),— пожелавшему
узнать мнение Болингброка о методе изучения и пользе истории. Этим и
обусловлены были и манера изложения — в виде эссе, своего рода записи
живой, непринужденной беседы, а не строго академическая, и свобода
цитирования авторитетов (чаще всего по памяти), и отбор тем, подлежащих
рассмотрению, и, наконец, компоновка материала. Как уже подчеркивалось,
обращение к этому сюжету не было случайным поворотом научных
интересов Болингброка. Как и многие другие выдающиеся умы того времени, он
рассматривал историю не только в качестве достойнейшего приложения
интеллектуальных усилий, но и как решающий аргумент в происходящей
перед его глазами идеологической и политической борьбе93. Помимо всего
прочего, со времени Макьявелли и Гвиччардини в среде гуманистов
утвердилась мысль, что наряду с классической образованностью наличие
личного политического (государственного или военного) опыта является важ-
о о о ОЛ
неишеи предпосылкой успешного решения историографических задач .
92 Stromberg R. Op. cit.
93 Достаточно упомянуть, что Свифт и Дефо в Англии, Монтескье и Вольтер во
Франции в различное время и в различных масштабах предпринимали историографически"
опыты. См. Hale J. R. (ed). The Evolution of British Historiography. Cleveland, 1964.
34 Kessler E. Theoretiker humanistischer Geschichtschreibung. München. 1971, S. 7 f.

298
Письма об изучении и пользе истории
Как мы в этом смогли убедиться, в том и другом Болингброк недостатка
не испытывал. Вот почему его обращение к историческим сюжетам было
бы в ту пору не только правомерной, но и органической чертой биографии
просветителя—философа и политика. В данном же случае перед нами факт
несомненный — Болингброк серьезно готовился к написанию большого
исторического труда, посвященного истории Европы95. Об этом
свидетельствует многое, и прежде всего сама структура «Писем». Дело в том.,
что общее заглавие «Об изучении и пользе истории» относится только к
первым шести «Письмам». «Письма» же VII и VIII к^к бы выделены,
приложены к ним, поскольку они имеют совершенно иные заглавия.
VII письмо озаглавлено: «Очерк истории Европы от Пиренейского мира
1659 года до 1688 года», VIII «Письмо»: «Продолжение того же
предмета с 1688 года». Очевидно, что в реализации своего замысла Болингброк
должен был продвигаться в полном соответствии с требованиями
индуктивного метода — от известного к менее известному, что в применении
к предмету истории означало: от ближайшего к автору периода к более
отдаленным временам. Это предположение подтверждается
сохранившимся и приложенным к «Письмам» отрывком, озаглавленным
издателем «План для всеобщей истории Европы». В нем — контуры того, что во
времена Болингброка можно было бы обозначить как «Новейшая история
Европы» 96. Отправным пунктом ее должен был служить Пиренейский мир,
а затем автор предполагал продвигаться вперед к Утрехтскому миру.
Естественно, что к написанию истории этого периода Болингброк был лучше
всего подготовлен — ведь значительную ее часть он знал не только как
очевидец, но и как активный участник событий.
Насколько можно судить, VII и VIII письма — это этюды к
оставшемуся незавершенным труду.
Значительный интерес представил бы вопрос об истоках исторических
воззрений Болингброка. Нет сомнений, что он широко использовал не
только античную традицию в данной области (Тита Ливия, Полибия,
Цицерона, Тацита и др.), которую прекрасно знал (и зачастую довольно
точно цитировал по памяти) 97, но и гуманистическую мысль, по крайней
мере, начиная с Лоренцо Баллы, Макьявелли и Гвиччардини. Открытым
следует оставить вопрос, в какой мере Болингброк был знаком с
сочинениями итальянских теоретиков в области исторического метода, авторов
Собственно говоря, уже в шестом «Письме» появляется раздел, предвещающий
намерение автора перейти от теории истории к опыту реализации ее положений в
историческом труде. Этот раздел озаглавлен: «Взгляд на гражданские правительства Европы
в начале XVI в.»
Помимо этого, в собрание сочинений Болингброка включены «Заметки по истории
Англии» (Remarcs on the History of England), в которых изложение начинается с
англосаксонского периода и доводится до начала XVIII в. Содержание «Заметок»
составили 24 эссе, опубликованные Болингброком в газете торийской оппозиции
«The Craftsman» в 1730—1731 гг.
Из древних историков наибольшим вниманием, по-видимому, пользовались Дионисий
Галикарнасский и Тацит.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
299
широко известных в XVI в. Artes Historicae (Франческо Робортелло,
Франческо Патрици, Джакомо Аконтио, Джованни Виперано и др.).
Вероятнее всего, они ему были известны в изложении английских и
французских авторов98. Зато трактат Бодена «Метод легкого изучения
истории» (1565 г.) он не только хорошо освоил, но временами вступает в
полемику с ним, оспаривая ряд его положений. Наконец, если судить по
именам историков XVII — начала XVIII в., упомянутых в «Письмах»99,
Болингброк был хорошо знаком с трудами представителей эрудитской
школы, служивших мишенью для ядовитых стрел, направленных против
извращения ими смысла и метода истории как науки 10°.
Одно, во всяком случае, несомненно: «Письма» Болингброка при всей
оригинальности постановки в них проблемы исторического метода, в чем
мы вскоре сможем убедиться, находятся полностью в русле европейской
гуманистической традиции. Более того, их оригинальность в том и
заключается, что эта традиция неизмеримо более последовательно развита и
значительно обогащена крупными завоеваниями рационализма в XVII —
первые десятилетия XVIII в.
Сколько-нибудь подробный анализ смыслового содержания «Писем»
потребовал бы специальной книги. Мыслители Просвещения, как будто
бы полностью поглощенные проблемой живости изложения, умели в
изящную и блистательную литературную форму вложить глубокое и
многогранное содержание. Аберрация «общедоступности», предельной «простоты»
возникает и при чтении «Писем» Болингброка. И самое большее, к чему
можно стремиться в данном случае,— это показать, насколько подобное
впечатление обманчиво 101.
К тому моменту, когда Болингброк приступил к созданию «Писем об
изучении и пользе истории» — крупнейшего в литературе раннего
английского Просвещения труда, посвященного проблемам теории истории как
науки, гуманистическая «школа» в этой области даже в Англии уже
насчитывала два с лишним столетия. Этого оказалось более чем достаточно,
чтобы в ней сложилась общепринятая «академическая традиция»,
включавшая и перечень вопросов, подлежащих рассмотрению, и круг
авторитетов, привлекаемых для засвидетельствования эрудиции, и характер
конкретных исторических примеров, призванных иллюстрировать и оживлять
изложение, и, наконец, характер «советов», адресованных и сочинителям,
и читателям «Историй» 102.
98 См. Smith-Fussner F. The Historical Revolution. London, 1962.
99 См. письмо II.
100 Ср.: Douglas D. Op. cit.
101 Стиль аристократического салона в том и заключался, что от беседы должны были в
одинаковой степени прийти в восторг и хозяйка салона, и ее гости — интеллектуальная
элита. А это значило, что в то время, как ей по преимуществу предназначалось
звучание слов, другим адресовались различные оттенки выраженной в них мысли.
102 Достаточно познакомиться с сочинением итальянца Агостино Маскарди (Dell' arte
nistorica. Roma, 1631) или с трудом его английского современника Уира (Шеаге D.
Op. cit.).

300
Письма об изучении и пользе истории
Постепенное угасание живой мысли в этой области легко обнаружить
даже чисто внешне: наблюдая, к примеру, как труды по «теории истории»
из литературы для домашнего чтения и размышлений превращаются в
литературу специальную, доступную только посвященным.
«Письма» Болингброка оказались со всех точек зрения трудом
новаторским, ломающим «академические» каноны, они ставили новые
проблемы, предлагали новые решения и, наконец, сменив стиль эрудитских
трактатов стилем философской беседы, снова оказались книгой,
«доставляющей удовольствие и побуждающей к размышлениям».
Новаторский характер своего труда хорошо сознавал и сам
автор,заметивший (в открывающем «Письма» обращении к своему
корреспонденту), что изложенные в них суждения очень отличаются от тех, которые
разделяются писателями по этим вопросам и которые являются
общепринятыми 103. Однако, продолжает он, обязанность подчиняться традиции
даже внешне простирается не дальше, чем на мнения и обычаи, нарушение
которых наносит ущерб или оскорбляет общество. «Во всех же других
случаях наши суждения должны быть свободными» 104. И
заключает: «Поэтому, не обращая внимания на суждения и практику даже
ученого мира, я очень хочу изложить всем свои собственные» 105.
То, что отличает «Письма» Болингброка от традиции и обеспечило им
особое место, может быть сведено к четырем сюжетам. Первый из них
заключается в ответе на более чем традиционный вопрос: чем продиктован
интерес людей к истории? Для одних, подчеркивает автор, чтение
истории — забава, для других — средство заполнить свой пустой ум массой
нахватанных фактов, анекдотов, сентенций, используя все это для того,
чтобы скрыть бедность собственного воображения и пустоту ума. Для
третьих это уже профессия: сами нисколько не обогащаясь и не становясь
более мудрыми в ходе своих занятий историей, они делают многое, чтобы
облегчить эти занятия другим (снимают хорошие копии с дефектных
рукописей, составляют словари и т. п.), за что заслуживают благодарности.
Наконец, четвертая категория людей, «самая презренная» в глазах
Болингброка,— это люди большой учености (некоторые из них даже добиваются
славы), строители бесконечных «собственных систем» истории и
хронологии из одних и тех же немногочисленных и разрозненных отрывков,
произвольно сочленяемых и толкуемых вновь и вновь. Все эти системы — не
что иное, как видимость, заколдованные замки. Отсюда — цель автора:
рассеять колдовство, рассмотрев скрупулезно и беспристрастно, на каком
^ 106
же фундаменте эти замки воздвигнуты
Уже в этом «обращении к «милорду» по сути изложена цель труда:
противопоставить господствующим эрудитским представлениям об
истории как науке и эрудитским методам ее построения взгляд на вещи с
философских позиций последовательного рационализма и строго «эксперимен-
103 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 173.
104 Ibidem.
105 Ibidem.
106 Ibid., p. 174.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
30 Г
тального» метода. Независимо от того, как выполнена эта задача в
«Письмах», сама ее формулировка явилась крупным завоеванием исторической
мысли того времени, проложившей дорогу историографии Просвещения.
О том, насколько глубже этот взгляд проникал в суть вещей в
сравнении с суждениями по тому же вопросу гуманистов XVI в.107, легко
заключить по первому же определению причин непреходящего интереса людей к
истории. Нет ничего естественнее в жизни, писал Болингброк, чем любовь
человека к истории,— это ведь любовь к самому себе108. Очевидно, что
сама мысль об истории как о чем-то неотделимом от человеческой
природы могла возникнуть лишь тогда, когда сам человек и общество предстали
в качестве «органического элемента» системы природы, элемента, на
который распространяется действие естественных законов. Следовательно,
влечение человека к истории — одно из проявлений неизменной человеческой
природы, движущим принципом которой, как мы уже знаем, выступает
себялюбие. Другими словами, интерес к истории — это не временное
явление, не мода или забава, а непреходящая, вечная морально-этическая
потребность человека, диктуемая его жизненными интересами. И если эти
интересы стали особенно наглядными со времени Ренессанса, то вовсе не
потому, что их раньше не было, а потому, что сама история возродилась
только в эту эпоху. В данном суждении нельзя не увидеть важного
достижения рационализма, усмотревшего истоки историзма не в «воле божьей»,
а в «человеческой природе».
Однако если интерес к истории — столь же исконный, как и
моральный закон, то это не значит, что столь же неизменными являются
проблемы истории, привлекающие внимание различных поколений.
В этом вопросе, в отличие от ранних гуманистов, Болингброк занял
историческую позицию. Мы полагаем, писал он, что вещи, волнующие нас,
будут волновать и наших потомков. С этим Болингброк не согласен. Он
считает, что вещи, волнующие каждое поколение, подсказываются ему его
настоящим, а не прошлым 10*. Хотя мысль эта не получает дальнейшего
развития и обрывается на полуслове, ее важность в смысле
предвосхищения позиции позднейшего историзма трудно переоценить. По всему видно,
что Болингброк был близок к мысли о постоянной смене исторических
интересов. Между тем со времени Возрождения широкое распространение
получило суждение противоположное. Это заблуждение побуждает людей
107 Они не шли дальше чисто прагматических целей — воспитания, обучения, получения
удовольствия и т. п. Ср.: Косминский Е. А« Историография средних веков. М., 1963,
е. 387 и ел.
188 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 176.
109 Это вытекает из его следующего замечания: «Даже в зрелом возрасте наше желание
знать, что произошло в прошлом, подчинено исключительно нашему желанию
соотнести это с тем, что случилось в наши дни». Поскольку «событийный ряд» текуч, то
и интересы современников к сюжетам истории неизбежно тоже изменчивы. См.: Lord
Bolingbroke. The Works, v. II, p. 176—177. В конце XVII в. сэр Уильям Темпль
обратился к характеристике короля Вильгельма I Завоевателя только потому, что его
интересовала личность царствовавшего в ту пору Вильгельма III Оранского.
См.: Ceyl R. Use and obuse of History. New Haven, 1955, p. 2.

302
Письма об изучении и пользе истории
воздвигать монументы, прославляющие «деяния» своего или
предшествующего времени в уверенности, что их слава неувядаема. Такова
объективная почва, питающая так называемую «поэтическую историю», т. е. такую
форму историописания, которая апеллирует к чувствам, страстям,
воображению. Для этой истории проблемы истинности не существует — вымысел
так же хорош, как и быль. Она всегда пробуждает любопытство и
страстный интерес. В этом повинна сама природа предмета истории: она
открывает доступ к изучению истории каждому, кто умеет читать,
независимо от его способности самостоятельно осмыслить прочитанное110.
Второй тип историописания — рационалистический, апеллирующий к разуму.
Но какая жалость, восклицает Болингброк, даже лучшие книги по истории
столь редко обращаются к разуму. Жалость потому, что остается
неиспользованной громадная познавательная возможность: ведь то, что природа
сделала столь приятным для чувств, разум мог бы сделать и наиболее
полезным приложением ума 1И. Мог бы, но не делает, ибо такова
господствующая ныне метода историописания.
Итак, Болингброк оказался по сути первым английским теоретиком
исторической науки, вскрывшим наличие в недрах гуманистической
историографической традиции двух принципиально различных типов
историописания, обозначив их как история «эмоциональная» (поэтическая) и
история «рационалистическая». Первая заботится об «удовольствии», но не
о пище для ума, создает «чтение», чтобы ублажить праздность. Между
тем, как этого и следовало ожидать от мыслителя-рационалиста,
Болингброк полагал, что подлинный смысл изучения истории и подлинная польза
от нее достижимы на пути рационалистической историографии 112. Она
одна способна возбуждать деятельность ума (что в одинаковой степени
страшит и людей праздных, и людей любознательных ради
любознательности). Но в чем же в таком случае заключается практическая польза
истории, чему служат занятия ею? Новаторство ответа на этот вопрос состоит
6 том, что на первый план выдвигается проблема практического значения
не индивидуального, а социально-исторического опыта, фиксированного
и обобщенного в истории, и его роли в жизни общества и
человека.
В полном соответствии с последовательным эмпиризмом опыт и в
данном, случае рассматривается Болингброком как единственный путь
познания вообще и социально-исторического познания в частности.
Социально-исторический опыт, опыт поколений, исторических эпох —
путеводная нить не только в жизни отдельного человека, но и в судьбах
общества в целом — до этой мысли гуманизм в XVI в., как известно, так
и не добрался. Опыт возможен в двух формах: в форме современного и в
форме исторического опыта 113.
110 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 177.
111 Ibidem.
112 Ibid., p. 186.
113 Он, как известно, на первый план выдвигал личный опыт «актеров истории».
Ср. Kessler Е. Op. cit., р. 17.

М. А, Барг. Болингброк и английское Просвещение
303
Для отдельного человека первая из указанных форм — это личный
опыт, для целого общества — это политический опыт. Что же касается
опыта исторического, то, отдавая полностью предпочтение опыту
собственному (в сравнении с опытом «чужим»), Болингброк вместе с тем
подчеркивает глубокую связь и зависимость первого от второго и тем самым
поворачивает всю проблему социального опыта совершенно неожиданной
стороной. Так, он предлагает рассмотреть вопрос, много ли почерпнет субъект
(все равно, идет ли речь об отдельном человеке или о целом обществе)
из современного ему опыта («собственного» опыта) без знания опыта
прошлых поколений? Ответ Болингброка на этот вопрос должен
рассматриваться как веха на пути к историзму XIX в.: исторический опыт
абсолютно необходим для того, чтобы подготовить нас к пониманию опыта
собственного и чтобы сопровождать нас, пока мы ему обучаемся, т. е. по
сути на протяжении всей нашей жизни 114. Даже гений, подчеркивает
Болингброк, никогда не будет сиять в полную силу и не совершит всего, на
что способен, если только не дополнит свой собственный опыт опытом
других людей и других времен. Что же касается простых смертных,
опирающихся только на собственный опыт, то они в социальной науке являются
всего лишь полузнайками 115.
Итак, трактовка вопроса об историческом опыте в «Письмах»
Болингброка отличается не узкой прагматикой, а поистине философской
широтой. Из нее вытекает, что историческое познание — предпосылка и базис
человеческого познания в целом. Повествуя о прошлом, история в
действительности раскрывает каждому поколению суть его «настоящего»,
современного ему, его собственного опыта. Другими словами, без исторической
перспективы человек не может разобраться в сегодняшнем дне и тем самым
не может уразуметь уроки собственного опыта и должным образом ими
воспользоваться. Отсюда следует, что истории человеку необходимо
обучаться до того, как он вступил на стезю самостоятельной жизни,— она
одна может подготовить его к разумной жизни. За слишком большую
самонадеянность в юности человек платит дорогой ценой в зрелости 11в.
Итак, история — неоценимая сокровищница социального опыта.
Именно эта мысль выражена в знаменитом афоризме, заимствованном Бо-
лингброком у Дионисия Галикарнасского: «История — это философия,
основанная на примерах» 117. К содержанию этого определения мы еще
вернемся в другой связи. Здесь же достаточно будет заметить, что, по мысли
Болингброка, история должна преследовать не частные профессионально
ограниченные цели, а решать задачи общефилософские, затрагивающие в
каждую данную эпоху животрепещущие интересы человечества.
Конкретизируются эти задачи в «Письмах», в общем и целом, в русле
гуманистической традиции (история — это школа мудрости и морали, луч-
114 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 179.
115 Ibidem.
116 Ibid., p. 186.
117 Ibid., p. 177.

304
Письма об изучении и пользе истории
шее средство для «совершенствования человеческой природы», это школа
политики — поэтому она особенно важна для государей, а в более
широком смысле — для того социального слоя, который поставляет
государственных деятелей; школа полководческого искусства и т. д.). Если
изучение истории не делает нас более мудрыми, полезными гражданами, равно
как и лучшими людьми, то это занятие бесполезное. Мы должны всегда
помнить, что история есть философия, наставляющая нас, как вести себя
в частной и общественной жизни118. Однако в этой традиционной для
гуманистов установке мы сталкиваемся с одним замечанием, мимо
которого не может пройти историк исторической мысли: «История,—
подчеркивает Болингброк,— содействует преодолению провинциальной
ограниченности народа» и, что еще более знаменательно,— знакомя с жизнью и
нравами других народов, содействует преодолению в сознании людей
этнических и религиозных предрассудков и следствия невежества — мнения о
своей расовой и национальной исключительности 119. В то же время
история пробуждает чувство патриотизма и привязанность к своей стране,
поскольку раскрывает всю меру ее своеобразия, «непохожести» на другие
120
страны .
Наконец, история, по мнению Болингброка, решает одну собственно
историческую задачу (т. е. во имя самого прошлого): воздает деятелям
прошлого — историческим личностям — по заслугам, восстанавливая
«историческую справедливость». Иными словами, вслед за гуманистами
XVI в. Болингброк верил в этическую природу историографической
задачи. Однако при ближайшем рассмотрении иллюзия «историзма» полностью
рассеивается, во-первых, потому, что «морализующая» история чаще всего
основана на критериях морали вовсе не исторических, а современных, т. е.
разделяемых самим историком. Во-вторых, превращение истории в
«трибунал» сопровождается сплошь и рядом тем, что к «суду» в
действительности привлекают не столько прошлое, сколько настоящее под вуалью
прошлого; судят не правителей, ставших достоянием истории, а правителей
живых, выступающих в таком случае под историческими именами 121.
Подобные «истории» впечатляли, как роман или драма, они воспринимались как
«нерв» живого настоящего. Но в таком случае напрашивается вопрос: если
цель историка, независимо от того, насколько она им осознана,
заключается в защите и оправдании или обвинении и отрицании настоящего
(противопоставив ему прошлое или уподобив его ему), то как решает
Болингброк проблему истины в истории?
Ответ на этот принципиальной важности вопрос в значительной мере
уже был дан выше — в определении истории как философии, обучающей
на примерах.
В этом определении уже выражена суть теории исторического позна-
118 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 182.
119 Ibid., p. 191.
120 Ibid., p. 183.
121 Ibid., p. 185 ff.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
305
ния Просвещения. В самом деле, если история — род философии, то ей
надлежит четко различать достоверность исторического факта, с одной сто
роны, и историческую истину (в философском смысле) — с другой.
Истинность отдельных фактов еще не гарантирует истинности целостной
истории (т. е. ее философии), в то же время истинность истории в
философском смысле явно зависит от истинности ее фактической основы. Ни в
одном из указанных смыслов современная Болингброку историография его не
удовлетворяла122. Во-первых, их взаимосвязь оставалась до конца
невыясненной теоретически, а во-вторых, цель их совместной реализации почти
никогда не преследовалась в одном и том же труде. Так, эрудитская
историография буквально подавляла читателя массой фактов, одних
только фактов; что же касается философских рассуждений на
исторические темы, то они в общем мало считались с фактами. Труды первой из
названных школ рационалисты—и прежде всего
Болингброк—расценивали более чем скептически. Они считали — и не без оснований,— что, за
исключением ближайших к ним столетий, в истории царила
невообразимая разноголосица и путаница в хронологии событий, в их описании и
тем более— в их объяснении. Источники библейские, как и классической
древности, крайне ненадежны, содержание их — неясное, толкования,
считающиеся общепринятыми, в действительности произвольны, в них масса
пробелов и сознательных фальсификаций — в этом отношении особенно
отличились средневековые хронисты.
К тому же единичный характер многих сообщений исключает
возможность их критической проверки. В результате легендарное зачастую все
еще фигурирует в качестве достоверного, конъектуры принимаются за
доказанное и установленное, риторика скрывает отсутствие фактов.
Следует отдать должное Болингброку — в своей критике
источниковедческой базы античных разделов всемирной истории (в особенности
библейских текстов) и исследовательской процедуры историков-эрудитов
он во многом предвосхитил критические методы в
источниковедении XIX в.123
Но если так обстоит дело с достоверностью многих фактов, то как же
решается вопрос об истинности исторических построений? Выше уже
говорилось, что свою важнейшую задачу рационалистическая историография
усматривала вовсе не в том, чтобы установить истинность каждого
отдельного факта, а в том, чтобы извлечь из потока событий,
рассматриваемых в рамках крупных исторических периодов и обширных
географических ареалов, важные философские уроки непреходящей общечеловеческой
значимости 124. Мы совершим непоправимую ошибку, если истолкуем эту
цель как раскрытие «смысла событий», взятых сами по себе, в их объек-
122 Ibid., р. 197 ff.
123 Ср.: Bezold Т. v. Zur Enstehungsgeschichte der Historischen Methodik.— In: Aus
Mittelalter und Renaissance. München, 1918.
124 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 191. Это понятие Болингброк передает
«general knowledge» (букв.: «общее знание»).

306
Письма об изучении и пользе истории
тивном значении. Отнюдь нет. Исторический процесс оборачивался к
мыслителям Просвещения, если и не исключительно, то главным образом
своей субъективной стороной. «Человеческий план» истории — характеры,
проявляющиеся в различных ситуациях, человеческие поступки, их
мотивация, их последствия — вот что прежде всего видела перед собой
современная Болингброку историография.
Иными словами, драма истории еще раскрывалась для просветителей
главным образом как человеческая драма, разыгрываемая вершителями
истории. Неудивительно, что историческое повествование воспринималось
почти зрительно. Главное заключалось в том, чтобы «зрелище» было
достаточно драматичным и захватывающим. Сменяющие друг друга «живые
картины» человеческих пороков и доблести могли разыгрываться на
материале любого периода и любой страны. Точность их хронологии и
географии была только залогом достоверности того, что «так и в
действительности было». Что же касается самой меры достоверности, то главное —
что так (по логике человеческой природы) могло быть 125.
Итак, достоверность характера, но не личности, его олицетворяющей,
живость человеческой ситуации, но не истинность исторической ситуации,
вероятность мотивов, но не достоверность поступков — вот из чего
складывалось широко распространенное представление о философской истине в
истории 126.
Человеческая природа в своей основе неизменна, меняются лишь
ситуации, в которых она проявляется. Это, разумеется, было заблуждением.
Однако куда более далеко идущим проявлением антиисторизма
Просвещения был его взгляд на критерии рациональной морали как вечные и
неизменные. Поскольку гражданская история означала для просветителей
прежде всего политическую историю, а в качестве решающего фактора
политики рассматривались «идеи» и «мотивы», то убеждение в
неизменности идей — системы рациональных духовных ценностей — позволило им
выводить из истории философские уроки в глубокой уверенности, что они
покоятся на основании вечном и непреходящем. Между тем в
действительности вся система философских посылок, с которыми соотносили
исторические события, прежде чем сочленять их в причинно-следственную связь,
была типичным примером актуализации прошлого с позиций культуры
настоящего. Это всего лишь пример добросовестного заблуждения эпохи,
«не заметившей» — даже в лице лучших своих умов,— насколько ее
понимание прошлого зависит, обусловлено и предопределено интеллектуала
ным климатом настоящего, ее представлением о самой себе.
В этом проявилась общая закономерность: до тех пор, пока история
лишена собственного (т. е. исторического) смысла, предписывающего
историку норму, свою систему ценностей, фоном для нее неизбежно и
исключительно служит современность. Впрочем, в этом не только зло, но и
благо: в каждую эпоху современная человеческая культура приводилась
125 См. нашу работу «Шекспир и история» (М., 1976).
126 Collingwood Я С. The Idea of History. Oxford, 1976, p. 270 ff.

М, А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
307
в связь с историей, оплодотворялась прошлым, которое в противном
случае оставалось бы только мертвым грузом 127.
Итак, очевидно, что писать историю «философски» означало дать воз*
можность читателю извлечь из нее полезные уроки. А этого можно было
достичь при двух условиях: во-первых, не загромождая повествование
излишними деталями, не вдаваясь в ненужные подробности, а представляя
ее ход «на смысловом» уровне; во-вторых, оценивая побуждения и
поступки «вершителей истории» в соответствии с неким эталоном добра и зла.
эталоном, который почерпнут историком не «изнутри», а привнесен в
историю извне (поскольку он вообще был обнаружен именно в век
разума!). Но это значит, что проблема истины должна
рассматриваться не столько в связи с историческим материалом, сколько в связи с
нормативной системой ценностей, с эталоном, от которого зависели вердикты
историка, или, что то же, «философские уроки», заложенные в
историческом повествовании 128.
Разделяя в общем и целом эти воззрения, Болингброк и в данном
вопросе избежал крайностей, предпочитая, как всегда, держаться «средней»
позиции. Он связывает меру социальной и этической полезности истории
с мерой ее достоверности. Фактическая сторона истории должна обладать
известной мерой вероятности и достоверности, иначе «примеры» ее не
будут обладать достаточной силой воздействия на читателя 129. Выше уже
отмечалось большое внимание, которое уделял Болингброк проблеме
рациональной критики исторических источников. Хотя его исторический
скептицизм не доходил до отрицания, подобно Бейлю, самого предмета
истории, тем не менее Болингброк фактически перечеркивал
познавательное значение древних ее периодов. Его вывод относительно Библии
знаменателен: представление о священном характере ее текстов
неправомерно распространяется на все их содержание, между тем — за исключением
части догматической — все они должны быть подвергнуты свободной от
ограничений критике разума 130. Относительно тех частей «Истории»
Геродота, которые являлись для него самого древней историей, Болингброк
столь же «нелицеприятен», в большинстве случаев для него это —
«бабушкины сказки». Это относится ко всем описаниям греков и персов,
встречающимся в «Истории», как и к экскурсам в историю других
народов, основанным на отрывочных, путаных и сомнительных преданиях.
Геродот не располагал ни оригинальными документами, ни аутентичными
хрониками (текстами), на которые мог бы опираться. А ведь это —
единственный фундамент труда по истории131. И как общий вывод: ни
священная, ни гражданская история не располагает аутентичными
материалами для освещения ранних периодов всеобщей истории.
127 См. Барг М. Шекспир и история, гл. IV.
128 См. Collingwood R. С. Op. cit., р. 270.
129 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 229 ff.
130 Ibid., p. 200 ff.
131 Ibid., p. 197 ff.

308
Письма об изучении и пользе истории
Таким сугубо критическим отношением к историческим
повествованиям, относящимся к древним периодам в истории народов, когда историк,
подобно поэту, оказывается во власти воображения, в значительной
степени объясняется совет Болингброка сосредоточить внимание на новой
истории (которая, как мы видели, начиналась для него с конца XV в.),
располагающей и более достоверной документальной базой, и более свежей в
памяти. «Я согласен,— писал Болингброк,— что история с умыслом и
систематически фальсифицировалась во все времена и что пристрастие и
предубеждение — причины произвольных и непроизвольных ошибок даже в
лучших из историй (да будет мне позволено сказать... что здесь
церковные власти во все времена показывали пример) 132. Это, однако, не
может служить основанием для безграничного скепсиса в отношении
достоверности всей истории. Множество историй, исторических хроник и
мемуаров, заполнивших библиотеки со времени возрождения наук (resurrection
of letters) и начала книгопечатания создают в общем аутентичную базу
для истории нового времени 133. Именно поэтому — а вовсе не из степени
важности предмета — Болингброк выводит и правило: ознакомившись
кратко с древним и средневековым периодами всемирной истории,
сосредоточить свое внимание на новой истории (со времен Возрождения). Во
имя большей достоверности этой истории Болингброк советует быстрее
перейти от отрывочной традиции древности к более полным и намного
более аутентичным историям нового времени 134.
С данным выводом связана более общая и принципиально важная
проблема: как представлялся Болингброку ход самой истории и что в этом
потоке должно больше всего привлечь наше внимание?
Выше мы отмечали, что в видении мыслителей Возрождения история
все еще ограничивалась по преимуществу субъективной, человеческой
стороной истории, в результате чего все сводилось к личным качествам
исторических личностей и связям между ними, личным побуждениям и
поступкам правителей и их ближайшего окружения 135.
Болингброк, однако, знает не только эту сторону вещей — он начинает
различать и другую, объективную, т. е. отвлеченную от субъекта цепь
причин и следствий, предстающих перед нами в своей объективной
обусловленности и связи. Так, он различает «примеры людей» и «примеры
событий», которые, по-видимому, могут изучаться не только вместе, но и
порознь (разумеется, «полный урок» требует первого, частичный же урок
возможен и во втором случае) 13\
Поскольку это касается людей, то мы наблюдаем их в истории на
протяжении всей их жизни, а не эпизодически, от случая к случаю, что
характерно для личного опыта. Что же касается событий, то мы видим их
благодаря истории не разрозненно, а во всей совокупности, как они следу-
133 Lord Bolingbroke. The Works, v. II., p. 238.
134 Ibidem.
135 См. выше, с. 302.
13i Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 238 ff.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение 309
ют одно за другим или как вызывают друг друга, связанные, как
причина и следствие, непосредственные или отдаленные 137.
Нет сомнения, что в данном видении истории «событийный ряд»
выступает в своем объективном выражении и сцеплении, а не как
скопление случайностей, объясняемых не иначе, как капризами фортуны,
избирающей в качестве своих орудий людей, вращающих ее колесо.
Из такого видения истории следовало представление, пусть
выраженное Болингброком едва-едва, о наличии объективных связей (мы бы
сказали— закономерностей), которые характерны для отдельных периодов
истории и формируют их как законченное целое. Очевидно, что такое
представление об объективных предпосылках периодизации истории намного
опережало историческое видение современной ему историографии и
предвосхитило взгляд Вольтера 138.
История раздвигает пространство, писал Болингброк, и удлиняет
время наших наблюдений. События, свидетелями которых мы сами являемся,
даже в течение самой продолжительной человеческой жизни, предстают
перед нами зачастую уникальными, неожиданными, единственными и
обособленными, они предстают таковыми очень часто, именуются поэтому
«событием» и кажутся результатами случайности 139. Личный опыт в поисках
причин может принести немногое, поскольку временной отрезок,
охватываемый им, очень невелик. В этом огромное преимущество перспективы
истории. В ней «примеры» предстают законченными: начало, развитие и
конец можно наблюдать не только в отношении отдельных царствований,
предприятий, систем политики, но в отношении целых народов, империй и
различных государственных систем, которые следовали друг за другом.
Итак, в видении Болингброка история как бы расчленена на ряд
следующих друг за другом, но не связанных преемственностью периодов —
циклов развития140. Начало каждого из таких последовательных периодов
обусловлено фундаментальными причинами, требующими (для полного
раскрытия их непосредственных и опосредствованных, отдаленных
последствий) длительного отрезка времени, во всяком случае столь длительного,
что ни один из смертных не в состоянии лично наблюдать всю череду
событий, составляющих подобный период. После того как проявились все
последствия исходной причины и ее действие в истории прекратилось,
начинается новый период, который в свою очередь открывается новой
фундаментальной причиной, и т. д.
К примеру, Болингброк считал, что период новой истории (modem
history), который он датирует с момента «возрождения наук», во многих
отношениях еще не завершился к моменту создания им своих «Писем»,
хотя он не указал, в чем заключалась «причина», открывшая этот новый
период.
137 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 186 ff.
138 Cm. Brumfitt I. H. Op. cit., p. 58 f.
139 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 186.
140 Ibid., p. 239.

310
Письма об изучении и пользе истории
В составе этого периода одни «серии событий» (a complete series of
events) полностью уже завершились и предстают перед наблюдателем как
прошлое — от исходной причины до отдаленнейшего последствия,— другие
же «серии» еще не завершились, и наблюдатель фактически является их
участником, поскольку они пока еще длятся как настоящее, не исчерпавшее
себя 141. «Новая история,— писал Болингброк,— показывает причины в
тех случаях, когда современный опыт видит только одни следствия» 14\
Это положение иллюстрируется характерным примером: когда произошла
революция 1688 г., мало кто из ее свидетелей шел дальше в поисках ее
причин, чем сумасбродства Якова II в вопросах религии и свободы
подданных. Этот взгляд ошибочен, поскольку он ограничивается только
опытом тех лет, ему недоставало ретроспективы. Между тем, по мнению Бо-
лингброка, в поисках причин революции 1688 г. следует восходить — шаг
за шагом — к более отдаленным временам, вплоть до начала правления
Якова 1143. Только тогда такое событие, как революция 1688 г.,
предстанет как «завершенный пример, т. е. как конечное звено в цепи причин и
следствий, и потому позволит извлечь «мудрые, честные и благородные
уроки» как королю, так и подданным.
Из этого яркого примера мы вправе заключить, что под понятиями
«примеры» и «уроки» истории Болингброк понимал историческую,
скрытую от эмпирического наблюдения глубокую связь внешне разрозненных
фактов (поступков, действий), объединяющую их в единое и лишь в таком
виде поучительное целое. Это обобщенный вывод, вытекающий не из
разрозненных случаев, а из развертывания целой цепи взаимосвязанных
причин и следствий, составляющих, по выражению Болингброка,
«завершенную серию» событий, которая позволяет объяснить исходной причиной
события целого периода (в данном случае от абсолютистских притязаний
Якова I Стюарта до их отдаленнейшего последствия — «славной»
революции 1688 г.). Равным образом движение исследования может происходить
в обратном направлении: от такого «последнего следствия» — через
опосредствующие звенья — к исходной причине. Думается, что в таких
случаях, когда речь идет об объективной стороне истории, т. е. о
развертывании цепи объективных событий, есть основания переводить слова
Болингброка «general rules» современным понятием «общие закономерности».
Извлечение таких закономерностей и составляет, по Болингброку, суть
философского подхода к истории, есть тот «урок», который философия
предлагает нам на материале истории.
В извлечении подобных уроков и заключается задача той
историографии, которая ставит целью не «развлечение читателя», а обогащение его
ценностями из сокровищницы социально-исторического опыта народов.
Именно для этого вида историографии столь важен вопрос об
аутентичности фактического фундамента повествования. Лишь история как род фило-
141 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 239.
142 Ibidem.
143 Ibid., p. 187.

М, А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
311
софии может служить подспорьем не только для ориентации в
современности, но и в предвидении будущего. Это вытекает из того, что, помимо
закономерностей, объясняющих течение событий в отдельные периоды,
существуют более общие закономерности, свойственные человеческому
обществу как таковому. Это — то «общее знание» общества и человека, которое
дает нам возможность размышлять над человеческими характерами и
общим ходом событий 14\
Что же это за общеисторические, вневременные закономерности? При
ближайшем рассмотрении мы оказываемся перед традиционным
гуманистическим представлением, согласно которому решающие аспекты событий
связаны с моралью, психологией, человеческой мудростью. Если бы
мотивы и поступки людей, находящихся у кормила правления, не
повторялись, точнее — если бы не повторялся «человеческий аспект» событий,
в истории не было бы ничего поучительного, и одной эпохе нечего было
бы сказать другой. Но, к счастью, «человеческая природа» в действиях
королей, министров, полководцев повторяется. Поскольку главные
элементы этой природы существуют независимо от времени и географии,
постольку человеческие побуждения в конечном итоге остаются одними и теми,
невзирая на условия и обстоятельства, они, эти побуждения, создают
повторяемость в истории и тем самым возможность извлекать уроки, полезные
сменяющим друг друга эпохам. Т. е. самые общие, «надвременные»
закономерности история извлекает из субъективной стороны событий145.
В этом выводе отразился весь философский идеализм Болингброка.
С этой точки зрения эпохи различаются только тем, что одни используют
уроки сознательно и целеустремленно, другие же ими пренебрегают по
неведению или же под влиянием религиозных предубеждений и фанатизма.
Человеческие интриги, мотивы и побуждения со времени Макьявелли и
Гвиччардини рисовались всем гуманистам в качестве «скрытых сил»,
направляющих течение главных событий. Неудивительно, что их выявление
рассматривалось как открытие «истинных причин».
Итак, как и следовало ожидать, именно
индивидуально-психологический аспект политической истории выступал в построениях Болингброка
в качестве самого универсального аспекта всемирной истории, объективной
основой ее изучения «как философии».
«Поскольку период чудес и откровений,— не без иронии замечает
Болингброк,— остался позади, у человека нет другого способа знать о
грядущем, чем попытаться предвидеть его, исходя из истории прошлого и
настоящего» 146. К сожалению, эта линия в рассуждениях Болингброка не
развита сколько-нибудь подробно, а только намечена.
Однако его констатация, что имеются определенные общие принципы
и правила (rules) жизни, которые всегда должны быть истинными,
потому что они соответствуют неизменной природе вещей, лишний раз сви-
144 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 184 ff.
145 Ibid., p. 238 ff.
14e Ibid., p. 187.

312
Письма об изучении и пользе истории
детельствует, что Болингброк представлял себе эту сферу «общего знания»
не исторической, а подобием некоей «социальной физики», т. е. надыстори-
ческой.
Болингброк не уточняет, каковы эти вечные «правила» и «принципы»,
оставляя их открытие историку, изучающему историю с философских
позиций. Однако степень их всеобщности познавательно столь велика, что на
их основе возможно воздвигнуть общую систему этики и политики. Иными
словами, благодаря открытию надвременных закономерностей, присущих
истории общества, историография, философски ориентированная (в том
смысле, в каком это понятие интерпретируется Болингброком), может
служить вернейшим фундаментом для общей системы этики и политики, т. е.
социальной философии как таковой. Вернейшим — потому, что одна только
история способна подвергнуть проверке действенность указанных общих
«принципов» и «правил» в применении ко всем временам и тем самым
подтвердить их, опираясь на универсальный (мы бы сказали—всемирно-
исторический) опыт. И как вывод: «Наблюдая большое различие
отдельных характеров и событий, рассматривая удивительные комбинации причин,
различных, внешне противоположных, которые зачастую
взаимодействуют, чтобы вызвать одно и то же следствие, и удивительную
плодовитость одной-единственной причины, вызывающей множество следствий,
столь различных, столь отдаленных и внешне противоположных,
прослеживая внимательным образом... все малейшие и едва заметные
обстоятельства, определяющие успех дела, в том числе и величайшего, этим и
подобным методами человек, наделенный способностями, может улучшить
изучение истории в соответствии с ее подлинным назначением» 147.
Здесь изложен не только метод достижения целей «истории как
философии», но и в предельно сжатой форме описаны наблюдения автора над
конкретным ходом исторического процесса. Хотя в разрозненном виде эти
наблюдения явились общим достоянием исторической мысли Возрождения,
тем не менее только Болингброку принадлежит попытка сведения их в
систему с целью превращения в метод. В другом месте своих «Писем»
Болингброк сам формулирует суть предлагаемого им метода истории. Но
сначала— небольшое отступление. Как известно, традиция, идущая от
Аристотеля, противопоставляла историю не только философии, но и поэзии,
и драме, поскольку в последних речь идет об истине общезначимой, в то
время как история не может выйти за пределы частностей, т. е. лишена
основной предпосылки истинности — общезначимости. Очевидно, что в
основе подобного суждения лежит постулат о единичности исторических
явлений, их неповторимости.
Макьявелли попытался преодолеть эти затруднения путем
«доказательств», что и на базе единичных фактов истории возможно делать
заключения, имеющие общезначимую ценность, т. е. истинность 148.
Болингброк решительно возражает против подобного метода достижения обще-
147 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 188.
148 Ibid., p. 191.

М. Л. Барг. Болингброк и английское Просвещение
313
значимых знаний. Он настаивает на том, что частные примеры в данном
случае (имеются в виду конкретные события, действия — одним словом,
изолированный исторический факт) могут иногда быть полезны, однако
придавать им значение более общее в высшей степени опасно. Такие
обобщения требуют величайшей осмотрительности, и их использование
только в редчайших случаях полезно. Между тем многие полагают, что в этом
заключается главная польза изучения истории. От этого недостатка не
свободен и Макьявелли. Он применяет опыт, извлеченный из отдельных
случаев, для формирования «уроков», т. е. общезначимых правил, что опасно
и недопустимо. Так, к примеру, из того факта, что Марий и Катул
перешли Альпы, встретили и разбили кимвров, он заключает, что в случае, если
одному народу угрожает вторжение другого, он должен встретить и
сразиться с народом, грозящим вторгнуться,— на расстоянии от своих границ.
Уже Гвиччардини, заключает автор, сознавал опасность такого
использования примеров. Итак, поскольку на событийном уровне, как бы мы теперь
формулировали данное возражение, история неповторима, каждое событие
превращается в уникальное, постольку и строить обобщения на его основе
невозможно и неправомерно.
Как уже отмечалось выше, путь к достижению обобщений
общезначимого характера Болингброк усматривал в методе строгой индукции,
двигаясь от частного к общему. Возражая против процедуры, практикуемой
Макьявелли, он снова подчеркивает: «Мы должны подниматься от
частного знания к общему» (general knowledge), скрупулезно изучая не
«уроки» отдельных случаев, а целые, завершенные периоды истории,
позволяющие выявить лежащие в их основе причинно-следственные связи.
С другой стороны, в противовес последователям Аристотеля,
Болингброк считает, что история достигает общезначимых истин, правда, только
при условии, если она изучается философски, или, что то же, в духе
философии.
При этом, однако, история не должна копировать методы философии.
Философия, подчеркивает Болингброк, начинает с разума и кончает
воображением. Историк же должен начинать с источников и завершать
извлечением «уроков», т. е. тем, что является «разумом» истории.
Наконец, Болингброк благодаря тому, что он близко подошел к идее
смены не только человеческих ситуаций, но и исторических эпох,
неповторимой индивидуальности этих эпох, внес новый мотив в традиционное
убеждение гуманистов — в возможность использовать уроки истории,
независимо от того, из событий какого периода они извлечены. Использовать
это — не значит слепо подражать прототипу. «Мы должны уловить дух,
если это возможно... но мы должны остерегаться рабски следовать в
наших действиях конкретному поведению (the particular conduct) тех
великих и благородных людей, чьи образы история рисует нам» 149. Подражая,
мы должны поступать, как при хорошем переводе с одного языка на
другой, выразить смысл «урока» в идиомах нашей эпохи.
149 Lord Bolingbroke. The Works, v. II, p. 192—193.

314
Письма об изучении и пользе истории
Напрасно было бы думать, что «Письма» Болингброка обладают
стройностью и последовательностью ученого трактата. Как неизбежное
следствие специфики жанра в них немало повторов, отступлений, а главное —
противоречий. Например, Болингброк отстаивал историю как науку в
сравнении с историей развлекательной. Однако временами его больше занимает
искусство повествования, чем достоверность его. Он побуждает читателя
изучить прежде всего историю, в которой тот усматривает трагедию или
комедию. Сначала создайте себе «идею» или общее представление о
целом, а потом уже рассмотрите каждый акт и каждую сцену в отдельности.
Точно так же в одном случае он советует изучать «новую историю» на том
основании, что древние периоды истории малодостоверны из-за скудости
и неполноценности источников. В другом случае он отрицает
«практическую полезность» древней истории на том основании, что все процессы там
завершены и не представляют больше интереса. То история является
универсальным фундаментом социального познания, то она оказывается всего
лишь фоном для здравого смысла.
Единственная реальность, о которой фактически идет речь в
«Письмах»,— зримая, видимая реальность: во-первых, потому, что событийный
уровень анализа для Болингброка—единственная реальность истории, во-
вторых, потому, что история — скорее результат индивидуального
восприятия, чем реальность, независимая от него. В конечном счете это —
исторически мотивированный интерес современности к самой себе. Прошлое для
нее — всего лишь средство познать самое себя.
Перечень подобных противоречий можно было бы продолжить.
Однако они не могут ни умалить значение тех замечательных прозрений,
которые составляют основную привлекательную силу «Писем», ни зачеркнуть
их ценность как уникального памятника английского Просвещения.
Философия истории Болингброка — этого не следует упускать из
виду — неотделима от его политических воззрений и классовых
предубеждений. Мы совершили бы непоправимую ошибку, если бы заключили, что
суть ее в самом деле сводилась к убеждению, будто тщательное изучение
истории—открытый для всех желающих путь к совершенствованию
общества. Подобное допущение было бы несправедливостью по отношению к
идеологу английских тори. Вслед за такими гуманистами, как Эразм,
Элиот, Сидней и др., Болингброк обращался к правящей элите, английской
знати, отпрыскам которой, как он надеялся, предстояло со временем стать
вершителями национальной истории.
Несомненно, что история в этой связи рассматривалась, как
незаменимое средство социального и морального воспитания «прирожденных
господ». Вряд ли мы будем далеки от истины, предположив, что
прагматическая цель истории была лишь иносказанием культурно-исторических
предубеждений знати вообще и Болингброка в частности.
В заключение нельзя не обратить внимание еще на один парадокс:
тори Болингброк явился по сути дела родоначальником вигской
интерпретации важнейших периодов европейской, в особенности английской,
истории.

М. А. Барг. Болингброк и английское Просвещение
315
Так, решая тот же вопрос, который до него занимал графа Кларендона:
кто был повинен в «смутах» середины XVII в.— король или парламент,
кто из них выступил в качестве узурпатора конституционных прав? —
Болингброк занял позицию, прямо противоположную Кларендону. И это
неудивительно: Кларендон исходил из презумпции, что Англия искони
была монархией «божьей милостью», в которой королевская власть была
ограничена лишь волей короля, Болингброк же рассматривал политический
строй Англии как исконно «смешанное правление», в котором король и
общины взаимно уравновешивали друг друга. Начало новой эпохи в истории
Англии он, вслед за Гаррингтоном, приурочил к изменениям в «балансе
собственности» и, следовательно, власти, последовавшим в правление
Генриха VII и Генриха VIII: в результате войны Роз и монастырской
диссолюции могущество старой знати было подорвано.
Благодаря тому, что в процессе этих изменений общины увеличили
свою собственность, они сохранили то влияние в делах государства,
которым пользовались ранее. Елизавета I имела мудрость приспособить
систему правления к происшедшим изменениям в «балансе собственности».
Англия стала идеалом «смешанного правления». Этот тюдоровский идеал
оказался под угрозсй в XVII в. Стюарты — Яков I и Карл I — попытались
нарушить указанный баланс в пользу короны, и в результате вспыхнула
гражданская война. В ней парламент — этот оплот елизаветинского
правления — вынужден был вести оборонительную войну, чтобы отстоять
традиционный «баланс власти» в стране.
Итак, Болингброк был первым торийским историческим писателем,
открыто признававшим корону виновницей всех злоключений Англии
XVII в. Только революция 1688 г. восстановила нарушенный Стюартами
баланс, и новая конституция страны снова приблизилась к
елизаветинскому устройству. Очевидно, что тори Болингброк, отстаивавший тезис
об исконности английской свободы и смешанного правления в стране,
становился в такой же мере вигом в историографии, в какой его
политические противники виги, развивавшие концепцию «новизны» английской
конституции XVIII в. и связывавшие «свободу» с революцией 1688—
1689 гг., переходили по сути на позиции тори. Впрочем, этот обмен
ролями на ниве историографии преследовал вполне практические цели: с
помощью истории тори разоблачали угрозу традиционной конституции,
исходившую от режима Уолпола, а виги, основываясь на той же истории,
объявляли себя родоначальниками английской свободы. Поистине
история, претендовавшая на роль школы политики, в действительности
оказывалась лишь орудием политики.
М. А, Барг

ХРОНОЛОГИЯ ВАЖНЕЙШИХ СОБЫТИЙ,
УПОМИНАЕМЫХ БОЛИНГБРОКОМ
(НАЧИНАЯ С ТРИДЦАТИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ)
1618 — 1648 — Тридцатилетняя
война
1618 — 1620 — восстание в Чехии
1619 — смерть императора Матвея
Габсбурга
1627—1628 — поражение Дании от
войск Тилли и Валленштей-
на
1627—1628 — осада и взятие Ла-
рошели
1628—1631—война за Мантуан-
ское наследство
1629 — Любекский мир между
Данией и Габсбургами
1634 — битва при Нердлингене
1635 — нападение испанских войск
на Трир
1635 — начало франко-испанской
войны
1636 — соглашение Швейцарии с
Францией, подписанное
герцогом Роганом
1642 — 1660 — Английская
буржуазная революция
1648 — Вестфальский мир
1652 — 1654 — Первая
англо-голландская война
1653 — избрание Яна де Витта
Великим пенсионарием
1658 — избрание Леопольда I
императором
1658 — Рёскильдский мир между
Швецией и Данией
1658 — заключение Рейнского союза
(«Рейнской лиги»)
1659 — Пиренейский мир
1660 — Реставрация Стюартов в
Англии
1661—смерть Мазарини. Начало
единоличного правления
Людовика XIV
1662 — договор Франции и
Голландии об оборонительном
союзе
1662 — договор Англии и
Голландии о взаимопомощи
1662 — продажа Дюнкерка Англией
Франции
1665 — 1667 — Вторая
англо-голландская война
1667 — тайный договор между
Карлом II и Людовиком XIV
1667—1668—Деволюционная война
между Францией и
Испанией
1667 — мир в Бреде между Англией
и Голландией
1667 — «Бессрочный эдикт»
1668 — тайный договор между Лю-

Хронология
317
довиком XIV и
Леопольдом I
1668 — Тройственный альянс
Англии, Голландии и Швеции
против Франции
1668 — мир в Ахене между
Испанией и Францией
1670 — тайный договор в Дувре
между Людовиком XIV и
Карлом II
1670 — 1675 — мятеж в Мессине
против испанского ига
1672 — 1674 — Третья
англо-голландская война
1672 — 1678 — франко-голландская
война
1672 — провозглашение Вильгельма
Оранского статхаудером
Голландии и Зеландии
1672 — убийство Яна и Корнелиуса
де Виттов в Гааге
1674 — мирный договор в Лондоне
между Англией и
Голландией
1678—1679 — Нимвегенские
мирные переговоры
1678—1685 — освободительная
антигабсбургская война в
Венгрии
1683 — осада Вены турками
1686 — возникновение Аугсбургской
лиги
1688 — нападение войск Людовика
XIV на земли Среднего
Рейна
1688 — изгнание из Кёльна
кардинала Фюрстенберга
1688 — въезд Вильгельма
Оранского в Лондон. Падение дома
Стюартов
1688 — 1697 — война с
Аугсбургской лигой (Орлеанская
война, война за Пфальцское
наследство)
1689 — Билль о правах.
Провозглашение Вильгельма III
королем Англии
1689 — Великое разорение Пфальца
1692 — победа англо-голландского
флота при Ла Уге
1697 — Рисвикский мир
1698 — Первый договор о разделе
Испанского наследства
1699 — Карловицкий мир
1700 — Второй договор о разделе
Испанского наследства
1701 —нападение французов на
голландские пограничные
укрепления — начало войны
за Испанское наследство
1701—смерть Якова II Стюарта.
Признание Людовиком XIV
его сына королем Англии
1702 — смерть Вильгельма III
Оранского. Вступление на
престол королевы Анны
1702 — провал английской
экспедиции в Кадис
1706 — переговоры о мире, начатые
Людовиком XIV
1707 — поражение союзных войск
при Альмансе
1707 — провал Тулонской операции
1707 — Уния Англии и Шотландии.
Образование
Великобритании
1709 — мирные переговоры между
союзниками и Францией о
государственных границах.
«Прелиминарии»,
отвергнутые Людовиком XIV
1709 — битва при Мальплаке
1709 — первый англо-голландский
договор о государственной
границе
1711 — вступление эрцгерцога
Карла Габсбурга на
императорский трон

318
Письма об изучении и пользе истории
1712 — открытие мирных
переговоров в Утрехте
1712 — осада Ле-Кенуа союзниками
1712 — осада Ландреси союзниками
1712 — победа французов при Де-
нене
1712 — сепаратный договор между
Англией и Францией в
Фонтенбло
1713 — второй договор о
государственных границах между
Францией и Голландией
1713 — подписание Утрехтского
мира
1714 — мир в Раштатте
1714 — смерть королевы Анны.
Вступление на престол
Георга I
1714 — Баденский мир
1715 — смерть Людовика XIV
1715 — третий договор о
государственных границах
Голландии (имперско-голландский)

ПРИМЕЧАНИЯ
Включенные в настоящее издание произведения лорда Болингброка публиковались
в 30—50-х годах XVIII в. Некоторые из них увидели свет уже после его смерти.
Первое собрание его сочинений появилось в 1755 г.
«Рассуждение о партиях» («А Dissertation upon Parties») печаталась в 1733—1734 гг.
в газете «Кудесник» («The Craftsman») в виде серии статей, которые, следуя тогдашней
моде, автор называл письмами (всего таких писем 19). «Идея о Короле-Патриоте» («The
Idea of a Patriot King») была опубликована в 1749 г., «Письма об изучении и пользе
истории» («Letters on the Study and Use of History»), написанные во второй половине
30-х годов,— в 1752 г. Еще через два года достоянием читающей публики стали
философские эссе, составленные из серии писем, адресованных на протяжении нескольких лет
другу Болингброка поэту Александру Попу. Четыре таких эссе издатели включили в
собрание сочинений Болингброка под общим заголовком: «Письма, или Опыты,
адресованные Александру Попу, эсквайру» («Letters or Essays adressed to Alexander Pope, Esq.»).
Первое собрание сочинений Болингброка не было научно комментированным
изданием. Эту традицию, к сожалению, не нарушили все последующие издания.
На русский язык произведения Болингброка переводятся впервые. Полностью
публикуются «Письма об изучении и пользе истории» и «План для всеобщей истории Евро
пы». Другие его работы, помещенные в Приложениях, даются в отрывках, которые
позволяют судить о различных сторонах мировоззрения Болингброка, в частности о его
политических и философских взглядах. Из «Рассуждения о партиях» взяты Письма
IX—XIII и XVI—XIX (во фрагментах), в которых автор использует английскую
историю как аргумент в борьбе против своих политических противников — вигов. Отрывки
из «Идеи о Короле-Патриоте» отражают представления Болингброка об идеальном
государе, перекликающиеся с мыслями Макьявелли, а также содержат характеристику
современной Болингброку английской действительности. Конкретный исторический
материал по всеобщей истории при переводе здесь опущен. Фрагменты из «Опытов»
(переведены наиболее важные места из «Опыта I. О природе, пределах и подлинной сущности
человеческих знаний») отражают гносеологические воззрения Болингброка,
сложившиеся главным образом под влиянием Локка.
Перевод выполнен по изданию: «The Works of Lord Bolingbroke», v. I — IV. London,
1967, являющемуся перепечаткой издания 1844 г. «Письма об изучении и пользе
истории» и «План для всеобщей истории Европы» перевел А. Т. Парфенов, «Рассуждение
о партиях» и «Идею о Короле-Патриоте» — С. М. Берковская и А. С. Розенцвейг,
«О природе, пределах и подлинной сущности человеческих знаний» — А. С. Розенцвейг.
В рукописном отделе Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (собрание
И. А. Лукашевича) хранятся переводы на русский язык отрывков из «Рассуждения
о партиях», «Идеи о Короле-Патриоте» и «Писем о патриотизме». На этот факт обратил
внимание профессор Я. Н. Щапов.

320
Письма об изучении и пользе истории
ПИСЬМА ОБ ИЗУЧЕНИИ И ПОЛЬЗЕ ИСТОРИИ
ПИСЬМО I
1 В местечке Шантлу, в провинции Турень (в центре Франции), Болингброк провел
годы своего второго, добровольного изгнания. Письма написаны, видимо, на протяжении
ряда месяцев, однако датировано лишь первое письмо.
2 Письма адресованы лорду Корнбери. См. о нем статью М. А. Барга в настоящем
издании, с. 288.
3 Крайст-чёрч (англ.: церковь Христа) — название кафедрального собора в
Кентербери, городе на юго-востоке Англии, где существовало древнейшее в стране аббатство.
Собор построен в XI—XVI вв. Архиепископ Кентерберийский являлся главой
английской церкви.
4 Духовник Карла II Адам Литтлтон (1627—1694) был лексикографом, знатоком
языков, собирателем древностей. Его основное сочинение — четырехчастный словарь
латинского языка: «Linguae Latinae liber dictionarius quadripartibus» (Лондон, 1673).
Литтлтон работал и над греческим словарем, но не закончил его. Роберт Стивене (1665—1732),
королевский историограф (с 1726 г.), один из основателей «Общества любителей
древности», собирал, издавал и переводил с латинского сочинения и письма Ф. Бэкона.
5 Жозеф-Жюст! Скалигер (1540—1609), гуманист, французский филолог и критик,
знаток древних и восточных языков, комментатор и издатель римских авторов.
Считается одним из создателей научной хронологии, в основу которой он положил труды
хронологов Юлия Африкана, Евсевия Кесарийского и др. с учетом астрономических и
хронологических изысканий александрийских ученых. Разбив и сгруппировав события
всемирной истории по периодам, он синхронно изложил их со времени Ассирийского
царства до середины XV в. Дионисий Петавий (1583—1652), иезуит, автор богословских
сочинений, писал труды и по хронологии. Он также издал с комментариями Хронику
византийского писателя Георгия Монаха и Бревиарий Никифора. Самуил Бошар (1599—
1667)—французский географ и теолог, интересовавшийся древностями. Джон
Маршем (1602—1685), член английского парламента, прославился своими историческими
трудами. Специально хронологическим вопросам посвящены его книги: Diatriba chronologica
(London, 1649), где рассматривались трудности при составлении хронологии Ветхого
завета, и Chronicus Canon Aegypticus, Ebraicus, Graecus et disquisitiones (London, 1672).
6 Секст Юлий Африкан (первая половина III в.), александрийский церковный
деятель, автор всемирной хроники в пяти книгах, которая впоследствии называлась
«Хронологическим пятикнижием» (Pcntabiblon Chronologicon). В хронологическом
порядке там сопоставлялись события из истории древних египтян, евреев, греков, римлян —
от сотворения мира (относимого к 5508 г. до н. э.) до 221 г. н. э. Особую ценность
представляет список Олимпиад, на котором основывалась греческая хронология. Список
этот сохранился в сочинении Евсевия (первая половина IV в.)» епископа Кесарийского,
церковного историка и биографа императора Константина Великого. Наряду с
«Церковной историей» в Ю книгах его перу принадлежит Хроника, первая часть которой является
кратким историческим очерком, а вторая представляет собой хронологическую таблицу,
или канон (Chronicos canon). В нем автор сопоставляет хронологию библейскую и
языческую, согласуя различные эры — от Авраамовой, начало которой приурочивается к
2017 г. до н. э. По сути это — синхронистическая хронологическая таблица событий
всемирной истории. Подлинный текст Хроники Евсевия не сохранился (кроме фрагментов
у позднейших хронографов). Она дошла до нас в армянском переводе, в сирийской версии
и в латинской переработке Иеронима (с некоторыми добавлениями). Георгий Монах
(Амартол) — византийский хронист второй половины IX в., автор всемирной хроники,
охватывавшей события от Адама до 842 г.
7 Манефон (IV—III вв. до н. э.) — египетский жрец при Птолемее I Лаге и
Птолемее II Филадельфе, автор труда по истории Египта, написанного по-гречески на
основе храмовых архивов и богатых материалов библиотек. В полном виде сочинение
не дошло до нас — краткие выдержки из него встречаются у Иосифа Флавия и Евсевия
Кесарийского. Сохранился, однако, перечень фараонов, объединенных в 30 династий, с
краткими сведениями исторического характера и датами. Значение этого перечня для

П римечания
321
восстановления политической истории и хронологии древнего Египта было высоко оценено
уже в древности — античными и раннехристианскими писателями.
8 Александрийским кодексом называется хранящаяся в Британском музее в Лондоне
пергаменная рукопись Библии, написанная по-гречески и относящаяся, видимо, к V в.
Она включает с некоторыми пропусками Ветхий завет и письма Климента Римского.
В 1628 г. Константинопольский патриарх подарил ее английскому королю Карлу I.
К хронике Георгия Монаха этот кодекс отношения не имеет.
9 Сенека. Нравственные письма к Луцилию, XLIX, 6 (здесь и далее — перевод
С. Ошерова).
10 Персидский царь Дарий I, сын Гистаспа, правил в 521—485 гг. Александр
Македонский во время своего похода победил Дария III Кодомана, царствовавшего в
336—330 гг. до н. э.
ПИСЬМО II
1 Церковный писец — персонаж из «Смеси» английского поэта Александра Попа.
В этом сочинении писец описывает собственную жизнь, историю своего прихода, а
затем переходит к рассказу о политических событиях в Европе, о которых он знал из газет
того времени, приходившегося на последние четыре года (1710—1714) правления
королевы Анны.
2 Один — верховное божество в скандинавской мифологии, покровитель воинов,
обитающий в небесном дворце — Валгалле, где он пирует с павшими в боях. О
деяниях Одина рассказывается в «Старшей Эдде» (сборнике скандинавских мифологических
и героических песен IX—XII вв., записанных в середине XIII в.) и «Младшей Эдде»
(прозаическом сочинении, излагающем основные мифы), составленной исландским
историком Снорри Стурлусоном в 1222—1223 гг. Рунических песен в действительности
не существовало. Руны — это древние письмена, употреблявшиеся готскими,
англосаксонскими и скандинавскими племенами. Древнейшие надписи, написанные руническим
письмом, относятся к III — IV вв.
3 Дионисий Галикарнасский (вторая половина I в. до н. э.) — грек, переселившийся
в Италию при Августе, автор многочисленных сочинений по истории («Древняя история
Рима» и др.), риторике, литературной критике. Ему же приписывают «Риторику», которая
не могла ему принадлежать, так как в ней упоминались деятели, жившие два века
спустя. Цитату оттуда и приводит Болингброк, слегка перефразировав ее. В «Риторике»
сказано (XI, 2): «История — это философия, основанная на примерах».
4 Сенека. Нравственные письма к Луцилию, VI, 5.
5 Там же, VI, 6. Говоря о школе, Сенека имеет в виду учеников и последователей
Сократа, составлявших его окружение. Аристотель, однако, в их число не входил и
входить не мог, ибо жил гораздо позже.
6 Ошибается не только Сенека, но и сам Болингброк: Сократ умер не за 2 года и-
не за 4, а за 15 лет до рождения Аристотеля.
7 Здесь неточность: изображения предков находились не в прихожей, а в атриуме
(центральной, главной части римского дома) и хранились в специальных шкафах.
8 Памятными изображениями предков у римлян, как правило, являлись (во всяком
случае, в эпоху Республики) не изваяния, а маски.
9 Т. е. Марка Туллия Цицерона.
10 В XVIII в. прочно укоренилось ироническое и пренебрежительное отношение к
представителям книжной учености, целиком поглощенным собиранием фактов и
оторванным от жизни. Их называли педантами. Ла Мот ле Вайе (1588—1672) — известный,
французский литератор и эрудит. О Касобоне см. прим. 26 к данному письму.
11 Об отступлении 10-тысячного отряда греков, находившихся на службе у
персидского царя и после его гибели возвращавшихся на родину (401—400 гг. до н. э.),
повествует «Анабасис» Ксенофонта, участника этого похода.
12 «Киропедия», т. е. «Воспитание Кира», представляет собой не историческое
сочинение, а своего рода дидактический историко-политический роман, являющийся
апологией монархии и воссоздающий образ идеального правителя. Образцом при этом
служил Ксенофонту персидский царь Кир Старший, основатель Персидской державы
VqI 1 Болингброк

322
Письма об изучении и пользе истории
Ахеменидов, сильно идеализированный автором. Публий Корнелий Сципион
Африканский Старший (консул 205 и 194 гг. до н. э.) — прославленный римский полководец,
одержавший в 202 г. в битве при Заме победу над Ганнибалом, определившую
окончательный итог второй Пунической войны (218—201 гг. до н. э.).
13 Селим I Грозный (1467—1520)—турецкий султан (1512—1520), правление
которого ознаменовано непрекращающимися войнами, в результате которых были
завоеваны Курдистан, Сирия, Палестина, Египет.
14 Цицерон. Первое академическое рассуждение, II, 2. Болингброк несколько
изменяет смысл цитаты и порядок слов. У Цицерона сказано: «Все время в сухопутном и
морском пути он потратил, расспрашивая людей опытных и читая о подвигах. В Азию он
прибыл законченным полководцем...».
15 Саллюстий. Югуртинская война, LXXXV: Марий упрекал знатных римлян за
спесь и развращенность, за то, что они недостойны своих славных предков.
16 Луций Лициний Лукулл первоначально получил в управление Галлию. После
смерти правителя Киликии он сумел добиться, чтобы его послали в эту провинцию.
Вместе с консулом Марком Аврелием Коттой сенат ему поручил в 74 г. до н. э. вести
войну с царем Понта Митридатом VI Евпатором, заклятым врагом Рима на Востоке.
Так называемая Третья Митридатова война (первые две были в 89—84 и 83—82 гг.
до н. э.) приходится на 74—64 гг.
17 См. Цицерон. Письма, CCXXV.
18 См. там же, CCLXXVII; ср. также письмо Аттику — CCLXXVIII. Катон —
имеется в виду Марк Порций Катон Утический.
19 См. Цицерон. Письма, CCLXXXIII; ССХСН.
20 См. Method for the Easy Comprehension of History by J. Bodin. New York, 1945,
p. 12. О Бодене см. письмо III, а также прим. 15 и 16 к письму III. Жак Амьо (1513—
1593) — известный французский писатель, преподаватель греческого и латинского языков
в Париже; переводил на французский язык античных авторов, особенно Плутарха.
21 Борясь с Митридатом VI, Лукулл укреплял позиции римлян в Малой Азии и
на островах Эгейского моря. Жителей острова Колофон он освободил от ига тирань
Эпигона, которого захватил в плен. Непокорную Митилену он взял штурмом и отдал на
разграбление. См. Плутарх. Лукулл, 3—4.
22 Подробнее об этом см. письмо VIII.
28 Мандарины — введенное португальцами обозначение государственных чиновников
в феодальном Китае (китайское наименование — «Гуань»), вошедшее затем в европейские
языки.
24 Гораций. Сатиры, I, 5. 100 (пер. М. Дмитриева).
25 В действительности этого рассказа у Иосифа Флавия нет. Абгар — имя, которое
носили правители Эдессы в I в. до н. э.— III в. н. э.
26 Полибий, I, 35. Болингброк читал этого греческого историка в латинском
переводе Касобона. Исаак де Касобон (1559—1614) — филолог, профессор греческого яеыка
{из Женевы), преподавал во Франции и Англии, автор трудов богословского характера;
подготовил научные издания сочинений Аристотеля, Феофраста, Полибия, Дионисия
Галикарнасского, Страбона, Диогена Лаэртского.
27 См. Гораций. Оды, III, 15. 13—40.
28 Марк Атилий Регул, консул 256 г. до н. э., потерпев поражение от карфагенян,
был взят ими в плен. Через 5 лет в составе делегации он был послан в Рим для
переговоров об обмене пленными с условием, что возвратится в Карфаген, если
посольство не добьется успеха. Римлян, однако, Регул уговаривать не стал, но, верный данному
слову, возвратился в Карфаген, где после мучительных пыток был предан казни. См. об
этом, кроме Полибия, также: Liv., ер. 18; Цицерон. Об обязанностях, I, 39; III, 99 ел.;
102 ел.; 108; 110 ел.; App. Pun., 4.
29 Аппулей Сатурнин, вождь популяров, выражавших интересы плебса,
продолжатель дела Гракхов, народный трибун 103 и 100 гг. до н. э., обличавший правящую
римскую знать, предложил и добился принятия хлебного и ряда аграрных законов в
пользу ветеранов римской армии. Проводимая им очередная предвыборная кампания
сопровождалась открытыми столкновениями и даже убийствами, из-за чего сенат объявил
Сатурнина вне закона, а государство в опасности. Фактически это означало начало граж-

Примечания
323
данской войны. Сатурнин и его сторонники были осаждены в здании курии на
Капитолии и, отказавшись сдаваться, вскоре погибли.
30 Марк Ливии Друз Младший, народный трибун 91 г. до н. э., был человеком
оезупречной репутации и считался одним из самых честных, умных и образованных
римских граждан. Близкий по своим взглядам к оптиматам (выражавшим интересы
нобилитета), он, однако, превыше всего ставил общегосударственные интересы. Пытаясь
сгладить наиболее острые противоречия внутри римского общества, он предлагал ряд
административных, политических и экономических мер, направленных на улучшение
деятельности сената, судов, на удовлетворение нужд бедноты, на ликвидацию
неполноправия союзников римлян. Накануне очередного выступления в народном собрании он
пал от кинжала убийцы на пороге собственного дома (осень 91 г.).
31 Тацит. Анналы, II, 65. 1.
32 Диодор Сицилийский. Историческая библиотека, I, 92. 34.
33 Октавиан Август, в 44—43 гг. до н. э. боровшийся против Антония, пользовался
в тот период поддержкой Цицерона. Вскоре, однако, бывшие сопеоники объединились, и
начались расправы с неугодными им лицами. Среди них оказался и Цицерон, чье имя
было внесено в проскрипции по требованию Антония (и без возражений со стороны
Октавиана). В конце 43 г. Цицерон погиб. Настигший его центурион отрубил ему голову
и правую руку и доставил их Антонию в Рим, где они были выставлены у ораторской
трибуны.
34 См. Сенека Старший. Свазории, VII, 8.
35 Библейские патриархи отличались завидным долголетием. Предки Ноя и сам он
прожили, по Библии, по несколько сотен лет: Сиф и Енос — свыше 900, Мафусаил —
почти тысячу лет (см. Бытие, V, 21—24, 26, 32).
зв Первый представитель династии Стюартов на английском троне, Яков I,
племянник Елизаветы I и сын Марии Стюарт, пытался укрепить позиции абсолютизма. Вступив
на престол в 1603 г., он с 1614 г., распустив парламент, правил самовольно и ознаменовал
свою деятельность рядом мероприятий в пользу феодальной реакции. Особенное
недовольство вызвали его религиозная политика, жестокость и нетерпимость по отношению к
несогласным.
37 Эта финансовая политика в Англии, практиковавшаяся после революции 1688—
1689 гг., заключалась в том, что казна пополнялась благодаря выпуску государственных
займов. Держатели облигаций получали при этом высокий процент, обогащаясь таким
путем за счет налогоплательщиков.
38 Т. е. кредиторов государства.
39 Имеется в виду сочинение Ф. Бэкона «О достоинстве и приумножении наук»
(1605 г.), где, в частности, сказано о необходимости «предусматривать сопоставление
отдельных пророчеств Писания с теми событиями, которые подтверждают их истинность»,
что «поможет создать своего рода науку истолкования тех пророчеств, которые до сих
пор еще не исполнились». См. Бэкон Ф. Сочинения, т. 1. М., 1971, с. 181.
ПИСЬМО III
1 В английском издании писем Болингброка, с которого делался данный перевод,
рубрикация проведена непоследовательно. В ряде случаев номера разделов в тексте
отсутствуют, а заголовки разделов в начале глав и в самом тексте иногда не совпадают.
2 Зимой 331/30 г. до н. э. армия Александра Македонского, преследовавшая
отступавшие отряды персидского царя Дария III, заняла последний крупный город в Персии—
Персеполь. Захватив огромную добычу, завоеватели затем по приказу Александра
(как сообщает Арриан) предали огню царский дворец. Существует, однако,
версия, что Александр сделал это под влиянием своей наложницы — афинской
гетеры Таис, призывавшей отомстить персам, которые за полтора века до этого, во
время похода Ксеркса 480 г., разрушили и сожгли Афины (см. Плутарх. Александр, 38; Кур-
ций Руф. История Александра Великого, V, 7).
3 Полководец Клит, друг Александра Македонского, спасший ему жизнь в битве
11*

324
Письма об изучении и пользе истории
при Гранине (334 г. до н. э.), неодобрительно высказывался о политике царя в
отношении побежденных персов. В 328 г. во время пира между ними вспыхнула ссора, и,
опьяненный, Александр в гневе убил Клита, пронзив его копьем (см. Плутарх» Александр»
50—52).
4 См. Полибийу X. 19. 3—7; ср. Ливии, XXVI, 50. См. также: А ел Геллий.
Аттические ночи, VII, 8, 5:
«Кто много подвигов свершил своей рукою славно
И чьи дела досель живут, кому дивятся люди,
Того в одном плаще отец сам вывел от подружки»
(пер. Ф. Петровского).
5 Здесь опечатка или описка автора или издателя: Александра воспитывала мать
Олимпиада (Olimpias), а не Олимпий (Olimpius).
6 Противопоставляя великодушного и сдержанного Сципиона рабу своих страстей
Александру Македонскому, Болингброк имеет в виду случай, рассказанный Полибием
и Ливием (см. выше, прим. 4), как полководец-победитель Сципион пощадил
приведенную к нему прекрасную пленницу-испанку и вернул ее жениху.
7 О Зопире, современнике Сократа, считавшемся основателем науки физиогномики,
рассказывает Цицерон в «Тускуланских беседах» (IV, 37. 80): «Некий Зопир,
утверждавший, будто он умеет распознавать нрав по облику, однажды перед многолюдной
толпой стал говорить о Сократе; все его подняли на смех, потому что никто не знал за
Сократом таких пороков, какими наградил ею Зопир, носам Сократ заступился за Зопира,
сказав, что пороки эти у него действительно были, но что он избавился от них силою
разума». О безобразии Сократа, лицом напоминавшего Силена, неоднократно говорят
античные авторы.
8 Римские консулы Гай Марий и Квинт Лутаций Катул в 101 г. до н. э. одержали
победу над кельтским племенем кимвров при Верцеллах (в Северной Италии). См. Плутарх,
Марий. 24—27; Сулла, 4; Veil. Pat., 2, 12; Liv., ер. 68).
9 См. прим. 1 и 2 к Плану для всеобщей истории Европы.
10 Осенью 1479 г. Флоренция вела войну с папой Сикстом IV и королем Неаполя
Фердинандом I Арагонским (Ферранте). После нескольких поражений правитель
Флоренции Лоренцо Великолепный, отец Пьеро Медичи, отправился во время установленного
трехмесячного перемирия к Фердинанду, чтобы расколоть его союз с папой и добиться
выгод для Флоренции (18 декабря 1479 г.). Миссия его оказалась успешной. 25 марта
1480 г. он вернулся, подписав соглашение о вечной дружбе с Неаполем. Гвиччардини
приводит этот эпизод в «Истории Италии» (I, 183), доказывая, что политикам нельзя
в своей деятельности руководствоваться чужими примерами и принимать решения по
аналогии. Эту мысль историк повторил в «Заметках о делах политических и
гражданских» (см. ниже, прим. 12 к данному письму). О переговорах Лоренцо с Фердинандом
подробнее см.: Макьявелли Н. История Флоренции, VIII, 18—19.
11 В ноябре 1494 г.
12 Гвиччардини Ф. Заметки о делах политических и гражданских, § 117.— В кн.:
Гвиччардини Ф. Сочинения. М., 1934, с. 145.
13 Кодр—последний мифический царь Аттики, живший якобы во время переселения
дорийцев (XI в. до н. э.). Оракул предсказал, что дорийцы не смогут покорить Аттику,
если в столкновении с ними погибнет ее царь. Переодевшись дровосеком, Кодр проник
в лагерь врагов и завязал там драку. Не ведая, кто перед ними, дорийцы убили Кодра.
После его смерти жители Аттики отказались от царской власти и стали выбирать
пожизненных архонтов.
14 Публий Деций Мус, консул 340 г., накануне битвы с латинянами при Капуе
видел сон, будто победит в предстоящем сражении войско, чей предводитель обречет
себя на смерть. Оба консула (вторым был Манлий Торкват) дали обет пожертвовать
собой. Во время боя Деций бросился на врагов и был сражен, но римляне действительно
победили (см. Ливии, VIII, 9). Публий Деций Мус Младший, консул 312, 308, 297 и
295 гг. до н. э., в битве при Сентине (295 г.), когда римские всадники начали отступать,
посвятил себя подземным богам и бросился в гущу сражения, ища собственной смерти.
Его гибель принесла римлянам победу (см. Ливии, X, 27).

П римечания
325
15 Жан Боден (1530—1596), известный французский политический деятель,
писатель, политический мыслитель, юрист, теоретик естественного права, в своем трактате
«Метод легкого усвоения истории» (1566) утверждал, что общество представляет собой
совокупность кровно-хозяйственных союзов и что оно развивается по пути прогресса.
16 Пятая глава трактата Бодена, составляющая примерно 1/5 всей книги,
называется: «О правильной оценке исторических сочинений».
17 Сенека. Нравственные письма к Луцилию, XLV, 12.
18 Там же, XLIX, 5.
19 Плутарх. Тесей, 1. Болингброк цитирует не совсем точно. У Плутарха сказано,
что историки в описаниях Земли все, ускользающее от их знания, оттесняют к самым
краям карты, помечая на полях: «Далее безводные пески и дикие звери» или «Болота
Мрака», или «Скифские морозы», или «Ледовитое море»...
20 Марк Теренций Варрон, один из самых плодовитых римских писателей, славился
как энциклопедист, занимавшийся систематизацией и популяризацией знаний. Из его
огромного наследия (74 сочинения) сохранились лишь два произведения — «О сельском
хозяйстве» и «О латинском языке». Но наибольшей известностью пользовались его
«Древности человеческие и божественные» (в 46 книгах), содержавшие массу сведений из
истории. Их широко цитировали позднейшие авторы. Варрон ввел следующее деление на
эры: 1) от появления человека до первого потопа (смутное время); 2) от потопа — до
первой Олимпиады (мифическое время); 3) от первой Олимпиады — историческое время.
Это деление в основном принял римский грамматик Цензорин, автор сочинения «О дне
рождения» (283 г.), содержащего сведения хронологического характера.
21 Огигийский потоп назван по имени Огига, автохтонного героя Беотии и первого
царя этой области, сына Беота (или Посейдона). При нем разлилось озеро, затопившее
большую часть Беотии,— отсюда и название потопа.
22 См. прим. 6 к письму I.
23 По мифам, возникновение игр связано с сыном Зевса Гераклом, учредившим в
Элиде (Пелопоннес), в местечке Олимпия, где Зевс победил своего отца Крона,
пятидневный праздник, три дня из которого отводились играм. После некоторого перерыва игры
были возобновлены легендарными правителями — Ликургом из Спарты и Ифитом из
Элиды. Официальной датой первых Олимпийских игр является 776 г. до н. э., и атлет
Кореб считается первым победителем в беге на 1 стадий (олимпийский стадий
равнялся 192,2 м.).
24 Марк Порций Катон Старший (234—149 гг. до н. э.) — римский оратор,
политический деятель (консул 195, цензор 184 г. до н. э.), писатель. Главным его историческим
сочинением являются не дошедшие до нас «Начала» («Origines») — первая история на
латинском языке, подробно рассказывающая о происхождении Рима и легендарном
царском периоде, об истории древнейших племен Италии. Катон считал датой основания
Рима 750 г. до н. э. Признание, однако, получила предложенная Варроном дата — третий
год VI Олимпиады, т. е. 754—753 гг. до н. э.
25 Термин «историк» (historicos) появляется лишь у поздних греческих писателей —
Диодора Сицилийского, Плутарха и др. Первых же греческих писателей-историков,
предшественников Геродота, называли логографами, что означало «прозаики» — в
противоположность тем, кто писал стихами, т. е. поэтам. Впервые это слово встречается у Фуки-
дида (I, 21.1). Произведения логографов дошли до нас во фрагментах, в виде ссылок
и цитат у более поздних авторов. Это — сочинения историко-мифологического и географо-
этнографического характера. Они представляют собой, как правило, местные хроники,
содержащие сведения об основании городов, генеалогии известных родов, описания
земель. Первым логографом традиция называет Кадма из Милета (вторая половина VI в.
до н. э.), автора труда «Об основании Милета и всей Ионии». Уже в античную эпоху,
правда, сомневались в том, что он автор этого произведения. Сейчас ставится под
сомнение и сама его личность. Ферекид Сирский или Сирийский (с острова Спроса или из
Сирии) считался в древности наряду с Кадмом Милетским первым прозаиком (VI в.
до н. э.). Его космогоническое сочинение было посвящено пяти стихиям: эфиру, огню,
воздуху, воде и земле. С ним нередко путали логографа Ферекида с острова Лероса, близ
Милета (середина V в. до н. э.), автора ряда сочинений, в том числе «Истории» в 10
книгах (от нее сохранилось 118 отрывков).

326
Письма об изучении и пользе истории
26 См. Иосиф Флавий. Иудейские древности, I, 3. 9. Греко-персидские войны
начались в 500 г. до н. э. с восстания малоазийских греков против персов. Первый поход персов
против греков относится к 492 г., второй — к 490 г., третий — к 480 г. Здесь Болингброк,
очевидно, имеет в виду последний поход, когда персидская армия вторглась в Элладу.
27 Сицилийский историк Тимей родился в середине IV в. до н. э. и умер в 96 лет.
Следовательно, он жил при египетских царях Птолемее I Лаге (323—283) и Птолемее П
Филадельфе (285—246). Александрийский математик, географ и филолог Эратосфен из
Кирены (275-196) жил во времена Птолемея II, Птолемея III Евергета (246—221),
Птолемея IV Филопатора (221—203) и Птолемея V Эпифана (203—181).
28 Заслугу эту приписывают прежде всего Тимею. В своей «Истории», состоявшей
из 38 книг (дошедших до нас лишь в отрывках), он сопоставил разные хронологические
системы эллинов (по правителям, жрецам и т. п.) со счетом Олимпиад. В результате
утвердился общий принцип датировать события по Олимпиадам (и годам внутри
четырехлетнего периода между ними).
29 См. Геродот, I, 7—13. Источником новеллы о лидийском царе Кандавле, его
красавице-жене и хитром оруженосце Гиге является народная легенда, объяснявшая
происхождение огромных богатств Гига, убившего своего господина и сделавшегося царем.
О Гиге см. также: Платон. Государство, II, 359 D.
30 У Болингброка неточность: Геродот сначала повествует о потомках Гига, о
деятельности Солона и Писистрата в Афинах, о Крезе и его отношениях с эллинами и только
после этого переходит к Киру, победившему Креза. См. Геродот, I. 71—73, 75—77 и
далее.
31 См. Геродот, VIII, 113—127. Ксеркс отступил из ЭллаДы после поражения при
Саламине в 480 г. до н. э.
32 Кир Старший, основатель Персидской державы, умер в 529 г. до н. э.
33 Иосиф Флавий. Иудейские древности, I, 3.9.
34 См., например, Геродот, I, 201.
35 Страбон. География, XI, 6. 2—4.
36 Сорок книг его «Исторической библиотеки», написанной во второй половине Т п.
до н. э., охватывают события всемирной истории от древнейших, легендарных времен
до завоевания Галлии Цезарем (т. е. до середины I в. до н. э.). От нее целиком
сохранились I — V и XI — XX книги, освещавшие период с 486 до 301 г. Остальные части
труда дошли в отрывках и извлечениях. Диодор не был самостоятельно мыслящим,
оригинальным историком. Его сочинение — огромная компиляция, включающая множество
отрывков и переложений из чужих произведений. Но именно благодаря Диодору можно
судить о некоторых утраченных крупных исторических трудах его предшественников,
уточнить или определить ряд важных дат древней истории (им приведен, например,
список афинских архонтов за большой промежуток времени).
" Вавилонянин Берос (IV—III вв. до н. э.), современник Александра
Македонского и первых Селевкидов, был жрецом храма Мардука в Вавилоне. Имея доступ к
храмовым архивам и опираясь на клинописные тексты и греческие источники, он написал на
греческом языке большой труд по вавилонской истории и мифологии, посвятив его царю
Антиоху I Сотеру (280—261 гг. до н. э.). В первой книге его сочинения излагались
вавилонские мифы, во второй — история Месопотамии от легендарного потопа до Тиглат-
паласара III (745—727 гг. до н. э.), в третьей история доводилась до смерти Александра
(323 г. до н. э.). Отрывки и цитаты из труда Бероса сохранились у Иосифа* Флавия,
Юлия Африкана и Александра Полигистора (о нем см. ниже, прим. 54 к данному
письму). Время царствования вавилонского царя Набонасара — 747—734 гг. до н. э.
88 О легендарном правлении богини Исиды см. также: Диодор Сицилийский.
Историческая библиотека, I, 22.
39 Об ипостасях Меркурия (Гермеса), которого египтяне отождествляли с Тотом
(Тевтом), см. Цицерон. О природе богов, 111,23; ср. также: Диодор Сицилийский.
Историческая библиотека, I, 16.
40 Имеется в виду Готфрид Витербский, нотарий и придворный историк германских
королей XII в. (Фридриха I и Генриха VI), епископ Витербо. Он был автором «Деяний
Фридриха Барбароссы» и поэтических сочинений на исторические темы, в которых наряду
с подлинными фактами упоминались как достоверные фантастические события. Вольность

Примечаний
327
обращения с историей по сути лишает эти произведения какой-либо научной ценности.
Мифических подробностей полны его королевская генеалогия («Зерцало королей»)
и особенно «Пантеон», широкоизвестный в XIII в., а также прозаическая всемирная
история Memoria saeculorum.
41 Пирроннзм — обозначение античного скептицизма. Название связано с именем
философа Ииррона из Элиды (365—275 гг. до н. э.). Представители этого течения
отрицали возможность познания окружающего мира и правильного суждения о нем. Они
рекомендовали вообще воздерживаться от каких бы то ни было суждений, поскольку
любые высказывания и оценки отражают лишь субъективное состояние и субъективную
реакцию человека. Скептицизм, по Пиррону, являлся средством для достижения счастья,
которое он трактовал как невозмутимость и отсутствие страданий. Античный скептицизм
привлек к себе внимание в эпохи Возрождения и Просвещения. Для Монтеня, Бейля
и др. скептицизм стал орудием борьбы с догматизмом средневековой идеологии.
42 Азиатский поход Александра Македонского начался весной 334 г. до н. э. В
Сирию его войска вступили в 333 г.
43 Персидская империя возникла в середине VI в. до н. э., когда к власти пришел
Кир Старший. В течение двух с лишним веков государством управляли цари из династии
Ахеменидов. Последний царь — Дарий III Кодоман, потерпевший поражение от
Александра Македонского, погиб в 330 г., и его держава мрекратила свое самостоятельное
существование, войдя в состав империи Александра.
44 По Библии, 12 сыновей патриарха Иакова стали родоначальниками 12 племен (12
колен), которые затем объединились, когда царь Давид (в начале X в. до н. э.) создал
единое Израильско-Иудейское царство. Вскоре, однако, после смерти царя Соломона,
преемника Давида, царство распалось (928 г.), причем 10 племен остались на территории
Израиля, а 2 — на территории Иудеи. В 722 г. до н. э. ассирийский царь Саргон II
захватил столицу Израильского царства Самарию и увел в плен вместе с царем Осией
27 тыс. жителей, переселив их в Мидию и Месопотамию, т. е. на окраины своего
государства. Так исчезло с лица земли Израильское царство. В 597 и 586 гг. до н. э.
дважды вавилонский царь Навуходоносор II брал штурмом столицу Иудейского царства
Иерусалим. Подобно своим ассирийским предшественникам, он также вывел из
покоренной страны большое число пленных (т. е. оставшиеся две из двенадцати частей,
населявшие Иудею) и поселил их в Вавилоне.
45 Вавилонское пленение длилось меньше полувека. В 539 г. Кир Старший разгромил
вавилонскую армию, а осенью 538 г. вступил в Вавилон, свергнув последнего царя На-
бонида. В том же году Кир разрешил евреям возвратиться на родину и восстановить
города и храмы.
46 Халдея — т. е. Вавилония, в которой после крушения Ассирийской державы
(605 г. до н. э.) к власти пришли халдейские правители (халдеи — племена, жившие на
юге Двуречья в первом тысячелетии до н. э.). После смерти Александра Македонского
Палестина стала яблоком раздора между его преемниками — диадохами. Между 320 и
301 гг. до н. э. она 7 раз переходила из рук в руки, пока не досталась Птолемею I Лагу,
царю Египта. Он выселил значительное число евреев из Иерусалима в Александрию,
столицу своего царства, где в конце концов им был выделен особый квартал и дано
частичное самоуправление.
47 Симон Праведный, один из духовных руководителей евреев, в начале III в. до
н. э., при Птолемее I Лаге (323—283 гг. до н. э.), носившем прозвище Сотер
(«Спаситель»), завершил, как считает традиция, составление канона Ветхого завета, начатое
Ездрой (см. ниже, прим. 49).
48 По распоряжению египетского царя Птолемея II Филадельфа (285—246 гг. до
н. э.) был осуществлен перевод Ветхого завета на греческий язык, за которым в истории
закрепилось название Септуагинта, т. е. «перевод 70 толковников» — по числу
привлеченных к работе переводчиков (традиция, правда, увеличивает это число до 72).
49 в 397 г. персидский царь Артаксеркс II (405—359 гг. до н. э.) поручил
вавилонскому еврею Ездре, «книжнику, сведущему в Законе Моисеевом» (I кн. Ездры, 7.6),
отправиться в Иерусалим, чтобы примирить враждующие группировки евреев и укрепить
тем самым положение города. Прибыв в Иерусалим, Ездра обнародовал так называемый
Жреческий кодекс, или «Закон Моисеев». Объединив его с некоторыми другими частями

328
Письма об изучении и пользе истории
Библии, он, таким образом, составил догматическую часть Ветхого завета —
«Пятикнижие».
50 Иероним из Стридона, в Далмации (340—420), весьма плодовитый христианский
писатель, эрудит, один из «отцов церкви» (см. прим. 34 к письму V), известен своими
богословскими сочинениями и толкованиями Священного писания, а также переводами.
В частности, он перевел «Хронику» Евсевия Кесарийского. Но особую известность
приобрел сделанный им в 386—406 гг. перевод на народный латинский язык Библии (так
называемая Вульгата). Грек Аристей, которого цитирует Иероним, телохранитель
Птолемея II Филадельфа, был послан египетским царем в Иерусалим к жрецу Элеазару с
дорогими подарками, чтобы заполучить экземпляр Библии и квалифицированных
переводчиков. 72 переводчика, которых Аристей привез в Египет, в течение 72 дней, находясь
на острове Фаросе, изолированные друг от друга, перевели Ветхий завет — так, что
текст у всех полностью совпал. Об этом Аристей якобы сам рассказал в подробном
письме своему брату Филократу. Доказано, однако, что письмо это — фальшивка,
сфабрикованная позднее, около 200 г. до н. э.
51 См. Just. Mart. Apologia prima, 31. Юстин (II в.)—видный апологет (см. прим.
36 к письму V), «философ-мученик», родом из Палестины, принявший христианство и
казненный в Риме в 165 г. В своих сочинениях — две «Апологии» и «Разговор с иудеем
Трифоном» — он толкует ветхозаветные пророчества, подробно излагает основы
христианского вероучения, отрицая его связь с иудейством.
52 Болингброк ошибается: рассказ об историке Феопомпе содержится не в XV,
а в XII книге «Иудейских древностей» Иосифа Флавия (XII, 3.13).
53 Гекатей из Абдеры (или Теоса) — автор «Египетской истории», живший при
дворе Птолемея I (в конце IV — начале III в. до н. э.). Его труд часто использовал
Диодор Сицилийский в своей «Исторической библиотеке». Гекатей из Милета (VI в. до
н. э.) — один из крупнейших логографов, предшественников Геродота. Произведения его
не сохранились.
54 См. Иосиф Флавий. Иудейские древности, I, 15.1. Александр Полигистор,
писатель, славившийся своей эрудицией (отсюда его прозвище — Полигистор, т. е.
«Многознающий»), родился около 105 г. до н. э. в Милете, жил преимущественно в Риме
(римское имя — Луций Корнелий Александр). Сочинения его носят компилятивный
характер. Они содержат многочисленные сведения об Индии, Египте, Сирии, Иудее, Малой
Азии, Кипре, Крите, однако подлинные факты часто переплетаются с вымышленными
либо излагаются недостаточно точно.
55 Кирилл, архиепископ Александрийский (376—444), «отец церкви», один из
крупнейших богословов V в., автор многочисленных трудов в защиту христианской религии.
Один из них («О вере христианской») направлен против императора Юлиана
Отступника.
56 «Суда» — византийский лексикографический свод X в., в котором содержатся
сведения энциклопедического характера о людях и событиях глубокой древности,
приводятся названия и цитаты из многих утраченных сочинений античных авторов.
57 Ктесий Книдский (IV в. до н. э.), греческий врач, долгое время живший при
дворе персидских царей, написал там «Историю Персии». Сочинение это послужило
источником для Диодора Сицилийского, Николая Дамасского и других позднегреческих
историков.
58 Апион — александрийский грамматик (I в. н. э.), посланный греками в Рим,
чтобы обвинить перед императором Калигулой евреев в том, что они не почитают его как
бога. Иосиф Флавий попытался опровергнуть эти обвинения в своем труде «Против
Апиона». В первой книге этого труда Флавий доказывает преимущества историографии
восточных народов по сравнению с греческой и римской, а во второй выступает в защиту
ряда положений Ветхого завета (в частности — законодательства Моисея).
59 В составе делегации из Иудеи Иосиф Флавий в 67 г. приехал в Рим
ходатайствовать за арестованных старых книжников-иудеев, обвиненных в подготовке смуты. Через
знакомого актера Иосиф добился встречи с Поппеей, женой Нерона, благодаря
заступничеству которой просьба его была удовлетворена императором.
60 Когда войска римского полководца Веспасиана подавили волнение в Иудее и
Иосиф Флавий оказался в плену, он предсказал Веспасиану, который не принадлежал к

Примсчания
329
римской аристократии, что тот, тем не менее, станет римским императором. Иосиф
изъявил готовность оставаться в цепях до тех пор, пока его пророчество не сбудется; если
же этого не случится,— пусть его казнят. Вскоре — в 69 г.— Веспасиан действительно
стал императором.
61 Ришар Симон — французский эрудит (1638—1712), автор трудов по церковной
истории, в том числе «Критической истории Ветхого завета» (1678 г.) и «Критической
истории основных толкователей Нового завета» (1693 г.).
62 Жан Аббади (1654—1727)—протестантский теолог, автор богословских
сочинений: «Трактат об истинности христианской религии» (Роттердам, 1684), «О
божественности Иисуса Христа» ( Роттердам, 1689), «Искусство познавать самого себя» (1692 г.)
и др. Откуда взята цитата, установить не удалось.
63 Пьер-Даниель Гюэ (1630—1721)—французский эрудит, член Французской
академии, писатель, историк философии, автор книг по античной истории и литературе.
Будучи католическим епископом, писал и труды богословского характера, в том числе
«Доказательство», на которое ссылается Болингброк.
64 Даниил — библейский пророк, которому приписывается самая поздняя часть
Ветхого завета, датируемая II в. до н. э. Симон Праведный жил в IV—III вв. до н. э.
65 Ездра (см. прим. 49 к данному письму) жил в первой половине III в. до н. э.
Персидский царь Артаксеркс Длиннорукий, сын Ксеркса, правил в 465—424 гг., Дарий
I, сын Гистаспа,— в 521—485 гг., а Дарий III, побежденный Александром
Македонским,— в 336—330 гг. до н. э.
66 См. Бытие, XII, 1—3. Ханаан — название Палестины.
67 Бонзы — общее обозначение буддийских монахов в странах Азии. Талапуэны —
получившее распространение в XVIII в. европейское название буддийских монахов в
тогдашнем Сиаме и Бирме.
88 Имеется в виду легендарное египетское пленение, из которого, по Библии, евреев
вывел Моисей.
69 В результате набегов ассирийских войск в VIII в. до н. э. страдали различные
районы Палестины. Северная часть страны — Галилея — особенно сильно была
опустошена во время нашествия армий Тиглатпаласара III (745—727 гг. до н. э.) и Салманаса-
ра V (727—722 гг. до н. э.). Эти вторжения сопровождались массовым уводом пленных.
Самаритянские пленники — жертвы агрессии Саргона II (722—705), захватившего
столицу Израильского царства Самарию в 722 г. и переселившего ее жителей в
Месопотамию.
70 Иудейское царство перестало существовать после взятия Иерусалима
Навуходоносором в 586 г. до н. э. Навуходоносор был царем Нововавилонского царства,
возникшего после крушения Ассирийской державы под напором объединенных сил Мидии и
Вавилона. В 612 г. пала столица Ассирии Ниневия, а в 605 г. в битве при Кархемыше
были разгромлены последние ассирийские отряды.
71 До прихода к власти в 745 г. до н. э. Тиглатпаласар III носил имя Пул или Фул
(см. IV кн. Царств, 15.19—20).
72 В действительности Салманасар V не завоевывал Самарии: он лишь начал ее
осаду в 724 г. до н. э., овладеть же городом удалось через два года его преемнику Сар-
гону II. Дальше — хронологическая путаница: Ассирийская держава прекратила свое
существование в 605 г. до н. э.; Навуходоносор правил в 604—562 гг., так что 12-й год
его царствования приходится на 597 г., когда был взят в первый раз Иерусалим, а не
Самария.
73 На самом деле Синахериб не мог наследовать Навуходоносору, так как жил почти
на сто лет раньше. Он правил Ассирией в 705—681 гг. до н. э., и ему наследовал Асар-
гаддон (680—669 гг. до н. э.).
74 Легендарного царя Сарданапала греческая традиция отождествляла с Ашшуроа-
напалом (середина VII в. до н. э.). В таком случае царствования Сарданапала и Кира
Старшего разделяет один век.
12 Болингброк

330
Письма об изучении и пользе истории
ПИСЬМО IV
1 Факт, не подтверждаемый достоверными источниками.
2 «Амадис Гальский» — испанский рыцарский роман, возникший, видимо, в XIV в»
и сохранявшийся лишь в обработке. Опубликован впервые в 1508 г. в четырех томах:
первые три представляют собой переработку предшествующих источников, последний
целиком написан Родригесом де Монтальво. Роман приобрел широкую популярность в
XVI в. и породил множество подражаний. В «Дон Кихоте» он упоминается как любимое
чтение Дон Кихота и входит в число пародируемых Сервантесом рыцарских романов.
3 Пьер Бейль (1647—1706)—французский публицист и философ, представитель
раннего Просвещения, автор чрезвычайно популярного во Франции и Голландии
«Исторического и критического словаря» (1695—1697). Придя к религиозному скептицизму,
он сомневался в возможности рационального обоснования религиозных догматов,
утверждал независимость религии от морали. Скептицизм его распространялся также на
философию и другие науки, которым Бейль отказывал в безусловной достоверности.
«Словарь» его сыграл выдающуюся роль в истории европейского свободомыслия,
особенно одна из его основных идей — о несовместимости знания и религии, философии и веры.
4 Симеон Метафраст — византийский писатель X в., составивший «Минологий», т. е.
сборник житий святых для ежемесячного чтения. Очевидно, именно эти легенды Болинг-
брок имеет в виду, говоря о благочестивых небылицах. Специального же трактата об
искусстве сочинять подобные небылицы Симеон Метафраст не писал.
5 Адриан Бейе (1649—1706) — французский эрудит, автор и публикатор
многочисленных сочинений историко-биографического и религиозного характера, в том числе
о канонизированных христианских деятелях. В 1701 г. вышел его сборник житий святых.
6 Янсенизм (по имени голландского богослова Корнелия Янсения) — религиозно-
политическое течение в Голландии и Франции XVII—XVIII вв. Янсенисты стремились
укрепить позиции христианской религии в противовес подорванному авторитету
католицизма. Янсенизм, отразив разочарование масс в ортодоксально-католической церкви и
ненависть к иезуитам, являлся в то же время и своеобразной оппозицией по отношению
к абсолютизму. Центром, объединявшим янсеиистов (среди них Паскаль, Расин, близко
к ним стоял и Декарт), с 30-х годов XVII в. стал монастырь Пор-Рояль близ Парижа.
При Людовике XIV общины янсенистов, развивавшие активную религиозную и
педагогическую деятельность, были разогнаны, Пор-Рояль — разрушен (1710), а сам
янсенизм был осужден папой (буллы 1705 и 1713 гг.).
7 Имеются в виду крестовые походы, т. е. военно-колонизационные предприятия
европейских феодалов против мусульманского Востока, проводившиеся под
религиозными лозунгами. Эпоха крестовых походов охватывает почти три столетия (1096—1270).
8 Т. е. в 1453 г.
9 Лодовико Мараччо — итальянский ученый XVI в., сделавший первый научно
комментированный перевод Корана на европейский (латинский) язык (Падуя, 1598). Адриан
Реланд (1676—1718) — голландский востоковед, знаток восточных языков и церковных
древностей, автор книг о древностях иудейских (1708), о Палестине (1714), о
мусульманстве (1705).
10 Ариане — сторонники и последователи александрийского священника IV в. Ария,
отрицавшего догмат о единой сущности троицы и утверждавшего, что сын божий Христос
не «единосущ», а лишь «подобен» богу-отцу, что он не вечен, а сотворен и мудрость его
по сравнению с мудростью бога-отца — низшего порядка. Арианство было осуждено как
ересь на Вселенских соборах: первом (Никейском) в 325 г. и втором
(Константинопольском) в 381 г.
11 Здесь неточность: римский император Константин I (306—337) издал в 317 г.
Миланский эдикт, который уравнял в правах христиан с приверженцами других
религий. Сам император, однако, оставался язычником, хотя и оказывал покровительство
христианству, активно участвовал в церковных соборах, в решении вопросов вероучения.
Фактически Константин содействовал тому, что к середине IV в. христианство
превратилось из религии гонимой в религию господствующую.
12 Имеется в виду римский император Феодосии I Великий (379—395), при котором

Примечания
331
был издан ряз строгих распоряжений против еретиков, а в конце IVb. — указ о
закрытии всех языческих храмов и даже (в 394 г.) о запрещении Олимпийских игр.
13 Григорий I Великий (540—604), римский папа с 590 г., энергично укреплял
светскую власть пап в Италии и боролся с константинопольским патриархом за
главенствующее положение в христианской церкви. В своей деятельности искал поддержки у
самых различных правителей. Он находился в переписке с франкской королевой Брун-
гильдой (534—613), женой Сигиберта, короля Австразии, которая после смерти мужа в
575 г. фактически управляла Бургундией и Австразией, пытаясь объединить Франкское
королевство. Борясь со светской властью, Брунгильда покровительствовала церкви.
Византийский император Фока (602—610) пришел к власти, свергнув своего
предшественника Маврикия (582—602) и убив его и членов его семьи, что не помешало Григорию
■направить послание, в котором он поздравлял Фоку с успешным переворотом.
14 Имеется в виду царь Филипп II (359—336 гг. до н. э.), отец Александра
Македонского, потерявший глаз при осаде Метоны (на юге Македонии). Не одобряя фальшивых
панегириков, Лукиан призывал художников и писателей писать правдиво, без прикрас.
См. Лукиан. Как писать историю, 38.— В кн.: Лукиан. Избранное. М., 1962, с. 418.
15 Т. е. французского короля Франциска I. По словам Монтеня, мемуары братьев
Гильома и Мартина Дю Белле (первая половина XVI в.) являлись не столько
историческим трудом, сколько апологией Франциска I, направленной против императора Карла V.
16 Монтень Ш. Опыты, II, 10.
17 Измененная цитата из «Энеиды» (II, 6).
18 Т. е. от 1702 до 1713 г.
19 Монтень Ш. Опыты, II, 10.
20 Полемику Монтеня с Боденом см. Монтень Ш. Опыты, II, 32.
21 Эпаминонд — одна из самых ярких личностей греческой истории: ученый, философ,
вождь фиванской демократии, блестящий полководец, одержавший две победы над
спартанцами в 371 и 362 гг. до и. э. и погибший в последней битве. Фокион—афинский
стратег IV в. до н. э., видный политический деятель, славившийся своим мужеством,
стойкостью, верностью принципам и неподкупностью. Сципионы — представители
знатного старинного римского рода Корнелиев. Наиболее известны из них Публий Корнелий
Сципион Африканский Старший, консул 205 и 194 гг. до н. э., победитель Ганнибала
во II Пунической войне, и внук его — Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский
Младший, консул 147 и 134 гг. до н. э., при котором был взят штурмом и разрушен
Карфаген (146 г.). О Дециях см. прим. 14 к письму III.
22 Проскрипции — особые списки, куда вносились имена лиц, объявленных вне
закола. Они подлежали выдаче властям, их имущество конфисковывалось, а их рабы
получали свободу. Впервые были введены в 82 г. римским полководцем Суллой, после того
как, разгромив своего противника Мария, он вступил в Рим и установил режим личной
диктатуры. В результате проскрипций 82 г. погибло около 90 сенаторов и 2600
всадников. Марий к проскрипциям никакого отношения не имеет.
23 Теодот — греческий ритор, обучавший египетского царя Птолемея Авлета;
посоветовал убить искавшего спасения в Египте Помпея Великого и поднес Юлию Цезарю
голову Помпея. Ахилла — египетский полководец и опекун Птолемея XII Диониса,
участник убийства Помпея (48 г. до н. э.). Правившему в тот момент в Египте
Птолемею XII было всего 13 лет.
24 Поп А. Опыт о критике, 671—674. «Опыт о критике» увидел свет в 1711 г.,
когда Попу было 23 года.
25 Сенека. Нравственные письма к Луцилию, LXXXVIII, 38.
26 Цицерон. Об обязанностях, I, 5.
27 Болингброк ошибается: Макьявелли умер естественной смертью в 1527 г., 58 лет
от роду, в собственном доме во Флоренции.
ПИСЬМО V
1 В действительности в «Законах» Платона этого изречения нет. В «Государстве» же
{VII, 536 D) Платон говорит, что «нельзя верить Солону, будто человек, старея, может
многому научиться». Ср. Солон, фрагм. 22 D; Цицерон. О старости, 26; Плутарх.
Солон, 2.

332
Письма об изучении и пользе истории
2 Монтень Ш. Опыты, I, 25.
3 Поп А. Опыт о человеке, 363—368.
4 Светоний. Жизнь двенадцати Цезарей. Тиберий, 70. 3.
5 Сенека. Нравственные письма к Луцилию, LXXXVI, 32.
6 При византийском императоре Константине VII Багрянородном (912—959) был
составлен ряд тематически объединенных сборников, куда вошли эксцерпты из древних
авторов, многие из которых ныне утрачены или сохранились лишь в редких фрагментах.
По существу такое переписывание со старых манускриптов, даже при значительных
сокращениях, помогло спасти многое из античного наследия. Болингброк, однако, делает
акцент на искажении истории и ее источников и потому приравнивает Константина VII
к папе Григорию Великому, яростному защитнику христианства, враждебно
относившемуся к светскому образованию и языческой культуре и способствовавшему уничтожению*
античных памятников.
7 Цицерон. Об ораторе, II, 51.
8 Там же, II, 53
9 Там же, II, 54.
10 Ливии, I, 44.
11 Там же.
12 Квинт Фабий Пиктор (конец III в. до н. э.), римский сенатор и понтифик, автор
первого прозаического произведения, посвященного римскому прошлому. Оно было
написано по-гречески и называлось «Анналами» («Летопись»), так как события в нем
излагались в хронологической последовательности, по годам. Фабий Пиктор считается
основоположником римской анналистики. Он и его ближайшие продолжатели — так называемые
старшие анналисты — писали для узкого круга эллинов и образованных римлян. Одним
из последних старших анналистов был Марк Порций Катон Старший.
13 См. выше, прим. 24 к письму III.
14 Цицерон. Об ораторе, II, 52.
15 Там же.
16 См. Ливии, VI, 1. Ливии имеет в виду письменные памятники, погибшие во время
пожара, когда галлы в 387 г. до н. э. захватили Рим.
** См. Плутарх. Нума Помпилий, 1: Плутарх ссылается на сочинение Клодия
«Хронологические изыскания», не дошедшее до нас.
11 Эпитоме — это извлечение, сокращение (греч.). Так называли краткие обзоры
содержания сочинений или отдельных их частей. До нас дошли эпитоме ко всем 140
книгам— труда Ливия, кроме 136-й и 137-й.
19 Преторами назывались римские магистраты, ведавшие гражданскими и уголовными
делами, оберегавшие порядок в городе, отправлявшие правосудие.
20 Вергилий. Энеида, VI, 847—853 (пер. С. Ошерова).
21 За исключением I книги труда Фукидида (гл. 2—19), содержащей обзор
событий от древнейших времен до греко-персидских войн включительно, все остальное
сочинение посвящено Пелопоннесской войне, длившейся 27 лет (431—404 гг. до н. э.).
Фукидид успел довести изложение до 410 г., т. е. до 21-го года войны. Основной
исторический труд Ксенофонта — «Греческая история» — освещал события в Элладе с 411
до 362 г. В «Анабасисе» речь идет о небольшом историческом эпизоде, имевшем место
в 401—400 гг. до н. э.
22 Луций Корнелий Сулла, выдающийся римский политический деятель и
полководец, добровольно сложивший с себя полномочия диктатора (79 г. до н. э.), провел
остаток дней в своем поместье, где писал «Воспоминания», широко использованные
Плутархом. Гай Юлий Цезарь является автором «Записок о Галльской войне» и «Записок
о гражданской войне» (в последних описывались события 49—48 гг. до н. э.). Тит Ла-
биен — известный оратор и историк времен Августа, чьи сочинения были сожжены по
распоряжению сената. Запрет на них был отменен императором Калигулой. Гай Азиний
Поллион, полководец Юлия Цезаря, консул 40 г. до н. э., оратор и грамматик, автор
трагедий, стихов, был известен и своим произведением о гражданских войнах в Риме.
Сочинения императора Августа не сохранились, за исключением политического
панегирика «Деяния божественного Августа».
23 Фамианус Страда, профессор риторики в римской иезуитской коллегии, член

Примечания
333
ордена иезуитов с 1591 г., был видным представителем иезуитской историографии,
отличавшейся откровенной антигуманистической направленностью. Особенно рьяно Страда
обрушивался на Нидерландскую революцию (в работе «Две декады о войне с Бельгией»,
описывавшей события с 1555 по 1590 г.).
24 «Римская история от основания города» (Ab urbe condita) Тита Ливия состояла
из 142 книг, из которых до нас дошли 35. Первые десять книг (первая декада)
охватывают события с древнейших времен (т. е. с середины VIII в. до н. э.) до 293 г. до н. э.;
книги XXI — XLIV (третья, четвертая и половина пятой декады) освещают период с
218 до 168 г. до н. э. О третьей Пунической войне речь шла в последующих книгах,
содержание которых известно из кратких обзоров отдельных глав (эпнтоме).
25 В действительности от начала III Пунической войны (149 г. до н. э.) до смерти
Друза, пасынка Августа (9 г. до н. э.),— 140 лет.
26 Здесь неточность: в отличие от Катилины, организовавшего заговоры в 66 и
63—62 гг. до н. э., Юлий Цезарь в заговорах не участвовал. Точнее было бы сказать,
что вся деятельность Цезаря как диктатора подготовила падение республиканского строя
и приблизила установление режима принципата.
27 Цицерон. Письма, DCCLXV, 2; ср. DCCLXX1I, 6. Гераклид Понтийский, поэт
и философ, ученик Платона, был автором сочинений на политические темы. Сокровища ■—
видимо, наиболее ценные рукописи в библиотеке Аттика.
28 Т. е. вторая половина I в. до н. э.— первая четверть I в. н. э.
29 Энрико Катарина Давила (1576—1631) — итальянский историк испанского
происхождения. Его «История гражданской войны во Франции», вышедшая в 1630 г. н
вскоре переведенная на английский, испанский, латинский и французский языки,
выдержала свыше 200 изданий. Немало страниц в ней отводится герцогу Эпернону (Жану-Луи
де Ногарэ) (1554—1642), известному французскому вельможе, участнику религиозных
войн, противнику Католической лиги. Последние годы жизни, отстраненный от дел
Людовиком XIII, он не играл политической роли. Его секретарь Жирар посвятил ему
книгу «Жизнь герцога Эпернона» (Париж, 1655).
30 Даиро (даири) — высшее духовное лицо в Японии.
31 Гораций. Послания, II, 2, 102.
32 См. прим. 62 к письму III. Источник цитаты установить не удалось.
33 Климент I — римский епископ (91—100); Варнава — сподвижник апостола Павла
(I в.). «Послание Варнавы» — приписываемое ему анонимное христианское сочинение
(конец III в.), направленное против тезиса о преемственной связи христианства с
иудейством и законами Моисея. Игнатий Антиохийский (начало II в.)—раб-сириец,
христианский мученик, казненный в Риме. Ему приписывают послания, адресованные церквам
Малой Азии и Рима, а также Поликарпу, епископу Смирны (середина II в.), автору
«Послания к Филиппийцам», также погибшему в результате гонений на христиан.
34 «Отцы церкви» — традиционное обозначение церковных деятелей и писателей II —
VIII вв., разрабатывавших христианскую догматику, принципы богослужения и
отправления культов, создававших основы церковной организации. Отстаивая непогрешимость
Священного писания, они, как правило, отвергали «языческую» культуру античного мира.
В первом веке, однако, их еще не существовало.
35 «Отцы церкви» не упоминают и не могут упоминать четыре евангелия,
составляющих Новый завет, прежде всего потому, что в I в. не было самих «отцов церкви», а кроме
того, и возникновение евангелий относится к первой половине II в.
36 Апологетами называли церковных писателей II — III вв. (Юстин, Тертуллиан
и др.), выступавших с обоснованием христианства в борьбе с язычеством. Их
произведения, адресованные в первую очередь римским императорам-язычникам, должны были
доказать лояльность христианства по отношению к властям, отвести необоснованные
обвинения, выдвигавшиеся против христиан.
37 Цицерон. Об ораторе, I, 55. 236.
38 Цезарь-Ришар Сен-Реаль (1639—1692)—французский историк, автор «Жизни
Иисуса», «О пользе истории», трудов по римской истории и др.
39 Китай был завоеван татаро-монголами в XIII в. (к 1279 г.). Монгольская
династия Юань правила там до 1368 г.
40 Об образовании у инков см. Гарсиласо де ла Beza. История инков, VII, 10«

334
Письма об изучении и пользе истории
ПИСЬМО VI
1 Бсренгарий Турский, схоластик XI в., выступал против некоторых догм
католической церкви, в частности отвергай господствующее учение о пресуществлении. За это он
подвергался преследованиям, был отлучен от церкви и, осужденный на многих соборах,
был принужден в 1059 и 1079 гг. публично отречься от своего учения.
2 Имеется в виду Арнольд Брешианский, итальянский политический деятель,
соратник Абеляра, боровшийся против католической церкви. Особенно резко он выступал
против папы, развивая учение о евангельской бедности, требуя лишить духовенство
собственности и светской власти, ликвидировать епископальную структуру церкви. По
приказанию папы был казнен в 1155 г.
3 Петр Вальд — лионский купец, который, по преданию, роздал свое имущество и
стал проповедовать бедность (ок. 1175). Последователями его учения стали вальденсы.
Они критиковали католическую церковь, отрицали роль духовенства и римского папы,
проповедовали отказ от церковной собственности. Были распространены в Южной
Франции, Северной Италии, Германии, Чехии, Испании, Швейцарии.
4 Джон Уиклиф — английский реформатор, идеолог бюргерской ереси. Он отрицал
власть папы над духовенством, церковную десятину, критиковал злоупотребления и
некоторые догмы католической церкви. В 1382 г. собор английских епископов осудил его
учение как еретическое. Констанцский собор 1415 г. объявил Уиклифа еретиком.
5 Альбигойцы — средневековая секта, ветвь ереси катаров в Лангедоке (Южная
Франция). Название происходит от Альби — одного из центров движения.
Распространены были в XII — XIII вв. Альбигойцы отрицали католические таинства, троичность
божества и другие церковные догматы. Папство организовало против них Альбигойские
войны (1209—1229), в результате которых движение альбигойцев было подавлено и
загнано в подполье.
6 Испанский монах Доминик основал в конце XII — начале XIII в.
«нищенствующий» орден доминиканцев, утвержденный папой в 1216 г. Доминик принимал участие
в Альбигойских войнах на юге Франции, где выступал против «еретиков». Впоследствии
доминиканцы играли первенствующую роль в деятельности инквизиции.
7 Книгопечатание было изобретено Иоганном Гутенбергом в Германии около
1445 г. и быстро распространилось по всей Европе.
8 Турецкий султан Мехмед II совершил ряд успешных походов на Запад. В 1453 г.
он взял Константинополь, что знаменовало собой падение Византийской империи. В
результате ряд ученых, философов, художников бежали в Европу.
9 Папа Николай V был широко образованным ученым-гуманистом. Он организовал
поиски и переписку античных манускриптов, заказывал и щедро оплачивал переводы,
положил основание знаменитой Ватиканской библиотеки, усердно заботился об
украшении и укреплении Рима.
10 Сикст IV до своего избрания папой был профессором нескольких университетов;
после интронизации в 1471 г. продолжал просветительную деятельность: способствовал
украшению Рима архитектурными памятниками, содействовал созданию Ватиканской
библиотеки.
11 Папа Лев X получил блестящее гуманистическое образование, был щедрым
меценатом и просвещенным знатоком литературы и искусств. Он восстановил Римский
университет, тратил огромные суммы на библиотеки, постройки, картины, учредил особую
коллегию для издания греческих классиков, приглашал к своему двору ученых и
художников и т. п.
12 «Великая схизма» («Великий раскол») — борьба за папский престол двух, а
затем трех претендентов. Она началась в 1378 г., когда Урбан VI был избран папой в
Риме, а Климент VI — в Авиньоне. Положить конец этой борьбе призван был вселенский
Констанцский собор, совванный в 1414 г. и заседавший до весны 1418 г. Собор не
только избрал нового папу — Мартина V, но и осудил учения Джона Уиклифа и
Яна Гуса.
13 Пизанский собор был созван в 1409 г. с целью восстановить нарушенное единство
папской власти (см. предыдущее прим.). Собор низложил обоих пап — Бенедикта XIII
и Григория XII — и избрал нового папу — Александра V; так вместо двух пап стало
три.

П римечания
335
14 Базельский собор, созванный в 1431—1449 гг., не сумел преодолеть «Великую
схизму»; в противовес ему папа Евгений IV созвал в 1438 г. Феррарско-Флорентийский
собор, закончившийся в Риме в 1445 г.
15 Александр VI (в миру — Родриго Борджа) стал папой в 1492 г., подкупив
большинство кардиналов. В своей политике он руководствовался интересами личной выгоды
и немало способствовал успеху иноземных вторжений в Италию. Александр VI устранял
своих политических противников с помощью яда и кинжала, конфисковывал имущество
множества богатых лиц, продавал церковные должности и т. п.
16 Папа Юлий II добивался усиления папской власти и территориального
расширения Папской области. Он активно участвовал в европейской поЛитике, в Итальянских
войнах, в 1511 г. возглавил антифранцузскую «Священную лигу». Юлий II
активизировал деятельность инквизиции, способствовал расширению торговли индульгенциями; он
покровительствовал искусству и литературе.
17 Папа Лев X славился чрезвычайным расточительством, вымогательствами,
широкими конфискациями имуществ своих политических противников, продажей церковных
должностей, торговлей индульгенциями и т. п., что, однако, не спасло его от скандального
банкротства.
18 Английский король Генрих VIII в 1534 г. провел в Англии «реформацию
сверху» — освободил церковь от подчинения Риму и «Актом о супрематии» провозгласил
главой англиканской церкви вместо папы короля; при этом было объявлено о сохранении
всех католических догматов и обрядов. Парламентскими актами 1536 и 1539 гг. в
Англии были закрыты все монастыри, а их имущество и земли конфискованы королем.
Эти конфискации в конечном итоге увеличивали земельные владения дворянства и
буржуазии, а также представителей так называемого белого, т. е. немонашествующего,
духовенства, послушного королю, и значительно пополнили королевскую казну.
19 Французский король Франциск I заключил с папой Львом X в 1516 г. так
называемый Болонский конкордат, который делал некоторые уступки папству, например,
умалчивал о правах церковных соборов и передавал папе часть церковных доходов (так
называемые аннаты, отнятые у папства Прагматической санкцией 1438 г.); за папой
сохранялось право церковного суда. Со своей стороны, король получал право назначения
на высшие церковные должности, мог располагать церковными бенефициями и доходами.
20 Ульрих Цвингли (1484—1531) — идеолог одного из направлений в
протестантизме (цвинглианства), более радикального, чем лютеранство и кальвинизм. «Церковь
Цвингли», о которой говорит Болингброк, возникла в 1522 г., через пять лет после
выступления Лютера. Начало деятельности Кальвина относится к середине 30-х
годов XVI в.
21 Американский континент был открыт итальянцем Христофором Колумбом; однако
ни он сам, ни современники не догадывались, что открыт новый материк: считалось, что
это — острова, примыкающие к азиатскому побережью. Мысль о том, что открытые
земли являются новым, неизвестным европейцам материком, высказал итальянский
космограф и путешественник Америго Веспуччи, описавший свои путешествия к его
берегам в 1501 и 1503 гг. Его именем и был назван новый континент. Подобным же
образом, по мнению Болингброка, европейская Реформация, начатая Лютером,
распространилась в Европе, в частности в Англии, в виде кальвинизма — учения Жана
Кальвина.
22 Англиканская церковь в Англии, принявшая некоторые принципы кальвинизма,
хотя и сохранявшая епископальную организацию, была установлена при Эдуарде VI и
Елизавете I. В 1571 г. была составлена окончательная редакция англиканского символа
веры (так называемые 39 статей), которую принял парламент.
и Декреталии — письменные решения римского папы по частным случаям, ставшие
общим правилом. Бреве — названия посланий римского папы.
24 Фердинанд I и Максимилиан II Габсбурги, императоры «Священной Римской
империи», не препятствовали распространению протестантизма в своих владениях.
25 Трентский, или Тридентский, вселенский собор католической церкви был созван
в Тренто в 1545—1563 гг. для ликвидации церковного раскола и уничтожения
злоупотреблений в католической церкви, раскрывшихся благодаря Реформации. Собор
закончился победой папской паптии. Значительное влияние на его решения оказали представи-

336
Письма об изучении и пользе истории
тели орденов иезуитов и доминиканцев. Важнейшим результатом собора было усиление
гонений на ереси и свободомыслие, усиление церковной цензуры, расширение
деятельности инквизиции.
26 Имеется в виду венецианский ученый и политический деятель, монах ордена
сервитов Паоло Сарпи, доктор богословия. В своих трактатах Сарпи разоблачал
деятельность папства и особенно иезуитов. Его главное произведение — «История Тридент-
ского собора» (1619) — ценное объективное историческое исследование, основанное на
множестве подлинных документов. Сарпи был также автором труда «История церковных
бенефиций» (1610).
27 Пьетро Сфорца Паллавичино (Паллавичини) — итальянский церковный деятель,
богослов, историк, поэт. Был профессором теологии и философии в римской коллегии
иезуитов. Его главное историческое произведение — «История Тридентского собора» —
было написано по заданию Римской курии в опровержение резко критического по
отношению к папству одноименного исследования П. Сарпи (см. выше, прим. 26). Сочинение
Паллавичино основано на обширном документальном материале, отличается
обстоятельностью изложения; оно служит апологией папства и контрреформации.
28 Франсуа де Варгас, испанский юрист и государственный деятель,
присутствовавший на Трентском соборе, был автором «Писем и мемуаров, относящихся к Трентскому
собору». Это сочинение, вышедшее во французском переводе в начале XVIII в., полно
сатирических выпадов против участников собора.
29 Филипп де Коммин, французский государственный деятель и хронист, оставил
подробные мемуары о царствовании Людовика XI.
30 Знаменитый английский философ Френсис Бэкон был автором биографии и
истории правления английского короля Генриха VII.
31 Пэры (лат. pares, франц. pairs) во Франции — первоначально представители
высшей аристократии, имевшие право представать перед судом только себе равных. В
дальнейшем так стали обозначать представителей высшего дворянства. С ростом королевской
власти значение пэров падало. Это звание было ликвидировано Великой Французской
революцией в 1789 г.
32 Фердинанд II Арагонский (Фердинанд Католик) объединил на основе личной
унии Арагон и Кастилию. В 1492 г. он отвоевал у арабов Гранаду, тем самым завершив
Реконкисту, присоединил к Испании Верхнюю Наварру и Неаполитанское королевство.
Фердинанд II стремился к установлению абсолютизма в Испании. Проводил активную
прокатолическую политику, восстановил инквизицию.
33 Карл V, император «Священной Римской империи», объединил под своей властью
обширные владения в Старом и Новом свете. Он неоднократно вел войны с Францией
(1521—1525, 1527—1529. 1536—1538, 1542—1544). в ходе которых одержал победы
над королями Людовиком XII и Франциском I.
34 Английские короли из династии Тюдоров использовали парламент для укрепления
своей власти. Нижняя палата его — Палата общин — состояла в начале XVI в. главным
образом из мелких и средних дворян и верхушки городской буржуазии, т. е. «третьего
сословия». Она беспрекословно утверждала законопроекты, вносимые королем.
35 Феодальные войны между династиями Йорков и Ланкастеров, получившие
название войны Алой и Белой розы (1455—1485), закончились победой Генриха Тюдора,
связанного с Ланкастерским домом. Женившись на наследнице дома Йорков Елизавете,
Генрих Тюдор как бы объединил в своем лице обе династии.
36 У древних римлян храм Януса, бога времени, всякого начала и конца, входов и
выходов, оставался открытым на время войны и закрывался с наступлением мира.
Генрих VII, положив конец войне Алой и Белой розы, установил в Англии мир.
37 Имеется в виду «История великого мятежа» — тенденциозное описание событий
Английской буржуазной революции середины XVII в. Эдуардом Гайдом, графом Кла-
рендоном (см. ниже, прим. 12 к письму VII). «История мятежа» направлена против
революции, вызванной, по мнению Кларендона, агитацией кучки интриганов.
38 В 1479 г. два главных королевства Испании — Кастилия и Арагон— были
объединены путем династического брака Фердинанда, короля Арагонского, и Изабеллы,
королевы Кастильской, в единое Испанское королевство, которое в XVI в. стало одной
из самых сильных держав Европьи Последнему обстоятельству немало способствовало

Примечания
337
падение Гранадского эмирата в 1492 г.— последнего владения арабов в Испании, и
открытие Американского континента.
39 В 1516 г. после смерти Фердинанда Арагонского на испанский престол вступил
Карл I. По матери своей (Хуане Безумной) он был внуком Фердинанда и Изабеллы,
а по отцу (эрцгерцогу австрийскому Филиппу) приходился внуком императору
Максимилиану Габсбургу. От своего отца и деда Карл I унаследовал владения Габсбургов в
Германии и Нидерланды. В 1519 г. он добился избрания на престол «Священной Римской
империи» и стал именоваться императором Карлом V.
40 После краха династии Гогенштауфенов в 1254 г. и последовавшего
междуцарствия (1254—1273) на имперский трон был избран Рудольф I, представитель
второстепенного графского дома Габсбургов, сравнительно небольшие владения которых
находились в Эльзасе и Швейцарии.
41 Император Карл IV из рода Люксембургов был избран в 1347 г., еще при жизни
императора Людовика Баварского из рода Виттельсбахов. Немецкие князья, не
желавшие дальнейшего усиления Виттельсбахов, воспользовались позорным провалом похода
Людовика Баварского в Италию и избрали императором короля Чехии Карла I, ставшего
императором Карлом IV.
42 «Республика Соединенных провинций» была создана в результате Нидерландской
буржуазной революции после низложения испанского короля Филиппа II в 1581 г.
43 Король Фредерик I был избран на датский трон в 1523 г.
аристократами-феодалами после низложения короля Христиана II, его племянника. При Фредерике I власть
аристократии усилилась. Густав I Ваза, шведский король, был главой восстания против
датчан, в результате которого иго датчан было свергнуто и Кальмарская уния в
1523 г. расторгнута. Густав I ввел в Дании реформацию и стал главой церкви.
44 Пиренейский мир был заключен в 1659 г. между Испанией и Францией. По
договору Франция расширила свои границы на юге за счет Русильона, на северо-востоке —
за счет Артуа, а на востоке к ней перешла часть Лотарингии.
45 Английская королева Елизавета I Тюдор умерла в 1603 г.; на престол вступил
Яков I Стюарт, сын казненной шотландской королевы Марии Стюарт. При Якове I
английский абсолютизм усилился, права парламента и народа часто попирались.
48 Религиозные войны во Франции (Гугенотские войны, гражданские войны 1560—
1598 гг.)—войны между католиками и кальвинистами (гугенотами), за религиозной
оболочкой которых скрывалась сложная борьба различных социальных сил.
47 Парижская Лига была создана в 1585 г., в ходе гражданских войн, парижским
населением — плебейством, мелкими ремесленниками и торговцами. Вождями ее были
адвокаты, нотариусы, поддавшиеся демагогической агитации противников Генриха IV —
Гизов. В 1588 г. Лига подняла восстание в Париже, которое было усмирено Генрихом IV
в 1594 г.
48 Имеются в виду события Английской буржуазной революции середины XVII в.
За первой гражданской войной между королем и парламентом (1642—1646 гг.)
последовала вторая гражданская война (1648 г.), результатом которой явилась казнь короля
и установление в Англии республики (1649 г.). В 1653 г. республику сменил протекторат
Оливера Кромвеля, после смерти которого (1658 г.) республика была на короткое время
восстановлена — до возвращения в Англию Карла II Стюарта весной 1660 г.
49 Вестфальский мир подвел итоги Тридцатилетней войны в Европе. Он был
подписан в 1648 г. в Оснабрюке и Мюнстере (в Вестфалии). Мирный договор представлял
собой сделку Франции и Швеции с немецкими князьями, которые руководствовались
интересами своих обособленных владений. Вестфальский мир официально закрепил
политическую раздробленность Германии: за немецкими князьями признано было право
заключать союзы между собой и с иностранными государствами, вести самостоятельную
внешнюю политику.
50 Испанский король Филипп III Габсбург в 1609 г. издал эдикт, согласно которому
мориски, т. е. принявшие христианство арабы, подлежали изгнанию из страны.
51 Имеется в виду австрийский эрцгерцог Фердинанд, сын Фердинанда II, король
части Венгерского и Чешского королевств. Он исполнял должность главнокомандующего
имперскими войсками в Тридцатилетней войне. Был избран на императорский трон
в 1637 г.

338
Письма об изучении и пользе истории
52 Мюнстерский договор был подписан в 1648 г. между представителями
Голландской республики и Испании. Согласно его условиям, Испания официально признала
независимость Голландии.
ПИСЬМО VII
1 Каламбур, основанный на совпадении имен. Франциск I —король Франции (1515 —
1547), богатый и могущественный властитель. Франциск Ассизский (1182—1226) —
основатель «нищенствующего ордена» францисканцев. Сын богатых родителей, он,
порвав с прежним образом жизни бездельника и кутилы, сменил имя (Джованни Бернар-
дони), сделался аскетом, стал проповедовать бедность и призывать к отказу от личной
собственности и покаянию.
2 Имеется в виду стремление австрийских Габсбургов любыми способами
расширить свои территориальные владения в Европе. В результате к Австрии в XVIII в.
отошли вся Венгрия, Трансильвания, Хорватия, Южные Нидерланды, земли в Италии,
часть Словении, Северной Боснии, часть польских земель, Буковины.
3 Вильгельм III Оранский, статхаудер Голландской республики, был женат на
дочери английского короля Якова II Стюарта Марии. Когда верхушка оппозиции режиму
Якова II решила окончательно порвать с королем-католиком, она обратилась к
Вильгельму с приглашением вступить на английский престол. В ноябре 1688 г. Вильгельм
высадился со своим войском в Англии. Яков II бежал, покинутый немногочисленными
сторонниками, и в феврале 1689 г. Вильгельм Оранский стал королем Великобритании.
Это событие получило название «Славной революции».
4 Вальтеллина, верхняя долина р. Адды (в Ломбардии), во время Тридцатилетней
войны служила предметом спора между Францией и Габсбургами. В 1635 г. французы
под командованием герцога Рогана предприняли поход в эту область, направленный
против имперских войск. После Тридцатилетней войны Вальтеллина осталась под властью
германского императора.
5 Мантуя — герцогство в Ломбардии, подчиненное германскому императору. Во
время Тридцатилетней войны она служила предметом спора между Францией и испанскими
и австрийскими Габсбургами. В 1628—1631 гг. велась так называемая война за Манту-
анское наследство, в результате которой Франция получила Пинероло — важный
плацдарм на пути в Италию. Исход войны усилил также международные позиции Франции.
6 Ларошель, крепость и морской порт, со времени гражданских войн оставалась
оплотом гугенотов на западе Франции. Гугенотам помогали англичане. Войска короля,
направляемого Ришелье, осадили Ларошель в 1627 г. и взяли ее в 1628 г.
7 Герцог Анри де Роган был при Людовике XIII главой гугенотов и полководцем
во время Тридцатилетней войны. В 1626 г. он заключил соглашение со Швейцарией.
8 Усиление позиций Габсбургов в первый период Тридцатилетней войны (1618—
1624.) встревожило государства Северной Европы — Англию, Голландию и Данию.
В 1625 г. датский король Христиан IV, поддерживаемый Англией и Голландией, начал
военные действия против Габсбургов, но был разбит их войсками под командованием
полководцев Тилли и Валленштейна в 1627—1628 гг. По Любекскому миру (весна 1629 г.)
Дания отказалась от дальнейшего вмешательства в дела Германии, где было
восстановлено положение, существовавшее до 1625 г.
9 Шведский король Густав-Адольф вступил в войну с Габсбургами на стороне
протестантской коалиции летом 1630 г. Он одержал несколько побед над имперскими
войсками, но в 1632 г. в битве под Люценом был убит. В 1634 г. шведам, покинутым их
саксонскими союзниками, было нанесено тяжелое поражение при Нердлингене. Вслед за
этим победившие испанские войска начали опустошительный поход по территории
протестантских княжеств в Западной Германии. Немецкие протестантские князья стали
склоняться к примирению с императором. Тогда Франция решила вмешаться в войну.
10 Испанцы совершили нападение на Трир 26 марта 1634 г., при этом трирский
курфюрст Филипп Кристофер был взят в плен. Войну Испании Ришелье объявил 19 мая
1635 г. Кардинал-инфант — архиепископ Толедский Фердинанд, наместник испанских
Нидерландов в 1632—1641 гг.
11 См. прим. 44 к письму VI.

Примечания
339
12 Имеется в виду Эдуард Гайд, граф Кларендон, английский государственный
деятель. После реставрации Стюартов в 1660 г., которую Кларендон рассматривал как
триумф своей политики, он стал первым министром (лордом-канцлером) Карла II.
Широкое недовольство реакционной внутренней политикой Кларендона и военные неудачи
Англии в войне с Голландией заставили Карла II дать Кларендону отставку (1667).
Обвиненный в государственной измене, он эмигрировал и конец жизни провел во
Франции.
13 Ян де Витт — голландский государственный деятель, фактический правитель
Соединенных Провинций (Нидерландов) в 1650—1672 гг., Великий пенсионарий провинции
Голландия с 1653 г.
14 Партия Лувестайна — партия крупной торговой буржуазии в Голландии,
возглавляемая Яном де Виттом. Получила свое название от крепости Лувестайн, куда
главари ее были заключены Вильгельмом II.
15 Представители Оранжистской династии, или династии принцев Оранских,
занимали пост статхаудера Голландской республики и главнокомандующего ее армией с#
времен Нидерландской буржуазной революции. Между представителями династии
Оранских и купеческой олигархией почти с самого начала установления республики шла
борьба за власть.
18 Договор между Англией и Голландией был заключен в сентябре 1662 г. Согласно
его условиям, оба государства обязывались поддерживать друг друга в случае опасности.
Оборонительный союз между Францией и Голландией был заключен 27 апреля 1662 г.
17 Здесь имеется в виду первая англо-голландская война 1652—1654 гг., в ходе
которой флот Кромвеля нанес голландцам ряд поражений. Завершил эту войну мир,
подписанный в Вестминстере в 1654 г. Голландия признала «Навигационный акт»
1651 г., запрещавший голландским и иным иностранным судам перевозить английские
товары, и обязалась возместить ущерб, нанесенный голландскими пиратами английской
Ост-Индской компании начиная с 1611 г. Этот мир знаменовал собой начало
отступления Голландии перед Англией.
18 Имеется в виду вторая англо-голландская война 1665—1667 гг., закончившаяся
Бредским договором (см. прим. 25 к данному письму).
19 «Прелиминарии», т. е. предварительные условия мира, были предложены Франции
в мае 1709 г. союзниками: Англией, Голландией и «Священной Римской империей».
Союзники требовали, чтобы Франция согласилась на условия 1648 г. (см. прим. 49 к
письму VI), кроме того — еще на некоторые территориальные уступки в их пользу,
признала Ганноверскую династию в Англии и отказалась от претензий на нснанский
трон. Франция в лице своего представителя де Тореи отвергла эти условия и
возобновила войну. Тайный договор о государственных границах между Голландией и Францией
был заключен союзниками в октябре того же года. Согласно этому договору, Голландия
получила ряд крепостей в испанских Нидерландах.
20 Английское правительство Карла II продало Дюнкерк Франции в 1662 г.
21 Имеется в виду образованный в 1668 г. тройственный союз протестантских
стран — Англии, Голландии и Швеции, направленный против территориальных
притязаний Франции.
22 Леопольд I Габсбург, сын Фердинанда III, был избран императором во Франк-
фурте-на-Майне в 1658 г., несмотря на энергичное сопротивление Франции. Людовик
XIV выступал на этих выборах соперником Леопольда, пытаясь заполучить
императорскую корону. Имперские князья, подкупленные Мазарини, вынудили юного императора
к «капитуляции» — он дал поручительство, что воздержится от помощи Испании, еще
не закончившей войну с Францией.
23 Имеется в виду, вероятно, Рейнский союз, заключенный в 1658 г. между
князьями «Священной Римской империи», Францией и шведским королем, выступавшим в
качестве члена империи как владелец некоторых немецких земель. Рейнский союз был
заключен во Франкфурте-на-Майне сроком на три года (позднее он несколько раз
возобновлялся). Был направлен против попытки Габсбургов укрепить свою власть в Империи.
По существу Союз являлся орудием политики Франции, стремившейся его
использовать для упрочения своей гегемонии в Европе и для подчинения
западногерманских земель.

340
Письма об изучении и пользе истории
24 В начале 70-х годов XVII в. в Нидерландах была изготовлена медаль с
изображением Иисуса Навина, останавливающего Солнце. Людовик XIV, которого называли
«король-Солнце», усмотрел здесь оскорбительный для себя намек и использовал это в
качестве предлога для нападения на Нидерланды в 1672 г. Ван Бойнингсн был в это
время чрезвычайным послом Нидерландов в Париже.
25 Мирный договор в Бреде был заключен между Англией и Голландией в июле
1667 г. Он завершил вторую англо-голландскую войну. Незадолго до его подписания
голландский флот, разбив англичан, вошел в устье Темзы и угрожал Лондону.
Голландцы сожгли несколько крупных английских военных кораблей и вызвали панику среди
жителей столицы.
26 В 1650 г. партии крупной голландской буржуазии, возглавляемой Яном де Вит-
том, удалось полностью захватить власть в Нидерландах и даже упразднить должность
статхаудера. Бессрочный эдикт 1667 г. навсегда уничтожал должность статхаудера в
Нидерландах. В 1672 г. оранжистам удалось, однако, взять верх над партией де Витта,
и статхаудером был избран принц Вильгельм III Оранский.
27 См. выше, прим. 14 к данному письму.
28 Выражение, ставшее крылатым благодаря Катону Старшему, который каждую
речь в римском сенате заканчивал словами: «Все же я полагаю, что Карфаген должен
быть разрушен» (Ceterum censeo Carthaginen delendam esse).
29 Восстание в Мессине против испанского ига было поднято в 1670 г. Восставшие
провозгласили королем Людовика XIV, который в 1675 г. отправил туда своего вице-
короля. Итальянские и каталонские войска подавили восстание.
30 Нимвегенский мирный договор — вернее, ряд договоров — был заключен в 1678—
1679 гг. между коалицией государств во главе с Францией и антифранцузской
группировкой, возглавлявшейся Голландией. Этим завершилась война 1672—1678 гг. По
франко-голландскому договору Франция оставляла занятую ею в ходе войны
голландскую территорию и отменяла введенный ею в 1667 г. высокий таможенный тариф,
подрывавший голландскую торговлю. Голландия признавала колониальные права
Фракции в Гвиане и Сенегале. По франко-испанскому договору Испания уступала Франции
Франш-Конте и ряд территорий в испанских Нидерландах, а Франция возвращала
Испании часть южнонидерландских территорий. Шведско-голландский договор
прекратил состояние войны между этими странами.
31 См. предыдущее прим., а также прим. 52 к письму VI.
32 См. прим. 29 к данному письму. В Ахене (Э-лягШапель) был заключен мир
между Испанией и Францией.
33 Палатинат — название области Рейнского Пфальца (ныне области Баден и
Эльзас).
34 Болингброк имеет здесь в виду начало войны за Пфальцское наследство
(Орлеанской войны, войны с Аугсбургской лигой 1688—1697 гг.) между Францией и
коалицией европейских государств, объединенных Аугсбургской лигой (см. прим. 37 к
данному письму). Война началась с вторжения в Палатинат войск Людовика XIV, который
выступил с притязаниями на значительную часть его территории. Шведский король
Карл XI имел права на это герцогство, так как был родным братом умершего герцога
Цвейбрюккенского. Война закончилась Рисвикским миром (см. прим. 4 к письму VIII).
35 Политика захвата и ограбления Венгрии, проводившаяся во второй половине
XVII в. австрийскими Габсбургами, привела в 1672 г. к восстанию венгерских крестьян
и горожан под руководством Имре Тёкёй (Эмерика Текели). Тёкёй очистил
значительную часть венгерских и словацких земель от австрийских войск и, пользуясь поддержкой
Франции и Турции, провозгласил себя князем освобожденной территории. Турки
использовали восстание Тёкёй для продвижения в глубь Австрии и в 1683 г. осадили
Вену.
36 Имре Тёкёй (Текели), возглавивший освободительную антигабсбургскую войну
1678—1685 гг. в Венгерском королевстве, в 1682 г. объявил себя князем отвоеванной
у Габсбургов территории. Он требовал автономии Венгрии и свободного исповедания
протестантизма. Турки, с которыми он вступил в союз, признали его королем Венгрии,
что ослабило его популярность в массах. Его движение было подавлено в 1685 г. силами
хорошо организованной австрийской армии.

П римечания
341
37 Аугсбургская лига — тайный оборонительный союз, заключенный 9 июля 1686 г.
Голландией (инициатор союза), германским императором, Испанией, Швецией, Баварией,
Пфальцем, Саксонией с целью приостановить территориальные захваты французского
короля Людовика XIV. Лигу тайно поддерживали папа и все итальянские государства.
Члены Лиги обязались выставить военные контингенты и создать общую кассу для
оказания помощи любой очередной жертве французской агрессии.
38 Кардинал Вильгельм фон Фюрстенберг, ставленник Людовика XIV, был
выдвинут на пост архиепископа Кёльнского в 1688 г., после смерти курфюрста
Кёльнского Максимилиана Баварского (союзника Голландии). Император с согласия папы
отказался утвердить этого кандидата; был избран баварский принц Йозеф Клемент.
39 Карловицкие мирные договоры — австро-турецкий, венециано-турецкий, польско-
турецкий— были заключены на Карловицком конгрессе 1698—1699 гг. Они завершили
войну между «Священной лигой» (Россия, Австрия, Венеция, Польша) и Турцией.
40 Имеются в виду владения в собственно Индии и в Вест-Индии, т. е. на островах
Американского континента и на самом материке.
ПИСЬМО VIII
1 Английский король Карл II в 1676 г. согласился получать ежегодно 100 тыс.
ф. ст. от французского казначейства за отказ от права заключать договоры с другими
•странами без согласия французского короля.
2 Имеется в виду «Славная революция» 1688—1689 гг.
3 Имеется в виду война Франции с Аугсбургской лигой 1688—1697 гг. Вторая
война — за Испанское наследство между Францией и антифранцузской коалицией
,(1701—1714 гг.).
4 Рисвикский мирный договор 1697 г. завершил войну за Пфальцское наследство.
Франция отказывалась от большинства захватов, сделанных ею после Нимвегенского
мирного договора, и признавала Вильгельма III Оранского английским королем.
5 См. прим. 30 к письму VII.
6 Войска Людовика XIV одержали победу над соединенными англо-португальскими
силами и захватили Барселону в конце 1707 г. At, местечко в Нидерландах, на франко-
бельгийской границе, был захвачен французами в 1708 г.
7 Имеется в виду Карловицкий мир Австрии, Польши и Венеции с Турцией.
8 В 1511 г. между папой Юлием II, императором «Священной Римской империи»,
^Фердинандом Арагонским и Генрихом VIII английским была заключена «Священная
лига», направленная против Франции. Целью Англии здесь было, в частности, завоевать
Гиень, область в Южной Франции. Пользуясь поддержкой англичан, Фердинанд
Арагонский, отец первой жены Генриха VIII Екатерины Арагонской, в 1512 г. завоевал
королевство Наварру и присоединил его к Испании, а англичанам в помощи отказал.
9 При Ла Уге в 1692 г. французский флот потерпел сокрушительное поражение от
соединенной англо-голландской эскадры. После этого поражения перевес морских сил в
двойне за Пфальцское наследство перешел к англо-голландской коалиции.
10 Утрехтский мир — общее название ряда двусторонних мирных договоров,
подписанных в 1713—1715 гг. между странами — участницами войны за Испанское
наследство. Утрехтский мир, от которого больше всех выиграла Англия, был важным шагом
на пути утверждения ее торгового и колониального господства.
11 Королева Мария-Анна, супруга испанского короля Карла II, была по рождению
германской принцессой Пфальц-Нейбургской. Властолюбивая королева, имевшая
большое влияние на своего мужа, проводила в Испании пронемецкую политику в ущерб
испанским национальным интересам и была вследствие этого очень непопулярна.
12 Второй договор о разделе Испанского наследства был подписан в Гааге 13 марта
1700 г. Согласно этому договору права на испанскую корону передавались эрцгерцогу
Карлу, сыну императора Леопольда.
13 Первый договор о разделе Испанского наследства между внуком Людовика XIV
Филиппом Анжуйским, принцем Баварским и эрцгерцогом Карлом, сыном императора
.Леопольда, был подписан в Гааге 11 октября 1698 г.— при активном участии английской

342
Письма об изучении и пользе истории
дипломатии. Франция получала королевства Неаполь и Сицилию, некоторые земли в
Италии и Испании и в то же время отказывалась от притязаний на испанскую корону.
Старший сын баварского курфюрста Иосиф Фердинанд объявлялся наследником
Испанской монархии, за исключением Миланского герцогства, которое доставалось эрцгерцогу
Карлу. Испанский двор, получив известие об этом договоре, выразил через своего посла
в Лондоне маркиза Каналеса протест против раздела. Этот меморандум был написан в
такой резкой форме, что английское правительство приказало Каналесу покинуть
Лондон.
14 Т. е. следование одной лишь букве закона является нарушением самого духа
закона. Изречение приводится Цицероном в трактате «Об обязанностях» (I, 10. 33).
15 Болингброк здесь имеет в виду начало войны за Испанское наследство.
18 Яков II Стюарт, низложенный в 1688 г., умер в 1701 г. во Франции.
Людовик XIV вопреки Рисвикскому договору провозгласил английским королем сына Якова II
Якова Стюарта (род. в 1688 г.), под именем Якова III, что послужило одним из поводов
войны за Испанское наследство.
17 В ходе Итальянских войн 1494—1559 гг. между Францией, Испанией и
«Священной Римской империей» император Карл V в 1525 г. разбил при Павии войска
французского короля Франциска I, взял его в плен и увез в Мадрид. В 1527 г. имперская
армия захватила Рим, подвергнув город страшному разгрому.
18 Карл V, потерпев поражение в войне 1552—1555 гг. с немецкими протестантскими
князьями, отказался от Нидерландов (1555 г.) и от испанской короны (1556 г.),
передав их своему сыну Филиппу II, а в сентябре 1556 г. отрекся от императорского престола
в пользу своего брата Фердинанда I.
19 Шведский король Карл XII вел в своей стране абсолютистскую и
великодержавную политику. В 1710 г. он ввел торговую блокаду на Балтике и упорно не желал ее
смягчить, что вызывало сильную оппозицию внутри Швеции. Карл XII погиб во время
войны, в которой пытался захватить Норвегию, от раны, полученной при неясных
обстоятельствах.
20 Конде, Тюренн и Люксембург — знаменитые французские полководцы XVII в.
Евгений Савойский и Штаремберг — австрийские полководцы. Герцог Мальборо —
главнокомандующий английскими войсками в войне за Испанское наследство.
21 Королевство Великобритания образовалось в результате унии 1707 г..
объединившей два королевства — Англию и Шотландию. При Вильгельме III, умершем в 1702 г.,
Великобритании как политико-географической единицы еще не существовало, хотя этот
термин нередко встречался в литературе того времени.
22 Эрцгерцог Карл Габсбург вступил на имперский престол в 1711 г.
23 Раштаттский договор был заключен между Францией и императором Карлом VI
Габсбургом в 1714 г. Это был один из договоров, завершивших войну за Испанское
наследство. Результатом его было значительное территориальное расширение Австрийской
монархии Габсбургов (она получила испанские Нидерланды, Северную Италию с
Миланом, Неаполитанское королевство, часть Тосканы, Сардинию) и политическое ее усиление.
24 Тайные сепаратные переговоры Англии и Франции о мире начались в январе
1711 г.; они привели к подписанию предварительных условий мира в октябре того же
года (см. прим. 19 к письму VII). Англия по условиям договора получала Гибралтар и
остров Менорку в Средиземном море, территории в Северной Америке, а также
монопольное право торговли африканскими неграми-рабами в испанских колониях Америки
(асьенто).
25 В битве при Сен-Кантене (Северная Франция) герцог Савойский, командовавший
испанскими войсками Филиппа II, разбил французскую армию (1557 г.), и вскоре был
заключен мир в Като-Камбрези (1559 г.), подведший итоги длительной войны с
Габсбургами.
28 Гипускоа — испанская провинция (в стране басков) с главным городом Сан-
Себастьян.
27 Пенсионарий — одно из высших должностных лиц в Нидерландах в XV—XVIII вв.
В Голландии Великий пенсионарий избирался на пять лет из наиболее видных
представителей купеческой олигархии. Он замещал статхаудера в его отсутствие, руководил
внешней политикой. Наиболее известными были Великие пенсионарий Ян Олденбарке-

Примечания
343
вельт и Ян де Витт. Французский дипломат, министр иностранных дел при
Людовике XIV маркиз Жан Батист де Торси принимал участие в переговорах с Англией и
другими державами о разделе Испанского наследства; оставил мемуары об этих переговорах.
28 Джеймс Стенхоп — английский полководец и государственный деятель, участник
войны за Испанское наследство. С 1708 г. он был главнокомандующим английскими
войсками на территории Испании. Джеймс Крэггс в это время служил при английском
•посольстве в Испании, затем выполнял различные поручения английского командования.
29 Бриуэга и Вильявисьоса — селения в провинции Гвадалахара, где в 1710 г.
французы одержали победу над австрийцами, как и в битвах при Сарагоссе и Альменаре
(провинция Валенсия).
30 См. прим. 1 к данному письму.
31 Под «памфлетом» в Англии XVII—XVIII вв. понималось любое небольшое
произведение, вышедшее из печати отдельным изданием. «Памфлеты» бывали
подписанными или анонимными. Чаще всего памфлеты этого периода носили злободневный
политический характер.
32 Торжественная лига и ковенант — союзный договор, подписанный в ходе
Английской буржуазной революции (25 сентября 1643 г.) английским парламентом и
шотландскими пресвитерианами и направленный против абсолютизма Стюартов. Он
способствовал объединению военных сил Англии и Шотландии для борьбы со сторонниками
Карла I.
33 Болингброк называет 1706 год в войне за Испанское наследство «знаменитым»
потому, что французы, потерпевшие в этом году ряд поражений (при Рамийи, при Турине
и др.), вынуждены были начать переговоры о мире. Но предложенные им условия (отказ
от претензий на испанские Нидерланды, Милан, испанские владения в Америке, отказ
Филиппа Анжуйского от испанской короны и передача ее Карлу Габсбургу) были
отвергнуты ими, несмотря на изгнание французских войск из Нидерландов и из Милана,
вступление противников в Испанию и даже во Францию.
34 В битве при Альмансе (Юго-Восточная Испания) в 1707 г. Франция одержала
«обеду над войсками антифранцузской коалиции. Битва за Тулон происходила в
августе 1707 г. Войска союзников — австрийцев, англичан и голландцев — атаковали его
с суши и с моря, но неудачно. Союзники вынуждены были снять осаду и отступить
22 августа 1707 г.
35 Архиепископ Бристольский Джон Робинзон, английский полномочный посол во
время мирных переговоров в Утрехте, в 1712 г. по приказанию королевы Анны
предложил французским представителям заключить сепаратный мир (см. прим. 39 к данному
письму).
36 Дюнкерк был продан Франции Англией в октябре 1662 г. Тайные переговоры
о передаче Дюнкерка Англии шли в ходе войны за Испанское наследство. Ландреси —
небольшая французская крепость близ бельгийской границы, которую осадили войска
союзников под командованием Евгения Савойского 18 июля 1712 г.
37 Болингброк имеет здесь в виду, вероятно, зверства французов при так называемом
великом разорении Палатината в 1689 г., во время войны Людовика XIV с Аугсбургской
лигой. Французы дотла разорили страну, полностью сожгли города Вормс, Гейдельберг,
Мангейм, взорвали старинные замки.
38 В кровопролитной битве при Мальплаке 11 сентября 1709 г. французы потерпели
сокрушительное поражение от войск союзников. После этой битвы военное положение
Франции значительно ухудшилось.
39 22 августа 1712 г. Болингброк и де Торси подписали в Фонтенбло перемирие
между Англией и Францией, которое потом легло в основу Утрехтского мира.
40 Болингброк подразумевает здесь англо-голландские противоречия, обострившиеся
после 1709 г. и ослаблявшие антифранцузскую коалицию. После ряда побед, одержанных
?ранцузами над союзниками, в первую очередь после победы при Денене (24 июля
712 г.), голландцы стали искать примирения с Англией и вскоре вступили в переговоры
о мире в Утрехте.
41 Осада Ле-Кенуа происходила летом 1712 г. Эту небольшую крепость на франко-
бельгийской границе осаждали войска Евгения Савойского и герцога Ормонда. Крепость
пала 4 июля 1712 г.

344
Рассуждение о партиях
42 В битве при Денене (24 июля 1712 г.) в Северной Франции французская армия
под командованием маршала Виллара одержала победу над австро-голландскими войсками
под командованием Евгения Савойского. Последние были вынуждены очистить
французскую территорию. Победа при Денене ускорила подписание Утрехтского мира.
43 Гораций. Послание к Пизонам, 191 (пер. М. Гаспарова).
44 Цицерон. О законах, I, 2. 5.
45 Болингброк имеет в виду широко известные мемуары английского епископа,
церковного и государственного деятеля Джилберта Бернета «История моего времени»,
изданные в 1723 (т. I) и 1734 (т. II) гг.
48 Коммонерами в Англии называли членов Палаты общин.
47 В «Билле о правах», принятом английским парламентом в 1689 г. (см. прим. 3
к письму VII), говорилось, в частности, что король не имеет права назначать и собирать
налоги без разрешения парламента. Это означало, что ежегодное утверждение бюджета
страны всецело зависело от решения парламента.
ПРИЛОЖЕНИЯ
РАССУЖДЕНИЕ О ПАРТИЯХ
1 Впервые названия этих партий появляются в 1679 г. Партия вигов выражала
интересы обуржуазившейся дворянской аристократии и крупной торговой и финансовой
буржуазии, выступавших против восстановления абсолютизма. После революции 1688—
1689 гг. виги пришли к власти и провели «Билль о правах» и ряд других мероприятий,
утверждавших верховенство парламента. В 1714—1762 гг. виги тоже были правящей
партией. Пребывание вигов у власти характеризовалось ростом парламентской коррупции,
расхищением государственного имущества, широкими земельными конфискациями в
Ирландии. Тори выражали первоначально интересы дворян — сторонников абсолютизма
и опирались на средних и мелких помещиков (сквайров). Влияние тори особенно
сильным было в течение короткого промежутка времени в конце правления королевы Анны,
при министерстве Оксфорда — Болингброка (1710—1714).
2 Имеется в виду парламентский акт о признании Якова Шотландского, сына Марии
Стюарт, законным наследником английского престола в соответствии с волеизъявлением
королевы Елизаветы I Тюдор.
3 Эдуард III вступил на престол в 1327 г. Генрих IV Ланкастер оказался у власти
в 1399 г., после того как по инициативе баронов был низложен Ричард II.
4 Великая Хартия вольностей — грамота, подписанная 15 июня 1215 г. Иоанном
Безземельным и положившая начало конституционным ограничениям королевской власти
в Англии. Она ограничивала в пользу феодалов прерогативы короля (политические,
судебные, финансовые), позволяла баронам восставать против монарха в случае
невыполнения им Хартии, расширяла права рыцарей, свободных держателей, горожан,
предусматривала меры против злоупотреблений со стороны королевских чиновников.
5 Крупнейший английский собор, построенный в Лондоне К. Реном в 1675—1710 гг.
и призванный играть роль одного из главных храмов протестантского мира.
6 Ахилл и Агамемнон — герои Троянской войны. Терсит (в «Илиаде») — простой
воин, которого Гомер изображает как крикливого и злобного болтуна и спорщика.
7 «Декларация» была подписана статхаудером Голландии Вильгельмом Оранским
при восшествии на английский престол в 1689 г., после низложения Якова II в 1688 г.
Она точно определяла границы королевской власти, усиливала прерогативы парламента,
отменяла верховную власть короля в делах церкви. Принципы этой декларации
получили дальнейшее развитие в «Билле о правах» (1689).
8 Ричард II, ставший королем в 1377 г., в 10-летнем возрасте, поначалу опирался
на парламент, а затем, борясь с феодальной знатью, стал править самолично, не
считаясь с парламентом. Отличаясь необузданным нравом, жестокостью и вероломством, он
беспощадно расправлялся со своими противниками, не щадя даже близких людей.
9 Тацит. Анналы, IV, 33: «Всеми государствами и народами правят или народ, или
знатнейшие, или самодержавные властители; наилучший образ правления, который соче-

Примечания
345
тал бы то и другое, легче превозносить на словах, чем осуществить на деле; если же ок-
и встречается, то не может быть долговечным».
1и С правлением Генриха VII связано окончание войны Алой и Белой розы и
появление новой династии на английском престоле — Тюдоров. Воспользовавшись
настроением англичан, жаждавших мира и спокойствия после 30 лет междоусобиц, Генрих VII
расширил права короны и укрепил положение своей династии. При нем была учреждена
Звездная палата (см. ниже). Путем вымогательств и штрафов он всячески старался
пополнить государственную казну. Генрих VIII, его сын, славился необузданностью и
расточительством. Угрожая казнями, он заставил парламент выплатить ему на его нужды.
значительную сумму денег. Правление его ознаменовано расправами со многими
неугодными ему лицами.
11 Эдуард IV, первый король из династии Йорков, захватил власть в ходе войны
Алой и Белой розы, низложив Генриха VI Ланкастера. Значительная часть событий
этой войны (1455—1485) приходится на его царствование (1461—1483). Постоянно
сражаясь с политическими соперниками, Эдуард IV одерживал и крупные победы
(в 1461 г. при Тоунтоне над Ланкастерами), и терпел неудачи (в 1470 г. бегство из-
Англии после кратковременного воцарения Генриха VI).
12 Звездная палата (названа так из-за украшенного звездами потолка зала
заседаний в королевском дворце в Вестминстере) —верховный суд, учрежденный Генрихом VII
в 1487 г. для борьбы с мятежными феодалами и ставший затем трибуналом по
политическим делам. При первых Стюартах Палата контролировала религиозную и
политическую жизнь страны, расправляясь с противниками абсолютизма и прибегая к варварским
наказаниям. Была упразднена в ходе Английской революции актом Долгого парламента
от 5 июня 1641 г.
ИДЕЯ О КОРОЛЕ-ПАТРИОТЕ
1 Сенека. О спокойствии души, IV, 3.
2 Там же, III, 5.
3 Имеется в виду царь из династии Сасанидов Шапур II Великий (309—379),
против которого в 363 г. предпринял поход император Юлиан Отступник. Сведения об
этом походе и о Шапуре II содержатся в «Деяниях» Аммиана Марцеллина.
4 Т. е. Веспасиана. Флавии — родовое имя, которое носили представители этой<
династии (Веспасиан, его старший сын Тит и второй сын — Домициан), правившей в
69—96 гг.
5 Первый император из династии Антонинов, сменивших Флавиев, Марк Кокцей
Нерва, на втором году своего правления (96—98) усыновил 44-летнего наместника
Германии, популярного полководца Марка Ульпия Траяна, ставшего императором на
«законном» основании в 98 г. (сам Нерва пришел к власти после убийства Домициана
заговорщиками). На той же правовой основе правили еще три представителя этой
династии: Антонин Пий (138—161), усыновленный в возрасте 52 лет Адрианом (117^-
138), Марк Аврелий (161—180) и Луций Вер, соправитель Марка Аврелия (161—169),
в свою очередь усыновленные Антонином Пием.
6 См. «Римская сатира». Л., 1957, с. 118. В сатире «Отыквление» («Apocolocinto-
sis»), написанной Сенекой на смерть Клавдия, этот император после смерти
удостаивается не обожествления, а отыквления, т. е. делается не богом, а тыквой. Диеспитер —
старая латинская форма имени Юпитера. У Сенеки, однако, он выступает как
самостоятельное божество.
7 Т. е. Платона, который проводил беседы с учениками в роще, посвященной
мифическому герою Академу (в окрестностях Афин). Школа Платона, основанная в 387 г.
до н. э., получила поэтому название Академии. Она просуществовала до 529 г.
8 См. Макиавелли Н. Государь, XV.
• Имеются в виду «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», I, 10. См.
Макиавелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. М., 1869, с. 154.
10 Там же, с. 151.
11 Там же. Тимолеои—коринфский государственный деятель и полководец (IV в..
до н. в.). Изгнав карфагенян из Сицилии, он способствовал восстановлению во всех.

346
Идея о Короле-Патриоте
сицилийских полисах демократических порядков, объединив их в союз с Сиракузами.
Фаларид — акрагантский тиран (VII в. до н. э.), прославившийся неимоверной
жестокостью. Дионисий (здесь — Дионисий Старший)—сиракузский тиран, известный также
своей жестокостью, подозрительностью и вероломством.
12 Имеется в виду Цезарь Борджа, герцог Валентино, не останавливавшийся в
достижении своей цели перед подкупом, предательством, убийством. На Макьявелли,
встретившегося с ним в 1502 г., Борджа произвел сильное впечатление как смелый,
решительный, энергичный, проницательный и в то же время абсолютно безнравственный
человек. В известной степени именно Цезарь Борджа послужил прообразом «Государя»
Макьявелли, которому позднее стали приписывать выражение: «Цель оправдывает
средства».
13 Роберт Филмер (умер в 1653 г.), политический мыслитель, защитник
божественного права короля, отстаивал тезис о независимости государя от людского контроля.
По Филмеру, монарх никак не связан актами своих предшественников, за которые он
,не несет ответственности, и даже собственными актами. Взгляды эти изложены в
трактате «Великое расследование свободного человека, касающееся власти короля и его
парламента» (1648) и особенно в «Патриархе», опубликованном в 1660 г. Дж. Локк
выделял Филмера как наиболее выдающегося защитника божественного права монарха
и полемизировал с ним в I части своего трактата о гражданском управлении.
14 Макиавелли Н. Рассуждения..., I, 18 (указ. изд., с. 173).
15 Там же (указ. изд., с. 176).
16 Последнему представителю династии Валуа Генриху III (1574—1589) должен
был наследовать его брат Франциск Алансонский, а после смерти того в 1584 г.—
Генрих Наваррский из рода Бурбонов. Став в 1589 г. формально французским королем,
Генрих IV Бурбон, однако, не был признан католиками, организованными в
Католическую лигу, и особенно парижской буржуазией, поскольку он был гугенотом. Поэтому
Генриху IV пришлось завоевывать собственное королевство. В ходе гражданской войны,
одолев соперников, он сломил сопротивление Лиги и, перейдя в католичество, вступил
без сопротивления в Париж (ибо, по его словам, «Париж стоит мессы»), где и
короновался в 1594 г.
17 Якобитами называли приверженцев английского короля Якова II (от латинск.
Jacobus), свергнутого в 1688 г., и его потомков. В основном это были знатные
аристократы-католики, сторонники абсолютизма. В 1715 г. они безуспешно пытались поднять
восстание в пользу династии Стюартов.
18 Династия Ланкастеров находилась у власти в Англии в 1399—1461 гг. (короли
Генрих IV, Генрих V и Генрих VI), династия Йорков — в 1461—1485 гг. (короли
Эдуард IV и Ричард III). В XV в. острое соперничество между этими династиями
привело к ожесточенной гражданской войне 1455—1485 гг. (Война Алой и Белой
розы).
19 Радикальная секта, возникшая в период Английской революции XVII в. и
проявлявшая особую активность в годы Республики и Протектората, ставила своею целью
осуществление царства божия на земле, которое и должно было стать 5-й монархией —
после предшествующих четырех. Идея четырех всемирных монархий сформулирована
в ветхозаветном пророчестве Даниила (Даниил, II) и была истолкована Иосифом
Флавием в «Иудейских древностях» (X, 203—210), который относил к 4 монархиям
Вавилонскую, Персидскую, Македонскую и Римскую.
20 Т. е. последователи испанского дворянина Игнатия Лойолы, основавшего в 1534 г.
«Общество Иисуса» для борьбы с еретиками. Этот орден иезуитов был в 1540 г.
утвержден папой и стал одним из основных орудий контрреформации. Лойола являлся
первым его главой (генералом).
21 Граф Эссекс был фаворитом Елизаветы I. Он не отличался особой
осмотрительностью и не счел нужным сохранить в тайне подготавливаемый им заговор против
королевы, а открыто призвал своих сторонников к восстанию, которое немедленно было
подавлено. Сам же граф Эссекс был арестован и казнен в 1601 г.
22 Т. е. Якова I Стюарта, взошедшего на престол в 1603 г. Его политика, как и
политика его преемника, Карла I, по мнению Болингброка, нарушили достигнутое
Елизаветой единство нации, вызвали раскол, борьбу группировок, что в конце концов привело
К революции и гражданской войне.

П римечания
347
ПЛАН ДЛЯ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ ЕВРОПЫ
ПИСЬМО I
1 Заключив договор с правителем Милана Лодовико Моро, французский король
Карл VIII во главе сильной армии в октябре 1494 г. перешел Альпы и, пройдя через
всю Италию, в феврале 1495 г. занял Неаполь. Народные восстания, вызванные
бесчинствами французов, и создание антифранцузской коалиции (Венеция, Милан, Испания,
папа Александр VI, «Священная Римская империя») побудили Карла VIII уйти из
Неаполя, но он оставил там гарнизон. После битвы при1 Форново (в июле 1495 г.)
французская армия прорвалась на север и отошла во Францию.
2 Миланский герцог Лодовико Сфорца по прозвищу Моро (Мавр) правил в Милане
с 1476 по 1499 г. Он способствовал походу французских войск Карла VIII в Италию
(1494), надеясь ослабить Неаполь и укрепить свою власть в Милане. В 1499 г. в
результате народного восстания он был изгнан из Милана.
3 См. прим. 32 к письму VI.
4 Болингброк имеет здесь в виду династию Габсбургов, с XV в. утвердившуюся
на троне императоров «Священной Римской империи». Ядром наследственных владений
Габсбургов были австрийские земли; в результате брака императора Максимилиана I
Габсбурга с Марией Бургундской в конце XV в. к владениям Габсбургов были
присоединены графства Бургундское (Франшконте) и Нидерланды. При Карле V под властью
Габсбургов оказались Германия, Австрия, Чехия, часть Венгрии, Нидерланды, часть
Италии, Испания и ее колонии в Америке.
5 Значительная часть Италии в начале XVII в. находилась в подчинении у
испанской короны. В Миланском герцогстве правил в качестве вице-короля Педро де Толедо,
маркиз Франкавилла, в Неаполитанском королевстве и Сицилии — Педро Хирон, герцог
Осуна; испанцы пытались также захватить власть над Венецианской республикой: с этой
целью испанский посол в Венеции Алонсо де ла Куэва, маркиз Бедмар, организовал в
1617—1618 гг. заговор против Венеции.
в Имеются в виду религиозные войны во Франции.
7 Французская королева Екатерина Медичи правила Францией в качестве регентши
при своем сыне Карле IX; была одним из организаторов Варфоломеевской ночи.
8 Курфюрст Фридрих V Пфальцский, в 1618 г. избранный королем Чехии, не сумел
организовать оборону Чехии. Его политика привела к подавлению чешского восстания в
1620 г., после чего он лишился престола.
9 См. прим. 23 к письму VII.
10 Фердинанд II Штирийский был избран на имперский трон в 1619 г. при
поддержке курфюрста Максимилиана Баварского и Иоганна Георга I, герцога Саксонского.
11 Матвей (Маттиас), император «Священной Римской империи», умер в 1619 г.
Своим преемником в Чехии и Венгрии он назначил фанатичного католика Фердинанда
Штирийского, ставшего императором Фердинандом II, что дало толчок к Чешскому
восстанию 1618—1620 гг., послужившему началом Тридцатилетней войны.
12 Имеются в виду кардинал Ришелье, первый министр Людовика XIII и
фактический правитель Франции, и Альбрехт Венцеслав Валленштейн, главнокомандующий
имперской армией в Тридцатилетней войне.
13 Карл VII—французский король из династии Валуа. Он провел ряд крупных
реформ, содействовавших росту государственной централизации и дальнейшему
усилению королевской власти. При Карле VII была успешно для Франции окончена
Столетняя война.
14 Людовик XI — французский король из династии Валуа. Проводил
последовательную политику укрепления королевской власти, централизации и территориального
объединения Франции. При нем были созданы предпосылки для развития абсолютизма
во Франции.
15 Английский король Генрих VI из династии Ланкастеров, слабовольный и
подверженный припадкам безумия, был игрушкой в руках часто сменявшихся регентов и
фаворитов. В 1461 г. он был низложен Эдуардом IV Йорком, бежал в Шотландию,
в 1465 г. был заключен в Тауэр. После кратковременного возвращения к власти в
1470—1471 гг. Генрих VI был вторично низложен и убит в Тауэре.

-348
План для всеобщей истории Европы
16 Английский король Эдуард IV захватил престол в 1461 г., в ходе войны Алой
и Белой розы, низложив Генриха VI Ланкастера. Известен своими любовными
похождениями.
17 Английский король Генрих VII, основатель династии Тюдоров, боролся с
феодальной знатью, проводил конфискации ее земельных владений, создавал чрезвычайные
судебные трибуналы для раскрытия заговоров, запрещал знати иметь свои военные
дружины, разрушал замки и т. д. Лондонская буржуазия жаловалась на
«несправедливые поборы» короля, принудительные займы и т. п.
18 Герцог Бакингем, фаворит и министр при Якове I и Карле I Стюартах,
подвергался резкой критике парламентской оппозиции за внешнюю политику, приведшую к
неудачным войнам с Испанией (1625—1630 гг.) и Францией (1627—1629 гг.).
Экспедиция в 1627—1628 гг. в Ларошель с целью помочь французским гугенотам окончилась
позорным провалом.
19 См. прим. 44 к письму VI.
20 На острове Фазанов (район Бидассоа на франко-испанской границе) был
заключен Пиренейский мир 1659 г. (см. прим. 44 к письму VI). Представителем французской
стороны на этих переговорах был кардинал Мазарини.
21 См. прим. 3 к письму VIII.
22 Имеется в виду Вильгельм III Оранский, король Англии с 1689 г.
23 Испанский король Карл II, болезненный и слабый, умер, не оставив наследника,
в 1700 г. Его смерть способствовала развязыванию европейской войны за Испанское
наследство (1700—1714).
24 Баденский договор 1714 г.— один из договоров, подводивших итог войне за
Испанское наследство. Он был заключен между Францией и князьями «Священной
Римской империи». Согласно этому договору империя присоединялась к Утрехтскому
миру.
25 Отец древнегреческого историка Полибия Ликорт был стратегом Ахейского
союза, видным политическим деятелем. О его деятельности см. Полибий, XXII, 3.6; 12.2.
26 Болингброк имеет в виду введение римского историка Саллюстия к его
произведению «О заговоре Катилины», где формулировалась цель автора: «описывать в
отдельных очерках деяния римского народа», а также введение к «Истории» Фукидида,
составляющее первую книгу его труда.
27 Болингброк считает, что введение Полибия к его труду носило столь. же общий
характер, как и введение к сочинениям Фукидида и Саллюстия.
28 См. прим. 26 к письму VI.
0 ПРИРОДЕ, ПРЕДЕЛАХ И ПОДЛИННОЙ СУЩНОСТИ
ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЗНАНИЙ
1 Перипатетиками называли учеников и последователей Аристотеля. В 335 г. до
н. э. Аристотель открыл в Афинах, в роще, посвященной Аполлону Ликейскому,
философскую школу, которая стала именоваться Ликеем. Проводя занятия, Аристотель имел
обыкновение прогуливаться по аллеям, откуда и возникло название перипатетики (от
греч. глагола peripateo — «хожу взад и вперед», «гуляю»). Школа являлась крупным
центром античной философской мысли. Просуществовала до 529 г.
2 Цицерон. Письма, XXXI, 111.
9 Во время исхода из Египта евреям, направлявшимся в землю обетованную, бог
Яхве являлся днем в виде облачного, а ночью — в виде огненного столпа, указывая
-тем самым дорогу (см. Исход, XIII, 21—22).

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Аббади, Жан (1654—1727), французский
протестантский теолог, 36, 65.
Абгар (I в.)» правитель Эдессы 16
Август (63 до н. э.— 14 н. э.)» римский
император (27 до н. э.—14 н. э.); до 44
до н. в.— Гай Октавий, с. 44 до н. э.—
Гай Юлий Цезарь Октавиан, как
император— Цезарь Август 17, 19, 59
Аверсберг, граф, австрийский дипломат,
участник переговоров в Вене в 1668 г.
97
Аво, Жан Антуан д' (1640—1709),
французский дипломат, посол в Голландии
во время войны за Испанское наследство
120
Агрипнина Младшая, Юлия (15—59),
четвертая жена Клавдия, мать Нерона 192
Акусилай Аргосский (VI в. До н. э.)»
логограф, один из первых древнегреческих
историков 30, 31, 57
Александр VI (Родриго Борджа) (1442—
1503), папа (1492-1503) 74
Александр Великий (356—323 до н. э.),
царь Македонии (336—323) 7, 9, 14, 24,
32,33
Александр Полигистор (конец II — I в.
до н. э.)» древнегреческий писатель,
живший в Риме и славившийся широкой
образованностью 35
Алитур (I в.)» римский актер,
приближенный Поппеи, жены Нерона 36
Альфонс V Неаполитанский (Альфонс I
Арагонский), король Неаполя и
Сицилии (1416-1458) 15
Амьо, Жак (1513—1593), французский
писатель и переводчик античных авторов
15
Анакреонт (VI в. до н. э.),
древнегреческий лирический поэт 56
Анна Стюарт (1665—1714), английская
королева (1702—1714) 122
Антоний, Марк (82—30 до н. э.)» римский
полководец и политический деятель,
народный трибун 49 г., консул 44 и 34 гг.,
триумвир 19
Антоний, Марк (143—87 до н. э.), дед
триумвира Марка Антония, римский
оратор, консул 99 г., цензор 97 г. 57
Апион (I в.)? александрийский грамматик
35
Аппиан (II в.)* римский историк (грек из
Александрии) 60
Ареллий Фуск (I в. до н. э.), римский
оратор и учитель красноречия 19
Ариосто, Лодовико (1474—1533),
итальянский поэт 272
Аристей (III в. до н. э.), александрийский
грек, телохранитель Птолемея II 34
Аристид (540—467 до н. э.)> афинский
политический деятель, по
традиции—образец государственного мужа 7
Аристотель (384—322 до н. э.),
древнегреческий философ, основатель школы
перипатетиков в Афинах 12, 269
Аркур, Анри де (1654—1718),
французский дипломат, посланник
Людовика XIV при испанском дворе 115, 119
Арнольд Брешианский (конец XI или
начало XII в.— 1155), итальянский
политический деятель, соратник Абеляра 73
Артаксеркс Длиннорукий, сын Ксеркса,
персидский царь (465—424 до н. э.) 40
Асархаддон, ассирийский царь (680—669
до н. э.) 43
Аттик, Тит Помпоний (109—32 до н. э.),
римский всадник, друг Цицерона 14, 60,
160
Ахилла (I в. до н. э.) , египетский
полководец, опекун Птолемея XII 51
Ашер, Джеймс (1581—1656), ирландский
архиепископ и богослов, автор трудов по
церковной истории и библейской
хронологии 8
Бейе, Адриан (1649—1706), французский
писатель и публикатор житий святых 46

350
Указатель имен
Бейль, Пьер (1647—1706), французский
философ и публицист, представитель
раннего Просвещения 45, 99
Беренгарий Турский (ок. 1010—1088),
французский теолог, схоласт,
выступавший против некоторых догм католической
церкви 73
Бернет, Джилберт (1643—1715),
английский государственный и церковный
деятель, епископ, автор мемуаров 160
Берос (IV—III вв. до н. э.), вавилонский
жрец, автор труда по вавилонской
истории и мифологии 32
Боден, Жан (1530—1596), французский
политический деятель, писатель, юрист,
политический мыслитель 15, 28, 50, 53
Бойнинген, Конрад ван (1622—1693),
голландский государственный деятель, пен-
сионарий, дипломат 97
Борджа, Цезарь (1475—1507), герцог
Валентине кардинал, правитель Романьи
(1497—1507) 214
Бошар, Самуил (1599—1667),
французский географ и теолог, знаток
древностей 8, 41
Брунгильда (534—613), франкская
королева, жена короля Австразии Сигиберта,
с 575 управляла Австразией, с 593— и
Бургундией 48
Брут, Марк Юний (85—42 до н. э.),
римский философ и оратор, участник
заговора против Юлия Цезаря, друг
Цицерона 60
Буало-Депрео, Никола (1636 — 1711),
французский поэт, критик, теоретик
классицизма 26
Бурбоны, королевская династия во
Франции (с 1589), Испании (с 1700),
Неаполе (с 1735) 77, 85, 86, 89, 101, 104,
107, 109, 110, 113, 114, 116 —
119, 121 — 123, 125, 128, 129, 131, 132,
136, 141, 148, 154, 156,241,242
Бэкингем, Джордж Вильер (1592—1628),
английский государственный деятель,
посол во Франции, адмирал, министр при
Якове I и Карле I 241
Бэкон, Френсис (1561—1626), герцог Ве-
руламский, английский философ и
политический деятель 22, 67, 76, 79, 190,
197, 217, 225, 268
Бюи, дипломат, участник переговоров
1709 г. с Францией 137, 148, 149
Валленштейн, Альбрехт Венцеслав
(1583—1634), чешский полководец,
главнокомандующий имперской армией
в 30-летней войне 87
Валуа, королевская династия во Франци»
(1328—1589) 77
Вальд, Пьер (XII в.), лионский купец*
создатель общины «совершенных»
(1176), обличавший греховность мира и:
собственности, проповедовавший
бедность и покаяние 73
Варгас, Франсуа де (ум. 1560), испанский;
государственный деятель и юрист 75
Варнава (I в.), сподвижник апостола
Павла 65
Варрон, Марк Теренций (116—27 до>
н. э.), римский писатель, ученый
хронолог 30
Вергилий Марон, Публий (70—19 до
н. э.), римский поэт 58
Веспасиан, Тит Флавий (9—79), римский
император (69—79); как император —
Цезарь Веспасиан Август 36, 202
Веспуччи, Америго (1451/54—1512),
флорентийский мореплаватель,
исследователь Нового Света 75
Вильгельм III Оранский (1650—1702),
статхаудер Голландии (1674—1702),
английский король (1689—1702) 15,
21, в7, 98, 99, 109, 111, 113—116, 120—
123, 125, 133, 167, 176—178, 242
Витт, Ян де (1625—1672), голландский
государственный деятель, Великий пен-
сионарий Голландии (1653—1672) 91—
93, 98, 99, 102
Витт, Корнелиус де (1623—1672), браг
Яна де Витта, голландский политический
деятель 98, 99, 102
Габсбурги, королевская династия в
Австрии (1282—1918), Чехии и Венгрии
(1526-1918), Испании (1516—1700);
императоры «Священной Римской
империи» (1438-1806, кроме 1742—1745)
96
Гаррах, Фердинанд Бонавентура (1637—
1706), граф, австрийский посол при
испанском дворе, автор мемуаров 110
Гарсиласо де ла Вега (1539—1616),
перуанский историк 70
Гарт, Самюэль (1661—1719), английский
поэт 130, 131
Гвиччардини, Франческо (1483—1540),.
итальянский политический деятель,
историк, гуманист 25, 26, 50, 62, 79
Гекатей из Абдеры (IV—III вв. до н. 3.)i
древнегреческий историк 35
Гелланик из Митилены (V в. до н. э.),.
древнегреческий историк и хронолог 31,.
32,57
Геллий, Авл (II в.), римский писатель 24«

Указатель имен
351
Генрих III (1207—1272), английский
король (1216—1272) 78
FeHpnx IV (1366—1413), английский
король (1399-1413) 167
Генрих VI (1421—1471), английский
король (1422—1461) 76, 111,241
Генрих VII (1457—1509), английский
король (1485—1509) 76-79, 167, 176,
185, 235, 241
Генрих VIII (1491—1547), английский
король (1509—1547) 74, 78, 86, 112, 166,
167. 175, 176
Генрих II (1519—1559), французский
король (1547—1559) 132
Генрих III (1551—1589), французский
король (1574—1589) 83
Генрих IV Бурбон (1553—1610),
французский король (1589—1610) 83, 85,
232
Георг I (1660—1727), английский король
(1714-1727) 148
Георгий Монах (Амартол) (вторая
половина IX в.), византийский хронист,
автор всемирной хроники 9
Гераклид Понтийский (IV в. до н. э.)<
древнегреческий поэт и философ, ученик
Платона 60
Термарх (III в. до н. э.), древнегреческий
философ, ученик Эпикура, 12
Геродот (ок. 484—425 до н. э.),
древнегреческий историк 31, 32, 59
Гесиод (VIII — VII вв. до н. э.),
древнегреческий поэт 31, 32
Гиг, легендарный оруженосец лидийского
царя Кандавла, позднее — царь Ливии
31
Гиз, Франсуа (1519—1563), герцог,
французский полководец и политический
деятель 132
Гоббс, Томас (1588—1679), английский
философ и политический мыслитель 244,
245, 269
Гомер (IX—VIII вв. до н. э.),
легендарный древнегреческий поэт 32
Гораций Флакк, Квинт (65—8 до н. э.)>
римский поэт 18, 160
Гремонвиль, Жак (XVII в.), французский
военный деятель и дипломат, посол в
Вене (с 1664) 97
Григорий I Великий (540—604), папа
(590-604) 48, 56
Густав I Ваза (1496—1560), шведский
король (1523—1560) 81
Густав II Адольф (1594—1632), шведский
король (1611—1632) 87
Гюэ, Пьер-Даниель (1630—1721),
французский эрудит, писатель, историк 39
Давид (начало X в. до н. э.), царь
объединенного Израильско-Иудейского
царства 39
Давила, Энрико Катарина (1576—1631).
итальянский историк, автор популярной
книги о гражданской войне во Франции
62,79
Даниил (II в. до н. э.), пророк, автор
одной из наиболее поздних частей Ветхого
завета 39
Дарий I, сын Гистаспа, персидский царь
(521—485 до н. э.) 9, 40
Дарий III Кодоман, персидский царь
(336—330 до н. э.) 9, 40
Декарт, Рене (1596—1650), французский
философ, математик и физик 268
Деции (IV—III вв. до н. э.), римские
политические деятели и полководцы:
Публий Деций Мус Старший, консул 340 г.
до н. э.; Публий Деций Мус Младший,
консул 312, 308, 297 и 295 гг. до н. э.
26,51
Диодор, Сицилийский (80 29 ДО H. 9.)
древнегреческий историк 19, 32
Дион Кассий (155—235), римский
историк 60
Дионисий Галикарнасский (вторая
половина I в. до н. э.), греческий историк,
критик, автор сочинений по риторике
11,59
Дионисий I Старший (432—367 до н. э.),
сиракузский тиран (406—367 до н. э.)
214
Доминик Гусман (1170—1221), испанский
дворянин, основатель ордена
нищенствующих проповедников — доминиканцев
(1215) 73
Домициан, Тит Флавий (51—96),
римский император (81—96); как
император — Цезарь Домициан Август 202
Друз, Марк Ливии (И—I вв. До н. э.),
римский политический деятель,
народный трибун 91 г. 18
Друз Клавдий Нерон (38—9 до н. э.),
пасынок Августа 60
Дуссен, Ван дер, дипломат, участник
переговоров 1709 г. с Францией 137
Дю Белле Гийом (1491—1543) и Мартин
(1495—1559), французские военные и
политические деятели, авторы мемуаров
о Франциске I 49, 79
Евгений Савойский (1663—1736), принц,
австрийский полководец и
государственный деятель 125, 138, 146, 148, 150,
153

352
Указатель имен
Еясевий Кесарийский (260—339),
христианский писатель, церковный историк 9,
33,35
Ездра (IV в. до н. э.), вавилонский еврей,
один из составителей канона Ветхого
завета 34, 38, 40
Елизавета I (1533—1603), английская
королева (1558—1603) 75, 83, 89, 166,
167, 239
Жирар, Гийом (ум. в 1663), французский
писатель 62
Зенон из Кития (335—263 до н. э.),
древнегреческий философ, основатель
школы стоиков 12
Зопир (V—IV вв. до н. э.), афинский
физиономист 24
Игнатий Антиохийский (II в.),
христианский мученик, автор Посланий 65
Иероним из Стридона (340—420),
христианский писатель, богослов, «отец
церкви» 34, 39
Изабелла (1451—1504), королева
Кастилии (1474—1504) и Арагона (1479—
1504) 80
Иоанн, евангелист 65
Иосиф I (1678—1711), император
«Священной Римской империи» (1705—1711)
131, 136, 139, 141, 146, 155
Иосиф Флавий (37 — ок. 100),
древнееврейский историк 16, 22, 30—35, 39,
46
Исократ (435—338 до н. э.), афинский
политический деятель, оратор 34
Ифит, легендарный правитель Элиды 30
Йорки, знатный английский род,
королевская династия в Англии (1461—1485)
78, 186, 234
Кадм из Милета (вторая половина VI в.
до н. э.), логограф, один из первых
древнегреческих историков 30
Калигула, Гай Юлий Цезарь (12—41),
римский император (37—41); как
император — Гай Цезарь Август Германик
35, 192
Каллист (I в.), вольноотпущенник
Калигулы, участник заговора против него
192
Кальвин, Жан (1509—1564), французский
религиозный реформатор, глава одного
из направлений в протестантизме 66,
75
Каналес, маркиз, испанский посол в
Лондоне (с 1698) 116 ^
Кандавл, легендарный царь Лидии 31
Карл I Великий (742—814), франкский9
король (768—814), император (800—
814) 80
Карл I Стюарт (1600—1649), английский
король (1625—1649) 90, 241
Карл II Стюарт (1630—1685), английский
король (1660—1685) 20, 83, 97, 98,
100, 142, 152, 166, 167, 194,235
Карл II (1661 —1700), испанский король-
(1665—1700) 92, 95, 108—111, 114г
115, 117, 123, 124, 127, 133, 142
Карл III (испанский) 132, 134, 136; см.
также Карл VI
Карл IV (1316—1378), император
«Священной Римской империи» (1347—1378),
чешский король (Карл I) (1346—1378)
80
Карл V (1500—1558), император
«Священной Римской империи» (1519—
1555), испанский король (Карл I)
(1516—1555) 77, 80, 84, 86, 89, 112,
122, 123, 241
Карл VI (1685—1740), император
«Священной Римской империи» (1711—1740}
110, 111, 127, 130, 139, 141, 146
Карл VII (1403—1461), французский
король (1422—1461) 76,241
Карл VIII (1470—1498), французский
король (1483—1498) 25, 77, 132, 240
Карл IX (1550—1574), французский
король (1560—1574) 83
Карл XII (1682—1718), шведский король
(1697—1718) 124
Карл Смелый (1433—1477), герцог
Бургундский (1467—1477) 76
Касобон Исаак де (1559—1614),
женевский филолог, богослов, знаток
древностей, издатель сочинений античных
авторов 13, 17
Катилина, Луцнй Сергий (108—62 до-
н. э.), римский политический деятель,
претор 68 г., организатор заговоров 66
и 63 гг. 60
Катон Старший, Марк Порций (234—149
до н. э.), римский политический
деятель, консул 195 г., цензор 184 г.,
оратор, историк, писатель 30, 60
Катон Утический, Марк Порций (95—46
до н. э.), римский политический деятель,
претор 54 г., оратор, философ-стоик,
правнук Катона Старшего 14
Катул, Квинт Лутаций (ум. в 87 до н. э.),
римский политический деятель, консул
102 г. 25
Квинтнлиан, Марк Фабий (35—96),
римский теоретик ораторского искусства
12

Указатель имен
353
Кир Старший (ум. в 529 до н. э.),
основатель Персидского царства, первый царь
из династии Ахеменидов (558—529 до
н.э.) 14, 31, 32, 43
Кирилл, архиепископ Александрийский
(376—444), богослов, «отец церкви» 35
Клавдий Друз, Тит (10 до н. э.— 54 н. э.),
римский император (41—54); как
император — Тит Клавдий Цезарь Август
Германик 192, 202
Кларендон, граф (Эдуард Гайд) (1609—
1674), английский политический деятель,
автор книги об Английской революции,
прадед Болингброка 13, 67, 79, 93
Климент I, римский епископ (91 —100)
65
Клеанф (IV—III вв. до н. э.),
древнегреческий философ-стоик 12
Клодий (Клавдий) Квадригарий, Квинт
(видимо, II—I вв. до н. э.), римский
анналист 58
Кодр, легендарный последний царь
Аттики (по традиции — XI в. до н. э.) 26
Колумб, Христофор (1451—1506),
генуэзский мореплаватель, исследователь
Нового Света 75
Кольбер, Жан Батист (1619—1683),
французский государственный деятель,
министр Людовика XIV, генеральный
контролер финансов 91, 92
Коммин, Филипп де (1447—1511),
французский хронист и политический деятель
76,79
Конде, Луи II де Бурбон, «Великий»
(1621—1686), принц, французский
полководец, главнокомандующий в годы 30-
летней войны 100, 125
Константин I Великий (Флавий Валерий
Константин), римский император (306—
337); как император — Цезарь Гай
Флавий Валерий Константин Август 48
»Константин VII Багрянородный (905—
959), византийский император (912—
959) 56
Кореб (VIII в. до н. э.), первый
победитель (776 до н. э.) в истории
Олимпийских игр 30
Креки, Шарль де Бланшфор де Канапль
(1567—1638), французский маршал и
дипломат, посол в Риме и Венеции 100
Кромвель, Оливер (1599—1658), деятель
Английской революции, лорд-протектор
Англии (1653-1658), 20, 83, 90, 93
Крэггс, Джеймс (1686—1721),
английский политический деятель и дипломат
136
Ксенофонт (430—355 до н. э.),
древнегреческий историк 13, 15, 31, 59
Ксеркс I, персидский царь (485—465 до
н. э.) 31
Ктесий Книдский (IV в. до н. э.),
древнегреческий историк и врач 32, 35
Курций Руф, Квинт (I в.), римский
историк, автор сочинения об Александре
Македонском 14
Куэва, Алонсо де ла (1572—1655),
маркиз Бедмар, испанский дипломат, посол
в Венеции (с 1607), организатор
заговора 1617—1618 гг. 241
Лабиен, Тит (I в.), римский оратор и
историк 5,9
Ла Мот ле Вайе (1588—1672),
французский литератор и эрудит 13, 52
Ланкастеры, знатный английский род,
королевская династия в Англии (1399—
1461) 78, 167, 186,234,235
Ла Фейяд, Луи де (1673—1725), герцог,
французский политический и военный
деятель 140
Лев X (Джованни ди Медичи) (1475—
1521), папа (1513-1521) 73, 74
Лейбниц, Готфрид-Внльгельм (1646 —
1716), немецкий математик и философ
254
Леопольд I (1640—1705), император
«Священной Римской империи» 95, 97
Ливии, Тит (59 до н. э.— 17 н. э.),
римский историк 15, 54, 57—61
Ликорт (II в. до н. э.), стратег Ахейского
союза, политический деятель, отец По-
либия 242
Литтлтон, Адам (1627—1694),
английский лексикограф, автор словарей 8
Лойола, Игнатий (1491—1556),
испанский дворянин, основатель ордена
иезуитов (1534) 235
Локк, Джон (1632—1704), английский
философ 27, 178, 190, 215, 249, 259,
261, 268
Лувуа, Франсуа Мишель Летелье де
(1641—1691), маркиз, французский
государственный деятель, военный министр
Людовика XIV 100
Лука, евангелист 65
Лукиан из Самосаты (ок. 120—180),
древнегреческий писатель-сатирик 49
Лукулл, Луций Лициний (106—56 до
н. э.), римский полководец, консул 74 г.
14, 15
Людовик XI (1423—1483), французский
король (1461—1483) 76-78,241

354
Указатель имен
Людовик XII (1462—1515), французский
король (1498—1515) 77, 132
Людовик XIV (1638—1715), французский
король (1643—1715) 86—8в, 90—105,
109, 111, 114—119, 121—123, 129, 132,
133, 137, 138, 140, 141, 142, 144, 145,
148, 150, 154, 209,235
Людовик IV Баварский (1287—1347),
германский король (1314—1347),
император «Священной Римской империи»
(1328—1347) 80
Люксембург, Франц Генрих Монморанси
(1628—1695), герцог, французский
маршал 100, 125
Лютер, Мартин (1483—1546), вождь
Реформации в Германии 66, 75
Мазарини, Джулио (1602—1661),
французский государственный деятель,
кардинал, первый министр при Людовике XIV
(1642—1661) 85—88, 91, 92, 241
Максимилиан I (1459—1519), император
«Священной Римской империи» (1493—
1519) 83
Максимилиан II (1527—1576), император
«Священной Римской империи» (1564—
1576) 75,84
Максимилиан (1573—1651), курфюрст
Баварский (1623—1651) 241
Макьявелли, Никколо ди Бернардо
(1469—1527), итальянский
политический мыслитель и историк 25, 53, 213,
214, 218, 220, 243
Малахия, последний из ветхозаветных
пророков (по традиции — конец V в. до
н. э.) 40
Мальборо, Джон Черчилль (1650—1722),
герцог, английский полководец и
политический деятель 15, 125, 126, 134, 137,
139, 151, 153
Манефон (IV — III вв. до н. э.),
египетский жрец, историк Египта 9, 32
Мараччо, Лодовико (1612—1700),
итальянский ученый, переводчик Корана на
латинский язык 48
Марий, Гай (156—86 до н. э.)» римский
полководец и политический деятель,
консул 107, 104—100 и 86 гг. 14, 25, 51
Мария Стюарт (1662—1694), дочь
Якова II, жена Вильгельма Оранского,
английская королева (1689—1694) 167
Мария Тереза (1638—1683), дочь
Филиппа IV Испанского, жена Людовика XIV,
французская королева (1660—1633) 94,
117
Марк, евангелист 65
Маршем, Джон (1602—1685), английский
политический деятель, историк и
хронолог 8, 9
Матвей (Маттиас) (1557—1619),
император «Священной Римской империи»
(1612—1619) 83, 241
Матфей, евангелист 65
Медичи, Лоренцо «Великолепный» (1449—
1492), правитель Флоренции (1469—
1492), 25, 240
Медичи Пьеро (1472—1503), сын
Лоренцо Медичи, правитель Флоренции
(1492—1494)25
Мессалина, Валерия (23—48), третья жена
Клавдия 192
Метродор из Лампсака (330—277 до*
и. э.), древнегреческий философ, ученик
Эпикура 12
Мехмед II (1432—1481), турецкий султан
(1451-1481) 48,73
Митридат VI Евпатор (132—63), царь-
Понта (114-63) 14
Монтень, Мишель-Эйкем де (1533—1592)„
французский философ и писатель 49, 50,
54
Мортемар, Луи (1681—1746), герцогг
французский генерал 140
Набонасар, вавилонский царь (747—734
до н. э.) 32
Нарцисс (ум. в 54), вольноотпущенник,
ближайший советник Клавдия 192
Невий, Гней (207—201 до н. э.), римский
поэт 24
Нерва, Марк Кокцей (35—98), римский
император (96—98); как император —
Нерва Цезарь Август 202
Нерон (37—68), римский император (54—
68); до 50 г.— Луций Домиций Агено-
барб; с 50 г.— Нерон Клавдий Друз
Германик; как император — Нерон
Клавдий Цезарь Август Германик 35,
192
Николай V (Томмазо Парентучелли
(1398—1455), папа (1447—1455) 73
Нума Помпилий, второй римский царь
(по традиции — 715—673/72 до н. э.)
58
Оксфорд (Роберт Харлей) (1661—1724),
граф, английский государственный
деятель, тори, первый министр (1710—
1714) 141, 146, 154
Олимпий см. прим. 5 к письму III 24
Орлеанский герцог см. Филипп II
Орлеанский

Указатель имен
355
Ормонд (Джеймс Бетлер) (1665—1745),
герцог, главнокомандующий
английскими войсками (с 1711) 149, 150, 153
Осуна см. Хирон, Педро
Павел см. Сарпи, Паоло
ТТаллавичино (Паллавичини), Пьетро
Сфорца (1607—1667), итальянский
церковный деятель, богослов, историк 75
'Паллас (Паллант) (I в.),
вольноотпущенник матери Клавдия, заведовавший
императорской казной 192
Пари, Франсуа де (1690—1724),
французский священнослужитель, прославленный
янсенистами 46
Перфикс Ардуэн де Бомон де (1605—
1670), архиепископ Парижский, историк,
член Французской академии, автор
жизнеописания Генриха IV 85
Петавий, Дионисий (1583—1652),
французский богослов, хронолог, издатель
и комментатор средневековых авторов 8
Ликтор, Квинт Фабий (вторая половина
III в. до н. э.), римский писатель,
основоположник анналистики 57
Писон Фруги, Луций Кальпурний (II в.
до н. э.), римский политический деятель,
народный трибун 149 г., цензор 120 г.,
анналист 57
Плантагенеты, королевская династия в
Англии (1154-1399) 78
Платон (427—347 до н. э.),
древнегреческий философ, основатель Академии в
Афинах 12, 54, 205, 247, 269
Плиний Секунд Старший, Гай (23—79),
римский ученый-энциклопедист 12, 32
Плутарх из Херонеи (ок. 46 — ок. 120),
древнегреческий писатель, историк и
философ 30, 33, 50, 54, 58, 60
Полибий (ок. 200—120 до н. э.),
древнегреческий историк 17, 24, 59, 242
Поликарп (ум. в 156), епископ
Смирны, автор «Послания к Филиппийцам»
65
Полиэн (II в.), римский ритор и юрист,
автор книги о военных хитростях 12
Поллион, Гай Азиний (I в. до н. э.),
римский полководец, оратор, грамматик и
писатель 59
Помпеи Великий, Гней (106—48 до н. э.),
римский полководец и политический
деятель, консул 70, 55 и 52 гг., триумвир
60
Поп, Александр (1688—1744), английский
поэт 10, 55
Поппея Сабина (32/30—65), вторая
жена Нерона 35, 192
Птолемеи (Лагиды), царская династия в
эллинистическом Египте (323—30 до
н. э.) 32, 33
Птолемей I Лаг (Сотер), египетский царь
(323-283 до и. э.) 33
Птолемей- II Филадельф, египетский царь
(285-246 до и. э.) 30, 33
Птолемей III Евергет, египетский царь
(246—221 до и. э.), 30
Публий Муций Сцевола (II в. до н. э.),
римский юрист и политический деятель,
консул 133 г., великий понтифик 57
Пул (Фул) см. Тиглатпаласар III
Равальяк, Франсуа (1578—1610),
французский католик-фанатик, убийца
Генриха IV 85
Регул, Марк Атилий (III в. до н. э.),
римский политический деятель, консул
256 г. 17, 18
Реланд, Адриан (1676—1718),
голландский востоковед, знаток древностей 48
Ричард II (1367—1399), английский
король (1377—1399) 167, 178
Ричард III (1452—1485), английский
король (1483—1485) 167
Ришелье, Арман-Жан дю Плесси (1585—
1642), герцог, кардинал (с 1622),
французский государственный деятель,
первый министр при Людовике XIII
(1624—1642) 85, 87, 88, 90, 91, 93, 241
Роган, Анри де (1579—1638), глава
гугенотов, французский полководец в
30-летней войне 87
Рудольф I Габсбург (1218—1291),
германский король (1273—1291) 80
Рудольф II Габсбург (1552—1612),
император «Священной Римской империи»
(1576—1612) 83
Рюйтер, Михаэль Адриансон (1607—
1676), голландский флотоводец, адмирал
98
Саллюстий Крисп, Гай (86—35 до н. э.),
римский историк 14, 59, 243
Салманасар V, ассирийский царь (727—
722 до н. э.) 43
Сарданапал, по греческой традиции — Аш-
шурбанапал, ассирийский царь (669—
627 до н. э.) 43
Сарпи, Паоло (Павел) (1552—1623),
венецианский политический деятель,
богослов, историк 75, 243
Сатурнин, Аппулей (II в. до н. э.),
римский политический деятель, народный
трибун 103 и 100 гг. 18

356
Указатель имен
Сафо (первая половина VI в. до н. э.)»
.древнегреческая поэтесса 56
Светоннй Транквилл, Гай (ок. 70 — после
122), римский историк и писатель 55
Селим I Грозный (1467—1520), турецкий
султан (1512-1520) 14
Сенека Младший, Луций Анней (ок. 4 до
н. э.— 65 н. э.), римский писатель,
философ-стоик и политический деятель
12, 23, 29, 56, 200, 202
Сен-Реаль, Цезарь Ришар (1639—1692),
французский историк 68, 70
Сикст IV (1414—1484), папа (1471—
1484) 73
Симеон Метафраст (вторая половина X в.),
византийский писатель 46
Симон, Ришар (1638—1712), французский
эрудит, историк церкви 36
Симон Праведный (IV—III вв. до н. в.),
один из составителей канона Ветхого
завета 34
Синахериб, ассирийский царь (705—681
до н. э.) 43
Скалигер, Жозеф-Жюст (1540—1609),
французский филолог, критик, издатель
античных авторов 8
Собеский, Ян (1629—1696), польский
король Ян III Собеский (1674—1696) 105
Сократ (469—399 до н. э.)»
древнегреческий философ 12, 24
Солон (640/35—559 до н. э.), афинский
политический деятель, социальный
реформатор 54
Сомерс, Джон (1651—^1716), граф,
английский государственный и политический
деятель, лорд-канцлер (с 1697) 141
Стенхоп, Джеймс (1673—1721),
английский полководец, государственный
деятель, главнокомандующий английскими
войсками (с 1708) 136, 154
Стивене, Роберт (1665—1732), английский
историк, знаток древностей, издатель 8
Стр'абон из Амасии (64/3 до н. э.—23/4
н. э.), греческий географ и историк 31
Стюарты, королевская династия в
Шотландии (с 1371) и Англии (1603—1649,
1660—1714) 83, 167, 169, 235
Сулла, Луций Корнелий (138—78 до и. э.),
римский полководец и политический
деятель, претор 93 г., консул 88 г., диктатор
(82—79) 15,51,59,240
Суше (XVII в.), французский генерал,
командовавший имперскими войсками 100
Сфорца, Лодовико (Моро) (1452—1508),
правитель Милана 25
Сципион Африканский Старший, Публий
Корнелий (235—183 до н. э.), римский
политический деятель и полководец,
победитель Ганнибала, консул 205 к
194 гг. 7, 13, 14,24
Сципионы , представители старинного
знатного римского рода Корнелиев. Наиболее
знамениты: Сципион Африканский
Старший (см.) и Публий Корнелий
Сципион Эмилиан Африканский Младший,.
при котором был разрушен Карфаген 51
Сэндвич, Эдуард Монтегю (1625—1672) г
граф, английский флотоводец 93
Сюлли, Максимильен де Бетюн, барон Ро-
ни (1560—1641), герцог, французский
государственный деятель, советник
Генриха IV, комендант Бастилии (с 1602)г
автор мемуаров 85
Таллар, Камилл (1652—1728),
французский маршал, посол Людовика XIV в
Англии 119
Тауншенд, Чарльз (1676—1738),
английский политический и государственный
деятель, посол в Нидерландах, первый*
министр (1715—1717) 134, 135
Тацит, Публий (Гай?) Корнелий (ок. 56—
ок. 117), римский историк 11, 19, 50у
59, 154, 209
Текели, Эмерик (Тёкёй, Имре) (1657—
1705), граф, руководитель
антигабсбургской войны в Венгрии (1678—1685)
105
Теодот (I в. до н. э.), греческий ритор,
наставник Птолемея XI 51
Терло, Джон (1616—1668), английски»
политический и государственный
деятель, занимавшийся внешней политикой
при Кромвеле 90
Тесей, легендарный афинский герой и царь
(по традиции — XIII в. до и. в.) 30-
Тиберий Клавдий Нерон (42 до н. э.—
37 н. э.), римский император (14—37);
с 4 г. н. э.— Тиберий Юлий Цезарь;
как император — Тиберий Цезарь
Август 56
Тиглатпаласар III, ассирийский царь-
(745—727 до и. э.) 43
Тилли, Иоганн Церклас (1559—1632),
граф, родом из Брабанта, полководец на
службе у различных государей,
главнокомандующий имперской армией (с
1630) 87
Тиллотсон, Джон (1630—1694),
английский проповедник, декан колледжа»
Св. Троицы в Кэмбридже, издатель 11
Тимей (середина IV — середина III в. до
н. э.)» древнегреческий историк 30, 3$

Указатель имен
357
Тимолеон* (ок. 411—ок. 337 до н. э.),
древнегреческий полководец и
политический деятель 214
Тит Флавий Веспасиан (39—81), римский
император (79—81); как император —
Тит Цезарь Веспасиан Август 35, 202
Толедо, Педро де, маркиз Франкавилла
(XVII в.), испанский правитель в
Миланском герцогстве 241
Торси, Жан Батист де (1665—1746),
маркиз, французский дипломат, министр
иностранных дел при Людовике XIV,
автор мемуаров 134, 149
Траян, Марк Ульпий (53—117), римский
император (98—117); как император —
Цезарь Нерва Траян Август 202
Туан (Жак Огюст де Ту) (1553—1617),
французский государственный деятель,
юрист, историк, поэт, автор «Истории
моего времени» (на латинском языке)
и мемуаров 79
Тюдоры, королевская династия в Англии
(1485—1603) 169
Тюренн, Анри де ла Тур д'Овернь,
виконт де, «Великий Тюренн» (1611—
1675), французский полководец, маршал
100, 125
Уиклиф, Джон (1324—1384), английский
религиозный реформатор 73
Фаларид (VII в. до н. э.), древнегреческий
тиран, правитель Агригента 214
Фамианус Страда (1572—1649),
итальянский историк, преподаватель риторики,
иезуит 59
Феодосии I Великий, Флавий (346—395),
римский император (379—395); как
император — Цезарь Флавий Феодосии
Август 48
Феопомп (ок. 377—300 до н. э.),
древнегреческий историк 34
Фердинанд I Арагонский (Ферранте)
(1423—1494), король Неаполитанский
(1468-1494) 15,25, 112
Фердинанд II Арагонский (Фердинанд
Католик) (1452—1516), король Арагона
(с 1474), Сицилии (с 1468), Кастилии
(с 1479), Неаполитанского королевства
(с 1504) 77, 80, 83, 240
Фердинанд I (1503—1564), император
«Священной Римской империи» (1556—
1564) 75, 83, 84, 123
Фердинанд II (1578—1637), император
«Священной Римской империи» (1619—
1637) 83, 86, 87, 241
Фердинанд III (1608—1657), австрийский
эрцгерцог Фердинанд Грацский,
император «Священной Римской империи»
(1637—1657)84,86,95
Ферекид Сирский (VI в. до н. э.), один-
из первых древнегреческих писателей-
прозаиков 30, 57
Филипп II (ок. 382—336 до н. э.)> царь
Македонии (359—336 до н. э.) 24
Филипп II (1527—1598), испанский
король (1556—1598) 83, 84, 86, 89, 122:
Филипп III (1578—1621), испанский
король (1598-1621)84
Филипп IV (1605—1665), испанский
король (1621—1665) 84,85,92,94,95,117
Филипп V (1683—1746), испанский
король (1700—1746) 119, 120, 123—125,
127, 130-132, 135, 136, 138, 139, 141,
144, 154, 155, 157о
Филипп Орлеанский (1674—1723), герцог,
регент при Людовике XV 145
Филмер, Роберт (ум. в 1653), английский
политический мыслитель 215
Филон Александрийский (20 до н. э.—
50 н. э.), античный философ, автор
религиозно-философских трактатов 22, 38
Фока, византийский император (602—610)
48
Фокион (397—317 до н. э.), афинский
полководец и политический деятель 7, 51
Франциск I (1494—1547), французский
король (1515—1547) 74, 77, 80, 87, 132
Франциск II (1543—1560), французский
король (1559—1560) 83
Фредерик I (1471—1533), норвежский и
датский король (1523—1533) 81
Фуан см. Туан
Фукидид (ок. 460—400), древнегречески»
историк 59, 62, 243
Фюрстенберг, Вильгельм фон (XVII в.),
кардинал, ставленник Людовика XIV
106
Хирон, Педро (1579—1624), герцог Осу-
на, испанский государственный деятель,,
вице-король Сицилии (с 1611) и
Неаполитанского королевства (с 1616) 241
Хлодвиг (465/6—511), франкский король.
(481-511) 68
Христиан IV (1577—1648), норвежский
и датский король (1588—1648) 87
Хэмпден, Джон (1653—1696), английский
политический деятель, виг,
критиковавший правительство Вильгельма
Оранского 177
Цвингли, Ульрих (1484—1531), идеолог
радикального направления в
протестантизме 75

358
Указатель имен
Целий Руф, Марк (ум. в 48 до н. э.),
римский оратор, политический деятель,
народный трибун 52 г., претор 48 г. 14
Цензорин (III в.), римский грамматик 30
Цицерон, Марк Туллий (106—43 до н. э.),
римский политический деятель, оратор,
писатель 13, 14, 19, 53, 60, 67, 160, 245
Шамийяр, Мишель де (1652—1721),
французский государственный деятель,
управляющий финансами, военный министр
(1701—1709) 137
•Шапур II Великий, персидский царь из
династии Сасанидов (309—379) 202
Шомберг, Фридрих Герман (1615—1690),
граф, полководец на службе у различных
государей, маршал Франции 100, 101
Штаремберг, Эрнст Рюдигер фон (1638—
1701), граф, австрийский полководец
125
Эдуард II (1284—1327), английский
король (1307—1327) 167
Эдуард III (1312—1377), английский
король (1327—1377) 111, 167
Эдуард IV (1442—1483), английский
король (1461—1483) 76, 167, 187, 241
Эдуард VI (1537—1553), английский
король (1547—1553) 75
Эпаминонд (418—362 до н. 8.)t
древнегреческий полководец и политический
деятель, вождь фиванской демократии 7, 51
Эпернон, Жан-Луи де Ногарэ (1554—
1642), герцог, французский
политический деятель, участник религиозных
войн 62
Эпикур (341—270 до н. э.),
древнегреческий философ 12
Эразм Роттердамский (1466/69—1536),
нидерландский гуманист, ученый,
писатель 12
Эратосфен (275—196 до н. э.),
древнегреческий математик, астроном, географ 30
Эссекс, Роберт Деврез (1566—1601),
граф, фаворит Елизаветы I 239
Эстрад, Годфруа д' (1607—1686), граф,
маршал Франции 93
Эсхил (525—456 до н. э.),
древнегреческий поэт, родоначальник классической
трагедии 44
Эфор (ок. 405—330 до и. э.),
древнегреческий историк 31
Юлиан Отступник (Флавий Клавдий
Юлиан) (331—363), римский император
(361—363 ): как император — Цезарь
Флавий Клавдий Август 35, 202
Юлий II (Джулиано делла Ровере)
(1443-1513), папа (1503—1513) 74
Юлий Африкан, Секст (первая половина
III в.)« римский историк и хронолог 9,
30,33
Юлий Цезарь, Гай (100—44), римский
политический деятель и полководец,
триумвир 7, 10, 59, 60, 240
Юстин (ум. в 65), христианский писатель,
апологет 34, 35
Яков I (1566—1625), английский король
(1603—1625) 21, 83, 165—170,241
Яков II (1633—1701), английский король
(1685-1688) 20, 109, 121, 168, 170,
176

СОДЕРЖАНИЕ
ПИСЬМА ОБ ИЗУЧЕНИИ И ПОЛЬЗЕ ИСТОРИИ
Письмо I 7'
Письмо II Ю
Письме III 23
Письмо IV 44
Письмо V 54
Письмо VI 71
Письмо VII 86
Письмо VIII 108
ПРИЛОЖЕНИЯ
Рассуждение о партиях 165
Идея о Короле-Патриоте 197
План для всеобщей истории Европы 240
О природе, пределах и подлинной сущности человеческих
знании 244
Историческая мысль английского Просвещения: Болинг-
брок (М.А.Барг) 274
Хронология важнейших событий, упоминаемых Болинг-
броком (Т. А. Павлова) 316-
Примечания (Ф.Н.Арский, Т.А.Павлова) 319-
Указатель имен (Т. А. Павлова) 349

БОЛИНГБРОК
ПИСЬМА ОБ ИЗУЧЕНИИ
И ПОЛЬЗЕ ИСТОРИИ
Утверждено к печати
Отделением истории Академии наук СССР
Редактор издательства Ф. Н* Арский
Художник П. Н. Куяанян
Художественный редактор Н. Н. Власик
Технический редактор О. М. Гуськоаа
Корректоры
Л. С. Агапова, Г. М. Котлова
ИБ № 4446
Сдано в набор 21/IV 1977 г.
Подписано к печати 13/IX 1977 г.
Формат 70X90Vi6.
Бумага типографская № 1.
Усл. печ. л. 26,42. Уч.-изд. л. 28.
Тираж 50 000 »кз.
Тип. зак. 2137. Цена 2 р. 10 к.
Издательство «Наука»
117485, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 94а
2-я типография издательства «Наука»,
121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 10