/
Author: Ирасек А.
Tags: сказания художественная литература переводная литература издательство правда
Year: 1987
Text
Алоис Ирасек
СТАРИННЫЕ
ЧЕШСКИЕ
СКАЗАНИЯ
МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО "ПРАВДА
1987
84.4 Че
И 71
Перевод с чешского
Ф. Боголюбовой
Послесловие в комментарии
Н. Пашаевой
Иллюстрации и оформление
М. Бирюкова
© Издательство «Правда», 1987
Послесловие. Комментарии. Иллюстрации.
4703000000—1137
И 1137—87
080(02)—87
ГЛУБОКОУВАЖАЕМОМУ
ГОСПОДИНУ
ФРАНТИШЕКУ БАРТОШУ
В ЗНАК ИСКРЕННЕГО
УВАЖЕНИЯ
А. И.
СКАЗАНИЯ
ВРЕМЕН
ЯЗЫЧЕСКИХ
И думал я о днях минувших...
Псалом 76(77)
Лавайте послушаем сказания давних времен,
Послушаем о нашем праотце, о предках наших,
о том, как пришли они на эту землю и рассе¬
лились по Лабе, Влтаве и иным рекам нашей ро¬
дины.
Послушаем дошедшие до нас из тьмы веков чудес
ные предания наших отцов, поклонявшихся богам в
тени старых рощ и приносивших жертвы родникам,
журчащим в тихих долинах, озерам, рекам и священ¬
ному, живому огню.
Вспомним седую старину и представим себе, как
выглядела наша отчизна, прежде чем поселилось
здесь наше племя.
Городов не было совсем; изредка попадались селе¬
ния, да и то лишь в тех краях, где обитали немногочис^
ленные местные жители, говорившие на непонятном
языке. Земли еще не касалась соха. Глухо и пустынно
было в долинах и на равнинах.
7
Бескрайние девственные леса чернели на горах,
окаймляя горизонт, спускались по склонам, уходя
широкими полосами в глубь страны. И там среди
дремучих зарослей ярко зеленели пышные луга с
волнующейся густой травой. В лесах и на равнинах то
и дело попадались предательские трясины и зыбуны,
крики водяной птицы оглагйали болота; старые огром¬
ные деревья, поросшие седым мхом, отражались в
бесчисленных черных и тихих, словно заколдован¬
ных, торфяных топях.
Редко ступала здесь нога человеческая. Зато дикие
звери водились во множестве. Не ведающие страха,
никем не истребляемые, расплодились они в таком
количестве, что едва хватало для них земли. По
хвойным лесам бродил медведь, разыскивая дупла с
медовыми сотами, и рои пчел гудели в вершинах
деревьев.
Вепрь разрывал рыхлую лесную почву, густой,
непроходимой чащей пробирались лиса и дикая кош¬
ка. Притаившаяся на ветвях проворная рысь сверли¬
ла острым взглядом мрак леса, по которому разно¬
сился рев огромного зубра, идущего к броду или
на водопой. Вольно проносился олень, а за ним
стадо ланей; в долинах паслось множество серн; по лу¬
гам и лесам бегали стаи волков, подкарауливая до¬
бычу.
Высоко в воздухе, пронизанном солнечными луча¬
ми, над гривою лесов парил король пернатых орел со
своими сородичами. В лесах и расселинах скал гнезди¬
лись хищные птицы — коршуны, соколы, сарычи,
ястребы, ястребы-перепелятники, филины, совы и
другие крылатые хищники.
Ручьи, реки и озера кишели рыбой, и выдра,
обитающая под темными старыми ольхами и вербами,
оплетенными диким хмелем, всегда находила там
обильную добычу; бобры спокойно строили свои ис¬
кусные жилища.
С голосом ветра и шумом деревьев сливались лепет
ручьев и журчание рек, а на белом песке светились под
солнцем крупинки чистого золота.
Еще никто не тревожил недра земли, хранившие,
как клад, руды и драгоценные металлы.
8
Всюду таились непочатые силы и нетронутые
оогатства. Земля, обильная и плодородная, ждала
лишь трудолюбивого человека, чтобы щедро возна¬
градить его.
И пришел человек и невозделанную возделал;
возвеличил ее тяжелым, упорным трудом, оросил ее
своим потом и освятил своею кровью, пролитой в
бесчисленных битвах за родную землю, за родной
язык.
Из исконных славянских земель пришел сюда
народ, наши предки, со своим вождем Чехом.
С них и начнем мы наше повествование.
О ЧЕХЕ
За Татрами, в привислинской долине, лежала с
незапамятных времен Хорватская земля, часть
великой родины Славянской. В той Хорватской
земле обитали многочисленные племена, родственные
по языку, нравам и обычаям.
И случилось так: пошла между этими племенами
вражда и кровавая распря за межи и угодья. Восстал
род на род, свои воевали против своих и истребляли
друг друга.
В ту пору два брата из могучего рода, Чех и Лех, оба
воеводы, сговорились покинуть родную землю, ос¬
кверненную междоусобиями, и сказали один другому:
«Поищем новых мест, где бы наш род мог мирно жить
и трудиться».
Еще от предков своих научены они были лю¬
бовно возделывать землю, засевать ее различными
злаками, разводить табуны коней, стада коров
и овец.
Как решили, так и сделали. Созвали все свое
племя, принесли жертвы богам, взяли особой изо¬
бражения дедов и, простившись с землей отцов
своих, направились на запад солнца, в неведомые
края.
И шел род за родом, и в каждом многочисленны
были семьи, и были все меж собой друзья и родные.
Впереди шли дозорные и вооруженные мужи, за ними
седобородый, но статный и сильный воевода Чех и
брат его Лех, окруженные старейшинами и родона¬
чальниками,—все на конях. Дальше тянулись стари¬
ки, женщины и дети — кто на телегах, кто верхом;
брели стада, позади всех снова шли вооруженные
мужи.
Сначала переселенцы проходили землями, где жи¬
ли родственные племена. Когда же миновали границу
земли Хорватской и переправились вброд через реку
Одру, вступили они в неведомые горные края. И там, и
дальше, в долинах Лабы, им еще попадались селения,
жители которых говорили на их языке. Но когда
перешли они эту вторую реку, то вступили в еще более
пустынную страну, где селения встречались лишь
изредка и далеко отстояли друг от друга. Жители
здесь говорили на непонятном языке и одеты были
в звериные шкуры; немногочисленные, но смелые и
воинственные, встречали они пришельцев с оружием
в руках. Чех и Лех со своими людьми истребляли их,
разоряли бедные шалаши и землянки и шли все
дальше и дальше.
Труден был путь непроходимыми чащами, трудны
переправы через болотистые луга и топи, заросшие
тростником и осокой, мхом и кустарником. Вечером
путники разжигали костры и жгли их до утра, чтобы
свет, озаряющий лесную тьму, отпугивал коварных,
лютых зверей.
Так дошли они до протекающей глухими дебрями
третьей великой реки, Влтавы, и, когда перешли ее
вброд, начал весь народ жаловаться, что нет конца
тяжкому пути и нет им отдыха.
Указал тут воевода Чех на высокую гору, сине¬
ющую над обширной равниной, и молвил:
11
— Пойдем х подножию этой горы; там отдохнем и
мы, и дети, и схот.
Двинулись в путь и, достигнув горы, называемой
Ржигг, расположились у ее подножия. Старейшины и
родоначальники осмотрели окольные земли и нашли,
что они плодородны. На заре пробудился Чех и пошел
один-одинешенек еще полным сумрака, погруженным
в сон лесом на вершину горы Ржип.
Было утро, когда поднялся он на гору. Необозри¬
мые просторы обширного края раскинулись перед
ним: вплоть до синеющих вдали гор простиралась
широкая равнина с лесами и кустарником, лугами и
полями. Реки сверкали среди буйной зелени, как
разлитое серебро.
Возрадовался праотец Чех при виде благодатно¬
го края и задумался над тем, что пошлют им боги
и что ожидает в грядущем его род и новое поко¬
ление.
Сойдя вниз, поведал он людям о виденном. На
другой день многие отправились в обход горы, желая
обозреть всю окрестность. Что увидели, понравилось
им: реки, обильные рыбой, плодородные земли и весь
вид того края. И объявили они, что страна та пригодна
для поселения.
На третье утро, лишь показалось солнце из-за леса,
позвал Чех брата и старейшин и повелел им созвать
народ. Взойдя вместе со всеми на возвышенность,
откуда был виден весь край, он молвил так:
— Не будете вы больше жаловаться, ибо обрели
мы страну, где станем отныне жить и трудиться.
Смотрите, вот земля, которую мы искали. О ней я
говорил вам и ее обещал. Это наша земля обетованная,
изобилующая медом, богатая зверем и птицей. Здесь
всего у вас будет вдоволь. На такой земле устоим мы
против любых недругов. Вот перед вами земля, угод¬
ная вам! Только нет у нее имени; поразмыслите, как
назовем мы ее.
— Твоим, твоим именем пусть зовется она!—вос¬
кликнул словно по внушению богов старец с длинной
белой бородой, старейший из родоначальников.
И тотчас все, старейшины и народ, повторили
в один голос:
12
— Твоим, твоим именем!
— По тебе пусть зовется!
Преклонил колена растроганный волей всего наро¬
да воевода Чех и целовал землю, новую-отчизну своего
племени.
А затем, поднявшись, простер руки свои над
обширным краем, благословил его и с волнением
сказал:
— Привет тебе, священная земля* нам уготован¬
ная! Сохрани нас здравыми, сохрани нас невредимы¬
ми и размножь нас из рода в род отныне и во¬
веки!
Радостно поставил он на землю деревянных дедов,
что в белоснежном покрове принесены были с далекой
родины, и возжег перед ними великий огонь.
И принесли они в благодарность богам и для
умилостивления их огненную жертву и радовались все
от мала до велика.
* * *
Пришло для всех время тяжелого, упорного труда.
Разделив землю, начали чехи ее обрабатывать: лес
выжигали или рубили, пни корчевали, почву взрых¬
ляли, а на другое лето распахали сохой. Жилищами
были крытые соломой бревенчатые избы. Каждый
род селился особо на выделенной ему земле.
Сады, поля и луга были в родовом владении, они
принадлежали всем семьям одного рода; леса же,
пастбища, реки и озера — всему племени. Что поселе¬
ние— то и род. Избы с хлевами, конюшнями, сараями
и гумнами, обнесенные плетнем или тыном, строились
кольцом вокруг деревенской площади.
С каждым годом прибывало селений и возделан¬
ных полей, с каждым годом земля давала урожаи все
обильнее и обильнее. На широких нивах волновались
рожь, пшеница, ячмень, просо, овес; возле полей
пестрых маков поднималась яркая зелень высокой
конопли и нежного льна. В лугах и липовых рощах
гудели и жужжали пчелы, которые строили свои соты
либо в колодах, либо в соломенных ульях, либо в
дуплах деревьев. С каждым годом множились стада
13
овец и коров, а близ селений, на огороженных выго¬
нах, бегали резвые жеребята и паслись прекрасные
кобылицы.
Избранный старейшина управлял своим родом и
его владениями. От имени рода читал он молитвы,
приносил жертвы богам, встречал гостей, разбирал
тяжбы и назначал людям работу. Каждый получал
свой урок, у каждого было свое дело. Женщины
занимались хозяйством, пряли пряжу, ткали полотна
и сукни, шили белье и одежду — рубахи, сукыи
мужские и женские, штаны, плащи и кожухи. Мужчи¬
ны пасли стада, охраняя их от хищных зверей, и
работали в поле. Охотясь в лесу за зверем, они
травили его, поражали из засады стрелами и копьями,
ловили капканами, а волков—злейших губителей
стада—заманивали в глубокие ямы.
Оживленно и шумно было в селениях и окрестно¬
стях. С пастбищ доносились звуки пастушьей свирели;
песни юношей и девушек раздавались в полях, лугах и
садах.
Но в час полуденный никто не пел: в этот час
глубокой тишины являлись девы-полудницы. В белых
покрывалах, как светлые тени, они летали над межа¬
ми и людскими жилищами, неся гибель детям, остав¬
ленным без присмотра; выходили безобразные кол¬
дуньи, большеголовые, с глазами разного цвета, те,
что насылают на людей дикий плач; появлялись
красивые лесные девы в белоснежных одеждах, с
золотистыми косами и венками на головах.
Чехи боялись и колдуний и дев, которые усыпляли
людей и выдавливали им глаза; боялись блуждающих
душ, что носятся синими огоньками над топями и
трясинами; со страхом обходили они озера и лесные
болота, где в тени кустов и старых деревьев подстере¬
гал путников водяной, меняя свой облик, и куда
заманивали их на погибель бледнолицые русалки в
зеленых одеяниях.
Но страшнее всех были владыка громов и молний
Перун и могущественные демоны, обессиливающие
тело людское, ломающие его кости и затемняющие
разум. Им молились, принося к родникам дары—чер¬
ных кур и голубей; их тут же резали. Всего усерднее
14
приносили жертвы Велесу, чтобы хранил он скот от
падежа и всячески оберегал его.
Спокойней жилось за оградой селений: усадьбы
охраняли домашние боги, духи предков—деды, изоб¬
ражения которых помещались на священном месте, у
очага. Озорной карлик, крошечный божок с коготка¬
ми на руках и ногах, приносил счастье, а домовой, хоть
иногда и тревожил сон людей, оберегал имущест¬
во, смотрел за скотом и кормил его. И пока лежал
под печкой либо под порогом домашний уж—ста¬
рый хозяин,— не уходило счастье и благодать из
дома.
Когда же осенью падали листья и густые туманы
ложились на поля и леса, когда земля промерзала и
снег засыпал все вокруг, семья собиралась в простор¬
ной избе с потолком из отесанных бревен и закрыты¬
ми ставнями. Большая каменная печь давала тепло, а
огонь очага—свет. Красные отблески пламени дрожа¬
ли на стенах, освещая щиты, обтянутые темными
кожами, сети, луки, деревянные колчаны в чехлах из
барсучьей шкуры, короткие мечи, могучие копья и
тяжелые каменные молоты, а рога оленей и зубров
бросали на стены причудливые тени.
При этом мерцающем свете женщины пряли, муж¬
чины чинили хозяйственные снасти, приводили в
порядок оружие либо отдыхали после опасной охоты.
Сколько тут было рассказов, старых преданий
и песен!.. Охотники говорили о схватках с зубрами и
медведями, о косматых леших, которые, сами остава¬
ясь невидимыми, заманивали волшебным корнем лю¬
дей в трясины и чащи лесные. Многие так и не
вернулись из дремучего леса. Мысли убеленного седи¬
нами старца блуждали по полям покинутой родины:
вспоминал он о боях и схватках минувших времен, о
храбрых героях, о воеводе могучем, о том, как встал
тот воевода в полночь перед битвой и, отъехав от
войска, завыл по-волчьи; вдали волк ему отозвался, и
вдруг завыли все волки в округе.
И лились речи о страшных призраках и видениях,
показывающихся темной ночью на болотах, в широ¬
ких полях и дебрях лесных, об огненных змеях,
несущихся по темному небу, о злой бабе-яге, стерегу-
15
щей живую и мертвую воду, о белых феях судьбы, что
стоят у колыбели новорожденных, о ведъмах-
чаровницах, о злых и добрых предзнаменованиях...
И с благоговейным страхом внимали все чудесным
преданиям своего рода и племени.
Когда огонь угасал, семья молилась дедам, чтоб они
хранили селенье, и размещалась на ложах, устланных
звериными шкурами. И духи предков заботливо обе¬
регали имущество потомков. Жила и крепла из поко¬
ления в поколение кровная связь и родственная
любовь, соединяя живых с мертвыми, настоящее с
давно минувшим.
В глухую ночь затихало огороженное плетнем и
занесенное снегом селенье, лишь лаяли усердные псы,
когда чуяли волка,— сверкая зелеными. глазами, он
крался к ограде; или изредка коротким писком отзы¬
валась выдра с реки.
В эту пору снега и льда, длинных сумерек и долгих
ночей властвовала над миром Морана, пока бог солнца
не начинал все дольше, все ласковее и горячее взирать
на лик земли. Вешние воды разбивали ледяные оковы;
для всех деревень, для всего племени наступала
радостная пора. С песнями шли люди к освобожден¬
ным от льда потокам и рекам, бросали в них изобра¬
жение зимы и смерти и радостными возгласами
прославляли любимую богиню Весну.
А когда солнце на своем пути достигало зенита,
озаряя широкие волнующиеся нивы и буйно цветущие
луга, повсюду славили священную пору солнцеворота.
Ночь накануне самого длинного дня была полна чудес.
Пророческую и целебную волшебную силу приобрета¬
ли цветы, обрызганные росой. Подобно чернобыльни¬
ку—матери всех трав,— они охраняли от всесильных
в ту таинственную ночь злых духов и бесов, от ведьм,
собиравшихся на горах и в темных пещерах. Во мраке
той ночи на холмах и пригорках пылали большие
костры, далеко бросавшие свет. Далеко разносились
по ветру и песни юношей и девушек в венках из
цветов. Они плясали вокруг костров и пели хвалу
могущественному солнцу, дарующему жизнь и лю¬
бовь— солнце жизни.
16
После летнего солнцеворота наступала жатва, за¬
тем приходила холодная осень, а за ней и зима. Ъежал
год за годом. Роды разрастались, множилось племя
чехов.
Далеко летящая молва привлекла к ним новые
толпы пришельцев из Хорватской земли, старой их
родины. Земли, заселенной племенем Чеха, всему
народу уже не хватало. И распадались роды. Люди
расходились в разные стороны, шли все дальше на
север и юг, запад и восток, вдоль рек и гор, и
закладывались новые поселения.
Для старейшин и родоначальников строили горо¬
дища; служили они для обороны рубежей и для
защиты всех людей, особенно женщин, стариков
и детей. Туда загоняли стада, если враг вторгался в
страну. Место для городища выбирали либо на скали¬
стом речном мысу, либо в дремучих лесах, среди
мшистых и топких болот; путь туда вел лишь узкими
гатями. Вокруг городищ насыпали высокие крутые
валы; часто шли они один за другим в три ряда. Над
стенами из толстых бревен и над воротами ставили
вышки.
Воевода Лех, младший брат Чеха, видя, что люди
его .множатся, задумал продвинуться дальше, на вос¬
ход солнца. Выслушав волю Леха, воевода Чех и все
племя с неохотой отпустили его. Они по-дружески
простились с ним и просили его не удаляться далеко,
чтобы в случае, если вдруг нападет враг, могли люди
Чеха и Леха прийти на помощь друг другу.
И молвил им Лех:
— О мои милые братья, сыны и мужи земли
Чешской! Никогда не забуду, что я из вашего племени.
Не хочу я от вас уйти так далеко, чтоб не слыхал я о
вас, а вы обо мне. Дам вам знать, в каких мы осядем
краях. На третий день после того, как уйдем, подними¬
тесь на гору Ржип раньше, чем засияет денница;
разожгу я в лесу костер, и, где вы увидите пламя
и клубы дыма, знайте, там мое поселенье.
В условленный день поднялись чехи перед рассве¬
том на вершину горы Ржип, оглянулись вокруг и
заметили меж востоком и югом в туманной дали
красное зарево, пронизывающее густой сумрак, раз-
17
литый по небу, А когда рассвело, все увидели в той
стороне на фоне лучезарного неба черные тучи—клу¬
бы дыма огромного костра, что зажег воевода Лех
со своими людьми.
В тех краях остался Лех, построил городище,
обнесенное валом, а так как место для городища
увидели по дыму, то и назвали его Коуржимом.
# * £
Почти тридцать лет минуло с тех пор, как пришел
воевода Чех в названную его именем землю. А когда на
восемьдесят шестом году жизни исполнились дни его,
уснул старец навеки. Справили тризну по нем, и
горевал весь народ, оплакивая своего отца.
— Ты был нашим вождем и нашим отцом, ты
привел нас в эти края, ты был справедливым и
мудрым правителем своего рода и племени. О горе,
великое горе! Кто теперь будет править нами, кто
будет нас защищать?
И не было ни одного человека, кто б не скорбел о
почившем. Душа его вознеслась в ту страну, где вечно
царствует весна, и пребывала там, окруженная, как на
земле, уважением и всеобщим почетом.
Облекли умершего Чеха в новые одежды: сборча¬
тый плащ, сукню, опоясанную широким поясом, на
котором сверкали кованые цепочки и пряжки, в
расшитые золотом штаны. Надели на ноги новые
поршни, а на седую голову—дорогую соболью шапку.
И, совершив все это, посадили перед закатом солнца
старого Чеха на высокий костер, на устланные шиты¬
ми покрывалами бревна, в тенистой роще, под сенью
старых, развесистых лип и дубов, у перекрестка трех
дорог, где всегда погребали умерших. Затем принесли
мед, ароматные травы и фрукты, принесли также
ковригу хлеба, мясо и лук и положили пред ним;
принесли и оружие — копье, черный щйт, молот и меч,
и все положили с ним рядом. Зарезали курицу и
петуха и бросили их на костер. Потом самый близкий
по крови ему человек запалил сухое полено. Держа его
в правой руке, он, пятясь, подошел к костру и, пока не
зажег костра, все держал левую руку свою за спиной.
18
Когда же костер разгорелся, подходили все остальные
и бросали в яркое пламя горящие головни.
Подул сильный ветер, дрова затрещали, пламя
высоко взметнулось, дым повалил столбом и окутал
величавую фигуру мертвого Чеха, в последний раз
восседавшего перед- людьми своего племени. Вокруг
раздавались стенания, плач, звучали погребальные
песни.
Костер noiyx. Тогда собрали кости и пепел, поло¬
жили их в урну и вместе с оружием Чеха и его
украшениями захоронили в могиле. А над могилой
насыпали холм, высокий курган. Когда же в сумерках
возвращались чехи с погребения из темной рощи,
подбирали они с земли камни, ветки к листья, и
каждый, не оборачиваясь, бросал их через голову.
Часто люди навещали потом тот курган-могилу;
плакали, преклоняли колена и благословляли своего
воеводу. А имя старого Чеха передавалось из поколе¬
ния в поколение.
О КРОКЕ И ЕГО ДОЧЕРЯХ
Пока правил страной воевода Чех, всюду царили
порядок и согласие. Люди жили честно и друж¬
но. Никто не запирал хлевов, не замыкал две¬
рей. Кража и грабеж считались самым тяжким пре¬
ступлением. Все жили в довольстве, а бедным стано¬
вился лишь тот, кто не желал работать, и за то
изгонялся из рода.
Но когда после смерти Чеха осиротелый народ
остался без правителя, нравы испортились; право
было попрано; начались раздоры и ссоры за межи и
угодья. Люди стали враждовать между собой и притес¬
нять друг друга.
Видя, что растет зло день ото дня, сошлись старей¬
шины рода у могилы Чеха, помянули умершего и
сказали:
— Найдем себе воеводу, который бы правил нами
и судил нас по закону.
Решили послать за Лехом, братом Чеха, и просить
его, чтобы принял он управление народом. Но Лех, не
думая оставаться в своем Коуржиме, отказался от их
предложения и посоветовал им призвать в правители
и судьи Крока, владыку сильного рода.
Жил Крок в городище, названном его именем, среди
лесов, над рекой Мжой, недалеко от деревни Збечны.
Изобиловали его житницы хлебом, и среди всех
родоначальников выделялся он мудростью и проница¬
тельностью. Как стремятся пчелы в улей, так стреми¬
лись к нему и сородичи, и люди со всего края за судом
и советом.
Послушались чехи совета Леха и единодушно
выбрали Крока правителем своего народа. Поставили
каменный трон на кургане Чеха и на тот трон
посадили Крока. Возложив на его голову шапку
умершего воеводы и дав в руки его же посох, воздали
ему почести.
А тем временем Лех отправил посланцев разведать
земли, лежащие на восток солнца. Возвратившись,
посланцы объявили, что за горами, за рекой Одрой,
лежит обширная и плодородная страна, еще никем не
заселенная. Услышав те хвалебные речи, простился
Лех с Кроком, взял своих близких и соплеменников и
отправился в далекие края. Обосновался там Лех и
заложил замки: Гнездно, названный так потому, что
было там множество гнезд орлиных, и Краков —
по имени своего сына.
Крок же стал править Чешской землей, наставлять
людей уму-разуму, чинить суд и расправу. Местопре¬
быванием воеводы был Будеч. Тут находилась школа,
где учили языческому богослужению, старинным пес¬
ням, пророчествам и волхвованиям. В ту пору волхво-
вание почитали искусством, а того, кто был наделен
вещим даром,—любимцем богов. Мог и мудрый Крок
проникать мысленным взором в таинственную глуби¬
ну веков.
Однажды, пожелав оглянуться на дела минувших
дней и узнать будущее, повелел он, чтобы не входил к
нему никто в течение трех дней и ночей. Оставшись в
одиночестве, вошел Крок в просторное помещение
Будечского капища и начал молиться, принося
21
жертвы богам лесов, гор и вод. Было то летом, в ту
таинственную священную ночь, когда на холмах и
пригорках пылают костры и в тишине слышатся
necfcm юношей и девушек.
Усердно молился Крок и взывал к богам и всем
духам, прося их поднять перед ним завесу грядущего.
Многое раскрылось перед его взором, и все те открове¬
ния, будь они ясные или туманные, записал он
на березовой коре и сохранил для своих дочерей.
А наутро созвал Крок старейшин и родоначальников
и поведал им одну из тех тайн, что засияла ему по
милости богов во тьме будущего.
— Не можем мы больше здесь оставаться: не
надежен Будеч и долго не выстоит. Надо иное место
искать.
Все согласились с ним. Избрал Крок посланцев
и приказал:
— Выходите в путь завтра перед восходом солнца
и идите на юго-восток до Влтавы-реки. Там и ищите,
пока вас боги не приведут на пригодное место.
Пошли посланцы в те края и бродили там до тех
пор, пока не остановились на скалистом мысе среди
дремучих лесов, на правом берегу Влтавы. В синева¬
том лесном полумраке тихо катила широкая река свои
прозрачные воды. В них отражался и высокий утес, на
котором остановились посланцы, и заходящее солнце,
и зеленые луга противоположного берега, и темные
дремучие леса, раскинувшиеся на крутых холмах.
За холмами река поворачивала на восток. В глубо¬
кой тишине девственных лесов звучно раздавался
шум воды, бурлящей в ее порогах.
Когда посланцы окинули взором высокий мыс и
лесные просторы, все в тот же миг, словно по воле
богов, воскликнули в один голос:
— Вот здесь суждено нам жить!
То же повторили и Крок со старейшинами, когда
прискакали они на быстрых конях осмотреть это
место и край. И поставили чехи тут замок. Мастера-
плотники из могучих стволов старых дубов и елей
сложили строение на прочных столбах с просторными
палатами и уютными горницами. Были в замке и
обширные дворы и место особое для совета старейшин
22
и народных собраний. Здесь обычно собирался народ,
чтобы принести жертву богам, избрать воеводу либо
выслушать его волю и суд.
С тех сторон, где замок не был защищен крутою
скалою, выкопали рвы и насыпали валы. На валах
поставили высокие бревенчатые стены с вышками.
Такие же вышки сделали над тяжелыми воротами,
которым бревно служило запором.
Неподалеку от замка, в роще, под старыми буками,
бил из земли родник, из него люди черпали в изобилии
чистую воду. Родник тот назвали Езеркой, а замок, что
стоял на высокой скале,—Выше градом. Стал он сла¬
вен и знаменит среди всего чешского племени, молва о
нем долетала до соседних племен и даже в чужезем¬
ные края.
Торжественно ввели соплеменники Крока и семью
его в этот замок и воздали ему великие почести.
Все любили мудрого воеводу. При нем вновь насту¬
пило в стране благоденствие. Люди спокойно труди¬
лись. Копья, стрелы и всякого рода оружие обращали
они лишь против хищных зверей. Усердно распахива¬
ли чехи землю, рубили леса, корчевали пни. Ширились
возделанные поля и угодья. Житницы были полны
хлебом, в конюшнях стояли могучие кони. Мир царил
повсюду при Кроке. И так правил он Чешской землей
более двадцати лет.
Когда же отошел мудрый Крок к праотцам, опла¬
кивал его весь народ, а прах его и боевое оружие
положили в могилу возле могилы воеводы Чеха.
Остались после мудрого Крока три дочери: Кази,
Тета и Либуша. Юность свою провели они в Будече.
Здесь набирались они мудрости вместе с юношами и
девушками своего рода и иных родов, приходивших
сюда, подобно Пршемыслу из Стадиц.
Как стройные лилии выделяются среди полевых
цветов, так превосходили всех сверстниц Кроковы
дочери мудростью и благородством души. Всем на
диво были их прекрасные лица; строен и высок был их
стан.
Старшая, Кази, знала силу всевозможных трав и
кореньев. Ими врачевала она все болезни. Боли
стихали, когда отгоняла она недуг именем могучих
23
богов и духов. Перед ее властным словом и-священны-
ми чарами смирялись богяни судьбы, и нередко жизнь
возвращалась к тому, кто готовился испустить послед¬
нее дыхание. После смерти отца стала она жить в
замке, что стоял у горы Осек, близ реки Мжи, и слыл
по ее имени Казин.
Средняя, Тета, назвала своим именем прочный
замок, построенный на вершине крутой с^алы, над
рекой Мжой. Боясь богов и злых духов, установила
она обряды, чтобы умилостивить их, учила народ им
поклоняться и приносить всевозможные жертвы. И
днем и в печальные сумерки часто поднималась она на
гору Поглед, что высилась возле Тетина, и, став лицом
к западу, приносила жертву богам и молилась мрачно¬
му идолу, стоявшему на скале под старым дубом.
Но наибольшую преданность питали чехи к Либу-
ше, хоть и была она самою младшею. Так красива,
стройна, приветлива и вместе с тем величава была
Либуша, так спокойны и тверды были ее разумные
речи, что суровые воины понижали голос и станови¬
лись сдержаннее в словах, когда она проходила мимо,
а умудренные опытом и годами старцы славили ее,
говоря:
— Ты прекраснее матери и мудрее отца.
С благоговейным страхом люди говорили о том, что
нисходит иногда на Либушу озарение свыше. Тогда
меняется лицо ее, очи загораются пророческим огнем,
и она, заглядывая во тьму грядущего, видит то, что
настанет.
После смерти Крока собрались все старейшины,
родоначальники и великие толпы народа в священной
роще у родника Езерки. Пришли в рощу и Кроковы
дочери. И там, под сенью старых буков, лип и дубов,
дружно, без ссор, порешили старейшины и весь народ
оставить правление за родом Крока и передать его
Либуше, младшей его дочери.
Зашумели радостные возгласы в старой роще, и
эхо понесло эти звуки к реке, к дремучим лесам.
С ликованием повели от Езерки зардевшуюся от вол¬
нения, увенчанную цветами молодую княжну в слав¬
ный Вышеград. По сторонам шли ее сестры, Казн
и Тета, и их приближенные девушки. Впереди доче-
24
рей Крока и позади них выступали величавые старей¬
шины и родоначальники, знатные родом и славные
мудростью.
Приведя Либушу на широкий двор воеводского
замка, посадили ее на каменный трон под развесистой
липой, где сиживал ранее отец ее Крок, мудрый судья
и правитель. И хоть был у Либуши свой замок,
звавшийся ее именем, что построила она возле леса,
тянувшегося до селения- Збечны, но с той поры, как
избрали ее княжною, стала жить она в Вышеграде и
мудро править чешским народом.
О БИВОЕ
Был у Либуши, в могучем Вышеграде, сад с
прекрасными тенистыми деревьями, густым ку¬
старником и редкостными цветами. Но больше
всего дивились люди на причудливо проложенные в
нем дорожки и тропки: затейливо извиваясь, перепле¬
таясь, они сходились и расходились, пробегая между
кусками, деревьями, цветами и лужайками, и так
походили одна на другую, что никто посторонний не
смог бы выбраться из этого волшебного сада, полного
схожих между собой местечек и таинственных
уголков.
По утрам, когда на каждом цветке и листочке
сверкала под солнцем роса, под вечер, когда стволы
дубов пылали розовой зарею заката, либо в сумерки,
когда темнели кусты и вершины деревьев, а белеющие
тропинки терялись в глубоких тенях, любила Либуша
гулять в том саду со своими приближенными девуш¬
ками, а больше одна-одинешенъка.
В белых одеждах, с распущенными косами, моло¬
дая княжна то легкими шагами, подобная светлой те¬
ни, плавно скользила по саду, в задумчивости скло¬
нив голову, то стояла в тихом сиянии звезд или луны,
мечтательно обратив к небу свое прекрасное лицо.
В этот сад привела однажды Либуша сестру свою
Казн, что прискакала на быстром коне из Казина ее
навестить. Вечерние тени уже легли в саду на лужай¬
ках и тропках. Лишь вершины деревьев, потемневшая
от дождя и слякоти высокая ограда из толстых бревен
да сторожевые вышки были залиты последними луча¬
ми солнца, которое опускалось в окутанные синева¬
тым туманом темные леса, лежащие на горах за
Влтавой.
Но вот спокойствие и тишину той минуты нарушил
раздавшийся у ворот дикий рев. Отзвук его донесся до
сада княжны и становился все яснее, все громче.
Крики мужчин приближались, подобные рокоту бури.
Сильные, звонкие голоса заглушал пронзительный
визг. Вдруг кто-то затрубил в рог. Победные звуки
понеслись по всему замку, перемешиваясь с криками
радости.
Сестры, прервав разговор, остановились, прислу¬
шались. Но тут прибежал управитель замка и взвол¬
нованно начал просить, чтобы княжны вышли во двор
посмотреть на диковину.
По широкому двору шагал, сопровождаемый за¬
мковою стражею и шумной толпой других мужчин,
высокий, молодой и статный мужчина. Видно было,
что несет он какую-то ношу: руки он закинул на
затылок, возбужденное, загорелое лицо его наклони¬
лось вперед, из-под шапки выбивались и падали на
лоб темные кудри.
В изумлении глядели княжны на пришельца: на
спине у него, брюхом кверху, лежал живой дикий
кабан, которого он держал за острые уши. Не было у
молодого охотника копья, зато на широком поясе
висел меч, вложенный в ножны. Болотная грязь
покрывала его обувь и плотно прилегающие штаны.
Свое тяжкое бремя он нес так легко, словно оно было
пушинкой; шаг его был тверд и уверен, колени не
дрожали, ноги не подкашивались.
27
Вокруг ликовали старики и юноши, показывая
руками и копьями на сильного рыже-бурого кабана с
огромной головой, черным рылом и могучими кривы¬
ми клыками. Кабан дергался, яростно вращал нали¬
тыми кровью глазами и, скрежеща зубами, бил по
воздуху черными копытами.
Увидев Либушу и Казн, толпа затихла. Смелый
охотник, чье имя было Бивой, сын Судивоя, остано¬
вился у ступеней, ведущих в большую палату, вход в
которую украшали высокие колонны. На тех ступенях
стояли княжны.
Возглавлявший толпу мужчин Бивой, не сбрасы¬
вая с плеч лютого зверя, приветствовал Либушу с
сестрою и молвил:
— Несу я этого кровожадного зверя с Сорочьей
горы. Пусть умрет он перед очами твоими, если ты
повелишь.
— Да будет так,—кивнула Либуша.
С криком обнажили мужчины мечи и подняли
копья. Но среди смятения и шума послышался голос
Бивоя:
— Я сам расправлюсь с ним. Я его поймал, я его и
убью. Сомкнитесь теснее в кольцо, чтобы не мог он
прорваться. Но прежде к ногам моим положите копье.
Было сделано так, как он приказал. Мужчины
встали широким кольцом и приготовили оружие.
Никто не спускал глаз с Бивоя. А он, осмотрев
сомкнутое кольцо, взглянул в последний раз на кня¬
жон, стоявших на высоких ступенях, и долго огнен¬
ный взор его не мог оторваться от Кази.
Смутилась Кази при виде молодого охотника.
С ним однажды повстречалась она в роще у Езерки
и с тех пор не раз о нем вспоминала. Ей понрави¬
лись мужество, сила и удаль Бивоя.
Сердце ее забилось от страха, и веки невольно
дрогнули, когда Бивой, широко расставив ноги, с
такой силой швырнул кабана перед собой, что земля
загудела. Но едва кабан ударился о землю, как Бивой
нагнулся, схватил тяжелое копье со сверкающим
острием, сжал его в обеих руках и приготовился к бою.
Ошеломленный зверь мгновение лежал неподвижно,
словно без памяти. Но вот он зашевелился, щетина на
28
хребте стала дыбом, засверкали в черной: шерсти
белки глаз. Быстро вскочил он и с раскрытою ггастью,
откуда торчали острые клыки, ослепленный яростью,
не глядя ни вправо, ни влево, бросился прямо на
Бивоя.
Как стихает ветер перед бурей, так замерло все
вокруг. Но вот разом зашумели и юноши, и женщины,
и девушки. Потрясая оружием, победно закричали
мужчины, когда дикий кабан наткнулся на копье
молодого охотника. Поток крови хлынул из пасти
зверя. В последний раз он взвился и, словно подко¬
шенный, рухнул на землю. Кровь его лилась и лилась,
орошая землю вокруг. Бивой выдернул из повержен¬
ного, издыхающего кабана копье и наступил на щети¬
нистую тушу правой ногой. Затем, вытерев с лица пот,
сказал княжнам:
— Не будет он больше делать зла и наводить на
всех страх,—и толкнул ногой голову зверя.
Статный управитель замка вышел вперед и перед
лицом княжон произнес:
— Да воздадут тебе боги! Освободил ты наш край
от врага. Был этот кабан свиреп и опасен, был он
шестилетний,—и управитель указал на кабана,— гро¬
зой окрестностей Сорочьей горы называли его. Сколь¬
ко вреда он натворил! Сколько хлеба вытоптал он на
полях, сколько скота загубил, а охотничьих собак и
коней—великое множество. Когда выехал на него
Святослав, сын Божея, распорол секач у его коня
грудь и брюхо. С одного прыжка. Не один охотник
погиб от его острых клыков. Всюду сеял он страх,
спасались от него бегством и прятались даже зрелые
мужи. А ты, Бивой...
Он не договорил. Радостно зашумела толпа. Благо¬
дарственные и хвалебные крики неслись отовсюду.
Спустившись ниже по широким ступеням, княжны с
любопытством глядели на могучего зверя. Когда Ли-
буша спросила Бивоя, как он поймал его, как захва¬
тил, опять все стихло вокруг. Устремив на сильного
охотника сияющие восторгом глаза, жадно слушала
Кази вместе со всеми его рассказ.
— Не давала мне покоя и угнетала меня мысль, что
от этого зверя столько вреда и что все его так боятся.
29
Лощиной мимо Сорочьей горы никто даже не решался
ходить: там жил он одиноко в своем логове и на всех
нападал. Много людей растерзал он, а коней и со¬
бак— без числа. Выследил я его логовище около
грязной лужи под старыми буками. В ней он катался и
валялся в полдень. А когда комары одолевали его, он,
потершись спиной о стволы дубов, выходил на добы¬
чу. Смело, без страха, бежал он по полям, не боясь
человеку, и нападал на каждого встречного. Нынче я
решил вступить с ним в единоборство. Думал вы¬
ждать, когда он вернется к своему логовищу, но едва
дошел я до края лощины, выскочил он из чащи и
устремился на меня; это было так неожиданно, что не
успел я наставить на него копье. Случилось это на
открытом месте. Вокруг ни одного дерева. Отскочить я
тоже не мог, а на землю броситься не захотел. Скорее,
чем я рассказываю об этом, он налетел на меня и,
наклонив голову, ткнулся в мои ноги; но я не дал ему
отдернуть голову назад и нанести мне тяжелый удар, а
схватил его за уши и крепко держал, не выпуская из
рук. Кабан рычал, скрежетал зубами и дергался, как
бешеный. Но я уже вскинул его на плечи и поспешил с
ним сюда.
Снова раздались вокруг возгласы . восхищения.
А когда стало тихо, молодая княжна ласково молвила
Бивою:
— Будь благословен богами ты и сила твоя! Ты
освободил нашу страну от лютого зверя, и отныне он
не будет топтать наши нивы. Благодарю тебя за себя и
за всех. Теперь, храбрый охотник, иди отдохни, под¬
крепись, дай покой телу и духу.
Она кивнула управителю замка, и тот, взяв Бивоя
под руку, повел его по ступеням в главную палату.
Туда за ним вошли знатнейшие из мужей, обитающих
в замке и окрестностях, а также и те, кто встретил
Бивоя на дороге с живой диковинной ношей и неот¬
ступно следовал за ним до самого Вышеграда.
Палата была невысокая, но просторная. Огромная
балка тянулась вдоль потолка из отесанных бревен,
что опирался еще на могучие колонны, украшенные
резьбой и замысловатою росписью. На колоннах были
развешены рога зубров и лосей, щиты, оружие н
30
огромные шкуры--медведей. Бивоя посадили за почет¬
ный стол в переднем углу, мужчины уселись вокруг
тяжелых столов и толстых чурбанов от столетних
дубов. На столах расставили огромные кувшины,
полные меду. В деревянных и глиняных чашах и
кубках запенился золотистый напиток. Все пили и
величали Бивоя и его силу. Радостно внимал хвалам
польщенным Бивой. Но взор его все ж обращался
украдкой на невысокие тяжелые двери с деревянным
запором, за которыми скрылись Либуша и сестра ее
Казн. О Казн думал Бивой, сидя на шумном пиру;
думал о том, как бы вновь ее увидать.
Между тем на вершинах деревьев, на ограде и
вышках догорели лучи алой вечерней зари. Глубокие
тени легли на дворе. Но в расположенную выше двора
палату через открытые ставни еще проникал свет,
долгих летних сумерек. И вот из неясной полумглы в
дверях за колоннами показались молодые княжны.
Приближенная девушка Либуши несла за ними что-то
завернутое в дубленую кожу. Когда по велению Либу¬
ши кожу развернули, на столе засверкал прекрасный
мужской пояс. Был он широкий, искусно прошитый
красными ремешками, весь пробитый серебряными
мелкими гвоздиками, словно кованый. Две пряжки из
бронзы скрепляла сверкающая цепочка. Когда пояс
сгибали, цепочка звенела, ударяясь о драгоценный
металл.
Молодая княжна подала пояс Бивою и сказала, что
сестра ее Кази сама выбрала для него эту награду
среди сокровищ отца.
— Змеиный зуб и стебель чудодейственной травы
зашиты в том поясе,— молвила Кази с улыбкой. —Но¬
си этот пояс, и никогда, даже в темные ночи, не
заблудишься ты в лесу; не страшны будут тебе ни
корень волшебный, ни ведьмы, ни ночные чудовища.
Поклонился молодой герой Либуше и Кази и
благодарил их за подарок. А все вокруг громко
восхваляли княжон, почтивших мужскую удаль й
силу.
Княжны удалились. Снова закипело веселье и не
утихало до ночи. Когда же после сытного ужина стали
мужи расходиться, управитель отвел Бивоя в тихую
31
горницу, где ему приготовили из овечьих шкур мягкое
ложе. Заснул молодой герой и спал крепким сном до
самого утра.
На восходе солнца стал собираться Б ивой в родное
селенье, где он был владыкой. Узнав об отъезде гостя,
пришел управитель и сказал, что ждет его конь,
оседланный по приказанию Либуши, а Казн тоже
готовится в путь-дорогу в свой замок.
Опоясав себя драгоценным подарком, полученным
вчера от княжон, Бивбй бодро и весело вскочил на
гладкого гнедого коня. Поблагодарил Либушу, низко
ей поклонился и отправился в путь, присоединившись
к дружине сестры ее Казн.
Проехав ворота, все оглянулись и увидели на
верхней перекладине огромную голову дикого кабана,
которого Б ивой убил накануне. Щетинистая, с мощ¬
ным черным рылом, скалила она сверкающие белые
клыки, напоминая каждому о силе Бивоя.
Недолго пришлось Бивою ехать с дружиною Казн.
Подозвала его молодая княжна, и они продолжали
свой путь рядом.
А когда доехали до распутья, без размышления
свернул со своей дороги Бивой коня и направил его
вслед за Кази, прямо к замку ее, могучие валы
которого отражались в водах Мжи. Еще не минула
осень, а уж покинул он свое селенье и род и навсегда
поселился в Казином замке. Так сильно полюбила
Бивоя. княжна, что назвала его своим мужем.
О ЛИБУШЕ
Как, бывало, к Кроку, так теперь к Либуше шли
отовсюду люди со своими ссорами и спорами.
Всякий просил разрешить его тяжбу. Справед¬
ливо судила Либуша, и не раз примирял спорящих ее
мудрый совет.
Но вот однажды заспорили о полях и межах два
соседа, оба старейшины родов. И так бранились они,
так поносили друг друга, не щадя памяти дедов своих
и матерей, что угасла меж ними и родами их добросо¬
седская любовь и разгорелась жестокая -вражда.
Ни один не хотел уступить в этом споре; уподобился
каждый кремню. И как пришло то урочное время,
когда шли все к Либуше на суд, поспешили и они
в Вышеград.
Под развесистой липой, на высоком троне, покры¬
том ковром, восседала Либуша, в венке из белоснеж¬
ных цветов. По правую и левую руку ее сидели
двенадцать старейшин, двенадцать владык самых
сильных родов — все умудренные опытом, седоборо¬
дые мужи. Их окружала широким полукольцом толгга
мужчин, женщин и стариков. Одни пришли за судом и
советом, другие — постоять за сородичей.
И вот предстали перед княжной и старейшинами
два враждующих между собою соседа, и младший из
них горько жаловался, что старший несправедливо
посягает на исконные его поля и межи. Тот, что был
старше, с длинной густой бородой, мрачный, как туча,
перебил его речь. Резко и кратко потребовал он, чтобы
сталось по воле его, нимало не заботясь о том, что
чинит он обиду соседу.
Выслушала Либуша одного и другого и, поразмыс¬
лив, объявила решение главному из двенадцати стар¬
цев. А когда, посоветовавшись между собою, подтвер¬
дили все старцы слова ее, огласила княжна то, что
нашла справедливым: младшему кривда чинится, ему
принадлежат поля.
Не договорила она. Вне себя от дикого гнева
трижды ударил о землю тяжелой палицей старший из
спорящих. Лицо его покраснело, стало совсем темным,
глаза засверкали. Словно ливень, внезапно полилась
из его уст брань:
— Вот каково тут право! И чего ждать другого,
когда судит нас баба! У бабы волос долог, а ум
короток. Прясть умеет она да шить иглой, для этого
она у нас, а не чинить Суд. Ну и пусть себе шьет да
прядет, а судить не ее ума дело! Позор нам, мужчи¬
нам!— и бил кулаком себя в грудь, захлебываясь,
брызгал слюной. — Срам нам! Где еще, в каком племе¬
ни, где еще властвует над мужчинами женщина? Лишь
у нас! Потому мы и служим посмешищем. Лучше
пропасть, чем сносить бабью власть!
Все вокруг замерли, пораженные неистовой речью.
Краска стыда залила лицо княжны, сердце ее сжалось
от оскорбления и несправедливой обиды. Но она
сдержала себя. Ни слова не сказала обидчику, лишь
устремила на толпу, на старейшин свой пылающий
взор. А когда не услыхала княжна ни слова защи¬
ты, когда никто не ответил дерзкому, молвила она ве¬
личаво, не торопясь, хотя голос ее дрожал от вол¬
нения:
34
— Да, я женщина и поступаю по-женски. Не сужу
я вас с железной палицей в руках, вот и кажется вам,
что я мало смыслю. Нужно вам, чтобы был у вас
правитель построже? Воля ваша исполнится. Будет он
у вас! Идите с миром домой. Пусть изберет народное
вече себе князя. Кого выберет, тот и будет мне мужем.
Так вымолвив, ушла Либунга в замок и тотчас
послала гонцов в Казин и Тетин за сестрами. А сама
тем временем уединилась в самый отдаленный и
сумрачный угол своего прекрасного сада. Там, среди
густых зарослей кустарников, под развесистыми ли¬
пами, было священное место, и никто, кроме Либуши и
сестер ее, не смел туда заходить.
В тени старых лип стоял на деревянных столбах
навес из плоских камней, поросших зеленым мхом и
лишайником. Под этим навесом тускло блестела се¬
ребряная с золотой бородой голова деревянного идола,
стоящего на грубо обтесанном камне. Называли этого
идола богом, и имя ему было Перун.
Либуша опустилась на колени и поклонилась ему
до земли. Потом она уселась у подножия идола и
оставалась там до конца дня. Уж солнце зашло и под
деревьями стало темно, уж ветер ночной зашумел в
зарослях и кустах, а она все сидела неподвижно, как
статуя, и, глубоко задумавшись, перебирала в мыслях
все происшедшее. Думала Либуша о том, кого выберет
князем народ, что скажут сестры и будут ли с ней
согласны.
Но вот она быстро встала: перед ней в глубине
темного сада появились Кази и Тета. Управитель
замка, проводив сестер в сад, остался у калитки на
страже.
Никто и никогда не узнал, что за тайну поверила
сестрам Либуша, о чем говорили и советовались три
сестры, одаренные вещим духом, сидя у подножия
идола.
Летняя ночь была на исходе, небо бледнело, и за
замком, за стенами его, за вершинами деревьев затеп¬
лилась тусклая полоса рассвета. Уже повеяло холодом
раннего утра, когда возвращались из сада дочери
Крока. Среди сестер, чьи головы были окутаны длин¬
ными покрывалами, шла Либуша в белоснежном
35
девичьем венке. Спокойно было ее лицо, а взор
устремлен: вдаль. Безмолвно прошли: они: мймо упра¬
вителя, и он удивленным взглядом долго следил, как
сестры поднимались по ступеням, ведущим в главную
палату, как исчезли за толстыми колоннами выступа
замка, на котором лежали еще тени предутреннего
сумрака.
* * $
Рано утром разослала Либуша гонцов созывать
народное вече. Когда закончилась большая жатва и
пришел назначенный день, сошлось и съехалось в
Выше град множество мужей племени чешского, мно¬
жество родоначальников со своими людьми. Шел стар
и млад, пеший и конный, в шапках, сукнях, плащах.
Те, кому приходилось ехать глухими местами и дрему¬
чим лесом, были в шлемах и имели при себе ору¬
жие— меч и лук.
Издалека, с окраин Чешской земли, прибыли мно¬
гие: от Зличанских и Пшовских границ, что на восходе
солнца; с севера, где соседят с чехами лучанское
гордое племя и литомержцы; с юга — с той стороны,
где обитают нетолицы и дудлебы. Пришли люди из-за
обширных лесов, что лежат за Кроковым замком и
Стебнем; через эти леса идет путь в Домажлице и
дальше, в немецкие и баварские земли.
В просторном посаде под Вышеградом, где изготов¬
ляли расписные седла, уздечки, шпоры и стремена,
оружие и щиты, крест-накрест и по краям окованные
черным железом либо красноватой медью, не хватало
места под крышей для прибывших гостей. Их кони
стояли привязанные к частоколам либо просто под
сенью деревьев.
Шумно было в посаде под замком, шумно было на
берегу реки. Родные и знакомые весело приветствова¬
ли друг друга. Об урожае, охоте, оружии толковали
они. А больше всего разговоров было о ссоре двух
владык, о суде-над ними Либуши, о том, что теперь
будет, кого выбрать им князем.
Когда настало время сбора на вече, раздались
трубные звуки со стен и сторожевых вышек. Могучим
36
потоком хлынул народ вверх, к Вышеграду. Перед
воротами замка, между двумя вышками, поток задер¬
жался. Каждый с изумлением взглянул на огромную
голову кабана, что была прибита на верхней перекла¬
дине. Указывая на нее, люди с похвалой и восхищени¬
ем произносили имя Бивоя. Дальше хлынул поток,
через высокие ворота, и разлился по широкому двору
перед княжеским троном.
По сторонам трона были поставлены почетные
сиденья — одно справа, другое слева от Либуши; на
них сели Кази и Тета. Все низко поклонились княжне.
Величаво ответила она на поклон и сказала:
— Слушайте все, старейшины,, р од она чал ьжики к
весь чешский народ, зачем созвала я вас. Цена
свободы неведома вам. Я это познала по опыту. По
внушению богов объявляю, что не буду уж больше над
вами я властвовать, ибо всем сердцем жаждете вы
иметь властителем мужа. Нужен вам князь, что будет
брать ваших сынов и дочерей в замок на службу,
забирать скот ваш и коней наилучших, что ему
приглянутся. Служить будете, как еще не служили, а
дань платить, какую еще не платили: куницами,
белками и полотнами. И будет вам всем тяжко и
горько. Зато не придется вам больше стыдиться, что
вами женщина правит. Не хочу я вас устрашить:
опять же говорю я то, что известно мне стало по
внушению богов и что открыл моим сестрам дух
вещий. Князя выбирайте себе с умом, осторожно, ибо
легко правителя посадить на трон, но трудно его
сбросить с трона. Если тверды вы в ваших мыслях, все
сбудется, как желаете. А хотите, посоветую, где найти
вам князя и объявлю его имя.
— Объяви! Объяви!
— Посоветуй! Посоветуй!—крикнули все в один
голос.
Толпа, стоявшая ранее неподвижной стеной, завол¬
новалась и хлынула к трону. Так внезапный ветер
колеблет созревшую ниву.
Встала Либуша, в белоснежном одеянии, с бело¬
снежным венком на юном челе, и простерла руки свои
над народом. В мгновение все стихло. Все устремили
взоры на вдохновенное лицо княжны.
Указывая пальцем на север, в сторону гор, веща¬
ла она:
— За теми горами, у Лемузов, есть небольшая река,
что Белиной зовется. Близ той реки есть селенье.
Издавна живет в нем род Стадичей. Недалеко от
селенья увидите вы невспаханное поле; в длину и
ширину по сто двадцать шагов. Это удивительное
поле: затерялось оно среди других полей, но лежит
само по себе. Там пашет ваш князь на двух пестрых
волах. У одного вола голова белая, у другого вола от
лба по хребту идет белая полоса, и задние ноги у него
тоже белые. Возьмите сукню, пояс и плащ, подоба-
38
ющие князю, идите к нему и объявите волю мою и
народа. Будет он вам князем, а мне—мужем. Прше-
мысл имя ему, и его потомки будут властвовать над
Чешской землей отныне и до скончания веков.
Когда выбрали старейшин из знатных родов, что
должны были объявить Пршемыслу из Стадиц ре¬
шенье княжны и народа, молвила Либуша:
— Не ищите дороги и никого не спрашивайте.
Поведет вас мой конь. Следуйте за ним не колеблясь.
Доведет он вас туда и приведет обратно, не сбившись с
пути. Перед кем встанет и заржет, тот и есть ваш
князь, о котором я вам говорила. Знаю, что поверите
мне лишь тогда, когда узрите своего князя,за желез¬
ным столом принимающим трапезу.
По знаку Либуши вывели белого коня, с широкой
шеи которого сбегала густая длинная грива. Было на
нем богато убранное седло, под седлом звериная
шкура, сбруя сверкала бронзовыми бляхами и выпук¬
лостями.
И как только на седло положили княжеские одеж¬
ды, выступил он со двора, а за ним и посольство
старейшин.
О ПРШЕМЫСЛЕ
Было то ранней осенью, в тихий, солнечный день.
Быстро и уверенно шел Либушин конь; никому
из послов не пришлось править им или понукать
его. Так уверенно шел он, словно направлялся к своей
конюшне. Поразились послы и подумали, что не в
первый раз шагает тут конь, что, пожалуй, этой
тайной тропой часто проезжала вечерними сумерками
молодая княжна и, до того как запоют петухи, вновь
возвращалась в свой замок.
Ни на один шаг не уклонился белый конь в сторону.
Ничто не сбило его с пути. Нередко проходили они
мимо пасущихся табунов; навстречу коню неслось
веселое ржанье и манило его к себе. Но, не взглянув ни
вправо, ни влево, конь шагал дальше. А когда в чистом
поле садились послы отдохнуть под дикой грушей
или под сенью красноствольной сосны, конь княжны,
тихо постояв, первым отправлялся в дальнейший
путь.
Так проехали они через горы и долы и на третий
день утром приблизились к селенъюэ что лежало
между холмами в узкой долине, по которой протекала
река. Навстречу подъезжавшим выбежал мальчик.
— Эй, отрок, не это ли Стадицы? — спросили пос¬
лы.— И нет ли тут у вас мужа по имени Пршемысл?
— Да, это Стадицы,— отвечал отрок. — А вон и
Пршемысл погоняет в поле волов.
Тут увидели они поодаль человека высокого роста,
обутого в лыковые лапти. Твердо шагая за плугом,
погонял он ореховым прутом пестрых волов: у одного
из них была голова белая, у другого от лба по хребту
шла белая полоса и задние ноги тоже были белые, как
снег.
Поехали послы к пахарю по широкой меже, и когда
очутились с ним рядом, остановился вдруг КОЕН»
княжны, встал на дыбы и радостно заржал. Затем
подогнул передние ноги и склоегил голову перед моло¬
дым пахарем. Вытащил Пршемысл плуг из земли
и остановил волов.
Сняли владыки с белого коня княжеские одеж¬
ды— длинную сукню, отороченную дорогим мехом,
богатый пояс и красный плащ и, подойдя к Пршемыс-
лу, низко ему поклонились и приветствовали его
такими словами:
— Муж счастливый, князь, богами нам суженый,
будь здрав и будь благословен! Отпусти волов своих,
смени одежду, сядь на коня и следуй за нами. Княжна
Либуша и весь наш народ шлют тебе наказ, чтобы
ехал ты с нами в Вышеград и принял там власть над
чешским народом, предназначенную тебе и потомкам
твоим. Избрали мы тебя своим князем, судьей и
защитником.
Молча слушал Пршемысл. Молча воткнул он в
землю ореховый прут, который держал в руке,
распряг волов, снял с них ярмо и сказал:
— Идите, откуда пришли!
Только сказал — волы помчались и скрылись мгно¬
венно. В большой скале возле селенья исчезли они.
Открылась скала и тотчас заьфылась—и следа от них
не осталось.
Тогда молвил послам Пршемысл:
41
— Жаль, что вы: рано пришли. Если 6 усггел я
допахать это поле, был бы у нас хлеб в изобилии во все
времена. Но так как вы поторопились и мне поме¬
шали, то знайте, что часто будет голод в нашей
стране.
Тем временем сухой ореховый прут, что воткнул
Пршемысл в землю, словно набравшись жизненных
соков, стал распускаться, как распускается куст ве¬
сенней порой. Протянулись от него три побега, три
ветки, и зазеленели на них новые листья, появились
молодые орехи.
Изумились послы, глядя на это диво. А Пршемысл
стал просить их к столу, чтобы разделить с ним
трапезу. Перевернул он плуг и, взяв с межи плетенную
из лыка корзину, вынул хлеб и сыр и положил на
очищенный от земли лемех, блестевший на солнце.
«Вот тот железный стол, о котором говорила
Либуша»,—подумал с душевным трепетом каждый из
послов.
А пока, сидя с Пршемыслом вокруг плуга, ели
послы и пили из его кувшина, засохли две ветви на
ореховом пруте и тотчас отпали; третья, однако,
быстро и буйно разрасталась вверх и вширь. Объял
гостей страх. Указав на это чудо, спросили они
Пршемысла, почему две ветви погибли и осталась
лишь одна третья.
— О том вам поведаю,—молвил Пршемысл.—
Знайте, что из моего рода многие начнут властво¬
вать над вами, но то.лько один господин и правитель
останется.
Потом спросили послы Пршемысла, почему ест он
не на меже, а на железном лемехе.
— Потому ем на железном лемехе,— ответил из¬
бранный князь,— чтобы вы знали: род мой будет
править вами железной рукой. Но вы уважайте желе¬
зо! Им в мирное время пашете вы землю, а в
лихое — обороняетесь от врагов. Доколе у чехов будет
стол (престол) из железа, не одолеет их враг. А когда
отнимут чужеземцы у них этот стол, лишатся чехи
свободы.
Так сказав, встал Пршемысл и пошел с послами в
селенье проститься со своим родом, отныне столь
42
возвеличенным. Затем надел он княжеское облаченье
и сел на белого коня, который под ним весело заржал.
Дорогой послы спросили Пршемысла, для чего
взял он с собой корзину н лапти из липового лыка.
И ответил он им:
— Взял для того, чтобы дать их вам на вечное
сохраненье: пусть знают потомки мои, откуда они
происходят, пусть живут они в страхе перед богами, не
ослепляясь гордыней, не угнетая подвластных людей,
ибо все мы равны.
Когда близился путь их к концу и подходили они к
Вышеграду, вышла им навстречу Либуша. Серебря¬
ный венец сверкал на ее голове, дорогие кораллы,
янтари и халцедоны украшали белую шею. Прекрас¬
ная и величавая, шла она в белоснежных одеждах, и
радостное волнение сияло в ее глазах: издалека
увидела она на белом коне Пршемысла во главе
посольства старейшин. С княжной шли ее девушки,
шли старейшины и знатные люди всех родов, которые
ждали на вече посольство и нового князя.
Возрадовались все, увидев красивого, статного му¬
жа, а больше всех молодая княжна. Встречала она
жениха еще в Будече. Подали он друг другу руки и
радостно вступили в замок, а с ними и весь народ в
великом веселье. И при общем ликовании был поса¬
жен Пршемысл на каменный трон, и славили все
нового князя и брак его с княжною Либушей. Прос¬
лавляли князя и в замке, на горе, и под стенами замка.
Усевшись в просторной палате и на широком дворе за
столы, пировали старейшины и гости. Ели обильные
яства, пили мед, пели песни, слушали, как, перебирая
струны, певцы распевают старинные сказания о геро¬
ях и битвах минувших времен. Все славили избрание
князя, славили брак Либуши с Пршемысл ом, славили
днем, славили ночью, при свете огней и смоляных
факелов. И когда погасли огни и зарумянилась над
лесами утренняя заря, еще ликовал Вышеград, еще
оглашались окрестности замка звонким весельем, и
утренний ветер нес его звуки за реку, к темным лесам,
окутанным белесым туманом.
43
ЛИБУШИНЫ ПРОРОЧЕСТВА
Так возвела Либуша Пршемысла на княжеский
престол.
После свадьбы спустилась молодая княгиня
с Пршемыслом в глубокую пещеру, высеченную в
скале и наглухо закрытую тяжелой железной крыш¬
кой. В той пещере и стены, и большие столы, расстав¬
ленные вдоль стен, отсвечивали блеском различных
металлов: железа и бронзы, золота и серебра. Висели
там мечи, кованые пояса, островерхие шлемы, округ¬
лые панцири, красиво окованные щиты; лежали брас¬
леты, пряжки, перстни, венцы из серебряной проволо¬
ки, ожерелья из кораллов, янтаря, драгоценных ка¬
меньев, хрусталя и металла. Возле огромных блюд,
полных зернистого золота, ярко блестели слитки
чистого серебра.
Весь великий клад показала Либуша Пршемыслу,
ибо отныне принадлежали сокровища и ему.
Потом привела его Либуша в свой сад, на то
священное место под старыми липами, где сверкала
44
серебряная голова хмурого Перуна. Здесь сиживали
Либуша с Пршемыслом и весной, и летом одни,
проводя время в мудрых беседах. Часто гуляли они в
сумраке священной рощи над Езеркой, там, где быва¬
ла Либуша до замужества со своими девушками;
спускались они и вниз, к ее купальне, где девушки
расчесывали ей прекрасные волосы и пели песни,
милые ее сердцу.
Бродя по роще с супругом, обдумывала Либуща
вместе с ним чешские законы и право. В то время
установил Пршемысл много новых законов, которыми
сдерживал непокорных людей и навел порядок в
стране, и потомки его управляли теми законами много
веков.
Порой вещала Либуша, вдохновленная свыше.
Однажды стояла она с мужем своим Пршемыслом,
старейшинами и всею дружиной на скалистом утесе
высоко над Влтавой. Длинные тени лежали на буйно
цветущих лугах долины, где под темными ольхами,
яворами и высоким сводом верб бежал Ботич-поток.
Роща на Волчьих воротах была залита сиянием
заходящего солнца; последние лучи его освещали
золотистым светом хлебные нивы, простиравшиеся в
долине под Волчьими воротами и на обширной возвы¬
шенности правого берега Влтавы.
Все любовались прекрасным урожаем и, глядя на
зреющие хлеба, дивились такой благодати. Один из
старейшин вспомнил, что предстало глазам его мно¬
го лет назад, когда стоял он на этом утесе с други¬
ми старейшинами, которых послал блаженной па¬
мяти покойный воевода на поиски места для нового
замка.
— Какая глушь тут была! Лес да лес, вон как
там! —и он махнул рукой на запад, на лесистые горы
за светящийся под лучами солнца рекой. На ее
сверкающей поверхности выделялись острова, пок¬
рытые буйной растительностью, огромными деревь¬
ями и густым кустарником; над ними кружились
стаями птицы. У берега, в тени деревьев и кустов,
обвитых диким хмелем, шумно и беспорядочно крича¬
ли в камышах дикие утки.
45
Все стоявшие на Выше градской скале устремили
взоры туда, куда указывал старый владыка,— через
реку с ее островами, на непроходимые леса, что
тянулись от берега вверх по склонам Петршина,
Страгова и по всему длинному холму, высящемуся
рядом с ними, и повсюду на той стороне, сколько видел
глаз.
Уже окутывались в синеватый сумрак старые,
дремучие леса. Из-за вершин деревьев подымался
вдали ровный столб белого дыма, пронизанный пос¬
ледними солнечными лучами,— верно, какой-нибудь
охотник зажег костер в лесной чаще.
— Пока не падут под топором дровосека те дрему¬
чие леса,—молвил старец,—оттуда еще долго будут к
нам жаловать в гости голодные волки. А какие леса
дальше, за Страговом — Шляхов, Малеев—и по всей
той округе! Пока не вырубят их... — Он не договорил,
его уже не слушали. Все затаили дыхание, замерли,
боясь шевельнуться, и смотрели на молодую княгиню,
стоявшую впереди. Лицо ее вдруг осветилось священ¬
ным восторгом, взор запылал. Благоговейный страх
объял сердца всей дружины.
Не замечая ни мужа, ни старейшин, вдохновенно
простерла руки Либуша в сторону синеющих зарекой
лесов и, устремив на длинный холм свой сверкающий
взор, возвестила:
— Вижу город великий. До звезд вознесется слава
его. Есть в лесу место, в тридцати гонах отсюда, в
излучине Влтавы. С севера ограждает его поток
Брусница, что бежит в глубоком ущелье, на юге — ска¬
листая гора, что возле страговского леса. Там, в лесу,
найдете вы человека — он обтесывает порог дома.
И назовете вы город, что на том месте построите,—
Прагой. И как князья и владыки склоняют головы,
переступая порог дома, так будут они кланяться
городу моему. Воздадут ему все честь и хвалу, и будет
слава его. велика во всем мире.
Либуша умолкла. Больше сказала бы она, но
внезапно погас в очах ее свет вдохновения и дух вещий
отошел от нее.
Тотчас отправились за реку, на холм, в старый лес,
и нашли там человека за работой—все, как предска-
46
зала Либуша. И начали на том месте строить замок
Выстроив, прочно укрепили его, особенно на западе, со
стороны страговского леса: тут был замок наиболее
уязвим. Выкопали глубокий ров, вал высокий насыпа¬
ли, на валу поставили бревенчатую стену, над ней и
над воротами —сторожевые вышки. В стены набили
деревянных гвоздей и обмазали их глиной, смешанной
с соломой. Так делали, чтобы обезопасить стены от
каленых стрел и огня.
И был замок, названный Прагой, хорошо укреплен,
и царствовал он наряду с Выше градом над всей землей
Чешской.
* # *
Однажды пришли в Вышеград старейшины и
владыки многих родов, славные в своем племени,
и сказали Пршемыслу:
— Княже! Всего у нас вдоволь, всего изобилие —
и стад, и хлеба, и рыбы, и зверя. Только металла нам
не хватает. Того, что из земли удается добыть, недоста¬
ет нам; за остальное дорого платим чужеземным
купцам мехами, конями и медом. Ты, мудрый, дай нам
совет и замолви словечко перед княгиней, не откроет
ли ей вещий дух тех сокровенных мест, где залегают
серебро, золото и другие металлы.
Выслушав их просьбу, приказал им Пршемысл
идти в свои селенья обратно, а на пятнадцатый день
опять быть в замке. Тогда они все узнают. Явились
владыки в назначенный день и увидели Пршемысл а,
сидящего на своем каменном троне, а рядом Либушу
на деревянном троне, помеченном ее знаком.
— Внимайте, храбрые владыки и мужи Чешской
земли!—молвил Пршемысл.—Внимайте словам
своей матери. Теми словами обогатит она вас и ваших
потомков.
Взоры всех устремились на величавую княгиню.
А она, осененная вещим духом, встала, пошла по
двору и дальше за крепостную стену. Рядом с ней шел
Пршемысл, а поодаль — владыки и приближенные
девушки. Остановилась Либуша на скале, высоко над
Влтавой, и так заговорила:
48
Что скрывается: в горах под землей у насэ
вещим голосом моим скажет божий глас.
Затем простерла руки и возвестила, обратившись
на заход солнца:
Вижу Бржезовую гору. Серебра в ней жилы.
Кто найти богатство хочет, не жалеет силы.
С запада сосед незваный взять металл стремится,
ибо в том металле горном мощь и власть таится.
Из даров земли родимой—люди, берегитесь! —
не сковал бы вам оковы чужеземный витязь.
Повернувшись в левую сторону, встав против юга,
промолвила:
Вижу Иловую гору. Золота в ней много.
Сила дивная в ней скрыта. Вам она — подмога.
Но охватит вас бессилье, силы той не будет,
коль святой любви сиянье в вас погаснет, люди.
Опять повернулась она влево, на восток солнца, и
так говорила:
Там гора с тройной вершиной в лоне укрывала
век за веком клад несметный ценного металла.
Пусть металл иссякнет трижды в той горе треглавой.
Вновь объявится он трижды, будет вашей славой,
Чужеземцев горы манят, точно липа летом
рой влечет к себе пчелиный медоносным цветом.
Не открыть те клады трутням,—пчел рабочих надо,
чтобы золотом сверкало серебро из клада.
Договорив, повернулась она снова налево, на север:
Вижу Крупнатую гору, в ней, в пласте глубоком,
олово, свинец таятся, смотрят тусклым оком.
Но гора та на границе — охраняйте стражей
самой бдительной и грозной от дружины вражьей.
Там отступите на пядь вы, примирясь с утратой,—
Потеряете навеки целый край богатый.
49
И так, указав неведомые доселе залежи металлов,
обратилась Либуша к старейшинам и владыкам, что
молча и жадно внимали ей, и сказала:
Блеск семи металлов светит в наших недрах горных;
светят золотом колосья на полях просторных.
Ваш великий род здесь будет жить в покое вечном.
Будет сильным, будет славным, мудрым, человечным,
коль ему священным будет край отцов и дедов,
коль отпор даст чужеземцам, страха не изведав.
Сохранит обычай старый с нашим нравом скромным,
если будет братом верным нашим братьям кров¬
ным.
* * *
Часто спускалась Либуша из палат своих вниз, к
подножию Вышеградской скалы, в свою уединенную
купальню, туда, где Влтава образовала самую глу¬
бокую заводь. Однажды, стоя на пороге купаль¬
ни и вглядываясь в бегущую воду, в тайные ее
глубины, прозрела Либуша будущее: осенил ее ве¬
щий дух.
Катилась волна за волной, и в темном лоне вод
отражалось видение за видением. Приносила волна их
и вновь уносила дальше и дальше. Все мрачнее, все
печальнее становились они. Цепенела при виде их
мысль и больно сжималось сердце.
Бледная и дрожащая, склонилась Либуша над
рекой и испуганным взором следила за грозными
тенями в воде. Со страхом и удивлением смотрели
приближенные девушки на свою княгиню. А Либуша,
в смятении вглядываясь в реку, задыхалась от горя,
а потом заговорила голосом, полным тоски:
— Вижу я зарево пожаров; полыхает пламя во
тьме вод. Горят селения, замки, великие строения.
И все гибнет, гибнет! Кипит в сиянии пламени бой
кровавый. Бои кровавые, бои!.. Посиневшие тела,
раны, кровь... Брат убивает брата, и чужеземец попи¬
рает мертвых ногами! Вижу всеобщее горе, унижение,
тяжкие дани...
50
Подали тут ей две девушки золотую колыбель ее
первенца. Свет радости озарил лицо и очи Либунш.
Поцеловала она колыбель, погрузила ее в бездонную
глубину и, склонясь над водой, молвила растроганным
голосом:
— Покойся глубоко на дне, колыбель моего сына,
пока не пробьет час, когда снова увидишь ты свет. Не
вечно ты будешь лежать в темных глубинах, не будет
над родиной ночь без конца. Снова засияет ясный
день, снова улыбнется счастье моему народу. Очищен¬
ный страданиями, укрепленный трудом и любовью,
воспрянет он, исполненный сил, свершатся все его
чаяния, и достигнет он опять славы. И тогда забле¬
стишь ты в темной пучине, всплывешь на повер¬
хность, и дитя, грядущий спаситель родины, предска¬
занный века назад, опочиет в тебе.
* * *
Годы бежали. И когда настал назначенный час,
Казн, что не раз своим волхвованием возвращала
немощным здоровье и жизнь, сама стала жертвою
смерти. В память ее насыпали люди высокий курган
близ Казина, на берегу реки Мжи, возле дороги,
которая вела через гору Осек до жупы Бехинской.
Затем пердт Мораны коснулся и чела набожной
Теты, и душа ее отлетела. По всему Тетинскому краю
горевали о ней, ибо была она всем родной матерью.
Прах ее погребли на горе Поглед на заходе солнца,
близ священного места у старых дубов, где обычно она
поклонялась богам. После ее смерти девять дней жгли
огромный костер и приносили жертвы богам. А к
могиле Теты привалили камень.
Так осиротела Либуша, пережив своих сестер. Но и
ее дни исполнились. По воле богов узнала она, что
близится час ее кончины. И помышляя о вечности, о
далеком пути в мир иной, вслед за отцом и сестрами,
попросила Либуша Пршемысла созвать старейшин и
владык, желая поговорить с ними в последний раз.
Когда собрались все в Вышеград, повелела Либуша
принести жертву богам и вышла с Пршемыслом к
стоявшим на широком дворе старейшинам и влады-
51
кам. Священное спокойствие было разлито на бледном
лице почитаемой всеми княгини, взор ее уже был
обращен в вечность.
Объявила она собравшимся, что час ее пробил, что
в последний раз видит их, в последний раз говорит с
ними. И. всем завещала 'Либуша служить князю
Пршемыслу и сыну его верой и правдой. С волнением
слушали все вокруг Либушины слова. Печаль сжима¬
ла сердца. Даже у бородатых мужей затуманились
глаза, когда стала просить Либуша своего мужа,
чтобы любил он народ, и, простерши руки, благосло¬
вила всех.
Возвратившись к себе, легла Либуша на землю,
общую всем матерь,— и умерла. И плакали по ней муж
и сын, плакали девушки, плакал народ плачем вели¬
ким. Унесли и сожгли ее тело, а прах погребли,
совершив над могилою великую тризну.
Никто доподлинно не ведает, где та могила. Стари¬
ки говорят, что в Либушине. Сказано в старом пре¬
данье: могила ее в замке ЛибицкоМ, недалеко от
чудесного холма Ошкоброга, богатого редкостными
травами и кореньями.
А клад Либушин так и остался после смерти ее в
каменной пещере, где она его мужу своему показала.
Не прикоснулся к нему Пршемысл, зная, для чего он
хранится. Так и лежит клад поныне глубоко в Выше-
градекой скале. Засверкает и объявится он лишь
тогда, когда начнется страшная дороговизна и будет
народу тяжелее всего. И когда откроется он, опять
станет жизнь изобильна и исчезнет всякая нужда.
* * *
Долго почивала золотая Либушина колыбель на
дне Влтавы под Вышеградской скалой. Проносился
поток времени, уходили дни за днями, и беда за бедой
обрушивалась на Чешскую землю. Гибли деревни,
гибли целые края. Пожары стирали с лица земли
селения и выстроенные города. Битва за битвой
заливала кровью родную страну. Брат убивал брата,
и уничтожали люди друг друга, и больше всего
52
в Либушином роде. Народ страдал под пятой чуже¬
земца.
Но ночь не была бесконечной. Поднялась золотая
колыбель из глубины темных вод под Вышеградской
скалой, засветила чистым сиянием золота ярко, как
день, и спаситель родины, последний отпрыск Прше-
мысла, опочил в ней.
И росла золотая колыбель вместе с дитятей, а когда
выросло дитя и стало мужчиной и отцом родины,
превратилась она в золотое ложе. В священном
Карлштейне стояло то чудесное ложе, и отдыхал на
нем король, утомленный делами и заботами правле¬
ния. А когда умер он, не пожелало золотое ложе
служить никому и исчезло.
Снова став колыбелью, погрузилось оно в темную
пучину под Вышеградской скалой и ждет там, и ждет...
ДЕВИЧЬЯ ВОЙНА
Когда отошла Либуша в вечность, увидели ее
приближенные девушки, что не почитают их
больше так, как при жизни повелительницы.
Тяжело было думать им об этом, с горечью вспомина¬
ли они то время, когда одна княжна властвовала над
мужами и всей Чешской землей. Гнев загорался в их
груди, как только кто-нибудь из мужчин говорил им
с усмешкой:
— Повластвовали вы, покланялись мы вам, а
теперь злю добились вы стаду без пастуха.
Пламенем вспыхнул их долго сдерживаемый гнев.
Жажда власти и мести побудила девушек взяться за
мечи и луки и, не соразмерив сил, вступить с мужчи¬
нами в неравную борьбу.
Предводительствовала девушками Власта, которая
была старшей в свите Либуши. Первая кликнула она
боевой клич, первая взялась за оружие и, объединив
всех девушек, начала с ними постройку неприступного
замка.
Замок они построили за рекой Влтавой на холме,
более высоком, чем стоивший на другом 6epeiy Вы¬
ше град.
Как своей княжне и повелительнице, были пос¬
лушны девушки Власте во всем. По ее совету и
приказанию многие из них отправились в разные
концы созывать женщин и девушек и уговаривать их,
чтобы бросали они все и спешили в Девин—так
назывался девичий замок—начинать войну против
мужчин. Захотели женщины владеть всей страной,
а мужчин заставить лишь служить им да ходить
за сохой.
Призыв Власты не был пустым звуком, уносящим¬
ся с дуновением ветра. Как искра, зажег он сердца
многих. Подобно голубкам, вылетающим из своих
голубятен, спешили девушки и женщины в Девин
замок, покидая братьев, мужей и отцов. Много набра¬
лось их в Девине — толпились они и в палатах, и в
горницах, и на просторном дворе, и на крепостном
валу.
Из Вышеграда равнодушно наблюдали за ними
мужчины. Их забавляло и смешило, как учились
девушки владеть оружием, ездить верхом. Старики и
умудренные опытом мужи с пренебрежением погля¬
дывали на них, а когда перед князем Пршемыслом
заходила речь о воительницах, мужчины осыпали их
насмешками, готовясь испытать женскую удаль.
— То-то будет потеха! —со смехом говорили приб¬
лиженные князя.
Только князь Пршемысл был сумрачен. Однажды
сказал он с беспокойством:
— Так узнайте же, почему я не смеюсь вместе с
вами. И вы бы тоже позабыли о смехе, если бы было
вам видение, подобное тому, что явилось мне сегодня
ночью.
И, желая предостеречь свою дружину, поведал
Пршемысл все, что видел во сне.
— Ночь. Воздух полон густого, едкого дыма. И вот
в зареве пожара узрел я девушку. Из-под шлема
спадали у нее длинные волосы; в одной руке держала
55
она меч:, в другой — чашу. На земле лежали в крови и
во прахе убитые мужчины. Как безумная, металась
девушка и: попирала мертвых ногами. Затем набрала
она крови полную чашу иэ подобно хищному зверю, с
неистовой жадностью стала пить ее. Внимайте, мужи,
голосу богов и не пренебрегайте их знамением. Посла¬
но это видение, чтобы остеречь вас. Внимайте и моим
словам и не относитесь к ним легко!
* * *
А между тем девушки в Девине готовились к бою
против мужчин. Подавили они в сердцах своих голос
крови и сурово объявили братьям и отцам:
— Отныне забудьте, что мы вам родные. Заботь¬
тесь о себе сами.
И дали девушки друг другу обет верности и покля¬
лись клятвой великой, что лучше погибнуть от соб¬
ственного меча, чем уступить или изменить общему
делу. Так присягнули они все, как одна, в Девине своей
повелительнице Власте, а та определила каждой из
них место и занятие.
Наиболее мудрых оставила она в женском совете;
осторожным доверила управление замком; самых
отважных стала готовить к ратному делу, стала учить
их воевать верхом на конях и истреблять мужчин, как
собак. А тем, что были стройны, красивы лицом
и привлекательны, поручила она заманивать своей
красотой и прелестью мужчин, чтобы их уничто¬
жать. Так решила она губить мужчин и силой, и хи¬
тростью.
Долго мужчины оставались в заблуждении. Не
обратили они внимания на предупреждение князя.
Точно на веселый пир, двинулись к Девину. Думали,
что, едва покажутся они, едва блеснут мечами,—испу¬
гаются девушки и разбегутся, как котята от погре¬
мушки с горохом.
Но странное дело: хотя девушки и не остались на
крепостной стене, но не значило это, что они разбежа¬
лись. Прямо из ворот выступило девичье войско, и
Власта тотчас построила перед замком боевые отряды.
Сидя на вороном коне, в кольчуге, со шлемом на
56
голове, с копьем в руке, горячо призвала она девушек
не бояться и сражаться отважно.
— Если дадим себя одолеть,— взывала она,— осме¬
ют нас мужчины. Подневольными, хуже—рабынями
станем у них! Лучше погибнуть, чем сдаться. Вперед
на врага! Не пощадим никого, будем бить каждого,
будь то отец или брат!
И, вымолвив эти слова, Власта дернула повод и
пустила коня вскачь.
С воинственным криком махнула она копьем, и
девушки, подхватив ее призыв, яростно бросились
в бой вслед за своей предводительницей. Впереди всех,
рядом с Властой — Млада, Сватава, Годка, Частава
и Радка.
Тучей посыпались на мужчин стрелы воительниц.
Мужской дружине было уже не до смеха. Окровавлен¬
ные тела падали не по одному, а рядами. И, прежде
чем мужчины опомнились, ворвались девушки на
конях в середину их строя и стали колоть и рубить
охваченных смятением воинов.
Недолго длился бой. Три сотни мужчин, истека¬
ющих кровью, полегли на земле, а остальные обрати¬
лись в бегство. Густой хвойный лес стал их спасением
и защитой. Не будь его —все бы погибли.
Девин и все окрестности огласились радостными
кликами. Воительницы торжествовали победу, кото¬
рая еще больше разожгла в них боевой дух и привела
к ним в замок много новых подруг. Весть о победе
разлетелась по всей стране и воспламенила тех жен¬
щин, которые еще колебались.
Худо было мужчинам во всех краях. То здесь, то
там находили их поутру пронзенными мечом или
копьем, и поэтому многие, чтобы избежать опасности,
уходили на ночь из дома в 1устые леса.
Но хуже всего было мужчинам в окрестностях
Девина. Не могли они никак одолеть замок, не могли
взять его ни силой, ни хитростью. Мужчин в Девине не
было, а ни одна девушка не стала изменницей. Зато от
подруг из Вышеграда, которые явно не были на их
стороне, шли к ним тайные вести обо всем, что там
делалось: что готовят мужчины, куда собираются, где
их можно подкараулить и напасть на них.
57
Долго шла такая борьба: явная— в открытом безо и
тайка я—с помощью женской хитрости. Как-то одна
красавица заманила в свои сети доверчивого юношу и
упросила его, чтобы освободил он ее из рук воитель¬
ниц: она пойдет с девятью подругами по дороге,
пролегавшей за Девином. Пришел юноша со своими
товарищами и стал ждать в условленном месте.
Появилась, наконец, со своими подругами и долго¬
жданная девушка. Но за ними из засады выбежа¬
ла толпа воительниц, и юноша с его дружиной были
убиты.
Жертвой женской хитрости стал и другой юноша,
поверивший красавице из дружины Власты, которая
обещала ему помочь захватить Девин. Ночью по
уговору тайно впустила она его с многочисленной
дружиной в замок. Но ни юноша, ни его воины из
Девина не возвратились.
Погубило женское коварство и молодого владыку
красавца Цтирада. Всей душой ненавидела его Власта
за то, что заколол он своим мечом в схватках и боях
больше всех девушек-воительниц.
* * *
Однажды в летний день ехал Цтирад с несколькими
своими людьми полем, направляясь из деревни своего
рода к Пражскому замку. За поясами у молодого
владыки и его людей были мечи и луки, а косматые
колчаны висели через плечо. Многие держали в руках
копья. В те времена, когда на каждом шагу можно
было ожидать нападения воительниц из Девина, ехать
полем одному или безоружному было опасно.
Солнце припекало, было душно. На хлебных полях
и конопляниках не шелохнулся ни колос, ни листок.
Не легче оказалось и в лесу, куда свернула дорога.
Тень старых деревьев и темных скал, возвышающих¬
ся над глубоким ущельем, не давала прохлады. Ветер
не веял, ни одна веточка не колыхалась, и лениво
журчал ручей в чаще, прокрадываясь под скалами.
Все притихло, и вода, и деревья, и птицы. Вдруг
человеческий голос раздался в немой тишине — не то
жалоба, не то мольба о помощи.
58
Цтирад остановил коею. Все с ужасом прислуша¬
лись. Снова прозвучал голос в стороне за скалой и
затем внезапно смолк. В ту же минуту взлетел над
Цтирадом ворон и, кружа над ним, хрипло закаркал.
Но ни владыка, ни люди его не обратили внимания на
черную птицу, предвестницу беды. Поспешили на
человеческий голос. Когда обогнули скалу, все неволь¬
но приостановили коней. Удивительное зрелище пред¬
ставилось их взору.
У подножия скалы, заросшей золотистым лишай¬
ником, кустами ежевики и малины, на которых белели
цветы и краснели ягоды, зеленела лужайка, ярко
освещенная солнцем и покрытая плакун-травой и
тимьяном. На краю лужайки, неподалеку от скалы,
рос старый дуб, а под дубом полулежала девушка,
крепко привязавшая веревкой к стволу. Обессиленная
криком, она умолЕсла и печально склонила голову; ее
распущенные волосы ниспадали на плечи. На ремне у
девушки висел охотничий рог. Заслышав топот коней,
она подняла голову и снова начала звать на помощь.
Со слезами просила красавица дружинников, умоляя
сжалиться над ней, отвязать и освободить ее.
Тронутый мольбой и жалобным голосом преле¬
стной девушки, Цтирад и все остальные забыли об
осторожности. Быстро соскочил Цтирад с коня, вы¬
хватил меч и, перерезав веревки, освободил девушку.
Не подозревал юный владыка, что вчера еще донесла
Власте одна лазутчица о том, что он поедет в Праж¬
ский замок этим путем. Не знал он также и о реше¬
нии Власты погубить его при помощи этой краса¬
вицы.
Освободившись от пут, девушка горячо поблагода¬
рила Цтирада и поведала ему, что зовут ее Шарка,
родом она из Окоржина, дочь владыки, что напали на
нее в роще воительницы из Девина, связали и пово¬
локли в Девин, чтобы насильно забрать ее в девичье
войско. Довезли они ее до этого места и тут услыхали
вдалеке топот коней.
— Отпустили они меня, бросили тут, но так привя¬
зали, что не могла я даже пошевелиться. И, взгляни,
как в насмешку, повесили мне этот рог, чтобы я,
связанная, звала на помощь. А вон кувшин меду,
59
чтобы, когда захочу пить, еще больше мучилась
жаждой.
И она указала на большой кувшин с медом,
поставленный в траве у ее ног. Снова заплакала
девушка горькими слезами и стала просить, чтобы не
оставлял ее тут владыка, если уж развязал, а отвез бы
ее к отцу, пока не вернулись неистовые воительницы.
Усевшись рядом, начал Цтирад ее утешать, говоря,
что сделает все, о чем она просит. Подал он ей кувшин
и предложил подкрепиться после стольких страхов и
мучений. Девушка напилась, потом протянула кувшин
и ему. Между тем люди Цтирада спешились, привяза¬
ли коней поодаль и улеглись в прохладной тени.
Был полуденный час. Пряный запах сосны, тимь¬
яна и цветов веял с лужайки. Жаркий воздух дрожал и
струился. Все замерло; лишь лениво порхала бабочка
над залитой солнцем лужайкой. У людей Цтирада
смыкались глаза: их клонило ко сну.
А сам он тем временем с волнением слушал речи
красавицы Шарки, жадно внимая звукам ее нежного
голоса. Охотно напился он меду, когда снова подала
ему Шарка кувшин, потом стал разглядывать рог,
который сняла она с ремня, и, когда Шарка сказала:
«Хотелось бы знать, как он звучит»,—прижал его
к губам и затрубил во всю силу легких.
В мертвой тишине гулко разнесся громкий трубный
звук. Отозвался он в скалах, дремучих лесах и, слабея,
замер далеким эхом в глубине бора.
Вдруг словно буря взметнулась. Со всех сто¬
рон— за деревьями, в кустах, из чащи леса—разда¬
лись крики. Дикой ордой мчались к лужайке воору¬
женные девушки. Прежде чем люди Цтирада вскочи¬
ли, прежде чем подбежали они к лошадям и выхвати¬
ли мечи, набросились на них воительницы и стали
рубить и колоть.
Цтирад хотел было кинуться на помощь друзьям,
но не успел он найти в траве свой меч, как окружили
его девушки и, не дав ему замахнуться на них
оружием, повалили на землю и связали. Лежал он в
путах на том самом месте, где минуту назад освободил
пособницу Власты. Тщетно метался он в ярости,
тщетно проклинал женщин и призывал бесов нака-
60
затъ их за злое коварство. Шарка только смеялась.
Смеялись и все девушки. С дикой радостью гговели они
к Девину статного пленника, привязав его к коню
Шарки. А верные други его остались на лужайке, на
помятой и залитой кровью траве. Лежали они на
солнце, пронзенные менами, бездыханные, и рой мух
кружился над ними. В вышине раздавалось карканье
ворона, чьим предупреждением пренебрегли они. Кар¬
кая, сзывала вещая птица воронов на кровавый пир.
Так погибли люди Цтирада, так погиб их владыка.
А скалистое дикое ущелье, где все это сталось, и по сей
день носит имя той девушки, нто была причиной их
гибели.
# * *
Стража и дозорные принесли наутро в Вышеград
страшную весть, что неподалеку от Девина видели они
колесо, на котором растянуто тело владыки Цтирада.
Так замучили его воительницы.
По всем окрестностям, по всем отдаленным краям
разнеслась та страшная весть. Со всех сторон мчались
к Вышеграду вооруженные мужчины, разгневанные и
возмущенные девичьей жестокостью. Просили они
Пршемысла вести их на Девин, обещали ему отом¬
стить девушкам и быть ему во всем послушными.
Многие, не дожидаясь приказа, толпами ехали к
Девину, убивали девушек на дорогах, брали их в плен
и вели в Вышеград.
Рассвирепела Власта, как медведица. Высокомер¬
ная и уверенная в победе, повела она своих девушек на
Вышеград, чтобы овладеть им и перебить всех муж¬
чин. Но, прежде чем достигли они крепостных стен,
навстречу им двинулись боевым строем объятые жаж¬
дой мести мужчины.
Схватились они в кровавом бою. Власта на коне, во
главе своего войска, ворвалась в ряды неприятеля. Ее
гнали ярость и желание показать подругам пример.
Думала она, что стремительно помчатся за ней все
девушки. Но не поспели они за Властой, не смогли так
же дерзко, как их повелительница, пробиться вперед.
Слишком поздно поняла Власта, что очутилась одна
62
среди неприятеля, в самой гуще битвы. Вокруг тесни¬
лись мужчины. Сжатая плотным кольцом, не могла
она даже поднять копье. Набросились на нее, стащили
с коня и приняли на мечи. Так погибла Власта.
Тщетно девушки пытались одолеть мужчин.
А когда увидели, что их предводительницу стащили
с коня, напал на них страх, и те, перед кем когда-то
трепетали мужчины, сами обратились в бегство. Бес¬
порядочно побежали воительницы к Девину, надеясь
найти там спасение. Много их полегло на поле боя,
много погибло во время бегства. Но даже те, кто
добрался до Девина, не ушли от гибели. Мужчины,
преследуя их по пятам, заняли мост и ворвались в
замок. И пришел тут конец женской силе и удали! Уж
и мечи побросали, и слезы полились рекой, и опять
признали мужей и братьев, и падали перед ними на
колени, ломая жалобно руки и вкрадчиво моля о
пощаде...
Но мужчины мстили за Цтирада и за всех убитых и
хитростью загубленных друзей. Жестока была их
месть, не пощадили ни одной воительницы. Из окон, с
крепостных стен бросали они их прекрасные тела.
А когда уничтожили все войско, сожгли Девин дотла,
а пепел развеяли по ветру.
Так кончилась девичья война.
И настали опять, как в старину, мир и тишина;
единовластно правил князь Пршемысл страной, и
женщины больше не противились ему.
О КРШЕСОМЫСЛЕ И ГОРИМИРЕ
В глубокой старости уснул Пршемысл вечным
сном, и душа его отлетела к предкам.
После него унаследовал правление Неза-
мысл. И когдэ отправился он в мир иной, как это
суждено всем людям, занял княжеский престол
Мната.
Когда же исполнились и его дни, взял власть Воен.
После его смерти правил Внислав, и, когда закрыл он
навеки глаза, собралось всенародное вече у священ¬
ной Езерки и провозгласило князем Кршесомысла.
И совершили люди у прозрачного родника огненное
жертвоприношение, а самый уважаемый из старей¬
шин возложил на голову Кршесомыслу шапку Прше¬
мысл а.
— Да живет наш князь Кршесомысл! Да просла¬
вит он нашу землю!— раздавались вокруг радостные
клики собравшихся.
Все приветствовали князя, поклонились ему, а
затем проводили шумной толпой в Вышеград. И там
торжественно возвели Кршесомысла на престол, на
котором восседала некогда праматерь его и глава рода.
Во время правления Кршесомысла стали люди
заботиться больше о добыче руды, чем о нивах сво¬
их и садах. Толпы людей отправлялись на поиски
металлов, скрытых в недрах земли; а по берегам
рек и ручьев, промывая песок, добывали они в изо¬
билии золото. Много золота находили на юге страны.
Памятуя пророчества своей праматери, послал
князь рудокопов на гору Иловую и Бржезовую, бога¬
тую серебряной рудой.
Со всех сторон потянулись туда люди, каждый
хотел скорее разбогатеть. Родные селения были поки¬
нуты. Никто не трудился на полях, земля одичала
и запустела, сорные травы буйно разрослись там, где
некогда в густой зреющей ржи кричали перепела.
Все больше золота и серебра добывали люди, а
нивы оставались невозделанными.
На рудниках не хватало хлеба, и пришлось рудоко¬
пам и золотоискателям посылать за ним в пражский
край.
Негодовали и возмущались старейшины родов и
владыки, глядя на то, что делается в стране; говорили
они, что рудники несут гибель хлебородным полям,
что из-за металла драгоценного скоро опустеют дерев¬
ни и не будет больше ни доброго согласия, ни порядка.
И решили они пойти прямо к князю в Вышеград; во
главе их был Горимир, владыка Неуметельский. Долго
увещевали они Кршесомысла ценить хлеб больше,
чем серебро, просили его повелеть разогнать рудоко¬
пов. Но князь, ослепленный блеском металлов, не
внял их речам, и раздосадованные владыки ушли,
ничего не добившись.
Возмутились рудокопы, прослышав о том, и реши¬
ли, что владыки замышляют их погубить. Со всех
рудников сбежались они к своим избам и лачугам.
И когда их посланец рассказал, какие речи говорили
владыки в Вышеграде, что советовали они князю,
особливо Горимир Неуметельский, зашумели рудоко¬
пы, как осы, потревоженные в своем гнезде.
3. А. Ирасек
65
Гневно кричали они, грозили Горимиру местью.
Крови его жаждали тотчас, немедленно. Кто-то на¬
смешливо заявил, что уж если он так заботится о
хлебе, так пусть наестся его досыта — напихать ему
хлеба в рот, авось подавится.
Эти слова всем понравились. Как свора гончих за
оленем, бросились они в селение Неуметельское.
Осенним вечером бежали рудокопы полями и паш¬
нями, чернеющими в быстро сгущавшихся сумерках,
к селению Неуметельскому.
Была уже ночь, когда завидели они соломенные
крыши хат, темнеющие между деревьями, высокие
скирды у амбаров и небольшой замок, обнесенный
высоким валом. Рудокопы замедлили шаг и, примол¬
кнув, подобно хищному, коварному зверю, стали
подкрадываться к ограде.
Но какой-то добрый человек, прослышав о том, что
замышляют рудокопы, опередил их, и едва успел он
разбудить владыку, как раздались во тьме угрожа¬
ющие крики. Уже не было времени подготовиться к
защите. Толпа рудокопов подступала к замку, и шум
ее усиливался с каждой минутой. Ничего не остава¬
лось, как спасаться бегством.
Бросился Горимир в конюшню, где стоял его
любимый конь Шемик. Быстро вывел его, оседлал и,
шепнув на ухо тихое словечко, вылетел через воро¬
та в поле. Увидев его, рудокопы закричали и кину¬
лись в погоню. Уж слышит Горимир за спиной то¬
пот коней. Подбодрил он Шемика, и верный конь по¬
несся бешеным галопом: грива его развевалась на ве¬
тру, а из-под копыт летели комья земли и сыпались
во тьму искры.
Словно крыло птицы, вздымалась впереди белая
одежда всадника и манила за собой преследователей.
Но недолго так было. Не угнались враги за Шемиком;
умчался он, как вихрь, и исчез во тьме осенней ночи.
Только достигнув опушки леса, заросшей диким
вереском, остановил коня искусный ездок.
Они были спасены. Но вот оглянулся владыка, и
охватила его злость и сожаление. Он увидел пожар:
горела его деревня. Красное зарево освещало темное
небо все ярче и ярче и ширилось с каждой минутой.
66
«Все сгорит,— ггодумал в отчаянии Гори-
мир.— Строения, зумна, полные хлеба, стога, весь
урожай, весь наш труд!»
И, погрозив в сторону пожара стиснутым кулаком,
он поклялся:
— Пусть я почернею, как уголь, пусть поразят
меня моим собственным мечом, если не отомщу за все,
если не отплачу им с лихвой!
# * $
Неуметельская деревня была уничтожена.
Что не погибло в огне, то забрали рудокопы.
С богатой добычей возвратились они: пригнали скот,
на неуметельских конях и запряженных в них телегах
привезли снопы из Горимировых стогов и, опьянен¬
ные радостью, в пути и дома восклицали:
— Голода боялся — пусть-ка теперь посидит голод¬
ный!
Долго шумели и ликовали рудокопы. А в выжжен¬
ном селении все было пустынно и тихо. Дымилось
пожарище, и осенний ветер далеко разносил его едкий
запах...
Не минуло и двух дней, как собрал Горимир всех
воинов своего рода, а к ним присоединились и добрые
соседи, напуганные поступком рудокопов.
И как только стемнело, выступили они в полном
вооружении, а впереди ехал Горимир на своем верном
Шемике.
В Бржезовских рудниках и не помышляли об
опасности. Рудокопы были уверены, что Горимир
скитается по краю в одиночестве и, лишенный дружи¬
ны, ни на что не отважится. Спокойно и беспечно
улеглись они спать, не позаботившись даже о страже.
И вот поздно ночью разбудил рудокопов удушли¬
вый дым и вспыхнувшее ослепительно красное си¬
яние. Это занялись крыши у них над головами.
В испуге кинулись они вон, таща с собой имущество
и орудия, хватая детей.
Тут-то и обрушились на рудокопов Горимировы
люди: они рубили их мечами и кололи копьями. А сам
владыка верхом на белом коне носился с мечом в руке
67
то между хатами, то на рудниках, у шахт, громко
приказывая разрушать к уничтожать все без разбора.
Как ночные -чудища, метались его разъяренные
люди, ломали избы и орудия, заваливали шахты
огромными камнями, разрушая все, что создали гор¬
няки своим усердным трудом.
Раньше чем занялся день, враг был далеко, он
исчез в утреннем мглистом сумраке. У Неуметель
разошлись Горимировы люди. Но владыка поспешил
дальше. Шемик, будто вдохнули в него чудесную силу,
как ветер, понесся в княжий замок; и, когда солнце
взошло, достиг Горимир, сам не знавший усталости, на
своем неутомимом белом коне Вышеградских ворот.
На другой день дошли до князя Кршесомысла
вести о том, что сталось у Бржезовой горы. Прибежала
толпа рудокопов в Вышеград; все в один голос расска¬
зывали об ужасах минувшей ночи и, распаленные
гневом, обвинили Горимира в том злодеянии.
Горимир запирался, ссылаясь на то, что еще на
рассвете той ночи приехал в Вышеград. Жалко было
Кршесомыслу серебряных рудников, и повелел он
заключить Горимира в темницу. Оттуда его вывели
лишь тогда, когда по княжескому зову собрались
кметы и владыки на суд.
Одиноко стоял Горимир перед судьями, а против
него толпа разъяренных рудокопов, настойчиво тре¬
бующих сжечь его заживо. Рудокопам благоволил
князь, Горимиру—владыки. Усердно просили они
Кршесомысла сохранить ему жизнь. Но голос рудоко¬
пов больше значил для князя, и присудил он Горими¬
ра к смерти.
Одно лишь снисхождение сделал Кршесомысл
в угоду владыкам: не сгореть на костре должен был
Горимир, а погибнуть от собственного меча.
Выслушав то решение, сказал Горимйр князю:
— Преславный князь, осужден я твоим судом,
и надлежит мне умереть; лишь об одном прошу тебя,
позволь мне перед смертью сесть на моего любимого
коня и проехаться на нем немножко. А после учини со
мной по своей воле!
— Хорошо!—согласился князь.—Но ведь нет
у Шемика крыльев, и не поможет он тебе!—и, засмеяв¬
шись, приказал запереть ворота.
68
Горимира не смутила насмешка Кршесомысла;
радостный, поспешил он в конюшню к своему Шеми-
ку. А подбежав, обнял его за шею, прижал лицо к
гриве и стал друга гладить, говорить с ним тихим
голосом, а тот радостно ржал и так сильно бил
передним копытом, нто половицы гудели.
И залюбовались все—князь с кметами и владыка¬
ми, стоявшие на балконе, рудокопы, стражники и
прочий люд, находившийся внизу во дворе, когда
вывел из конюшни Горимир под уздцы своего Шемика.
И впрямь красив и строен был конь: белый, в яблоках,
с широкой шеей, длинной гривой, густым хвостом, на
стройных, как у оленя, ногах с маленькими копытами.
Глаза его метали искры, и, встряхивая буйной голо¬
вой, раздувал он розоватые ноздри.
Перебирая ногами, Шемик загарцевал на месте, и,
как только вскочил на него Горимир, начал он
кружиться и вертеть головой во все стороны. Свистнул
Горимир в радости, что сидит опять на любимом
коне,— Шемик встал на дыбы, и его звонкое ржанье
понеслось но широкому двору. Пустился он вскачь
вдоль ограды; Горимир свистнул другой раз, и прыг¬
нул Шемик от одних ворот до других. У самого вала
засвистел Горимир в третий раз и воскликнул:
— Ну, прыгай, Шемик!
Стиснув коленями бока коня, нагнулся он к разве¬
вающейся гриве. И проговорил тут Шемик человече¬
ским голосом:
— Держись, господин!
Одним прыжком взлетел он на насыпь, другим
огромным прыжком перемахнул через бревенчатую
стену.
Все вокруг окаменели от изумления.
Всадник на белом коне мелькнул над стеной,
взвился в воздухе, как птица, только грива коня да
волосы Горимира рванулись на ветру, и разом все
пропало, исчезло...
Крик удивления и ужаса вырвался у собравшего¬
ся в замке народа. Все бросились на вал посмотреть,
куда скатился отчаянный ездок, где, разбившись на¬
смерть, лежит он, залитый кровью, вместе со своим
Шемиком.
69
А когда глянули со стен и вышек, все, к рудокопы и
земаны, оцепенели от неожиданности, а затем закри¬
чали— одни от злости, другие от радости: по равни¬
не к Радотину летел, как вихрь, Шемик, унося Го-
римира.
Не успел скрыться ездок с глаз, как начали
владыки усиленно просить за него Кршесомысла;
видя такое чудо, и приближенные князя присоедини¬
лись к ним.
И внял Кршесомысл их просьбам.
Тотчас послал он в Неуметели сказать Горимиру,
чтобы без страха возвращался он в Выше град: все
ему прощено. Приехал Горимир на следующий день,
только не на Шемике, а на другом коне, и покорился
князю.
Когда же спросил его князь, где Шемик, владыка
печально ответил:
— Стоит он у меня в конюшне невеселый, ибо тем
смелым прыжком причинил себе большой вред.
Не находил Горимир себе покоя в Вышеграде. Ни
благосклонность князя, ни расположение его прибли¬
женных не могли его удержать. Мысли Горимира
неслись к верному Шемику. Улучив подходящее вре¬
мя, поклонился он князю и его приближенным, испро¬
сил разрешение и помчался без отдыха, не щадя коня,
в свою деревню, которую после разгрома вновь от¬
страивали разбежавшиеся было его люди.
Прискакав в Неуметели, бросился Горимир прямо
к своему любимому коню. Лежа на соломе и уже не
имея сил подняться на ноги, объявил Шемик своему
господину, что пришла его смерть. И попросил конь,
чтобы, когда он умрет, не отдавал его Горимир на
съедение хищным птицам и зверям, а приказал бы
похоронить перед воротами своего замка.
Опечаленный Горимир обещал все исполнить
и простился с Шемиком, проливая горькие слезы.
А когда умер его любимый конь, сделал все, как он
просил.
Зарыл его Горимир неподалеку от замка, и поныне
показывают в Неуметелях обозначенное камнем ме¬
сто, где лежит верный Шемик.
70
ЛУЧАНСКАЯ ВОЙНА
Когда князь Кршесомысл отошел в вечность, на
вышеградский престол был возведен Неклан.
Мудро и мирно правил он чешским племенем.
С литомержцами и леМузами жил Неклан в любви и
согласии, и уважали их воеводы его слово и волю. Но с
северной и западной стороны имел князь злого сосе¬
да— воеводу Властислава, правившего племенем гор¬
дых лучан, чьи земли лежали по реке Огре и верховь¬
ям реки Мжи. Миролюбив и благоразумен был князь
Неклан, Властислав же—свиреп и надменен. И если
боялся войны князь Неклан,— Властислав только и
думал о ней. Не признавал он ни добрососедских
отношений, ни права, ни справедливости и кровь
проливал без всякого милосердия.
Жестоко притеснял Властислав соседние племена.
Не раз со своей дикой дружиной совершал он набеги
на лемузов, литомержцев и чехов, собирая дань с их
земель; брал по белке и по черной кунице с сохи; кто
сопротивлялся, заставлял платить дань и за себя, и за
убитых. Кроме дани, брал н людей в плен, чаще всего
женщин и детей, и продавал их в рабство. Столь¬
ко пленников имел Власгислав, что сбывал их
франкским купцам и бородатым евреям, скупающим
рабов и рабынь по дешевой цене.
Еще свирепее, чем раньше, обрушился он на
многострадальные чешские земли в свой последний
набег. Там, где появлялись лучане, полыхали пожары.
Горели избы, замки, амбары, конюшни, и не было
такого селения, которого бы не тронул огонь. Все
пылало вокруг; вражеский меч разил людей, непри¬
ятель угонял с собой целые стада. Люди бежали из
деревень в замки, за валы и крепостные стены, но и
там не находили спасения.
Не устоял против силы Властислава пограничный
замок Држевич; пал Сланый; Будеч сгорел дотла.
И хлынули лучане, словно поток, прорвавший плоти¬
ну, по широкой равнине к Левому Градцу, лежащему
близ священного места Жалова, там, где мрачный
Рживнач высится над Влтавой.
Осадили лучане Левый Градец—оттуда собирались
они идти на Пражский замок—и не давали никому ни
выйти из него, ни подвезти к нему пищу. Долго
длилась осада Левого Градца, и великий голод начался
там. Весь скот перерезали. Дорога была каждая горсть
муки, каждая кость.
Тоскливо глядели с валов и вышек осажденные:
взоры их неустанно обращались в сторону «великого
пути», что вел из Левого Градца через Унетице, близ
Лысолай, через деревню Голишовице на Летненскую
равнину к Пражскому замку, где жил князь Неклан.
Нетерпеливо ждали они войско, несущее им избав¬
ление.
Но тщетны были ожидания. Не приходила помощь
из Пражского замка, и «великий путь» оставался
безлюдным и пустынным.
И тут осажденные в Левом Градце, отчаявшиеся,
изнуренные голодом, со впалыми щеками и лихора¬
дочно блестящими глазами, собрались было сложить
оружие. «Обречены мы на голодную смерть,— говори¬
ли они,— ибо помощь к нам не идет. Сдадимся лучше
72
лучанам: пусть делают, что хотят,—либо убьют нас,
либо накормят».
Но едва решили они сдаться, как увидели, что
лучане все вдруг поднялись с места и отступили, сняв
осаду. Дошла до лучан грозная весть, что лемузы,
литомержцы, а также и дечане идут чехам на помощь
и собираются ударить осадившим Левый Градец в тыл
и фланг.
Разгневался Властислав и поклялся страшной
клятвой:
— Пусть не будет мне помощи от Перуна, пусть
я стану на всю жизнь рабом, но не уступлю дечанам,
лемузам и литомержцам.
И еще он поклялся покорить чешское племя и
повесить свой щит в знак победы на воротах Пражско¬
го замка.
А все же пришлось Властиславу отступить от
Левого Градца, чтобы не очутиться, подобно зерну,
между двух жерновов.
Начал он месть свою с литомержцев: на их земле
между двух гор — Медвежьей и Пршипетью — был
построен им сильно укрепленный замок. Замок назвал
Властислав своим именем и за то, что литомержцы
помогали чехам, послал туда для их устрашения
сильных, жестоких мужей.
Испугались и лемузы с дечанами. Запросили они
пощады, обещая оставить чехов одних и платить
Властиславу постоянную дань. Сильно опечалился,
проведав о том, пражский князь. Слабый духом, не
осмелился он идти против Властислава без союзников
и решил, что лучше уступить, чем довести дело до
войны.
Выбрал он послов из владык, что должны были
договориться о мире и добром согласии с воеводой, и
поручил им отвезти Властиславу богатые дары: не¬
сколько мешков чистого золота, два кованых шлема,
красивые щиты и десять отборных, чистокровных
коней.
Сидя на высоком, резном, расписном троне из
дерева, в дорогой собольей шапке с пером цапли, в
богатом плаще из чужеземной ткани, падающем тяже¬
лыми складками, с огромными застежками на пле-
73
чах,—надменно смотрел Властислав прищуренными
глазами на послов. Гордо принял он их и гордо
ответил, когда объявили послы желание своего госпо¬
дина:
— Слышал я, чего просит ваш князь. Видел я и
дары, что он мне прислал. Неразумно ваш князь
поступил. Не послал он мне ни всего золота, что имеет,
ни всех коней, ни всего своего богатства. То, что я
вижу,— всего-навсего приманка. Возьмите же свои
дары и скажите вашему князю, что я ему благодарен
за них, и пусть он все это хорошо сохранит и сбережет.
Приду я к нему за всем его добром и заберу то, что
сейчас возвращаю. А вы убирайтесь, покуда целы.
Смотрите, чтоб вместо даров не оставили у нас свои
головы!
Испугались владыки и тут же пустились в обрат¬
ный путь, желая поскорее оставить Лучанскую землю.
Когда послы возвратились и объявили о всем в
Пражском замке, побледнел князь Неклан и не мог
утаить страха, услышав, как похваляется Властислав
в великой гордыне владеть всей Чешской землей, как
своей.
* * *
Сказав эти горделивые слова пражским послам,
тотчас приказал Властислав объявить по всем пяти
жупам Лучанской земли, чтобы каждый готовился
к войне.
На быстрых конях мчалась дружина и впереди
всех гонец. Один меч висел у него на поясе, а другой,
воеводский, железный, в кожаных ножнах, держал он
перед собой острием кверху; у одного из его спутников,
что ехал с ним рядом, на поясе висел аркан, сплетен¬
ный из лыка.
Вихрем пролетали вооруженные всадники по рав¬
нинам и долинам, по полям и лесам (а было это
весенней порой, когда хлеб начинает колоситься), от
деревни к деревне, от рода к роду: мчались они и на
рассвете, и среди бела дня, а часто и темною ночью.
Прискакав на деревенскую площадь, гонец тотчас
созывал старейшин и всех воинов рода: юношей и
74
мужчин. А когда те сбегались, он вынимал из ножен
воеводский меч и, взмахнув им перед собой, объявлял
воеводскую волю:
— Пусть каждый, кто ростом превышает тот меч,
без промедления снаряжается на войну, пусть возьмет
щит и оружие и спешит к воеводскому замку, где
собирается рать против чехов.
Затем спутник гонца отвязывал аркан от пояса,
поднимал его над головой, а гонец, указав на лыковую
петлю, грозил гневом воеводы и объявлял, что каж¬
дый, кто к сроку не выйдет на брань, будет такою
петлею удавлен; пусть про то ведают все и не просят
потом у воеводы пощады.
— Пусть каждый, имеющий сокол а - сыр о яд ца,
кречета, ястреба либо сарыча, возьмет их с собой на
ратное дело,— снова кричал гонец,—пусть не посмеет
никто укрыть тех хищников дома. А того, кто ослуша¬
ется, кто не явится к воеводе, ожидает кара: отрубят
ему голову этим мечом.
И гонец опять взмахивал воеводским мечом так,
что тот блестел и играл на солнце.
Затем мерили тем мечом юношей и мужчин, соб¬
ранных со всего рода, мерили всех до одного и делали
зарубки на палках, чтобы можно было доложить
воевбде, сколько воинов даст каждый род, сколько их
явится на поле боя.
Вскакивали гонцы на коней и, пришпорив их,
мчались к соседнему роду, все дальше и дальше.
Впереди гонцов летела крылатая весть, и повсюду с
трепетом ждали грозный меч воеводы. Пастухи со
страхом глядели вслед неистовым всадникам; в дерев¬
нях шумно приветствовали их мужчины и пугливо
кланялись женщины. Всюду приносили они с собой
смятение и тревогу, а женщинам и девушкам — заботы
и горе.
Так ехали гонцы от воеводского замка по Лукам,
прекрасной первой жупе. Вокруг на плодородной
равнине расстилались благодатные нивы и обширные
луга, похожие на ковры из цветов, пестрели среди
буйной зелени золотистые и розовые полосы, и снова
тянулись нивы, луга и сады, затопленные лучами
весеннего солнца.
75
Промчавшись с мечом по полям к лугам первой
жупы, объехав все деревни ее, отправились гонцы на
юг, во вторую жупу, лежащую но берегам стремитель¬
ной реки Броницы.
Призвав к оружию эти края, они повернули на
север, за Огру, туда, где вдали тянулась синеющая
гряда Крушных гор. Там поехали они землями
третьей жупы, берегами реки Узкой, и на правом ее
'берегу, и на левом — всюду сзывали мужчин, мечом
измеряли их и по зарубкам вели точный счет.
Отсюда поспешили гонцы на запад, в четвертую
жупу, в края, лежащие по течению Гутной.
И пронесся грозный клич войны вдоль той реки,
достиг он и узкой долины Огры, прогремел в глубоком
ущелье среди отрогов и скал, где гулко шумели ее
пороги.
Стремительно и неудержимо, подобно весенней
грозе, полетел клич войны к дальним горам, к вер¬
ховьям Мжи, где в хвойных лесах, между холмами и
по ту сторону торфяных болот и необъятных топей
прятались деревни Хлумчанска, пятой жупы Л учан¬
ской земли. Только услышали там приказ воеводы,
только сверкнул гонец воеводским мечом, поднялись
все как один в буйной радости, никто и не глядел на
меру меча, никто не желал мериться: сказали, что
пойдет и стар, и млад.
Стали готовиться к войне смуглые люди дикого
залесья, без сожаления покидая родные поля и леса:
сильные загрубелые руки взялись за топоры, за
тяжелые молоты и большие щиты, толсто окованные
железом и туго обтянутые почерневшими кожами,
снимали с насестов соколов-сыроядцев, кречетов,
ястребов и брали на ремни своры свирепых собак
волчьей породы, приученных к запаху крови и борьбе
с лютыми хищниками дремучих лесов.
* * *
В самой глуши Хлумчанска, между горами, за
обширным болотом, заросшим осокой и красно-бу¬
рым мхом, близ высокого леса, среди лип и кленов
стояла небольшая деревня с почерневшим тыном и
76
темными бревенчатыми робами. На слежавшейся со¬
ломе крыши разрастались зеленый мох и трава.
Исстари поселился тут немногочисленный род жа-
ланов. Правил им в то время молодок и статный муж
по имени Страба. Ни сестер, ни братьев у него не было,
имел он лишь жену, да и та была из племени чехов.
Полонил ее Страба в последний набег на чешские
земли, когда осаждали лучане Левый Градец.
Пленница чешка так ему понравилась, так овла¬
дела она его сердцем и опутала чарами, что он ей
сказал:
— Ты моя пленница и раба, но хочу я, чтобы ты
стала мне женой.
Покорилась пленница его воле, но не было спокой¬
но сердце ее. Томительна казалась ей жизнь в отдален¬
ном селении; не покидала ее тоска по родине,
и горько ей становилось, когда вспоминала она об
ужасах и страданиях, принесенных лучанами на
Чешскую землю. Глубоко затаила она печаль и нена¬
висть, но муж не подозревал ничего. Знала о том лишь
мачеха Страбы, оставшаяся вдовой после смерти его
отца,— высокая женщина с мрачным лицом и серыми
суровыми глазами, не молодая уже, но и не старая.
Ведьмой называли ее. Были ей известны все тайны
волхвования и ворожбы.
Как пришел приказ воеводы в уединенную деревню
жаланов, стал собираться Страба на войну. Снял со
стены щит, шлем из бычьей кожи с железным обру¬
чем, наточил меч, приготовил стрелы, натянул новую
тетиву на тугой лук, привязал молот к седлу и выбрал
в конюшне лучшего коня. Был тот конь невелик и
невзрачен, шерсть на нем не лежала гладко, не
лоснилась, скорее висела сосульками; но был он
быстр, как стриж, вынослив и не боялся любой
погоды, переносил легко и холод, и зной, голод и
жажду.
Молодая жена молча помогала Страбе собираться:
принесла ему войлок и плащ, кожаные наколенники,
гибкие ремни, еду в сумке — хлеб и сыр, чтобы было у
него что поесть в далекой дороге до воеводского замка.
Накануне отъезда мачеха украдкой сказала
Страбе:
77
— Приход к вечером б ущелье, но смотри не говори
о том никому.
Послушался Страба мачехи и, когда наступили
сумерки, направился в ущелье. Путь его к лесу лежал
вдоль широкого торфяного болота, уже подернутого
темнотой. Там и сям чернели в нем низкорослые ольхи
и болотный кустарник, а в черных зарослях осоки
светилась отблеском неба вода. Казалось, что все
вокруг пылает; дул сильный ветер, и глухой шум леса
доносился к сумрачному болоту. Бще сильнее выл и
свистел ветер в диком ущелье. По сторонам ущелья
среди чахлой травы беспорядочно громоздились ска¬
лы. Выше, над ними и в их расселинах, кое-где росли
высокие деревья—липы, дубы и старые ясени. Их
развесистые кроны были полны кустами омелы,
сквозь которые осенью и зимой чернели оголенные
ветви.
В том мрачном ущелье, на скале, под дубом, сидела
у пылающего костра мачеха Страбы. Волосы у нее
были распущены, на лбу, щеках и подбородке белела
полоска покрывала.
Как увидела она пасынка, бросила в огонь волшеб¬
ные коренья и произнесла могущественное заклина¬
ние:
— Тьма впереди, тьма позади! Пусть, кроме бесов
одних, нас никто не увидит!
Едва договорила она, как ущелье стало наполнять¬
ся белесым туманом. Стелился он понизу, поднимался
клубами вверх, полз по скатам, вился над обрывом,
окутывал кроны беспокойно шумящих деревьев; а
когда подошел Страба к костру, заволокла белесая
мгла все ущелье так сильно, что деревья казались
лишь тенями. Костер снова разгорелся. Ярко осве¬
щенная его пламенем, стояла мачеха, уставив на
Страбу свои серые глаза. И сказала она ему:
— Ты не сын мне, но твой отец был моим мужем.
И потому позвала я тебя, чтобы дать тебе добрый
совет. Запомни: слова мои никто другой не должен
услышать. Знай, что напрасно все мое колдовство.
Ворожба чешских колдуний сильнее моей. Своими
чарами они нас одолели. И как победили они наших
колдуний, так будете побеждены и вы, воины. Вижу
78
вашу беду и несчастье. Ах, горе, горе вам бедным!
Проводят вас боги на битву, а потом обратят лицо свое
к вашим врагам. До поля битвы доскачете, а оттуда уж
не вернетесь. Победят чехи л у чан. И воевода там
ляжет, и все его войско. Только тебя минует смерть,
если поступишь ты так, как я посоветую. Слушай:
когда начнется кровавая сеча, встань против того, кто
первый на тебя нападет. Ударь его копьем, но жизни
не лишай, а отрежь ему оба уха, спрячь и, вскочив на
коня, лети обратно в свою деревню. Усльпнишъ рев и
шум за собой—не оглядывайся, скачи быстрей. Так
один из всех ты можешь спастись.
Закат догорел. Почернело обширное болото.
Низкорослые ольхи казались черными призраками.
Лишь гнилая верба с облезлой корой светилась на
берегу слабым таинственным светом.
Не глядя по сторонам, шагал Страба из ущелья
домой, задумчивый и встревоженный. Вот под высо¬
кими деревьями показался его двор, погруженный во
мрак. Огни уже погасли, не видно было даже слабого
отсвета тлеющих лучин. Повсюду тьма и тишина. Но
как только вошел он в ворота, донеслось до него чье-то
пение.
Это пела его жена, пела странную, незнакомую ему
песню. Увидев выступившего из мрака Страбу, сразу
умолкла она и ничего не сказала в ответ, когда
спросил он ее, что это за песня была и почему она
пришла ей на ум.
* * *
Страх напал на пражского князя, когда он узнал,
что делается в Лучанской земле и какое Властислав
собирает против него войско. Боялся Неклан своего
злога соседа и не воспрянул духом, даже когда стало
ему известно, что все роды Чешской земли, все люди
чешского племени возмущены дерзостью лучан, что
поднялась вся страна и готовится к бою.
Уже забряцало оружие в замке и по всей Летнен-
ской равнине. Отовсюду неслось ржание боевых ко¬
ней, крики и песни воинов. А тем временем князь
Неклан, замирая от страха, прятался в самом отдален-
79
ном покое. Не мог он пересилить себя и не верил, что
может победить Властислава. Напрасно уговаривали
его приближенные. Ссылался Неклан на свои немощи,
жаловался, что бесы ослабили его тело и дух.
Когда же Честмир, его родич, высокий, красивый
молодой удалец, горько его упрекнул и сказал, что
поступает он не по-мужски, что войско уже собралось
и только его ожидает, а без предводителя падет духом,
ответил Неклан:
— Не пойду, не могу. Иди ты за меня. Возьми мое
оружие, доспехи, коня и веди войско. Пусть думают
все, что ведет их князь Неклан.
И надел Честмир княжеские доспехи, кольчугу,
железный шлем работы чужеземных мастеров, забра¬
лом закрыл лицо и шею, взял большой сверкающий
металлом щит, надел княжеский плащ, сел на Некла-
нова лихого вороного коня и выехал, сопровождаемый
знатными старейшинами, к войску на Летненскую
равнину.
При виде князя раздались клики радости и звон
оружия: поспешно строились в боевые ряды пешие и
конные воины в кожаных шлемах, косматых шапках,
с копьями и пращами в руках, с луками и колчанами,
полными оперенных стрел.
Блестели на солнце острые копья и обнаженные
мечи, мерцая, светились серьги в ушах воинов. Прине¬
ся за всех жертву богам, объехал Честмир стройные
ряды на своем вороном коне.
И как только махнул он мечом вперед и гикнул
молодецким голосом, двинулось с места чешское
воинство. Земля гудела от тяжкой поступи воинов и
топота коней; воздух дрожал от воинственных криков
и песен. Дружина за дружиной проходили перед
Честмиром: мужи чешского племени составляли дру¬
жины согласно численности и силе своего рода. Были
дружины из мужей многих родов, были из мужей
одного рода, сильного оружием и числом воинов. Над
дружинами реяли родовые знамена.
Шли Нетворжичи и Туржане, род Чьярадичей
и Драгелчичей, называемых Голоногими, шли Бехови-
чи, Угоничи и Будегостичи, Нагорубов род, род Жинян
и Божковичей, и самые храбрые, богатые и многочис-
80
ленный роды—Вршовичи, Муничи и род старого
Тепты.
И потянулось войско по «великому пути» на Лысо-
лаи и дальше, через мрачные скалы Козьего хребта.
Оставив Левый Градец справа, спешили чехи вперед,
чтобы преградить дорогу лучанам, несущим с собой
смерть и разрушение.
Дойдя до широкого Турского поля, остановил вой¬
ско Честмир, прослышав, что лучане уже приближа¬
ются. Заблаговременно укрепился он на невысоком
холме, откуда вскоре стало видно неприятельскую
рать, надвигающуюся, словно черная туча,— огром¬
ную, сильную, сильнее пражского войска. Но не
испугался военачальник пражан ее многочисленно¬
сти. Стоя на возвышенности, близ одиноко растущего
старого дуба, обратился Честмир к воинам с речью.
И было все войско уверено, что внимает слову князя
Неклана.
— Вот оно перед нами, гордое племя лучан!—мол¬
вил Честмир.— Сколько наших мужей они перебили,
сколько сожгли деревень, сколько жен и детей взяли в
полон. И снова идут они на нас с огнем и мечом! Хотят
они стереть нас с лица земли, поработить. Волей-
неволей должны мы дать лучанам отпор, чтобы
защитить наши семьи, чтобы не посрамить Чешской
земли. В битве мы найдем свое спасение, оружием
отстоим свободу. Лучше ляжем костьми, чем покроем
себя позором и обратимся в бегство. Не дрогнем и
будем стоять насмерть. Я пойду впереди всех. Если
сложу я свою голову, не падайте духом и стремитесь
вперед до победы. А когда победите врага и я паду в
бою, похороните меня на этом пригорке.
И по всем полкам понеслись воинственные крики:
— Где падет твоя голова, там и мы головы сложим!
— Победим!..
— Побьем лучан!
Тем временем привалило к Турскому полю л учан¬
ское войско: тесными рядами двигались в конном и
пешем строю хорошо вооруженные воины с крепко
окованными щитами на плечах, одетые в панцири и
льняные стеганые нагрудники. Все они были привыч¬
ны к войне; но особой воинственностью отличались
81
роды трнованов, жлутичей, радоничей, угоштян, хра-
берчей, требчкчей к диких залесских хлумчан, заку¬
танных в теплые одеяла, звериные шкуры, с косматы¬
ми шапками на головах, с грубыми копьями в руках и
тяжелыми молотами за поясом. Одни вели на привязи
своры собак — свирепых овчарок и злых волкодавов;
другие несли на руке либо на плече хищных
птиц—соколов-сыроядцев, кречетов и сарычей.
И выстроились полчища лучан на широкой равнине,
лицом к.югу, против чехов, которые своим левым
крылом заняли возвышенность, обращенную к запа¬
ду, а правым опирались на лесистый холм, что
высится над Хейновским селением.
Грозный гул, подобный громовым раскатам, несся
от лучанского войска и далеко летел по Турскому
полю — в нем сливались голоса хищных птиц, яро¬
стный лай собак, крики людей, лошадиное ржание
и звуки рогов.
Впереди лучанских полчищ ехал гордый Властис-
лав в кованом шлеме, в чешуйчатой броне, с обнажен¬
ным мечом в правой руке. Увидев, что ряды пражан
стоят незыблемым строем, остановил он свое войско и,
приподнявшись на стременах, крикнул зычным голо¬
сом, обращаясь к нему:
— Посмотрите-ка на этих жалких трусов! Они
прикрылись холмиками. Но это не спасет их, ибо они
слабее, чем мы, и к тому же малодушные. Помериться
с нами силами на равнине они не решились, боятся.
А как обрушимся мы на них, тотчас обратятся в
бегство. Мчитесь же на чехов стремительным вихрем
и бейте их, как град побивает колосья! Спускайте
собак—пусть напьются они вражеской крови; выпу¬
скайте птиц—пусть подымутся они в воздух и распу¬
гают чехов, как голубиную стаю!
Как стрелы с тугой тетивы, сорвались с привязи
разношерстные псы и с диким лаем бросились вперед.
Казалось, что бежит пестрый поток. В то же мгновение
над лучанами зашумела туча поднявшихся в воздух
хихцных птиц. Освобожденные от пут, высоко взмыли
они вверх и, смешавшись беспорядочной кучей, под¬
нимались выше и выше, крутясь, как снежный вихрь.
Слышалось хлопанье крыльев, клекот, крики и свист.
82
Тень пала на лучан от огромной: живой тучи и
понеслась дальше по равнине, полем, в сторону праж¬
ского войска. Внизу, на земле,— лай и вой бешено
мчавшихся псов; в небе—шум от несметного числа
птичьих голосов; все эти звуки смешались в многого¬
лосый, мощный гул. Лай собак и клекот птиц, приглу¬
шаемые боевыми криками лучан и громкими звуками
рога, далеко разносились по Турскому полю.
В бешеной ярости и исступлении летели по полю
жаждущие крови лучане; впереди всех, крича и
размахивая мечом, скакал воевода Властислав на
коне с развевающейся гривой. За ними и по обеим
сторонам, испуская хриплые крики, мчались толпы
воинов с налитыми кровью лицами, вытаращенными
глазами.
Вдруг, подобно тому, как отбитая молнией камен¬
ная глыба летит с горы, сокрушая и уничтожая все на
своем пути, ринулся Честмир с пригорка навстречу
лучанам. А за ним двинулось и все войско. Отряды
обгоняли друг друга, но впереди них неизменно несся
Честмир в княжеском облачении. Вот уж столкнулись,
закипел бой, колют, рубят друг друга; Честмир бьется
в самой гуще сечи, рубит направо, налево, и падают,
словно маковые головки, под его мечом головы лучан.
Вырвался из общей свалки Властислав и с быстро¬
той молнии кинулся на предводителя чехов. Вихрем
налетели они друг на друга, и в ожесточенной и
упорной схватке искры посыпались от ударов мечей.
Но вот выронил лучанский воевода повод из левой
руки, а из правой—свой меч. Обливаясь кровью,
свалился он с седла и мертвый упал под копыта коней,
на груды убитых и раненых.
Вопль ужаса, ярости лучан и радостные крики
чехов раздались над полем кровавой битвы. С новой
силой ударили пражане на врага — дрогнуло л учан¬
ское войско и начало отступать. В тот миг пал конь под
Честмир ом.
Быстро вскочил на ноги военачальник пражан и
продолжал мечом прокладывать путь вперед, ограж¬
дая себя щитом от ударов врага. Не одна стрела
завязла в его чешуйчатой броне, уже несколько копий
торчало в щите, обтянутом кожей. Все новые и новые
83
стрелы и копья: вонзались в щит, от сильных ударов
весь он дрожал. Задрожала к сильная рука отважного
героя, изнемогая под тяжестью. Крикнул Честмир
своим воинам, чтобы подали ему другой щит. И только
хотел он отбросить свой щит, как вдруг тяжелое копье
вонзилось в тело его, и пал вождь пражан на землю,
как сноп,— в руках его был меч, а на плече щит,
полный стрел и копий, воткнувшихся в него в жесто¬
кой сече.
Случилось так, как говорил Честмир перед битвой.
Погиб он, но чешские воины, разгневанные гибелью
вождя, еще стремительнее помчались вперед и рубили
врагов без пощады, пока не уничтожили лучан всех до
единого. Разлетелись хищные птицы, свирепые псы
разбежались или были перебиты, а лучанские воины
со своим воеводой все полегли на кровавом поле.
Уцелел один Страба, как и предсказала в ущелье
мачеха.
Сокрушена была гордыня лучан, и сломлена их
сила. Ликовали пражане, но радостные клики их
смолкли, когда увидели они своего мертвого вождя.
В полном вооружении, со щитом, проткнутым множе¬
ством копий, понесли его на холм, где пожелал он быть
похороненным. И когда сняли с него шлем и забрало,
вырвался у всех крик горести, ибо узнали пражане,
что предводителем их был храбрый Честмир, принес¬
ший себя в жертву ради спасения родины.
На холме под старым дубом вырыли Честмиру
могилу и в ночь после битвы сожгли и похоронили его;
насыпали над могилой высокий курган, и справило
войско тризну по своем павшем вожде.
Наварили много меду и, сидя на кургане, пили,
вспоминая погибшего вождя. Приехал из Пражского
замка Неклан и плакал над прахом Честмира.
А когда справили тризну и выпили мед, поднялось
пражское войско и двинулось дальше в Лучанскую
землю.
* * *
На своем невзрачном, но быстром коне мчался
Страба прочь от жестокой сечи. Еще в крови был
конец его копья, которым ударил он в начале боя
85
первого чеха, что напал па него. Больше он в бой не
всгупал. Отрезав нападавшему уши, вскочил на коня
Страба и, не обращая внимания на шум, крик и
трубные звуки, помчался прочь так стремительно,
словно за ним гнались призраки.
Целый день, до самого вечера, скакал он, ночью
едва дал коню передохнуть и опять поспешил в
X лумч а некий край. Ехал он по полям и долинам,
а деревни и всякое жилье объезжал, чтобы никто не
видел, как бежит Страба с поля сражения. Прошел
еще один день, прошла и ночь, и на рассвете третьего
дня доскакал он на измученном коне, сам измученный,
в уединенное селение своего рода.
Еще спала во мраке деревня и смутно просвечивала
через темные старые липы беловатая полоса на
востоке. Въезжая во двор, Страба увидел женщин,
выходивших из его дома. Испугались они, заметив
хозяина, и печально сказали:
— Не в добрый час ты вернулся.
Соскочил Страба с коня и бросился в избу, в
которой еще не рассеялся утренний сумрак. На лавке
у окна лежало что-то под белым покровом, по очерта¬
ниям судя, окоченевшее мертвое тело. Окно было
открыто настежь, чтобы душа могла вольно вылететь
вон. Подойдя к лавке, сорвал Страба покров. В слабом
свете занимавшегося дня, мерцавшем в открытом
окне, увидел он посиневшее лицо своей молодой жены.
Глаза ее были закрыты, волосы распущены, а в груди
зияла рана с запекшейся кровью. Глубокая рана...
Оцепенел Страба, сам себе не поверил. Вдруг,
словно призрак, встала за ним мачеха в белом покры¬
вале, пристально и строго смотрела она своими серы¬
ми глазами на мертвую.
— Откинь ей волосы!—сказала она мрачно.
Взволнованный страшным предчувствием, отки¬
нул Страба густые прекрасные волосы своей молодой
жены с правого виска. Откинул волосы — и увидел там
кровавую рану. Поспешно откинул он волосы с левого
виска — и опять увидел кровавую рану.
Онемев от ужаса, весь дрожа, торопливо открыл
Страба сумку и выхватил из нее отрубленные уши с
окровавленными серьгами. Да, это были уши его
86
жены, он узнал их. Понял Страба, кто был тот враг,
что напал на него в бою и хотел его зарубить, понял
Страба, что убил свою жену. И вспомнилось ему, как
задумчива была жена перед его отъездом, какую
странную песню пела она.
— Ты это знала еще тогда! —вскричал он, глядя на
мачеху.
— Но ты бы мне все равно не поверил. Ты попался
в ее сети. А она была чешка и ненавидела нас. Иди,
принеси в ущелье жертву богам.
И Страба, приказав, чтобы мертвое тело вынесли за
ограду деревни, удрученный горем, словно во власти
тяжелого сна, пошел к мрачному ущелью вслед за
своей мачехой.
ДУРИНК И НЕКЛАН
Словно тяжелая, мрачная тень, пала печаль на
Л учанскую землю. В каждом роде, в каждом
селении оплакивали павших в бою близких.
Горько рыдая, проклинали лучане Турское поле, где
полегли самые сильные, самые смелые из лучанских
мужей. Тяжела была мысль, что нет уж их больше в
живых, что тела их не преданы, как подобает, сож¬
жению, а остались на поле битвы на растерзание
хищникам.
К горю присоединился страх. Пронеслась молнией
весть, что чехи идут на Лучанскую землю и уже
перешли ее границы. Ужас охватывал лучан. Люди
бежали в глубь страны, к замкам, в леса и с трепетом
передавали друг другу, что собрались чехи мстить
всему племени.
Не напрасны были те слова, и не страх один был их
причиной. О том говорили видимые днем черные
столбы дыма и тучи над пожарами; ночью небосвод
озаряло зловещее зарево. Горели селения, гибли в
бушующем пламени поля с богатым урожаем, и ветер
далеко вокруг разносил дым и едкий запах пожарищ.
И не от кого было ждать защиты, ибо осталось
навеки на Турском поле все лучанское воинство.
Неприятель быстро продвигался и захватывал жу¬
пу за жупой. Повсюду лучане униженно просили о
милости и сдавались пражскому князю. По приказу
Неклана были разрушены и преданы огню лунанские
замки — и прежде всего замок Властислава и иные,
а также его крепость в Луках, над рекой Отрою.
Властиславова сына нигде не нашли. Но услужли¬
вые люди сказали Не клану, что он спрятан в хижине
бедной старухи, на том берегу реки среди скал. Послал
туда Неклан своих воинов, и через два дня предстал
перед ним крошка-сир о та, единственный сын Вла¬
стислава. Шелковистые золотые волосы мальчика
завивались кудрями; еще не коснулись их острые
ножницы. Прелестный пятилетний ребенок, не созна¬
вая несчастья и опасности, в которой находится, встал
перед врагом своего отца, просто душно взглянул на
него своими ясными глазами и поклонился, как тому
был научен.
И сжалился князь Неклан над милым ребенком,
над его юностью и горькой долей. Ни волоска не
тронул его, даже не увел в плен. Оставил его Неклан на
родине, в крае Л учанском, и приказал построить ему
замок, чтобы сын воеводы имел достойное жилище.
Назвали тот замок Драгуш. Прочным он не был;
намеренно повелел Неклан построить его на открытом
месте, чтобы не мог тот замок стать оплотом лучанам,
если бы вздумали они возмутиться и выйти из повино¬
вения.
Возвратился Неклан в Чехию и въехал в свой
Пражский замок со славой и богатой добычей. Обиль¬
ные принес он жертвы богам в благодарность за то,
что даровали они чехам победу; тот враг, о котором со
страхом думал он утром, пробуждаясь ото сна, днем и
вечером, укладываясь спать на мягкое ложе, враг,
который еще недавно нарушал его сон и покой, как
кошмар, был уничтожен. Покорено было гордое племя
лучан, а будущий наследник Властислава, малолетний
89
Збислав, жил тихо и; уединенна в замке Дра1уше.
Населился с мальчиком его воспитатель, чужеземец,
по имени Дур инк,— при жизни Власти слава он поль¬
зовался княжеским доверием.
Положился на Дуринка и князь Не клан: вверил
ему и 3бислава, и замок Драгуш.
Минуло лето, прошла осень, настала зима —первая
зима после Турской битвы, после смерти Властислава.
Дни укорачивались, становились все темней и мрач¬
ней. И с каждым днем мрачнели мысли Дуринка.
Тревожно ходил он по замку, нигде не находил покоя.
Неотступно, как тень, преследовала его черная
мысль. Честолюбие и алчность породили ее. Неустан¬
но шептал ему внутренний голос:
«Убей, убей ребенка! Неклан, верно, ночи не спит,
думая о том, что сын Властислава живет на белом
свете. Погуби мальчика—тем успокоишь ты князя, и
щедро наградит он тебя. Этот замок, которым ты
управляешь за мальчика, и все угодья вокруг замка
будут твоими. Станешь хозяином и владыкой, а не
управителем, не холопом. Неоценимую услугу ока¬
жешь ты пражскому князю, если избавишь его на¬
всегда от ребенка».
Так нашептывал ему бес; мучила его эта алчная
мысль непрестанно, и не мог он ее отогнать. Снова и
снова возвращалась она, лишь только оставался
Дуринк в одиночестве. Но бывало, что и, сидя со
Збиславом в зимние сумерки у пылающего очага,
отдавался он тем злым думам. Удивлялся мальчик,
что Дуринк так задумчив, так странно глядит на него
из-под густых бровей своими зеленоватыми глазами.
Но ребенок быстро успокаивался, когда воспитатель,
опомнившись, гладил его по золотистым кудрям и
ласково к нему обращался.
И так же ласково позвал раз Збислава Дуринк
пойти с ним на реку ловить рыбу. Подпрыгнул от
радости прелестный ребенок и, надев шапку и тулуп¬
чик, весело выбежал на улицу. Затаив в сердце злой
умысел, взял Дуринк секиру, сказав, что прорубит ею
лед для того, чтобы достать рыбок. Збислав весело
резвился возле Дуринка.
Протоптанной в снегу тропинкой пошли они к реке.
Солнце поднялось уже высоко. Был ясный, морозный
90
день. Кругом тихо и пустынно. Неподвижно стояяи на
берегу старые вербы, клены и мрачные раскидистые
ольхи с голыми ветвями; маленькие шишки темнели
на них и выделялись черными точками на сверка¬
ющем тысячами алмазов cHeiy. На высокой увяд¬
шей траве и прибрежных кустах блестели морозные
иглы.
Река была безмолвна. На прозрачном зеленоватом
льду, как белые водяные лилии, лежали хлопья снега.
Весело спустился Збислав к реке и хотел перебежать
на другой берег, но остановился, когда Дуринк сказал
ему:
— Погоди, сейчас я высеку прорубь,—и начал
рубить лед.
Мальчик с любопытством следил за каждым взма¬
хом секиры, любуясь, как раскалывается и рассыпа¬
ется лед под ударами. Вот в широкой проруби свер¬
кнула вода.
Дуринк ласково проговорил:
— Княжич мой, посмотри, как плавают в воде
рыбки. Сколько их там! Так и кишат!..
Мальчик поверил и, не подозревая коварства, встал
по-ребячьи на колени и, упершись ручонками в лед,
с жадностью заглянул в прорубь. А когда он нагнулся,
когда низко склонил над водой кудрявую голову,
обрушился на его нежную шею удар секиры.
Кровь полилась по чистому льду и белому CHeiy.
Дуринк отбросил секиру и, вынув из мошны, что
висела у пояса, острый нож, докончил свое гнусное
дело. А затем поспешил прочь оттуда.
Потемнели ольхи, вербы и клены; за стволами
деревьев запылала на горизонте красная полоса угас¬
шего дня. В эту пору печальных сумерек нашли люди
на льду тело мальчика без головы. По шапке, что
отлетела в сторону, по шубке узнали они своего
княжича; пораженные и испуганные, горько заплака¬
ли они над телом несчастного мальчика и отнесли его в
замок.
Но напрасно искали в замке Дуринка. Слуги сказа¬
ли, что велел он оседлать коня и уехал. Куда — никто
не знал и не ведал.
91
* * *
Прямо к пражскому замку помчался Дур инк. В то
время держал князь Неклан совет со старейшинами.
Желая объявить перед всеми о том, что он сделал, не
стал Дур инк дожидаться конца и смело вошел.
Войдя, поклонился. А когда изумленный его прихо¬
дом князь Неклан кивнул ему, Дуринк громогласно
сказал:
— Бывал я верен Лучанскому воеводе, но тебе,
княже, верность моя беспредельна. Знай же, одним
ударом секиры достиг я того, что ты и все твои люди
будете спать отныне спокойно. Вспомнил я: кто не
хочет в своем доме пожара, тот должен вовремя
тушить искры. Вот такую-то искру я и погасил, чтобы
сохранить вас в будущем от погибели.
Развязав узел, что был у него под мышкой, вынул
Дуринк из белого платка златокудрую голову мальчи¬
ка— была она как живая, только что не говорила —
и, положив тот страшный дар на стол перед князем и
старейшинами, воскликнул, указав на него:
— Вот он, мститель за отцовскую кровь! Тот, кто в
будущем стал бы искать вашей гибели, лежит безды¬
ханный, и ни капли крови не пришлось вам пролить.
Верьте, что слетели бы головы многих ваших мужей,
когда бы стал он мужчиной.
Ужаснулся князь и отвернулся от Дуринка. Ужас¬
нулись и все старейшины. Крики гнева и презрения
огласили палату. Встал князь Неклан. Лицо его побаг¬
ровело, глаза метали искры. Грозно сказал он
Дуринку:
— Убери с наших глаз дар свой, нечестивец! Кому
ты хотел послужить? Мне? Что же, ты думаешь, что я
не мог бы совершить того, что совершил ты? Но я бы
погубил своего врага, а ты погубил своего господина,
сына своего благодетеля. Неблагодарный! Не убивать
его повелел я, а честно воспитывать. Охранять его тебе
надлежало, а как ты с ним поступил? И ты ожидаешь
награды? Ну что же, награжу я тебя. Велика будет моя
милость: из трех смертей можешь выбрать себе
любую. Хочешь — бросься с высокой скалы головой
92
вниз, хочешь — повесься на первом попавшемся; дере¬
ве, хочешь—пронзи себя; собственным мечом.
Побледнев как снег, выслушал Дуринх приговор
разгневанного князя. А затем, склонив голову и
опустив глаза, медленно вышел из палаты; дрожа
всем телом, воскликнул:
— Горе мне, горе! Не этого я ожидал!
Но никто не пожалел его. Ушел Дуринк из замка и
повесился на высокой ольхе, что стоит у дороги. Ту
ольху, покуда не была она срублена, так и звали
«Дуринковой ольхой».
# * *
С давних времен зеленела «На Скалках» против
Вышеграда священная старая роща. В темной ее
глубине, под сенью могучих деревьев, стояла на камне,
поросшем мхом, мрачная фигура Мораны, страшной
богини, уводившей людей за порог бытия. Под темны¬
ми сводами рощи и по всей открытой возвышенности
раскинулась ее нива неумолимой смерти: множество
курганов, насыпанных над прахом усопших, поднима¬
лось здесь из зеленой травы.
Ниже, на склоне, спускающемся к Ботич-потоку,
над которым деревья переплели свои кудрявые ветви,
было расположено погребалище, где покоился прах
самых знатных чешских мужей.
В тени шумящих деревьев почивали тут под высо¬
кими курганами, в обложенных камнями могилах,
воеводы страны. Мудрый Пршемысл, давший чехам
законы и право, первым был здесь похоронен. За ним
лежали его преемники на чешском престоле — Неза-
мысл, Мната, Воен, Внислав, Кршесомысл. Тут похо¬
ронили и князя Неклана, когда смерть остановила
биение его сердца.
А затем собрались старейшины и владыки в роще у
Езерки и выбрали себе нового князя — Гостивита.
С радостью и весельем повели его в Выше град,
посадили на княжеский трон и надели на его голову
княжью шапку Пршемысла.
Когда же пришла его череда и он умер — положили
прах его рядом с предками.
93
СКАЗАНИЯ
ВРЕМЕН
ХРИСТИАНСКИХ
Узрел я тени веков прошедших...
Врхлицкий
Умолкли повествования о годах младенчества
нашей родины, иссяк источник мифических
преданий, дошедших до нас из тьмы языческих
времен.
Настала новая пора, а с нею и новые, славные
события, достойные того, чтобы о них вспомнить.
Настала новая пора, когда пришли к нам первые
проповедники христианства. И занялась заря новой
жизни, и рассеялся мрак, ибо принесли они с собой
веру в единого бога.
Из темных глубин дремучих лесов Моравской
страны зазвучало пение, и, побеждая тьму лесную,
далеко неслась речь на славянском языке:
«Воззовем к богу и спасителю нашему, предстанем
пред ликом его со славословием».
«Воспойте господу песнь новую, воспойте господу и
возвещайте в народе славу его...»
И вот через городские ворота, тем путем, что звался
Трстеницким и которым ходили в Моравию через
Литомьгшльский и Грутовский замки, из темных
пограничных лесов пришли служители единого бо¬
га— архиепископ Мефодий, а с ним друзья его и
ученики.
К тому времени уже вспахал сохой слова Мефодий
с братом своим Кириллом, мужем святым, закоснев¬
шие в язычестве сердца обитателей Моравской и
Словацкой земли и посеял в них семена христианской
веры и добрых дел.
Итак, пришел Мефодий к чехам от мораван, зову¬
щихся по имени земли своей; язык их, однако, был
и есть подобен языку словаков и чехов, ибо все они—
дети одного племени.
И придя из славного Велеграда, благословил архи¬
епископ Мефодий с порога Чешскую землю и начал
свое святое дело прямо на границе ее, в замке
Литомышли и его окрестностях. Оттуда направился он
со священниками в глубь страны и всюду проповедо¬
вал, учил и толковал слова и смысл божественных
книг.
В радости, что слышат о величии господа на своем
родном языке, стекались чехи со всех сторон к
проповедникам, к Мефодию, чье сердце горело чистой
Христовой любовью, и внимали словам его:
— Окроплю вас святой водой, и очиститесь вы от
мерзости идольской и от грехов ваших, и единый бог
смилостивится над вами и смоет ваши грехи.
Речь Мефодия и учение, пение его священников
нравились чехам; охотно крестились они, как уже
учинил то князь Борживой с женой своей Людмилой,
дочерью Славибора, Пшовского воеводы. И сходились
они отовсюду на богослужения, совершаемые священ¬
никами, ибо приятно им было слушать на славянском
родном языке чтение евангелия, псалтыря и прочих
священных книг. Каялись они, и молились, и в
сердечном волнении пели, как их научили священни¬
ки: «Господи, помилуй нас!» и иные песнопения.
И где дольше обычного задерживался с пропо¬
ведью святой апостол, всюду закладывал церкви во
славу божью и в память святого Климента. Из них
98
первую заложил он в Литомышли, в княжеском
замке, и освятил ее сам. Вторую он заложил в Градце
на Лабе, третью—в Садске, четвертую — вВышеграде
и пятую—в Левом Градце.
Свет нового учения прорезал мрак дремучих погра¬
ничных лесов, разлился по всей Чешской земле
и проник в таинственную глубину языческих рощ.
И погибали рощи. Приходили люди новой веры,
вырубали их, опрокидывали идолов; валили и свя¬
щенные деревья, одиноко стоящие в полях и долинах,
и жгли их огнем.
Вырубая языческие рощи, люди новой веры прика¬
зывали, чтобы никто больше не поднимал новорож¬
денных младенцев над пламенем, не приносил жертв
духам огненным, прося их покровительствовать тому
дитяти до его смерти. И дальше приказывали они,
чтобы никто больше не приносил жертв злым духам и.
бесам, не хоронил покойников в рощах и на полях, не
совершал для успокоения их души тризны на распуть¬
ях и перекрестках трех дорог, не устраивал перед
ними игрищ в страшных личинах и не вызывал
загробных теней.
Низвергнут был в Вышеграде Перун, прекратилось
почитание страшной Мораны, повержена была ее
мрачная статуя в роще «На Скалках», опрокинуты
и уничтожены иные идолы.
Исчезли боги леса, воды, ветра и темноты; много
горевали о них те, кто не хотел отречься от старой
веры и принять крещение. А больше всего чародеи,
гадатели и колдуньи. Бежали они все дальше в леса, в
укромные долины и к подножию гор, относили туда
изображения дедов и идолов, поклонялись им там,
приносили им жертвы и проклинали нового бога.
Но сильна была новая вера.
Мощно гудели колокола по обширному краю, все
громче звучали священные песни в полумраке камен¬
ных и деревянных церквей, где перед алтарями,
сверкающими живописью, позолотой и богатой резь¬
бой, в сиянии свечей возносились кверху голубые
облака благоуханного ладана.
Пришла новая пора, а с нею новые, славные
события, достойные того, чтобы о них вспомнить.
99
Давао миновали они, но память о них живет в
старинных сказаниях.
О мои милые братья, сыны и дочери Чешской
земли, послушаем сказания! Послушаем о том, что
случилось у нас с тех времен, как начали в Чехии свое
дело святые братья, которых почитает все чешское
племя и все славяне.
Послушаем о князьях и королях Моравской
и Чешской земли, о героях нашего племени, о нашем
народе, о престольной золотой матушке Праге. Узнай¬
те то, что записал летописец для вас и ваших потом¬
ков, и то, что переходило из уст в уста, из поколения
в поколевр^е и запечатлелось в живой книге, в народ¬
ной памяти.
Внимайте же тем сказаниям далеких времен!
О КОРОЛЕ СВАТОПЛУКЕ
Смолкли слова проповеди, и собравшийся в Ве-
леградском храме народ запел набожную песнь;
отзвучала она, и взоры всех верующих обрати¬
лись к алтарю. Пришло время начинать литургию,
которую ради торжественного праздника святых апо¬
столов Петра и Павла должен был служить сам
архиепископ Мефодий.
Уже ярко горели свечи в алтаре, а Мефодий не
выходил. Верующие ждали и тихо молились. Бежали
минуты за минутами. Солнце поднялось уже высоко;
лучи его, проникнув через окна купола, залили золо¬
тым потоком внутренность храма. Все разом освети¬
лось — и стены, покрытые изображениями святых на
золотом фоне, и склоненные головы женщин, борода¬
тых мужей, старцев и белокурых девушек и детей.
В ярком солнечном свете потускнело красноватое
пламя догоравших свечей. Шепот пронесся по храму;
оглядываясь вокруг и сдвигая головы, верующие
переговаривались приглушенными голосами и тихо
спрашивали друг друга, что же это такое, что случи¬
лось. И скоро весь храм облетела весть: архиепископ
ждет короля, король приказал ему не начинать без
него поздней литургии и ждать, когда он придет.
— Где же он? Где король?
— Почему не идет до сих пор?
Долго шептались и дивились верующие, и ужасну¬
лись все, когда кто-то объявил, что король на охоте,
что сегодня с утра, на рассвете, выехал он на охоту
с многочисленной свитой и сворой собак.
— На шумную охоту в такой святой праздник!..
Но когда появилась величественная фигура Мефо-
дия, стихли все разговоры. Наступил полдень,
и святую службу откладывать дальше было нельзя.
За архиепископом вошли в алтарь священники и
дьяконы, облаченные в богатые ризы. И начал архи¬
епископ литургию; священники и дьяконы при¬
служивали: заклубилось облако ладана, зазвучали
священные песнопения.
Опустившись на колени или стоя, сложив молит¬
венно руки, взирали люди на алтарь, озаренный
сиянием свечей, бросающих отблеск на одежды духо¬
венства, на резьбу и иконы, и внимали священным
возгласам и согласному пению, оглашающим своды
храма вместе и отдельно. Всем понятно было каждое
слово евангелия, молитв и песнопений. Объятые горя¬
чим порывом набожности, присутствующие вознесли
мысли свои к богу. Никто больше не вспоминал
короля.
Вдруг донесся до храма шум неясных, глухих
голосов; он, как вихрь, нарастал с каждой минутой.
Уже можно было различить улюлюканье и громкие
крики, трубные звуки рога, лай собак и ржание коней.
Вот перед самым храмом зашумела та буря, вот уже на
пороге, вот гремит под сводами—и ринулась дикая
орда в храм, прямо к алтарю. Впереди всех, не снимая
шапки, мчался с мечом в руке король Сватоплук, а за
ним охотники С собаками.
Умолкли священники, попятился пораженный на¬
род, теснясь к стенам и колоннам.
102
Король, ни на кого не глядя, размахивая обнажен¬
ным мечом, направлялся в алтарь, громко крича
архиепископу, что не имел он права начинать службу
и входить в алтарь, не дождавшись его, короля.
Но перед амвоном, очутившись с Мефодием лицом
к лицу, король вдруг остановился и устремил на
святого мужа свой пылающий гневом взор.
Стоя прямо против короля, простер Мефодий пра¬
вую руку.
— Ни шагу дальше!—воскликнул он в святом
гневе—Да минет тебя божья кара сей час! Дьяволь¬
ская гордыня овладела тобой. Твоему ли произволу
должен я быть послушен, или уставам церковным? Ты
осквернил храм господень. Поэтому будешь ты прок¬
лят и унижен перед людьми.
Налились кровью лицо и шея ослепленного гневом
короля; пораженный, как громом, речью Мефодия,
укрощенный величием его взгляда, остановился он,
опустил меч, мгновение колебался, а затем, повернув¬
шись, выбежал вон из церкви, за ним следом кинулись
с шумом охотники и собаки.
Но когда прибыл король в свой замок, снова
овладели им гордость и упрямство. Не хотел он
признать своей вины; стыд и гнев одолевали его при
мысли, что покорился он слову и взгляду архиеписко¬
па. И повелел король передать Мефодию, чтобы он
больше не показывался ему на глаза. Исполнил
Мефодий волю короля и тотчас отправился из Веле-
града в края, для которых был он всегда духовным
наставником и учителем, и всюду проповедовал слово
божие, множил и утверждал христианскую веру. И так
чинил он до своей смерти.
Король же остался тверд в своем гневе, неблагодар¬
но забыв о том, как много добра сделал Мефодий для
Моравской земли, о том, что принес он ей свет
истинной веры, что моравскому народу посвящены
были все его дела, вся его жизнь. Мало того, всячески
преследовал он Мефодия и по наущению немцев,
злейших врагов Мефодия, пытался разрушить вве¬
денное им славянское богослужение.
юз
* sf= *
Только Сватошзук не остался без наказания: слова
Мефодия исполнились. Покинуло счастье могуще¬
ственного короля, упорствующего в своем заблужде¬
нии; с разных сторон обрушились на него и его народ
враги: венгры, поляки и немцы; чехи тоже волнова¬
лись и стремились выйти из повиновения. Всю Морав¬
скую землю безжалостно грабили и губили враги.
Король напрягал все свои силы, обороняясь от
многочисленных неприятелей, и всячески старался
отвратить беду от своего государства. Но налетала
буря за бурей, удар следовал за ударом, страна
непрерывно разорялась.
И прозрел король и понял, что попущением божь¬
им послана ему кара, что вся страна терпит страдания
из-за него, из-за его гордости и заносчивости. И все
чаще приходил ему на ум архиепископ Мефодий,
перед которым он так провинился. Вспоминал он о
нем, и охватывало его раскаяние.
Горько становилось королю, когда слышал он, что
множатся вражеские опустошения, и о том, что гибнет
Моравская земля; отовсюду доносились до него стоны
подданных, леденящие сердце. И созвал он панов и
знатных земанов, своих советников, и спросил их, что
ему делать. Но бессильны были и они перед божьей
волей.
Вечером, по окончании совета, созванного им
в военном лагере, ушел он, омраченный и опечален¬
ный, в свой шатер. И больше придворные и никто
другой его не видели.
Около полуночи — видела только стража — вышел
король из шатра, отвязал стоявшего тут же коня, сел
на него и поехал шагом по спящему лагерю. Стража,
стерегущая выезд из лагеря, узнав его, не окликнула,
но с почтением пропустила, хотя и странным ей
показалось, зачем выезжает король в такую позднюю
пору.
Никому не приходило на ум, что давно уже не имеет
король покоя и не дает ему удовлетворения вся его
слава и мощь: мучит его совесть за то, что преследовал
он славного благодетеля Моравской земли и разрушал
заведенные им церковные порядки и обряды. Долгими
бессонными ночами не раз сокрушенно думал король
104
о покаянии. И теперь, наконец, решил, что откажется
от того, что привело его к гордости,— от королевской
власти и славы, что бросит все — войско, двор, слуг,
сокровища свои и драгоценное оружие, что отречется
от могущества, из-за которого столько грешил, для
того, чтобы избавить Моравскую землю от несчастий и
страдании, посланных по его вине.
И покинул он лагерь и долго ехал глухой ночью,
пока не достиг одного места на склоне горы Забора,
покрытого непроходимыми дремучими лесами, где
стояла церковь, выстроенная недавно с его помощью
тремя пустынниками.
В том дремучем лесу, вдалеке от церкви, в чаще,
под высокими соснами, пронзил он мечом грудь своего
коня и зарыл тот меч, красный от крови верного друга,
в землю. Безоружный, побрел он дальше темным,
глухим лесом, неутомимо молясь, и, наконец, на
рассвете пришел к тем пустынникам.
Не знали они, кто он, и не догадывались, ибо
никогда не видели короля, а сам он себя не открыл.
Услыхав, что хочет он покаяться и посвятить себя
богу, посту и молитве, приняли его к себе; и Сватоплук,
некогда король Моравского государства, стал покорно
слушаться смиренных пустынников. В бревенчатой,
бедной хижине, одетый в грубую монашескую одежду,
жил властелин, когда-то одевавшийся в соболя й
дорогое сукно и пировавший в просторных, велико¬
лепных палатах королевского Велеграда.
И пока был он жив, никто не узнал его. Лишь тогда,
когда почувствовал Сватоплук, что близится его час,
открылся он монахам и поведал им, кто он и почему
пришел сюда.
И tvt же \nvreo.
О КОРОЛЕ ЯЧМЕНЬКЕ
Когда исчез бесследно король Сватоплук, надума¬
ли в Моравии избрать другого правителя. Стали
искать, кто бы был достоин занять королев¬
ский трон.
В то время жил в Пршерове, в замке Хропине,
земан, владетель обширных земель, человек, уважа¬
емый всеми соседями и любимый своими подданными.
Обращался он с ними мягко и человечно и, будучи
от природы умен, судил их мудро и справедливо.
И сказали себе паны и земаны:
— Зачем искать нам в другом месте правителя,
когда есть такой среди нас?
И единодушно, без споров и разногласий, избрали
королем хропинского земана; выбор их хвалили по
всей стране и радовались новому королю.
Чтобы познакомиться со всеми краями Моравского
королевства, стал король объезжать страну; всюду его
величали и принимали с великим торжеством, будь то
на юге Моравии, где зреют виноградные гроздья, будь
то в благословенной Гане или на севере, востоке и
западе, в раскинувшихся между лесистыми холмами
широких долинах. Всюду стремились ему угодить,
паны и земаны наперебой искали его расположения,
льстили ему, прислуживали, подносили дары, устра¬
ивали увеселения и шумные пиршества.
Возвратившись в Хропин, заскучал король. Пока¬
зался ему замок слишким тихим и пустынным; ничто
не тешило его, даже нежная привязанность его милой,
преданной жены. Тосковал он по шумным забавам. И,
наконец, позвал он придворных и повелел устроить
пир и пригласить на него побольше знатных гостей.
На прекрасных конях, покрытых расшитыми по¬
понами, в богатых сукнях, отороченных мехом, со
сверкающими саблями и мечами у роскошных поясов,
в дорогих шапках с перьями цапли съезжались паны и
земаны в Хропин. Со всех концов Моравии собрались
они, и столько их было, что с трудом разместили их в
замке, а челядь и кони заполнили весь городок.
И пошли в замке пиры за пирами, увеселения за уве¬
селениями. С той поры часто съезжались по воле ко¬
роля гости в замок; раздавались веселые речи,
устраивались забавы и блестящие турниры; вино ли¬
лось рекой.
Когда крестьяне вечером возвращались с полей,
уже кипело в Хропинском замке веселье: звенели
бокалы, в сиянии факелов и свечей звучали застоль¬
ные песни. А когда люди, отдохнув после тяжелой
работы, рано утром шли опять на поля, в замке еще
продолжался веселый пир.
Озабоченно и строго поглядывали крестьяне на
королевский замок, говоря, что вряд ли будет толк от
такого правления. И каждый раз с любовью вспоми¬
нали свою королеву; жалели ее от всей души и
говорили между собой, как нелегка ее жизнь, как
трудно приходится доброй госпоже, как сторонится
она увеселений и пиров, которые ей неприятны.
Народ недаром беспокоился. На такую веселую
жизнь королю уже не хватало не только собственных
денег, но и казны. И принялся он облагать народ все
новыми и новыми, большими и большими податями и
107
приказывал сборщикам никому не делать снисхожде¬
ния, а того, кто не захочет платить, жестоко карать.
Уже не с опасением и строго глядел народ на
Хропинский замок, а с гневом и ненавистью; все
жаловались на короля и бранили его. Но неизмен¬
ной оставалась привязанность крестьян к королеве.
С волнением рассказывали они, как хлопочет короле¬
ва за народ, как уговаривает короля не притеснять и
не угнетать бедных людей.
Все это было истинной правдой. Но ни один человек
не видел слез, которые в одиночестве, украдкой лила
королева, никто не слышал, как она в страхе за
короля и из любви к нему умоляет его смягчить свое
сердце, как кричит на нее король и грубо отталкивает,
а она с поникшей головой, вся дрожа, выходит от него,
едва держась на ногах, как темнеет у нее в глазах от
слез и стыда. И однажды, когда король вновь наложил
на народ тяжелые подати, а королева опять стала
просить его сжалиться над народом, рассерженный ее
словами король в ярости выхватил меч и так реши¬
тельно замахнулся на жену, что она едва успела
выбежать из покоев.
В диком гневе приказал король, чтобы тотчас,
немедленно прогнали королеву из замка, чтобы не
показывалась она ему на глаза. И когда взглянул
король через окно на ворота, выполняется ли его
приказание, и увидел несчастную королеву, вновь
объяло его бешенство. Выскочив из палаты, погнался
он за ней с обнаженным мечом. На счастье свое,
королева заметила его вовремя. Но не к кому было ей
прибегнуть за помощью и защитой. В смертельном
страхе оглядывалась она вокруг, не находя убежи¬
ща. Лишь поле дозревающего ячменя виднелось
у дороги — широкое и благодатное поле, отливаю¬
щее на солнце золотом своих бесчисленных усатых
колосьев.
Расступилась тихая гладь широкого поля, колосья
заколыхались, и над ними замелькали золотистые
волосы королевы. Бежала она ячменем и вдруг исчез¬
ла, словно потонула в золотой пучине. И тотчас опять
успокоились потревоженные волны, сомкнулась гладь
широкого поля и стала тихой, как море в безветрен¬
на
кую погоду; тщетно оглядывался: по сторонам король,
удивляясь, куда могла пропасть его жена.
Нашли королеву деревенские женщины, а возле
нее дитя, которое у нее тут родилось. Отнесли ее в село,
заботливо ухаживали за ней, а королевского сына
назвали Ячменьком — в память того, что родился он
в ячмене.
Дознался о том убежище король и, не имея жалости
даже к собственному ребенку, приказал изгнать жену
и сына из Хропина. Взяли их солдаты и отвезли
в отдаленные края. Куда, никто не узнал.
Но не покидали короля мысли обо всем, что
сталось. Часто видел он перед собой измученное лицо
своей милой жены, часто думал о единственном сыне.
Еще чаще стал он вспоминать о них, когда, пресытив¬
шись зваными пирами и пустыми наслаждениями,
пытался найти отраду в одиночестве.
А потом объяла его такая тоска, что послал он за
женой и сыном, желая вернуть их в Хропинский
замок. Приехали обратно послы в великом смуще¬
нии—никого они не нашли; сокрушен был горем
король, услышав, что королева и королевич исчезли и
никто не знает, куда они делись.
Тотчас он разослал людей на поиски. Первыми
пошли хропинские жители, а за ними и жители со
всего Пршерова; все шли охотно, с радостью, ибо
добрую королеву все любили. Выехал и король с
дружиною на розыски своей семьи. Во все концы
своего королевства ездил он, не миновал ни одного
края, проезжал долинами, поднимался в горы, искал
по деревням, городам, лесам и пещерам, пока не
добрался до широкого дремучего леса на горе Заборе.
Там, в темной пещере, увидел он отшельника
с длинной седой бородой. И спросил король благоче¬
стивого старца, не знает ли он, где его жена-королева
и сын Ячменек.
Встал отшельник, подошел к хропинскому пану,
строго, как судья, поглядел на него и пророчески
молвил:
— За грехи свои и вину не достоин ты благородной
жены и сына. Сын твой исправит то, что ты совершил.
Ты — бедствие Моравской земли, а он будет ее благо-
no
словением и спасением. Как тебя проклинают, так
станут благословлять его. Знай, кто ты не найдешь
сына, даже не увидишь. Явится он и придет только
тогда, когда нашей родине будет горше всего. Начнут
враги топтать нашу землю, и будет казаться, что
пришел конец нашему народу; явится тогда Янменек с
великой силой, изгонит неприятеля и освободит Мора¬
вию от чужеземного ига. А ты иди и покайся.
Пораженный услышанным, возвратился король в
свой замок. Понял он свою вину, мучила его совесть и
терзала тоска по жене и сыну. Мрачный, как туча,
ходил король по замку, избегал людей, искал уедине¬
ния. Наконец, созвал он опять в замок знатных гостей
и начал с ними пировать по-старому. Но чужое
веселье не тешило его. Вставал он из-за стола, покидал
гостей и в беспокойстве блуждал ночами по залам, по
двору. Однажды в отчаянии прыгнул он в бездонный
колодец.
* * *
Пророчество отшельника о сыне хропинского пана
мгновенно облетело всю Моравскую землю, и народ
стал поджидать короля Ячменька. В Хропинском
замке всегда был накрыт для него стол и приготовле¬
ны покои, как будто мог он появиться каждую минуту.
Ждали и искали короля Ячменька и хропинские
обитатели, и жители города Пршерова, и Жалкова, и
весь народ Пршеровского края. Каждый год собира¬
лись люди из городов и сел и толпой, с оружием в
руках, искали по деревням, полям и лесам желанного,
обещанного им короля Ячменька, их надежду на
лучшую будущность.
Жизнь становилась все тяжелее, год от года подне¬
вольный люд все больше изнемогал от непосильного
труда; но жива была вера в короля Ячменька и в
предсказание отшельника о лучшем будущем. А когда
при императоре Иосифе облегчена была участь
крепостных крестьян, начали всюду в деревнях ве
рить, что явился, наконец, обещанный король Ячме¬
ней, что наступает долгожданная пора — барщина
будет полностью уничтожена и все получат желанную
ill
волео. Не поверил народ, когда пришла весть, что
император Иосиф умер.
Жив он, так твердили в народе, лишь скрывается от
панов, которые не хотят облегчения сельскому люду,
живет император среди людей, ходит переодетым по
деревням. И называли его опять Ячмень ком.
Это был новый король Ячменек.
Но панам такой король не поЕфавился. Боялись его
и подозревали, что под его именем ходят по деревням
недовольные люди, подстрекатели, бунтовщики. Вот
почему преследовали повсюду Ячменька. Бывало, во
всех селениях сразу устраивались по ночам поиски
таинственного короля, и везде в одно и то же время.
Все, кто находился на панской службе,— охотники,
лесничие, ловчие, писари из канцелярии, при¬
вратники, мушкетеры,— расходились с оружием в
руках по всем селениям и обыскивали дом за домом.
Староста и городские советники должны были им
помогать. А обойдя каждый дом, тщательно обшарив
все строения, чуланы, подвалы и чердаки, всю дерев¬
ню, усаживалась челядь в корчме, чтобы подкрепить¬
ся за панский счет.
Но того, кого искали—Ячменька,—нигде не удава¬
лось им найти. Ходил он, как верил народ, тайно среди
людей и утешал их, говоря, что скоро барщине конец,
что скоро всем будет хорошо житься. В каждом
селении был у него знакомец, а то и два. Хаживал он к
ним на беседу и всегда ночью, когда домашние уже
спали. Приходил неожиданно. Был он средних лет и
довольно высокого роста, в плаще из синего сукна,
в камзоле и длинных синих штанах до сапог, с шапкой
на голове. Сапоги его всегда блестели, как зеркало,
хотя бы и шел проливной дождь. И сам он под дождем
оставался сухим: на шапке, на плаще — ни капли. Тот
плащ имел чудесное свойство: хозяин никогда не
промокал, а также мог он не спать, не есть и не пить.
Делал его тот плащ невидимкой; увидеть его мог лишь
тот, кому он хотел показаться.
Появлялся Ячменек в темноте, входил через за¬
крытые двери, усаживался за стол и расспрашивал
знакомого крестьянина о всякой всячине, а больше о
том, как обращаются с людьми на барщине. Рассказы-
112
вал Ячменек, что налоги тяжелее нынешних лягут на
крестьян, что будут они платить подать со всего, даже
с метлы. Но это будут уже последние тяготы, те
немилосердные налоги прекратятся, и барщине при¬
дет конец.
Так посидев и поговорив—хлеба, однако, не ел
он,— внезапно вставал Ячменек и опять уходил, как
пришел, через закрытые двери, не сказав, куда он
идет. Никогда не оставался он ни у кого после заката
солнца. Темной ночью, один, странствовал закутан¬
ный волшебным плащом утешитель народа по низи¬
нам и болотам, дорогой и бездорожьем, спокойный и
уверенный, не боясь своих преследователей.
Не один раз попадались они ему навстречу, когда
шли с оружием, думая схватить его и связать. А он
шел себе рядом с ними своей дорогой дальше и
дальше — король Ячменек, живая утеха всех угнетен¬
ных, воплощенная надежда и вера в лучшие времена
Моравской земли, та надежда и вера, что пережила
многовековое ненастье, что не позволит себя удушить,
не потухнет и, бог даст, не обманет.
ЗНАМЯ СВЯТОГО ВАЦЛАВА
Л атом настала зима. В 1125 году после рождества
Христова в июне месяце, только минул духов
день, выпал снег по всей Чешской земле, и
ударили такие лютые морозы, что во многих местах
погибли деревья, а горные потоки покрылись
льдом — и не тонкой коркой, а толстым слоем.
И удивительнее всего, что, когда наступила затем
настоящая зима и все вокруг занесло снегом, начали
наводить на людей страх летние грозы. В конце того
же 1125 года одни слышали гром и видели блеск
молний за неделю до рождества, другие — в самый
сочельник. Сильная гроза была в ночь на святого
Штепана- великомученика.
И опять небо нахмурилось, и нависли низко и
тяжело снежные тучи над застывшей землей, и опять
озарилось оно блеском ослепительных молний; это
было на второй день после Нового года, перед самым
рассветом. Разверзлось небо, синие, красные молнии
бороздили его из конца в конец так часто, что слепили
глаза.
Люди крестились и говорили, что не к добру это,
что быть скоро войне. Дай как ей не быть, когда опять
начались в княжеском роду жестокие раздоры. Пошел
слух по занесенному снегом краю, по большим и
малым замкам, по окрестностям их, по деревням
и монастырям, что оломоуцкий князь Отик, по прозва¬
нию Черный, уехал в Баварию, в Регенсбург, к
немецкому императору, не желая уступить двоюрод¬
ному брату Собеславу княжеский престол, на который
тот был посажен волей народа.
Всюду с негодованием повторяли, что Отик, сам
природный чех, бесчестно изменил своему языку,
заискивает перед императором и просит его и немец¬
ких князей о помощи, обещая им все, чего бы они ни
пожелали, лишь бы чужеземцы выступили против
Собеслава и чехов. Все ожидали, что так и будет, ибо
знали: немцы не заставят себя долго упрашивать и
нападут на Чехию, прельстившись деньгами, раболеп¬
ными посулами Отика и надеждой на богатую добычу.
Глубокое возмущение охватило всех, когда стало
известно, что император Лотарь надменно вызывает
князя Собеслава к себе на суд, чтобы тот дал ответ, по
какому праву принял он княжеский титул в Чехии:
лишь он, император, может даровать Чехии князя;
пусть явится Собеслав и предстанет перед немецким
судом, а иначе испытает он на себе могущество и
карающий меч императора Священной Римской
империи.
Гордостью засверкали глаза у чехов, и повсюду
раздались единодушные клики радости, когда услы¬
шали все, что передал их князь Собеслав в Немецкую
землю такие слова:
«Милосердием божиим и с помощью святых Вац¬
лава и Войтеха не будет отдана Чешская земля во
власть чужеземцам...»
— Не будет! Бог милостив, не будет! —решительно
воскликнули чехи все как один и начали готовиться к
войне. Ждали, что вспыхнет она весной, когда растают
снега и высохнут дороги.
115
На недаром молнии предвещали беду. Вдруг в
ясную морозную ночь появилась на небе зловещая
комета. В ее немигающем, грозном свете померкло
беспокойное мерцание звезд. Все взоры обращались к
ней; все тревожно спрашивали друг друга, какую
новую беду принесет она, что предвещает ее появле¬
ние. А наутро прилетела весть с Крушных гор, как
гром ударил среди ясного неба: немцы собрались в
поход. Император не хочет ждать до весны и идет на
Чехию.
От Кр ушных гор до Шумавы, по югу страны, вниз к
Виторазу, на восток — к польским границам, которые
охраняются Кладским замком, на север — к лесистым
горам Крконошам и дальше до Житавска, прямо до
Камен на Лабе, по всей Чешской и Моравской земле
зашумели люди, заволновались, начались спешные
приготовления к войне. Никто не обращал внимания
на морозы, на то, что метели занесли все дороги.
Неприятель готовился вторгнуться в страну — нужно
было ее защищать. Князь, любимый всеми князь
Собеслав, звал на бой! Уже двигался он из Моравии,
где вступил во владение уделом Отика, и по дороге
призывал всех к оружию.
Рассказывали, что молился он в костелах у город¬
ских ворот в Литомышли, в Хрудиме, в Садске и
прочих местах на своем пути и, помолившись, говорил
с народом, призывая не бояться и держать себя, как
подобает воинам; бог не попустит нарушения истин¬
ных прав, а он, князь, не мог и не может уступить
императору, ибо бережет честь родной земли и свою.
Все повторяли с восторгом слова, что сказал он
в Пражском замке жупанам и земанам:
— Лучше пусть погибнет весь род мой, чем испы¬
таю я позор и унижение родного языка!
И всюду с радостью снимали со стен оружие и
доспехи—мечи, копья, молоты, луки с колчанами
и щиты; кто побогаче еще — шлемы с забралами,
кованые брони и кожаные сукни, украшенные блестя¬
щими бляхами. И каждый спешил в свой замок, под
знамя своей жупы. Съезжались люди со всех жуп,
дальних и близких, и двигались в Прагу на конях и
пешком, в бронях и шлемах, плащах на меху и шубах,
116
барашковых, волчьих и рысьих шапках; разной была
одежда воинов, но единой жаждой боя горели их
мужественные сердца. И, когда собралось воинство
чешского народа, повелел князь Собеслав священни¬
кам достать копье святого Вацлава, хранящееся в
храме святого Витта, чтобы наутро, когда выступит
войско из Праги, взять его с собой на поле битвы, как
защиту и охрану от неприятеля. На рассвете ринулись
священники, правители жуп, земаны и весь народ
в храм, где должно было совершиться богослужение,
прежде чем войско тронется в путь. Но сам князь
замешкался. В ту минуту стоял он в своих покоях с
отцом Виттом, своим духовником, которого повелел
срочно вызвать к себе. Был тот священник честен,
предан своему языку, набожен, храбр и любим кня¬
зем. И в то утро объявил ему взволнованный и
растроганный князь удивительное известие.
— Послушай, отец Витт, какой сон мне приснился
этой ночью,— сказал он.—Видел я, что подошел
к моему ложу святой Войтех, повелел мне взять на
битву знамя его отца и сказал мне, что укрыто оно в
Врбчанском храме. Должен я исполнить все, что
приказано мне в том дивном ведении. Но я не могу
медлить: меня ждут — пришло время выступать. Тот¬
час после богослужения мы двинемся в путь. Но ты,
дорогой отец, исполни мою волю: садись на коня и
поспеши в Врбчаны, чтобы удостовериться в истине
моих слов. Захвати с собой вооруженных воинов — од¬
ному ехать опасно. Если найдешь ты Славниково
знамя, возьми его моим именем и скорей догоняй нас,
не упуская времени.
Утешенный тем дивным знамением и ободренный
надеждой на помощь свыше, отважный священник
охотно, с радостью и без промедления поспешил
выполнить волю своего князя. И раньше, чем кончи¬
лось богослужение и князь под торжественное пецие
своего войска выступил в поход на врага, уже выехал
Витт из ворот Пражского замка. Два придворных
земана и несколько вооруженных воинов ехали рядом
с ним. На быстрых конях помчались они к Чешскому
броду, а оттуда, свернув направо и миновав Хотоунь,
родное село святого Прокопа, направились к деревне
117
Врбчанам, что некогда входила во владение могуще¬
ственного Славника. Егце не угас зимний день, а
княжеские послы уже подъезжали к тихому, засыпан¬
ному снегом селению.
Над Врбчанами на отлогом холме поднимался к
зардевшимся небесам деревянный храм, огорожен¬
ный высоким валом и стеной. Впереди возвышалась
башня, охраняя единственные ворота. Тут-то и.встре¬
тил настоятель храма послов и повел их искать тайник
со знаменем святого Войтеха и его рода. День угасал,
и мрак окутывал тихую, уединенную сельскую
святыню.
Отец Витт, дружина и настоятель преклонили
колени перед алтарем и смиренно помолились за то,
чтобы поиски их были не напрасны.
Затем зажгли они восковые свечи и принялись
искать; искали до тех пор, пока не увидели в стене за
престолом потайную нишу, а в той нише древнее
знамя — шелковое неширокое полотнище с вышитой
звездой, разделенное от середины на две узкие полосы.
Возликовали все и пали на колени вслед за отцом
Виттом, который перед престолом громко прославил
бога, пославшего им это знамение как надежду на
победу в тяжелом бою.
Дав краткий отдых себе и коням, вскочили они в
седла и поспешили обратно, невзирая на ночь. Быстро
мчались со своим сокровищем отец Витт и дружина
его, чтобы вовремя нагнать войско. Тихой морозной
ночью, бесшумно, как видения, скакали они по рыхло¬
му снегу под ясным небом, на котором угрожающе
сияла зловещая комета в мерцающем, трепетном свете
бесчисленных звезд.
* * *
Так спешили они и ночью и днем, без устали мчась
по следам чешского войска. На cHeiy была отчетливо и
далеко видна широкая дорога с многочисленными
отпечатками человеческих ног, конских подков, со
сверкающими на солнце колеями, накатанными по¬
лозьями тяжелых саней. Без колебания ехали они той
дорогой все дальше и дальше на север. Белые облачка
118
пара, вырываясь из расширенных конских ноздрей,
неслись перед ними. От мороза лица вооруженных
всадников раскраснелись, серебряным инеем сверка¬
ли их усы и бороды; заиндевели внутри уши, шерсть и
гривы выносливых коней.
Вот уже перед всадниками открылся на горизонте
хребет Крушных гор в белоснежном одеянии, вот
миновали они Теплице и за ними, наконец, нагнали
чешское войско. Отец Витт соскочил с коня ц вошел в
княжеский шатер. Обрадовался князь Собеслав и,
выслушав слова Витта, возблагодарил бога, повелел
рассказать о случившемся всему войску.
Радостная весть вмиг облетела весь лагерь: каж¬
дый, кто мог, спешил к княжескому шатру, чтобы
взглянуть на святыню. У шатра, на высоких санях,
чтобы быть видным отовсюду, стоял сам доблестный
князь Собеслав в шубе, отороченной дорогим мехом, а
рядом с ним — отец Витт. Князь стоял с непокрытой
головой, как и его духовник. Высоко поднял он знамя
и воскликнул радостным голосом, далеко разнесшим¬
ся вокруг:
— Глядите на знамение милости божией! Вот копье
святого Вацлава, а на копье — знамя, дарованное нам
святым Войтехом.
И все воины, старые и молодые, земаны и просто¬
людины, сняли шапки, пали на колени и осенили себя
крестом. Громко зазвучали вокруг саней и княжеского
шатра голоса, полные благоговения, надежды, востор¬
га и благодарности небесам. И полетела радостная
весть по лагерю дальше, к засекам, где в снегах чехи
караулили дороги, пролегавшие ложбинами и горны¬
ми перевалами, и еще дальше, где стояла передовая
чешская стража. А наутро та стража дала знать
о появлении немцев.
Великой силой приближалось немецкое войско. Тут
были саксонцы и жители Тюрингии — их насчитыва¬
лось всех больше,—фламандцы, фризы и брабан¬
тцы— и их было довольно,— а также жители Рейна,
швабы, баварцы. Бесконечная вереница их чернела на
дороге между заснеженными горами, извиваясь длин¬
ной змеей то вверх, то вниз, то снова вверх. Тяжел был
путь. С трудом преодолевали дорогу кони и люди:
119
брели по колено в снегу, скользили и падали. Трещал
мороз, а люди обливались потом, от коней валил пар.
Тяжелые доспехи казались вдвое тяжелее на крутых
горных тропах. Многие рыцари, сняв с себя оружие,
шли рядом со своими конями. Пешие воины в изнемо¬
жении останавливались. Но рыцарь в кованой броне,
что ехал в передних рядах, храбрый маркграф Аль¬
брехт по прозвищу «Медведь» и ехавший рядом с ним
черноволосый смуглый человек в полном вооруже¬
нии— сам Отик Черный—подгоняли людей вперед.
Так поднялись они на горный перевал, а затем
начали спускаться вниз по извилистой, трудно прохо¬
димой дороге, пока, наконец, передние отряды, а за
ними и все войско не достигли Хлумецкой долины. Там
уже стояли стройными рядами чешские полки. Разве¬
вались знамена в сверкании морозного дня, а над
ними, выше всех,—знамя святого Вацлава, знамя
всего чешского воинства. Держал его отец Витт,
закованный в броню, со шлемом на голове; с ним
вокруг знамени стояли готовые к бок> сто чешских
панов с обнаженными мечами и старшие священни¬
ки— почетная стража священного знамени.
Взгляды чехов обратились вперед, на несметные
полки неприятеля. Конца и края не было им—всю
долину заполнило бесчисленное грозное войско, свер¬
кающее оружием и доспехами. Настала решительная
минута. У всех заколотилось сердце, предчувствуя
тяжкий, неравный бой.
Вдруг кто-то вскрикнул и указал вверх; все устре¬
мили взоры на небеса и увидели, что высоко в
прозрачном воздухе парит огромный орел. На могу¬
чих, широко распластанных крыльях пронесся он над
чешским войском и ринулся вперед, прямо на немцев.
В благоговейном ужасе смолкли голоса, стих шум, и в
тишине все услышали крик гордой птицы. Орел летел
над рядами немецких воинов и громко клекотал,
словно чуял добычу.
Еще не успело скрыться с глаз доброе предзнаме¬
нование, как неожиданно мощные звуки раздались в
вышине. Загудел колокол, за ним другой, третий, и над
головами чешских воинов поплыл торжественный
звон.
120
Замерло войско, растроганное и воодушевленное
таинственным благовестом. Прояснились лица, заго¬
релись глаза, многих охватило непонятное волнение.
Побледневшее лицо отца Витта озарилось одухот¬
воренным счетом, из глаз его заструились слезы.
Устремив взор в небеса, взволнованно воскликнул он
в тишине, полной благоговейного трепета:
— Братья, с нами бог! Будьте тверды и неустраши¬
мы! Взгляните туда— видите святого Вацлава в небес¬
ном сиянии? Он на белом коне, в белоснежных
одеждах, держит копье со своим знаменем и идет в бой
за нас. Глядите, возносится над нами, пресветлый...
святой Вацлав—покровитель Чешской земли.
Поразились чехи и, возведя очи к небу, воздев
руки, пролили слезы радости и, движимые единым
пбмыслом, с трепетом в сердце запели:
— Господи, помилуй нас!
По всей долине, до склонов самых отдаленных гор,
покрытых снегами, разнеслась величественная пес¬
ня—наследие предков. Под звуки той песни князь
Собеслав обнажил меч, и по мановению его руки все
воодушевленное и жаждущее боя чешское воинство
ринулось на врага. Буря сражения заглушила пение
воинов. Она грянула в долине, где столкнулись войска.
Храбро бились немцы, но не выдержали, не устояли
перед натиском чехов. В гущу немецких войск лави¬
ной врезались главные чешские силы; справа и слева
напали вспомогательные отряды. Секли и рубили чехи
врагов, кололи «красные сукни» и теснили их снова к
дороге, в ложбину. Зажатые здесь, не в силах двинуть¬
ся ни вперед, ни назад, немцы стояли на месте. Один за
другим падали они в яростном бою. Снег окрасился в
красный цвет. Был лютый мороз, и пролитая кровь
застывала на одежде, на снегу, на оружии, даже на
ранах.
И вот побежали немцы, бросая щиты. Спасались
кто как мог, а многие, воткнув меч в снег, просили
сохранить им жизнь и сдавались в плен. Так поступи¬
ли епископы Мезебургский и Гальберштадский, граф
фон Лара и сам маркграф Альбрехт Медведь. Винов¬
ник же той войны—Отик Черный—пал в бою. Велики
были потери немцев: чехи убили свыше пятисот
122
знатных-рыцарей и бесчисленное множество простых
воинов.
С уждсом глядел с горы император Лотаръ на
страшное поражение своего войска, но помочь ничем
не мог. Ему самому грозила опасность. С небольшим
числом уцелевших воинов попытался он отступить, но
опоздал. Чехи перерезали все дороги, а пробиться
Лотарь не мог, у него недоставало сил. К тому же без
воли чехов не пролетела бы даже птица. Окруженный
со всех сторон, император был взят в плен с остатком
своего войска. Пришлось Лотарю просить о мире.
К чешскому князю был послан Генрих Гройский с
приглашением посетить императора. Пришел к Лота¬
рю Собеслав и великодушно поступил с побежденны¬
ми. Когда император признал его князем, признал за
чехами право свободно выбирать себе властелина,
беспрепятственно отпустил Собеслав его обратно
в Немецкую землю. Мрачный, возвратился Лотарь с
немногочисленными уцелевшими воинами в свои вла¬
дения. С ним вместе пришла печаль в немецкие земли.
Горше всего плакали в Саксонии: полегло на Чешской
земле больше всех саксонцев, и многие из них — знат¬
ных родов.
Весело шло от Хлумец в Чехию победоносное
чешское войско с богатой добычей. Радостная весть
летела впереди; всюду с благоговением слушали
рассказ о дивной помощи божьей, о небесных знаме¬
ниях, о святом Вацлаве и его знамени. Говорили, что
ни отцы, ни деды не помнят такой славы, какую
стяжали чехи Хлумецкой битвой. Несказанная ра¬
дость охватила всю страну, и с великими почестями
встретили в Праге храброго князя Собеслава и его
войско.
Была одержана та славная победа в Хлумецкой
долине месяца февраля восемнадцатого дня лета от
рождества Христова 1126-го. В том же году светлей¬
ший князь Собеслав построил на горе Ржип часовню
во имя святого Иржи. Ту часовню освятил Здик,
епископ Оломоуцкого храма, сын достославного на¬
шего летописца Космы.
123
* * sis
Узнайте и о другой славной победе наших предков,
о полученной; ими помощи свыше и о чудесном
видении, которое было перед битвой Яну, сыну Свой-
слава.
Случилось это в 1260 году, когда чешский король
Пршемысл П воевал с венграми, с их королем Белой и
Штефаном Младшим. Долго стояли друг против друга
войска на поле Моравском, по берегам Моравы-реки,
на Австрийской земле. На правом берегу—чехи, на
левом—венгры и их союзники: поляки, русские,
хорваты, сербы, боснийцы, итальянцы, секейские
венгры, татары, дикие куманы — половцы и ховарские
турки. И всех вражеских войск было больше ста
сорока тысяч; великая сила со множеством конницы.
У чешского короля насчитывалось лишь сто тысяч
воинов. Среди них —семь тысяч всадников, с головы
до пят в чешуйчатых и накладных бронях, на конях,
покрытых железными сетками. Были в войске Прше-
мысла чехи, мораване, силезцы, словенцы и немцы из
Хорутанской земли, встречались немцы из Австрии и
Бранденбурга, а также много знаменитых чешских й
моравских панов: пан Вок из Роземберга, верховный
маршал Чешского королевства; Ярош из Подегус,
наместник Праги и хранитель чешского знамени,
прикрепленного к копью святого Вацлава; из Куниц-
кого рода подкоморжий Гержман из Рихнова; главный
коморник Бавор из Стракониц; Билем из Подебрад;
Здислав из Штернберга; отец пана Завиши из Фаль-
кенштейна; Будивой из Крумлова; Витковичи и иные
паны чешских и моравских земель, а с ними пражский
и оломоуцкий епископы и некоторые имперские
князья и немецкие рыцари.
Так стояли войска друг против друга, и река
разделяла их. Никому не хотелось переправляться на
другой берег на виду у врага и тем подвергать себя
опасности. Шел день за днем, и, когда миновала
неделя, заключили короли между собой договор,
который подтвердили присягой: в назначенный срок,
в одиннадцатый день июля месяца, отступить чехам от
реки; наутро, июля двенадцатого, венграм свободно и
беспрепятственно перейти вброд на друтую сторону,
L24
а июля тринадцатого, в день святой Маркеты, быть
решительной битве.
Так договорились и святой присягой скрепили тот
договор венгерские короли и вельможи. Но преступи¬
ли. венгры свою клятву и, найдя удобный брод,
вопреки договору, переправились той ночью на другой
берег в бесчисленном множестве и июля двенадцатого
и тринадцатого ударили на чешское войско.
Положась на договор и присягу, не ожидали этого
чехи и к бою не приготовились. Даже войско не все
было в сборе, ибо многие отряды разъехались на
поиски корма для лошадей. И, когда враги начали
наступать, оказались чехи в большой опасности.
Венгры выстроились полукругом и теснили их превос¬
ходящими силами.
Напал страх на чехов, когда в пышущем жаром
воздухе прозвучал дикий крик куманов и ринулись
они вперед, подобно огромной туче саранчи. Под
копытами коней дрожала земля. Но как только чехи
запели «Господи, помилуй нас!», как только пражский
наместник поднял среди закованных в броню чешских
мужей священное знамя, страх сразу покинул
чешское войско, и мужественно приняло оно бой.
Где бы ни появлялся затем пан Ярош из Подегус со
знаменем в руках, всюду неприятель отходил, отсту¬
пая, обращался в бегство; чешские железные воины
и даже кони их не получили ни единой раны.
Был душный полдень, когда началась та страшная
битва; люди изнемогали от зноя. И вот увидели те, кто
стоял в запасе за главными чешскими силами, величе¬
ственное зрелище: над толпой пешего и конного
чешского войска, над морем шлемов и знамен появи¬
лась вдруг, несясь на широко раскинутых крыльях,
огромная птица. То был белоснежный, белее снега,
орел; голова его и шея сверкали золотом, и сияние
исходило от него.
Высоко вознесся он над чешским войском, как раз
над знаменем святого Вацлава. И неотступно парил он
над этим знаменем, реявшим в вихре жестокой сечи,
держал его по-прежнему пражский наместник.
Вдруг белоснежная сияющая птица начала расти,
крылья ее простирались все шире и шире, пока не
125
покрыли собой все закованные в броню полки. От
огромных, словно туча, крыльев пала тень и окутала
всадников и коней. Лишь знамя святого Вацлава
оставалось ясным и светлым, и золотое острие его
копья сияло среди темноты. Таинственный свет исхо¬
дил от него и, как луч, озарял чешское войско.
Сияние разом погасло, исчез в поднебесье бело¬
снежный орел, и жгучие лучи солнца опять залили
ряды войск. И в час вечерней молитвы загремел по
Моравскому полю ликующий клич чешского воин¬
ства; в тучах пыли беспорядочно помчались венгры,
куманы-половцы, татары и все войско назад, к реке, и,
гонимые непреодолимым страхом, бросились в реку
Мораву, чтобы переправиться на другой берег. Кони
и люди тонули в волнах. Столько погибло их, что
остановилась река в своем течении, и по грудам
вражеских тел чехи легко перешли на другой берег,
завладели венгерским лагерем и богатой добычей.
На ту битву с венграми собирался с весны и Ян, сын
Свойслава, храбрый земан. Но, когда приготовил он
коней, оружие и доспехи, напала на него тяжкая
немощь. Не мог Ян держаться в седле и должен был
лечь в постель. Не одну неделю пролежал он дома.
И больше всего его огорчало и угнетало то, что не мог с
королем своим идти на войну, что не скоро в его
усадьбу дойдут вести с поля битвы, которых он ждал с
нетерпением.
Однажды, когда весь двор спал еще крепким
предутренним сном, случился с больным столь тяж¬
кий припадок, что друзья, стоявшие около его ложа,
думали, что час его пробил. Посинело лицо Яна, его
угасавшие глаза были полузакрыты, болезненное ды¬
хание вздымало грудь. Затем он притих, долго лежал
неподвижно, и вдруг лицо его начало изменять¬
ся—покрылось румянцем, на губах появилась улыб¬
ка, глаза широко раскрылись и взглянули ясно и
живо, он быстро поднялся и, сидя на постели, промол¬
вил голосом, исполненным радости:
— Благодарите бога! Славьте имя его, как я его
славлю! Благодарите бога и внимайте моим словам. Не
126
здесь я был, а на пояе битвы, видел братьев наших
чехов, их нестройные полки. Венгры напали на чехов
неожиданно, и трудно пришлось нашим воинам...
Сердце у меня сжалось от боли. И вдруг—послушай¬
те!— увидел я в сияющем ореоле святых покровите¬
лей Чешской земли: впереди всех святой Вацлав в
сверкающих латах и шлеме; на боку у него был меч в
золотых ножнах, украшенных жемчугом, а в правой
руке держал он свое знамя. За ним шествовал святой
Войтех в епископском облачении, затем святой игумен
Прокоп с посохом в руке, а позади всех—пять
братьев-мучеников в монашеском одеянии.
Оглянулся святой Вацлав на святых Войте ха
и Прокопа и всех остальных и сказал:
— Я ясно слышал: «Наше войско изнемогает,
придемте ему на помощь».
И, произнеся эти слова, обратил святой Вацлав
знамя свое против неприятеля; венгры побежали
вспять, а наши войска их храбро преследовали и пели
священную песнь: «Господи, помилуй нас!»
Ян, сын Свойслава, молитвенно сложил руки, а все
стоявшие вокруг его ложа дивились и говорили:
— Верно, даровал сегодня господь бог победу на¬
шему королю.
А когда пришли вести с поля битвы и воины
возвратились домой, подтвердилось полностью, что
Ян, сын Свойслава, осененный благодатью свыше,
видел этот сон на рассвете того самого дня, когда чехи
на Моравском поле одержали славную победу над
венграми. Было то двенадцатого дня июля месяца лета
от рождения Христова 1260-го, как выше упомина¬
лось.
* * *
Знамя святого Вацлава исчезло во время смут,
постигших нашу родину. Неведомо, при каких обсто¬
ятельствах и в какое время погибло оно. Но предание
утешает нас, что не было уничтожено то знамя
нечестивой рукой и не стало добычей чужеземцев;
по-прежнему оно на родине, там, где раньше храни¬
лось и откуда было много лет назад взято, в час
127
грозной опасности для того, чтобы защитить чешское
войско и вдохнуть в него мужество,—за оградой
Врбчанского храма.
Но не в прежнем тайнике укрыто оно, а в более
безопасном и недоступном убежище — внутри холма,
под костелом, в глубоком подземелье покоится: оно на
мраморном столе. Тихо там: умолкли голоса героев и
звон оружия. Во тьме подземелья, как луч надежды в
годину бедствия, светится золотое копье священного
знамени. Доносятся сюда сверху звуки боевых песен:
«Господи, помилуй нас!», «Святой Вацлав, воевода
Чешской земли»,—и свидетельствуют они, что ничего
не забыли потомки, что не иссякли их силы и не
устанут они бороться за независимость своей родины и
за язык отцов.
О БРУНЦВИКЕ
После смерти князя Жибржида на чешский пре¬
стол вступил сын его Брунцвик. Был молодой
князь благороден и справедлив, но недолго он
прожил в своем государстве, не давала ему покоя
мысль о подвигах покойного отца, о заслуженной им
чести и славе, и на третьем году своего правления
решил князь постранствовать по белу свету, чтобы
возвеличить язык своей родины.
Объявил он о своем намерении жене Ноэмини.
— Мой отец,— сказал он,— добыл знак орла, а я
хочу добыть знак льва.
Сильно опечалилась молодая княгиня и стала
просить Брунцвика не уезжать и не подвергать себя
опасностям.
А когда Брунцвик не захотел ее выслушать, горько
заплакала она. Заливаясь слезами, обняла его и стала
молить, чтобы не покидал он ее одну-одинешеньку в
тоске и печали. Принялся Брунцвик ласково утешать
5. А. Ира сек
129
жену, говор л, что пе будет она одинокой, что ее отец
останется с нею и заменит его в управлении, княже¬
ством. И, сняв с пальца перстень, он сказал:
— Даю тебе его на память, а перстень с твоего
пальца беру я с собой. И пока не вернется он к тебе, не
верь никаким слухам обо мне. Если же в течение семи
лет не вернется к тебе твой перстень, знай, что нет уж
меня больше в живых.
После приезда отца Ноэмини приказал Брунцвик
оседлать тридцать коней, собрал свою дружину, рас¬
прощался с женой и тестем и, как подобает храброму
рыцарю, отправился странствовать по белу свету
в поисках приключений.
Много стран проехал он со своими рыцарями
и оруженосцами и продолжал ехать все дальше и
дальше, до тех пор, пока не преградила им дорогу вода.
Очутились они на берегу широкого моря. Но не
остановился Брунцвик и не повернул обратно. Раздо¬
был он себе корабль, сел на него со своей дружиной,
погрузил своих коней и пустился по широкому морю
в неведомые края.
Когда отчаливали они от берега, дул попутный
ветер, и так было долгое время. Уже три месяца
плавали они по морю, но однажды ночью ветер
внезапно переменился. Потемнело и разбушевалось
море. Буря кидала корабль из стороны в сторону:
огромные валы то поднимали его высоко, то опять
бросали в пучину. Ужас объял мореходов; но еще
больше испугались они, когда вдруг увидели далеко
впереди во тьме желтоватое сияние и повеяло на них
сильным и острым благоуханием.
Начали мореходы плакать и горевать, ибо поняли,
что сияние и запах исходят от Янтарной горы; знали
они, что та светящаяся в ночном мраке гора обладает
страшной силой: людей, животных, корабли — все, что
есть на пятьдесят миль вокруг, притягивает она к себе.
А уж кого притянет, тот так на ней и останется:
никогда, никогда больше не оторваться ему от Янтар¬
ной горы. Потому-то и были так велики ужас и страх
мореходов, когда увидели они, куда гонит их ветер.
Напрасно молились мореходы и просили бога,
чтобы переменился ветер. А ветер дул себе, не переста¬
ло
вая, в ту же сторону и гнал их все ближе и ближе х
горе. А когда они очутились в пятидесяти милях от
нее, полетел корабль стрелой. Освещенный желтова¬
тым сиянием, что далеко разливалось по темному небу
и разбушевавшимся волнам, летел он прямо к Янтар¬
ной горе.
У берега корабль сразу остановился: в самой
середине острова возвышалась та Янтарная гора.
Море внезапно утихло, и Брунцвик со своей дружиной
вышел на берег и вывел с корабля коней. Уже
рассвело, и при первых солнечных лучах увидели они,
что остров пустынен и безлюден и нет на нем ничего,
чем бы могли люди прокормиться.
Обойдя остров вокруг, заметили мореходы на бере¬
гу полуразвалившиеся корабли, много истлевших
человеческих костей, белеющих на песке под палящи¬
ми лучами солнца. Приуныли Брунцвик и его дружин¬
ники. Поняли они, что перед ними останки погибших
мореходов, что ожидает их такой же печальный конец.
С тоской озирались они вокруг и вглядывались в
безбрежную гладь морскую, где в необъятной дали
зеленые волны сливались с горизонтом.
Придя в себя и отдохнув после бури, решили они
попробовать выбраться с острова. Сели опять на свой
корабль, оттолкнулись от берега, распустили паруса,
схватились за весла и стали что было мочи, без отдыха
грести. Корабль все дальше удалялся от берега, и уже
начали они радоваться, что одолели волшебную силу
Янтарной горы. Когда блеснула им эта надежда,
налегли они еще сильнее на весла и принялись так
усердно грести, что лица их раскраснелись и по телу
полился пот. Плыл корабль, плыл, потом вдруг застыл
на месте, словно стал на якорь, и... очутились они
опять у берега, под Янтарной горой.
Сильно закручинился Брунцвик, и упала духом
дружина, уверившись, что суждено им остаться наве¬
ки на том злополучном острове. Пока был у них на
корабле запас пищи, жилось им неплохо. Дважды
после того пытались они выбраться с острова. Но, как
и в первый раз, снова и снова притягивала Янтарная
гора их корабль.
131
Когда кончились все запасы, что хранились на
корабле, начали мореходы убивать коней и питаться
их мясом. А как съели последнего, Брундвикона ко¬
ня, наступил жестокий голод. Гибель была близка.
В отчаянии искали они, чем бы утолить голод, но на
всем острове не нашлось ни зерна, ни самой малой
птички, ничего годного в пищу. Оставалось им лишь
уповать на милость божью.
Но когда стало ясно, что надеяться не на что,
овладело всеми отчаяние: безропотно покорившись
судьбе, сели и легли мореходы на берегу около
корабля и стали ждать смерти. И начала смерть
косить одного за другим. Пришло время, когда оста¬
лись в живых под Янтарной горой лишь Брунцвик и
старый рыцарь по имени Бал ад. Однажды, сидя рядом
с Брунцвиком и глядя в широкое море, молвил старый
рыцарь своему молодому князю:
— Мой добрый господин! Если бы только знала
твоя жена, если бы знали твои земаны, в какой ты
беде!
Печально поник головой Брунцвик, слушая те
слова. И тогда сказал ему Балад:
— Не печалься, мой добрый господин! Если ты
послушаешь меня, то сможешь отсюда выбраться.
Только не ведаю я, куда ты попадешь.
— А что же будет с тобой? — спросил Брунцвик.
— Обо мне не заботься. Я стар, судьба моя меня не
тревожит. Видно, суждено мне здесь остаться. Если
спасешься и возвратишься со славой на родину,
вспомни тогда о моей верной службе.
— Что же ты мне посоветуешь? — спросил
Брунцвик.
— Видел ли ты, господин мой и князь, что в первый
год нашего здесь пребывания прилетала сюда птица-
гриф? На второй год тоже прилетала она один раз. И в
этом году прилетит непременно опять: думается мне,
что в обычае у нее прилетать один раз в году на этот
остров. Если ты пожелаешь, может та птица тебя
унести.
— Но как же она меня унесет? — спросил удивлен¬
ный Брунцвик.
132
Старый рыцарь указал на конскую шкуру, кто
лежала у корабля, и предложил Брунцвику лечь на
нее, взяв с собой меч. Когда тот все выполнил,
завернул рыцарь Брунцвика в шкуру, зашкл ее
ремнями и отнес на Янтарную гору.
Вскоре послышался шум: поднялся вихрь, как
перед бурей. Вихрь этот поднимали: исполинские
крылья птицы-гриф, приближавшейся к Янтарной
горе. Когда подлетала она, показалось Брунцвику, что
над горой нависла огромная туча. Мгновение парила
птица в воздухе на распластанных крыльях, потом
вдруг камнем бросилась вниз, схватила Брунцвика,
словно перышко, взмыла высоко вверх и улетела
прочь.
И снова стало тихо и пустынно на острове под
Янтарной горой. Печально стояли остовы истлевших и
полуразвалившихся кораблей, бросая неподвижные
тени на песчаное побережье. Белели на солнце кости
погибших мореходов.
Единственным живым существом оставался здесь
старый, верный рыцарь Балад; изнуренный и обесси¬
ленный голодом, сидел он на песке, прислонясь к
обломкам корабля, чьей команды давно уже не было в
живых, и угасающим взором печально следил за
исполинской птицей, которая, уже еле виднеясь вдали,
уносила его молодого князя неведомо куда.
* * *
Над безбрежными морскими пространствами несла
птица-гриф Брунцвика; стремительно летела она три
дня и три ночи и умчалась за сотни и сотни миль от
Янтарной горы. Далеко в пустынных горах опустилась
она, кинула Брунцвика в гнездо своим птенцам, потом
снова поднялась в воздух и полетела за новой добы¬
чей. Голодные птенцы набросились на лакомый корм
и, сердито крича, принялись рвать шкуру, в которую
был зашит Брунцвик. Почувствовав себя свободным,
выхватил Брунцвик меч и, поднявшись на ноги,
зарубил всех молодых грифов.
Спасшись таким образом, бросился он, забыв
об усталости, прочь от этих негостеприимных мест
133
и бежал вверх и. вниз по горам, по голым, пустынным
склонам и лесистым долинам до тех пор, пока не
достиг края глубокого ущелья.
Едва вступил Брунцвик в ущелье, как дикий рев и
рычание поразили его слух. С минуту он прислуши¬
вался, не зная, что предпринять. Назад повернуть он
боялся. Ничего не оставалось, как идти вперед. Поло¬
жившись на волю божью, пошел Брунцвик по
ущелью. Так шел он, пока не увидел перед собой
высокой скалы. Тут остановился Брунцвик, поражен¬
ный необычайным зрелищем. У самого подножия
скалы в яростной борьбе схватились лев и лютый
дракон.
Жестоко, не на жизнь, а на смерть боролись они:
рев и рык разносились по ущелью, сотрясая деревья
и скалу.
«Боже милосердный, кому мне помочь?—подумал
Брунцвик и остановился поодаль, наблюдая за сража¬
ющимися.— На поиски льва я отправился, из-за знака
льва столько уже испытал: не иначе, как льву должен
я помогать. Будь что будет! »
Решив так, обнажил он меч и ударил зеленого
с металлическим отливом дракона о девяти головах.
И как начал Брунцвик рубить и отсекать ему головы
одну за другой, покинул лев поле боя и, весь залитый
кровью, задыхающийся, измученный яростной борь¬
бой, улегся отдохнуть в стороне.
Остался Брунцвик против дракона один. Муже¬
ственно сражался он, так и сыпались удары его меча
на чудовище, но дракон был неодолим.
И начал Брунцвик ослабевать: уже не наступал,
а только оборонялся. Вдруг отдохнувший лев сделал
огромный прыжок, как молния, ринулся на дракона и,
вонзив в него свои зубы, разорвал его пополам.
Опасность миновала.
Однако Брунцвика теперь тревожило другое. Он
боялся льва. Но не кинулся на него лев, а спокойно
улегся у его ног. Брунцвик хотел уйти. Лишь только он
двинулся с места, поднялся лев и пошел вслед за ним
дальше и дальше по ущелью, не отставая от него ни на
шаг. Не понравилось это молодому князю: не доверял
он льву и охотно бы от него избавился.
134
Насобирал Брунцвик желудей и буковых семян и
залез на высокий дуб. Усевшись там на могучий сук,
укрылся он в густой листве старого дерева и стал
ждать, когда лев уйдет. Ждал минуту, ждал час, ждал
до полудня, а лев все сидел под дубом и глядел вверх
на густую крону.
Настала ночь. Брунцвик задремал, сидя на суку.
Как только разбудил его утренний холод и он открыл
глаза, первое, что сделал, посмотрел вниз: здесь ли
зверь. Лев все еще сидел под дубом. Как верный пес, не
отходил он от дуба и второй день, печально глядя на
его крону; настала вторая ночь, а он все не двигался
с места.
Но когда и на третий день Брунцвик не слез с дуба,
зарычал опечаленный лев так сильно, что даже дуб
задрожал, а Брунцвик, оглушенный ревом, выпустил
ветвь из рук и свалился с дерева. Сильно ударился он
о землю и не мог даже подняться на ноги. Был он слаб
и голоден. Но недолго пришлось ему оставаться без
помощи. Лев отбежал в сторону и вскоре возвратился,
неся пойманную серну, которую бросил к ногам
Брунцвика.
Молодой князь понял, что был несправедлив ко
льву, что не следовало его бояться. И когда лев дрилег
рядом с ним и положил голову ему на колени,
погладил его Брунцвик по густой гриве, как верного
пса. С той поры полюбил он льва, а лев оставался ему
преданным в течение всего времени, что провели они
вместе в диких горах. Три года бродил Брунцвик по
пустынным долам и лесам, и лев неотступно следовал
за ним, ловил диких зверей и приносил их своему
господину.
Однажды во время своих скитаний попал Брунцвик
на вершину высокой горы и увидел перед собой
широкое море, а далеко в'том море — замок. Обрадо¬
вался он, что снова видит людское жилище, которого
давно уже не встречал, и поспешил к морю, прося
господа бога помочь ему поскорее добраться до
замка.
Пятнадцать дней минуло, прежде чем преодолел он
дикие горы и очутился на морском берегу. Пустынен
был песчаный и каменистый берег. Брунцвик, окры-
135
ленный надеждой и страстным желанием добраться до
замка, тотчас принялся рубить мечом молодые де¬
ревья и прутья к сносить их к берегу. Там он
смастерил себе просторный плот и спустил его на воду.
Все это сделал он, покуда лев ходил на добычу.
Умышленно поступил так Брунцвих: не хотел он брать
льва с собой, чтобы тот ему не мешал.
Но как раз в ту минуту, когда молодой князь
отчалил от берега, возвратился лев, неся в зубах
серну. Увидев своего господина, отпустил он серну, с
ревом прыгнул в море, одним могучим рывком догнал
плот и оперся о него передними лапами. Держась за
плот, плыл он за Брунцвиком, пока тот, тронутый
преданностью льва, не помог ему выбраться из воды.
Так и поплыли они вместе на утлом плоту: на одном
конце — Брунцвик, на другом — лев.
Девять дней и девять ночей носились они по
волнам; не раз играло с ними море, окатывая Брун-
цвика водой с ног до головы. Небо постепенно темнело,
мгла заволакивала все вокруг. Неведомо куда уносил
их плот в сгустившемся мраке. Одно лишь заметил
приунывший Брунцвик, что плывут они уже не в
открытом море, ибо справа и слева выступали во
мраке очертания гор.
Когда подплыли они к Рубиновой горе, все вокруг
прояснилось. После мрака, что окутывал их до сих
пор, еще ярче казался исходивший от нее красный
свет. И тут увидели они перед собой высившийся на
острове замок, озаренный солнечными лучами. Это
был тот самый замок, который заметил Брунцвик с
вершины высокой горы. Пристал он к берегу и,
сопровождаемый верным львом, вошел в замок, где
царствовал король Олибриус. То был удивительный и
необыкновенный король! Имел он две пары глаз — од¬
ну на лице, другую на затылке. Но еще удивительнее
были его придворные: одноглазые, одноногие, рога¬
тые. Были и с двумя головами, и с песьей головой, и
рыжие, как лисицы, и наполовину серые, наполовину
белые, и великаны, и юркие карлики; последние, как
мыши, шмыгали между ног великанов.
Не мог тут Брунцвик свободно дышать, и захотел
он поскорее уехать. Но король Олибриус его удержал
136
и стал расспрашивать, как попал сюда рыцарь—
вольной волей ми неволей.
— С родины я отправился вольной волею, а сюда
приплыл поневоле. Прошу тебя, помоги мне возвра¬
титься на родину,— сказал Брунцвих Олибрнусу.
Король ему отвечал:
— Уйти отсюда ты можешь лишь через железные
ворота. Но я их не открою и не выпущу тебя до тех пор,
пока не освободишь ты мою дочь, которую унес у меня
дракон Василиск.
И когда пришлось Брунцвику выбирать—либо
оставаться среди чудовищ, либо освободить дочь
короля,—решил он, что попробует победить Васили¬
ска. Король Олибриус приказал снарядить корабль, и
поплыл Брунцвик с верным своим львом к острову, где
был замок могущественного дракона.
* * *
До острова добрался он без затруднений, но в замок
попасть было почти невозможно, ибо имел тот замок
трое ворот, и у каждых ворот сидели на страже
ужасные чудовища. Пришлось Брунцвику вступить
с ними в бой. Борьба была жестокой, и от ворот
к воротам становилась она все яростней: не пробился
бы Брунцвик, не будь с ним верного льва.
Каждый раз, когда его господин изнемогал
в тяжелой борьбе, прибегал лев и вступал в единобор¬
ство с чудовищами, давая Брунцвику возможность
набраться сил. Так проникли они, наконец, в замок, и
тут в великолепном зале увидел Брунцвик дочь Олиб-
риуса — красавицу, обвитую змеями.
Изумилась она, увидев рыцаря, и долго не хотела
поверить, что силой пробился он в замок; думалось ей,
что уснули у ворот грозные стражи, потому он и
прошел сюда. Девушка принялась умолять Брунцвика
не подвергать себя еще большей опасности и бежать,
пока не поздно; хоть и победил он стоявшую у ворот
стражу, но дракона с его дружиной не одолеть ему.
Пусть скорее уходит. Солнце уже зашло — вот-вот
прилетит сюда ее похититель Василиск.
137
Не побежал Брунцвик и не испугался, когда начала
вдруг с шипением и свистом влетать и вползать в зал
дружина Василиска; тут были самые разнообразные
гады — блестящие змеи и ящерицы, девы со змеиными
туловищами и всякие другие удивительные чудовища;
ползли они поодиночке, перевившись друг с другом,
свившись в кольца, и так велик был их грозный
клубящийся поток, что в минуту наполнил огром¬
ный зал.
Яростно бросился в бой Брунцвик. Кольцо, что
подарила ему дочь короля, придало ему силу двадцати
человек. Но всего больше вдохновляло его в борьбе
страстное желание освободить несчастную девушку.
Лев усердно помогал своему господину: хлестал чудо¬
вищ хвостом, давил их лапами, разрывал их зубами на
куски; и скоро с помощью льва и меча Брунцвика вся
шипящая и свистящая свора была уничтожена. Выиг¬
рал битву молодой рыцарь.
Вдруг грозный шум, подобный раскатам грома,
потряс стены зала, и сам Василиск-дракон с восемнад¬
цатью хвостами, покрытый стальной сверкающей
чешуей, с огненной пастью, устремился на незваных
гостей. Вот когда тяжело пришлось Брунцвику! Он то
оборонялся, то нападал на дракона, беспощадно рубя
его и нанося ему рану за раной, а сам между тем
истекал кровью. Был он весь изранен и уже не раз
спотыкался и падал. Но как только Брунцвик начинал
изнемогать, заменял его лев, а когда лев уставал,
собирался с силами Брунцвик и вновь бросался
яростно в бой. Началась битва с вечера, длилась всю
ночь до утра и от утра до самого полудня. И тут
Василиск грянулся оземь, вытянулся и издох. Лев
громко зарычал, но израненный Брунцвик не слышал
его: он лежал на земле без движения.
Заботливо принялась ухаживать за Брунцвиком
дочь короля Олибриуса. Обмыла ему раны, перевяза¬
ла и так усердно лечила его и ходила за ним, что на
девятый день поднялся он на ноги. Взяв с собой
освобожденную им девушку, сел он на корабль и
поплыл с ней и со львом в замок короля Олибриуса,
тешась мыслью, что теперь откроются перед ним
железные ворота и сможет он возвратиться на родину.
138
Радостно приветствовал его король, но о том, что
обещал отпустить Брунцвика, не упомянул ни словом.
А если заходила речь о том, даже слушать не хотел и
говорил: должен, мол, Брунцвик с ним остаться, ведь
дочь Африка так полюбила своего храброго избавите¬
ли, что хочет взять его себе в мужья.
Разгневался Брунцвик на короля и его дочь и в
душе горько упрекал их в неблагодарности. Но, видя,
что ничем делу не поможешь, поневоле взял себе в
жены королевскую дочь. Думы его, однако, были
далеко-далеко, на покинутой родине, около милой
жены Ноэмини, и чем больше проходило времени, тем
сильнее он по ней тосковал.
Садился он на берегу и подолгу печально глядел в
море, не появится ли на морской глади корабль,
который выручит его из неволи. Но не белел парус в
безбрежной дали; ни один корабль не бороздил оза¬
ренные солнцем зеленые волны, которые заглушали
своим шумом грустные вздохи молодого рыцаря.
Часто, оставшись в одиночестве, бродил Брунцвик
по замку, проклиная мысленно и короля, и его дочь,
и всех их страшилищ-придворных.
Однажды, прогуливаясь в задумчивости по замку,
попал он в подземелье, которого раньше никогда не
замечал. В том подземелье на каменном столе лежал
старый меч без рукоятки. Небрежно вытащил он его
из ножен и, осмотрев, увидел, что сделан меч из
отличной стали и чрезвычайно остер. Так понравился
этот меч Брунцвику, что снял он рукоятку со своего
меча, надел ее на тот старый меч и вложил его в свои
ножны. Свой же меч без рукоятки, в старых ножнах
положил на каменный стол и ушел.
Встретившись с Африкой и не говоря ей о сделан¬
ном, спросил он ее, что за меч лежит в том подземелье.
Королевская дочь испугалась и тотчас заперла туда
дверь на девять замков. Тогда Брунцвик еще нетерпе¬
ливее стал допытываться, какой меч там хранится и
почему его так укрывают.
— Знал бы ты, сколько в том мече силы! —Больше
ничего не захотела сказать королевская дочь.
Но когда Брунцвик стал неотступно просить и
настаивать, чтобы открыла она ему тайну, уверяя ее,
139
что без страха может она это сделать: ведь она, а не он
владеет ключами подземелья,—уступила королевская
дочь к сказала:
— Ну, если уж ты так хочешь знать, слушай! Вот
какова сила этого меча: как только ты выхватишь его
из ножен к скажешь: «Одна голова, двадцать, трид¬
цать, сто тысяч голов—долой!» — тотчас все головы
скатятся.
Засмеялся Брунцвик и сделал вид, что ей не
поверил. Но речь та крепко запомнилась ему, и он
начал думать, как бы самому убедиться в этом. И вот
однажды, когда несколько рыжих, серых, горбатых, с
песьими головами и двухголовых чудовищ—придвор¬
ных— вошли к нему в комнату, выхватил он меч
и приказал:
— А ну-ка, меч, этим первым попавшимся уродам
головы долой!
Тотчас головы всех, кто туг был, покатились вниз.
Брунцвик подобрал их и побросал в море.
Спустя немного времени, когда король Олибриус с
дочерью и со своими придворными сидели за столом,
неожиданно выхватил Брунцвик свой меч и вос¬
кликнул:
— А ну-ка, милый мой меч! Всем чудовищам
и королю с его дочерью — головы долой!
Так и сталось. Отомстив за неблагодарность,
Брунцвик оставил убитых, быстро вышел вон и стал
готовиться в путь. Открыл он железные ворота,
запасся пищей, взял с собой много золота и дорогих
каменьев, погрузил все на корабль и вместе с люби¬
мым львом весело отправился в путь-дорогу.
Корабль благополучно отчалил от берега, и
Брунцвик поплыл домой, на свою родину.
* * *
Дул попутный ветер, и корабль плыл себе да плыл
по спокойному морю. Долго не встречалось Брунцвику
на пути ни одного корабля, ни одного острова. И
только на седьмой день увидел он землю. Уже издали
манил к себе взоры остров: весь утопал он в зелени,
высокие развесистые деревья, растущие на берегу,
140
тянулись к голубому небу, и среда них виднелись
удивительно красивые строении.
Ветер доносил с острова дивные звуки. Далеко
слышалась приятная музыка, весело трубили фанфа¬
ры, рокотали барабаны. Приятное пение мужских и
женских голосов неслось по волнам к Брунцвику,
отдаваясь чарующим эхом в прозрачном воздухе.
И затосковал Брунцвик по людям. Неудержимо влек¬
ло его к острову.
Причалив, увидел он, нто повсюду кипит веселье,
повсюду скачут всадники и толпится народ—все в
богатых одеждах, в бархате и шелках ярких цветов; в
особенности женщины, прекрасные, стройные и де¬
вушки с большими глазами и длинными косами. Люди
на острове были беззаботны и веселы. Одни, верхом на
конях, в богатом вооружении, участвовали в турни¬
рах, другие плясали на вольном воздухе, третьи
играли и пели.
Как только Брунцвик вступил на остров и начал
разглядывать его обитателей, тотчас ринулись к нему
все юноши и девушки, громко крича:
— Как ты попал к нам? Ну, все равно, придется
тебе поплясать!
— С нами останешься!
— Не отпустим тебя! Навсегда останешься с нами!
Красивые женщины и девушки протягивали к
нему руки, мужчины окружили его тесным кольцом.
Но Брунцвик сразу понял, что в этой сладкой, прият¬
ной беспечности, в этом веселье кроется его погибель.
Обнажил он свой меч и воскликнул:
— А ну-ка, тем, что поближе ко мне, головы долой!
Так и сталось. Но другие не испугались и закри¬
чали:
— Все равно из наших рук не уйдешь! Придется
тебе танцевать с нами и скакать на конях! Мы
асмодеи, проклятые духи, и имеем великую власть!
Услышав такие слова, Брунцвик выхватил меч
и приказал:
— А ну-ка, всей этой нечисти—головы долой!
И у всех асмодеев головы покатились вниз.
А Брунцвик, избежав беды, благополучно сел на
корабль и поспешно отчалил от берега. Долго он плыл,
141
много недель носился: его корабль по волнам, и,
наконец, увидел он вдалеке прекрасный город, сверка¬
ющий огнями. Бросил Брунцвик у берега якорь и
вместе со львом направился в тот город. Ни одного
человека не было видно вокруг: городские ворота
открыты, пустынны и тихи улицы и площади. Словно
вымер прекрасный город. Но двери богато обставлен¬
ных домов были распахнуты настежь, и повсюду на
накрытых столах — в изобилии всевозможные яства и
редкостные вина. Брунцвик бродил из дома в дом до
тех пор, пока до слуха его не донеслись звуки труб и
барабанов: они приближались и становились все
громче. В город входило войско: это были астр иолы,
впереди которых на вороном коне ехал сам король
Астриолус.
Видя, что встреча с ним не сулит ничего доброго,
Брунцвик повернул обратно и хотел скрыться из
города. Но астриолы его заметили и, преградив дорогу,
спросили, как он сюда попал.
— Не все ли вам равно,— отвечал Брун¬
цвик,— знайте, что я вас не боюсь.
Тут астриолы схватили Брунцвика и повели его
к своему королю. И сказал ему король Астриолус:
— Дай клятву, что навсегда с нами останешься,
или прикажу тебя посадить на огненного коня.
— Не страшны мне твои угрозы, я надеюсь на бога,
уже избавившего меня от великих бед и опасностей.
Выведет он меня и отсюда.
Приказал тут король привести огненного коня.
И когда четверо астриолов набросились на Брунцвика,
чтобы тащить его к коню, выхватил он меч и восклик¬
нул:
— А ну-ка этим четверым — головы долой!
И тотчас скатились их головы, а лев подбежал
и растерзал их тела.
Разъяренный Астриолус вызвал все свое войско.
С великим шумом и трубными звуками подступили
многотысячные полки и окружили Брунцвика. А он,
без страха и трепета стоя среди них, сверкнул своим
мечом и приказал:
— А ну-ка двадцати воинам, а ну-ка трид¬
цати, а ну-ка сотне, а ну-ка тысяче—головы долой!
142
И тотчас покатились головы, и падали тела в таком
количестве, что земля гудела. "Ужас объял всех астри-
олов и самого короля. Завопили они в страхе, а король
жалобно воскликнул:
— Побойся, побойся, Брунцвик, своего бога! Убери
меч! Обещаю тебе, что провожу тебя на твою родину!
Только не убивай никого больше.
Но лишь после того, как, по приказанию Брунцви-
ка, король торжественно поклялся, что выполнит все
свои обещания и проводит Брунцвика со всем его
добром, вместе со львом, целого и невредимого, до
Чешской земли, вложил Брунцвик. меч в ножны.
Все сталось так, как обещал Астриолус. В четверг,
ранним утром, доставил он Брунцвика к границе
своего государства. Оттуда двинулся Брунцвик даль¬
ше и, наконец, не встретив больше на пути никаких
препятствий, достиг пределов Чешской земли.
* * я*
Подойдя к Праге, Брунцвик переоделся пустынни¬
ком и направился вместе со львом в свой замок. Там
кипело шумное веселье, ибо как раз на этот день была
назначена свадьба его жены Ноэмини. Минуло более
семи лет с тех пор, как покинул Брунцвик Прагу и
ушел бродить по белу свету. Не увидев за это время ни
разу своего перстня, Ноэминь послушалась совета
отца и приняла предложение богатого князя, который
хотел взять ее себе в жены.
Когда Брунцвик в одежде пустынника подошел
к замку и узнал, что там происходит, то сильно
опечалился.
Не желая открывать себя, промолчал он, слова не
проронил и, подойдя к виночерпию, разносившему
гостям серебряные и золотые чаши, незаметно опу¬
стил в ту, из которой пила Ноэминь, ее перстень, что
носил, не снимая с пальца. Затем повернулся и вышел
из замка. А когда проходил воротами, написал на них:
«Вернулся тот, который ушел более семи лет
назад».
Поднялись смятение и переполох. А между тем
Ноэминь, допив чашу, увидала на дне перстень
143
и тотчас его узнала. В сердечном волнении объявила
она, что перстень опустил Брунцвик н что, видно,
Брунцвик вернулся. Встревожился жених. Вскочил
он из-за стола и приказал тотчас седлать коней, чтобы
скакать вдогонку за своим соперником и уничтожить
его. С тридцатью всадниками погнался он за Брунцви-
ком и догнал его.
Видя, что ему грозит смерть, Брунцвик обнажил
меч и воскликнул:
— А ну-ка жениху и всей его свите — головы долой!
И покатились головы вниз, попадали безголовые
тела с коней, а кони без всадников помчались обратно
в город.
Тогда отправился Брунцвик в один из своих княже¬
ских замков, созвал туда панов и земанов, которые
чистосердечно приветствовали его, и двинулся с ними
в Прагу. Приближаясь к городу, встретили они Но-
эминь и ее отца с большой дружиной. Ехали они
искать Брунцвика. И радовались все этой встрече, а
больше всех, проливая счастливые слезы, радовалась
Ноэминь.
Вместе возвратились они в Прагу. Все население
города — и стар, и млад — приветствовало Брунцвика с
великой радостью и торжеством. Все были счастливы,
что вернулся к ним князь и привез с собой льва.
Ликовала вся страна, когда приказал Брунцвик огла¬
сить повсюду, что надлежит отныне на городских
воротах и на чешском знамени изображать льва — бе¬
лого льва на красном поле.
С той поры зажил Брунцвик спокойно со своей
Ноэминью и правил счастливо страной еще добрых
сорок лет. Верный лев был с ним неразлучен. Когда же
Брунцвик в глубокой старости умер, оставив един¬
ственного сына Владислава, не захотел лев жить на
белом свете без своего господина. Тосковал он и чах.
И, печально заревев в последний раз, умер на могиле
Брунцвика.
* * *
А чудесный меч Брунцвика?
Прочно и глубоко замурован он в одном из устоев
Карлова моста, в том месте, где стоит статуя
145
Брунцвика с каменным львом у его ног. Перед своей
смертью повелел Брунцвик тайно замуровдть туда
меч, и там покоится уже много веков это чудодей¬
ственное оружие. И объявится оно только тогда, когда
будет Чешскому королевству всего горше. Застонет
наша родина под тяжелым гнетом и придут от Блани¬
ка на помощь чехам рыцари святого Вацлава, а
поведет их сам святой покровитель Чешской земли.
Будет проезжать он по Карлову мосту, и тут
споткнется его белый конь и выбьет копытом из камня
меч Брунцвика. Схватит его святой Вацлав, в жаркой
сече завертит им над головой и воскликнет:
— Всем врагам Чешской земли — головы долой!
Так будет. И настанет тогда святой мир на нашей
родине.
ОПАТОВИЦКИЙ КЛАД
Перед самым полуднем к настоятелю Опатовиц-
кого бенедиктинского монастыря подошел мо¬
лодой послушник и сообщил ему, что прибыл
нежданный гость, какой-то пан, по-видимому, знатно¬
го рода, с двумя слугами на конях, что слезли они у
ворот первого двора, и пан сразу пошел в храм.
Настоятель, старик с величавой осанкой, спросил,
откуда тот пан прибыл.
— Из ГраДца.
— А что говорил?
— Ничего. И люди его тоже молчат.
— Как он выглядит?
— Среднего роста, лет сорока, с черной бородой,
почтенного вида. Одет богато, но платье у него темного
цвета, без украшений, ни единой цветной полоски нет
на нем.
Настоятель на мгновение задумался, а затем, поки¬
нув свою келью,- миновал длинный монастырский
147
коридор и, спустившись по лестнице, вышел на гале¬
рею, окружающую тихий «райский двор», куда только
кто бросило солнце сноп .ярких лучей. Даже на
галерею проникли они, где на каменных плитах и на
стенах появились силуэты романских колонн. Жары
августовского дня здесь еще не чувствовалось, ибо с
утра и почти до полудня все те места покоились
в прохладной тени.
Тихо и пустынно было между старыми строениями.
Монахи находились в этот час в своих кельях. Насто¬
ятель неслышно скользил, то освещаемый солнцем, то
попадая в тень, и, обойдя галерею, вышел из ее
прохлады на передний обширный двор, пышущий
зноем и полный яркого света; в сверкающем воздухе
четко вырисовывались на голубом, без единой .тучки
небе монастырские здания, над которыми возвышал¬
ся большой храм с двумя башнями в романском
стиле.
Настоятель направился к порталу храма, который
в несколько рядов был опоясан каменной резьбой
с изображением листьев и диковинных зверей.
Как раз в это время из дверей храма, откуда веяло
приятной прохладой, вышел с непокрытой головой,
слегка сутулясь, приезжий. Был он смугл, широколиц,
черноволос, с высоким лбом. И лишь только незнако¬
мец заговорил и взглянул на настоятеля большими
черными глазами, тот сразу понял, что перед ним не
обычный пан. Незнакомец вежливо поблагодарил
настоятеля за любезный прием и охотно принял
приглашение к обеду. По галерее вокруг «райского
двора» пошли они прямо в трапезную, ибо в глубокой
тишине раздался звон монастырского колокола, воз¬
вещающий селениям и людям, работающим на полях,
час полуденного отдыха.
В длинной сводчатой комнате, посреди которой
тянулся ряд дубовых столов с тускло поблескивавшей
оловянной посудой и ряды скамеек, уже собрались
монахи всех возрастов. Когда прочитана была молит¬
ва, все сели. На почетном месте, в резных дубовых
креслах, расположились настоятель со своим гостем.
За обедом незнакомец любезно беседовал с насто¬
ятелем о монастыре, о храме, о том, с каким искус-
148
ством возведен он, как красив его портал, очевидно,
итальянской работы. А когда настоятель сказал, что
это—творение чешских мастеров, что храм перестро¬
ен из небольшого храма, но что первыми монахами,
поселившимися здесь сразу после основания мона¬
стыря, были итальянцы из Монте-Кассино, то приез¬
жий разговорился об итальянском монастыре, кото¬
рый, как видно, был ему хорошо знаком. И так
увлекательно он рассказывал о нем, об итальянцах,
о Риме, что те, кто близко сидел, забывали о еде.
И чем дальше говорил гость, тем больше овладева¬
ло настоятелем беспокойство. Еще раньше, услыхав о
приезде пана из Градца, он сразу же подумал: это
кто-то из придворных, ибо утром узнал, что вчера
прибыл в Градец император со своей свитой. И когда
сообщил ему послушник—тот пан прежде всего по¬
шел в костел, вспомнил настоятель рассказы об
императоре Карле: куда бы он ни приезжал, прежде
всего шел в костел. Да и приветливая речь, знание
света, все поведение незнакомца невольно возбуждали
почтение и удивление. Как только гость положил нож
и вымыл руки в блестящем медном тазу, отвел его
настоятель в нишу у окна и сказал, чтобы не гневался
он и сообщил свое имя.
Гость согласился, но попросил настоятеля сначала
пойти в храм и взять с собой двух старейших мона¬
хов их братства. Настоятель охотно выполнил его
желание и повел незнакомца по коридору прямо
в храм.
Храм был высокий и сводчатый. Круглые колон¬
ны, на которых покоились массивные своды, разделя¬
ли храм на три части. Немногочисленные окна скупо
пропускали свет, и в таинственном полумраке смутно
вырисовывались на стенах лики святых. Все прекло¬
нили колени перед главным алтарем; и, поднявшись,
незнакомец сказал:
— Почтенный отец, ты хочешь знать мое имя?
Объявляю тебе и братьям, присутствующим здесь, что
я Карл, римский император, чешский король и госпо¬
дин ваш.
Настоятель усиленно стал извиняться, что принял
короля без подобающих почестей; догадывался он,
149
какая честь выпала на долю монастыря, но боялся сам
себе верить.
Император милостиво улыбнулся и сказал: это
отвечало его намерениям—не желал он быть узнан¬
ным н потому оставил в Градде свою свиту, не сказав,
куда едет.
— А поступил я так для того,— продолжал ко¬
роль,— чтобы поговорить с вами на свободе. Скажи,
отец настоятель, эти братья — самые старшие и самые
верные в твоем монастыре?
— Истинно так.
И сказал император:
— Почтенные отцы, тут, в этом святом месте,
объявляю вам, почему я приехал сюда. Слышал я,
храните вы в своем монастыре большие сокровища.
Если это так, надеюсь, не утаите их от меня. А я
обещаю, что у вас из того клада ничего не возьму—
ни я сам, ни кто-либо другой. Хотелось бы мне лишь
посмотреть на тот клад, и ничего больше.
Испугались святые отцы и долго молчали, а затем
попросил настоятель императора, чтобы дал им нес¬
колько минут на совет. Император согласил с я,
и настоятель, поговорив с монахами, объявил:
— Пусть будет известно твоей милости, что есть у
нас такой клад. Но ни один из братьев, а их в
монастыре сейчас пятьдесят пять человек, о нем не
знает. Лишь мне и этим двум старцам известно о
сокровищах, и никому больше. Когда кого-либо из нас
призовет господь, поведают оставшиеся тайну новому
избраннику, так чтобы всегда трое — настоятель и два
старших брата — знали о кладе. Пусть будет известно
твоей милости и то, что связаны мы страшной клятвой
и не смеем ничего ни словом, ни знаком о том кладе
поведать. И еще: не подобает королю ходить трудным
и тяжелым путем, что ведет к тому кладу.
Но император, несмотря ни на что, упорно просил,
чтобы открыли они ему тайну, а он будет молчать и
никому о кладе не скажет. Тут опять монахи посове¬
щались между собой, и, наконец, настоятель торже¬
ственно объявил, что хотя не надлежит им гово¬
рить, но отказать в просьбе своему королю они не вла¬
стны.
L50
Поэтому,— сказал настоятель,— выбирай. Либо мы
поведаем твоей милости, где клад лежит, но самого
клада не покажем, либо клад покажем, но место тебе
останется неизвестным.
— Лучше пусть я увижу клад,— решил император.
И попросили его монахи, чтобы он доверился им.
И император обещал.
Повели его из храма в ризницу, а оттуда в какое-то
мрачное подземелье с каменным полом. Один из
монахов высек огонь и зажег две восковые свечи. Но
лишь замигало во тьме их пламя, подошел другой
монах и надел императору на голову капюшон, причем
задом наперед, так что видеть император ничего не
мог. Лишь было слышно ему, как монахи вынимают и
кладут камни.
Затем привели его к какой-то дыре и попросили
быть осторожнее, ибо придется спускаться по лестни¬
це. Лез он за ними в кромешной тьме, все глубже и
глубже, а когда лестница кончилась, начали монахи
водить короля из стороны в сторону, чтобы он не
запомнил направления. Потом дорога пошла каким-то
длинным темным коридором. Гулко раздавались их
шаги в сыром, затхлом воздухе. Императору казалось,
что коридор бесконечен. Вдруг они остановились,
и, когда сняли с императора капюшон, увидел он, что
находится в душном подземелье, тускло освещенном
мигающим светом восковых свечей. И в том сиянии
засверкало в железных сундуках, с которых насто¬
ятель поднял крышки, серебро, груды серебра
в слитках круглой и продолговатой формы.
Отсюда повели монахи императора в следующее
подземелье. В нем увидел он множество золотых
дисков и брусков, тут же лежали бесформенные
тяжелые слитки чистого золота. Дивился император
тому, что видел, но в третьем подземелье он за¬
молк— так велико было его изумление. Тут хранились
самые дорогие сокровища: великое множество драго¬
ценного металла — золота и серебра. Прекрасные це¬
пи, чаши, кубки, кресты, кадила — тонкой ювелирной
работы, украшенные драгоценными каменьями,— так
сверкали и переливались всеми цветами радуги, что
разбегались глаза.
151
И когда налюбовался император на всю эту красу,
на все несметное богатство, сказал ему настоятель:
— Господни наш, этот клад сохраняем мы для тебя
н твоих наследников. Поэтому возьми что тебе любо.
Император отказался. Но настоятель, сказав, что
не подобает императору уйти отсюда, не взяв ничего с
собой на память, подал ему драгоценный перстень с
большим сверкающим алмазом. Император принял
его с благодарностью.
Затем повернули они обратно, и, когда миновали
все три подземелья, опять надели монахи на голову
императору капюшон, опять его долго кружили и,
наконец, подвели к лестнице, по которой взобрались
наверх. Затем заделали пол, погасили свечи и, сняв с
императора капюшон, повели его в ризницу, а оттуда в
храм, где сотворили перед главным алтарем молитву.
Император поблагодарил монахов и спросил:
— Почтенные отцы, вот что нужно еще знать мне:
смею ли я своим друзьям, но только некоторым из них,
рассказать о том, какой знаменитый и драгоценный
клад видел я под землей в своем королевстве? Конеч¬
но, я не скажу, где и в каких местах он хранится.
Настоятель и монахи согласились. И, уходя, сказал
император, глядя на подаренный ему перстень:
— Этот ваш дар так мне дорог, что никогда я не
сниму его со своего пальца и унесу с собой в могилу.
Был час вечерни, когда они вернулись из храма.
Император не стал долго задерживаться. Простив¬
шись с благочестивыми отцами, сел он на коня и,
сопровождаемый своими двумя слугами, поехал луга¬
ми вверх по Лабе обратно в Градец.
Там начали придворные выспрашивать у слуг, где
они были. И, услышав, что ездили они в монастырь,
стали настойчиво выпытывать; что император делал в
монастыре.
— Обедал там, а после обеда пошел с настоятелем и
двумя старыми монахами в храм и долго там с ними
молился.
Больше они ничего не сказали, ибо сами больше не
знали, и никто ни о чем не догадался. А император
свято сохранил тайну. Только перед своей смертью
сказал он некоторым советникам, что желает, чтобы
152
тот перстень, что носит он всегда на руке, оставили при
нем и в гробу, это память из хлада Опатовицкого
монастыри, который видел он много лет назад.
И воля его была исполнена.
Промчались годы после смерти блаженной памяти
КарлаIV. В конце царствования его сына, Вацлава IV,
а именно в 1415 году, явился в Опатовицкий мона¬
стырь нежданный гость: пан Ян Местецкии из Опочна
с двумя слугами на конях. Было это в ноябре, в день
святых, далеко за полдень, когда уже смеркалось;
пустынные луга и оголенные деревья у Лабы
окутывали ранние сумерки. Дул холодный осенний
ветер.
В том, что рыцарь заехал в монастырь и попросил
о ночлеге, не было ничего удивительного; объяснил он,
что держит путь в Градец, но на дворе такая непогода,
ветер так пронзительно дует, что и шуба не помогает
и ночь обещает быть очень темной.
Настоятель Петр Лазур, почтенный старик, радуш¬
но принял рыцаря и приказал накормить хорошим
ужином его двух спутников, а также и тех, которые, по
словам пана Местецкого, отстали в пути и скоро
прибудут. И в самом деле, вечером приехали еще три
раскрасневшихся от ветра и холода молодца. В ту
пору сидел пан Местецкий с настоятелем и монахами в
трапезной, освещенной восковыми свечами, расстав¬
ленными на столах, возле огромной зеленой изразцо¬
вой печи, от которой исходило приятное тепло.
Рыцарь рассказывал всякие новости—о Констанц-
ском соборе, о магистре Яне из Гусинца, но больше
всего о Праге, о том, что постигло ее проклятие по вине
магистра Яна из Есениц, последователя Гуса, что
повсюду там приостановлена служба божья. И зло
нападал он на новое учение, на пражан, бунтующих
против духовенства, и на короля, который им по¬
такает.
В это время вошел новый гость: пан Отто из
Бергова. Он поведал, что ненастье и бездорожье
заставили его воспользоваться гостеприимством ста-
153
рога монастыря, и просил о.ночлеге для себя и своих
пятерых спутников. Он удивился, увидев пана Местец-
кого, сказал, что рад иметь завтра попутчика в Градец.
Настоятель радушно принял и пана из Бергова и
остался с рыцарями в трапезной, когда все монахи
после ужина разошлись по своим кельям. Паны
попивали вино, греясь у камина; исходившее от
камина тепло казалось тем приятнее, кто за окном, в
ночной тьме, неистовствовала буря, от которой дрожа¬
ли и звенели стекла. Пан Местецкий продолжал свои
рассказы, у пана из Бергова тоже было полно ново¬
стей. Оба пана много пили и так часто подливали в
бокалы искрящееся красное вино, что у них скоро
раскраснелись лица и засверкали глаза.
Но когда за окнами, во тьме, внезапно раздался
голос военной трубы, сразу умолкли они и вскочили с
места. Громко и резко звучал трубный голос, побеж¬
дая шум ветра. И вдруг схватили рыцари настоя¬
теля за руки, и пан Местецкий сурово и грубо
сказал:
— Отец настоятель, слышал ты эти трубные звуки?
Это знак, что наши вооруженные люди уже овладели
воротами и впустили остальных, а их тридцать, ты
слышишь? Скрываясь в темноте, ждали они условлен¬
ного времени и теперь ворвались в монастырь. Вы все
в нашей власти.
Ошеломленный настоятель с трудом вымолвил:
— Чего вы хотите?
— Клад, ваш монастырский клад! Ничего тебе не
будет, если поведаешь нам, где рн хранится. Знаем мы,
что прячете вы его под землей. Поведай, где он! —
наступал на старика пан из Бергова.
— Не знаю!
В коридоре раздался шум, крики, звон оружия.
— Не жди помощи!—пригрозил пан Местец¬
кий.— Слышишь? Это наши люди. Говори же, где
клад!
— Не скажу,— волнуясь, но решительно отвечал
старый монах.
— Замучим тебя!
— Пусть исполнится воля божья. Не могу я ничего
сказать и не скажу.
154
Берговский пан выбежал из трапезной, и тотчас
вошли в нее четверо вооруженных до зубов людей;.
И передал им пан Местецкий старого настоятеля:.
Во тьме ноябрьской ночи забили в набат. Один из
монахов ударил в колокол, призывая на помощь
людей из ближайшей деревни. Но не долго пришлось
ему звонить: вооруженные люди набросились на него,
и поплатился звонарь жизнью за свою смелость.
Красными огнями осветился монастырь, церков¬
ные окна озарились, по кельям, темным галереям
и дворам замелькали факелы и лучины, всюду мета¬
лись монахи, спасающиеся от грабителей, которые
крушили все подряд и расхищали добро. А в мона¬
стырском подвале при свете смоляных факелов люди
пана Местецкого пытали связанного настоятеля, били
его, поднимали на дыбу. Пан Местецкий с паном из
Бергова кричали:
— Где клад? Говори, либо не быть тебе живым!
Но настоятель, мужественно терпя муки, молчал
и не проронил ни слова даже тогда, когда жгли его
свечами.
А когда пробудился пасмурный, неприветливый
день, в Опатовицком монастыре было тихо и пустын¬
но. Разграбили его начисто. Золотую и серебряную
утварь, монастырскую казну, драгоценности, и цер¬
ковные, и иные,— все забрали с собой паны Местецкий
и Отто из Бергова. Пришедшие в монастырь поселяне
нашли там лишь израненных монахов да замученного
до смерти настоятеля.
Велик был ущерб, нанесенный монастырю, но
драгоценный клад сохранил настоятель ценою тяж¬
ких страданий и отдал за него свою жизнь. Не перенес
тех мучений Петр Лазур и умер.
* * *
Спустя пять лет приехал опять в Опатовицкий
монастырь пан Местецкий из Опочна, избежавший со
своим другом в бурях и смутах того времени заслу¬
женного наказания за свое преступление; но приехал
он уже не как грабитель монастыря, а как защитник
его. Привел он в монастырь большой отряд наемных
155
солдат императора Сигизмунда, на службу к которому
он поступил, изменив своим землякам.
У крепясь со своими людьми в монастыре, пан
Местецкий готовился к бою с градецкими гуситами и
оребскими братьями. Было тогда не до клада, скрыто¬
го глубоко под землей. Вскоре пришлось ему мона¬
стырь покинуть, он спешил на войну; но гарнизон тут
остался и дважды одерживал победу над градецкими
горожанами-1уситами: в декабре того же 1420 года, у
стен самого монастыря, и в марте следующего года,
неподалеку от него, близ селения Подолыпан, где пал
вождь градецких гуситов—Лукаш. Но уже в апреле
ушли императорские войска из Опатовиц в страхе
перед великим войском пражан, градецких и оребских
братьев, овладевших к тому времени Кутной Горой.
Ушли наемники Сигизмунда, но на смену им явил¬
ся пан Дивиш Боржек из Милетиыа с оребскими и
градецкими братьями и сурово отплатил Опатовицам
за двукратную неудачу и за многие поражения. Ста¬
ринный великолепный монастырь был сожжен.
Сгорели монашеские кельи и все монастырские
строения. На богатой прилабской долине, над зелены¬
ми, усеянными цветами просторами, где недавно свер¬
кали золотые кресты великолепного храма и мона¬
стырских башен, чернели развалины; разбитые ко¬
лонны галереи валялись вокруг «райского двора»,
поросшего сорной травой, и мертвая титттина была
там, где некогда монахи пели молитвы.
И не возродился монастырь к новой жизни. Глубо¬
ко под своими развалинами похоронил он огромные
сокровища золота, серебра, самоцветных каменьев и
драгоценных изделий; лежат они нетронутыми там,
где пролежали уже многие века. И никто не открыл
тайны. Лишь предание о сокровищах передавалось из
поколения в поколение и не забылось даже тогда,
когда от старого монастыря почти не осталось раз¬
валин.
* * *
Вода докончила дело разрушения. Давно, во время
сильного разлива Лабы, залило развалины монасты¬
ря, и, когда постепенно изменила Лаба в тех местах
156
свое русло, часть развалин исчезла код; водой. Так
Лаба, которая когда-то текла рядом с монастырем,
теперь катила над ним свои волны. Когда река мелела
и вода в ней становилась прозрачной, приходили люди
смотреть на развалины, видневшиеся на дне.
Лишь часть разрушенных зданий осталась на
суше. В тех местах, на берегу, позднее выстроили
мельницу, а там, где был некогда главный алтарь,
выросла липа, пережившая многие века. Помольщики
с работниками часто сиживали в летние вечера перед
мельницей и толковали об императоре Карле, о кладе,
о месте, где он примерно находите я, о том, что кабы
могли они опуститься на дно и до него добраться, живо
бы разбогатели.
Невольно поглядывали они на старую липу, огром¬
ная крона которой темнела в сумерках. Ветерок
доносил к ним шелест ее ветвей, подобный шепоту
молитвы; как благоухание фимиама перед жертвен¬
ником, разливался в воздухе сильный, сладкий аромат
ее цветов.
А в полночный час бывало так, что начинала
вершина старой липы светиться, словно сквозь нее
проникало сияние восходящей луны. Вспыхивали на
всех ветвях огоньки, и лучи их тянулись в ночное небо.
Кто видел то диво, изумленно крестился. Обитатели
мельницы падали на колени и молились, как перед
алтарем. Многие слышали в ту минуту божественное
пение, которое глухо, как бы издалека, неслось от
старой липы и с веянием ветра летело дальше, к реке,
где умирало и затихало.
Но и среди бела дня бывали на том месте чудеса,
изумлявшие людей, а в особенности мельника — «пана
отца», его работников и помольщиков. Когда-то, при
короле Максимилиане, отце Рудольфа П, в самый
полдень остановились вдруг колеса опатовицкой
мельницы.
Все выбежали вон, бросились к реке и тут увидели
великое диво: колеса стояли, вода на них не лилась,
ибо повыше мельницы, посреди русла, низвергалась
она со страшным шумом в какую-то пропасть.
157
Так лилась и падала туда вода добрые по л паса;
в течение этого времени на колеса не попало ни капли,
и мельница стояла, как заколдованная. Но затем
пошла вода опять своим направлением, потекла, как
прежде, к мельнице, и колеса завертелись по-
прежнему. Долго стояли «пан отец», работники, по¬
мольщики и селяне у того места, куда низвергалась
вода, толковали о дивном происшествии и порешили
на том, что там было какое-то монастырское подзе¬
мелье, а потом своды его внезапно рухнули и вода
хлынула туда, затопляя и его, и глубокие коридоры;
верно, залила вода и тот проход, что ведет к кла¬
ду,— теперь всему конец и напрасными будут любые
попытки до него добраться.
* ф #
А все же попытались, не свои, так чужеземцы,
достать опатовицкий клад.
Было то в смутные времена, после Белогорской
битвы. Приехали тогда в Опатовице четыре италь¬
янца.
Объявили итальянцы, что они водолазы из Вене¬
ции и что сам император Фердинанд послал их сюда,
чтобы разыскать затопленный клад.
Никто им не препятствовал, и они опустились
в Лабу в том месте, где были видны монастырские
развалины. Хотели они сначала осмотреть почву и
остатки монастырских строений. Но долго под водой
итальянцы не выдержали. Двое из них тотчас выплы¬
ли на поверхность, а двое замешкались. Ждали-ждали
их друзья, так и не дождались. Не возвратились они.
Может быть, унесло их течением, может быть, заблу¬
дились они в развалинах старого монастыря. Даже
трупов тех водолазов не нашли.
Товарищи их нырять в реку за кладом больше не
отважились. Сели они на коней и уехали ни с чем.
Лежит клад Опатовицкого монастыря глубоко
в земле и поныне, а Лаба, катя над ним свои воды,
зорко его сторожит.
158
О СТАРОЙ ПРАГЕ
Прага!
Это имя само, как песня. Простой его звук
глубоко затрагивает струны чешской ду¬
ши и будит сердце...
Сватоплук Чех
I
О СТАРОЙ ПРАГЕ
Однажды призвал Карл IV к себе в Пражский
замок архиепископа Арношта из Пардубиц,
верховного канцлера, наместника Чешского ко¬
ролевства, и других знатных особ и придворных,
а также некоторых знаменитых ученых-магистров,
и среди них своего астролога. Окруженный гостями,
сидел король за столом в великолепном зале, деревян¬
ный потолок которого был украшен резьбой, живо¬
писью и позолотой, а стеньг увешаны дорогими гобеле¬
нами французской работы; на столе в сиянии множе-
159
ства восковых свечей блестела и сверкала золотая и
серебряная посуда—тарелки, чаши и кувшины изыс¬
канной формы с вычеканенными на них узорами.
В зале было душно, и когда ужин кончился, встал
император и предложил своим гостям подышать све¬
жим воздухом. Вышел он с архиепископом на балкон,
дверь на который была в зале; за ними, оживленно
разговаривая, двинулись знатные вельможи и маги¬
стры.
Но вступив на широкий балкон, умолк император и
его советники, притихли и гости. Умолкли все, взвол¬
нованные красотой раскинувшегося перед ними
города.
Летняя ночь спустилась на дремлющую Прагу,
залитую сиянием полной луны, а кое-где погружен¬
ную в глубокие тени. В волшебном свете вырисовыва¬
лись фронтоны и кровли высоких домов, храмов,
башен, блестели окна и балконы-фонари, а купы
деревьев в многочисленных городских садах и на
островах приобретали в зыбкой полумгле мягкие,
неясные очертания.
Все дышало глубоким покоем. Лишь внизу,
в запрудах, гулко шумела вода. Как зачарованные,
смотрели король и гости на город, казавшийся еще
прекраснее в изменчивом свете луны; взоры их блуж¬
дали по окутанным синеватым туманом склонам Пет-
ршина, по Малому Месту, лежащему прямо под ними.
Долго смотрели они на освещенное пространство, где
выделялся дворец архиепископа у реки и блестела
позолоченная крыша его сторожевой башни, на ста¬
рый мост, на реку, что светилась, как разлитое
серебро; потом взор их перенесся на остальную Прагу,
на гетто и Старе Место, окруженное стенами и басти¬
онами, над которыми к ночному небу тянулись храмы
и башни. Там темнели улицы и порталы домов, там
тоже было все или погружено в глубокие тени и мрак,
или залито ярким светом.
Дальше, за Старым Местом, где была холмистая
возвышенность, белел костел святого Лазаря, одиноко
и гордо высился на Здерасском холме костел святого
Петра, за ним дремала деревня Опатовице, виднелся в
бледном сиянии месяца костел святого Штепана, что
160
в Рыбнике, а еще дальше—костел свитого Яна на
Боиште. Вольно струился серебристый свет, заливая
сады и садики, зреющие нивы и всю окрестность до
смутно вырисовывающихся на горизонте, покрытых
виноградниками холмов.
Все молчали и не могли отвести глаз от этой
чарующей картины; наконец, король, растроганный
величием и красотой раскинувшегося перед ним горо¬
да, промолвил:
— Прекрасна моя страна! В любви к'ней нахожу
я великое счастье. Люблю я ее, как чудесный, неповто¬
римый сад, лучший из всех садов мира... И в том саду
самое отрадное место — она, наша Прага! Есть ли
что-нибудь более прекрасное?
Глаза короля засияли.
— Действительно, прекрасен этот город,—молвил
Арношт из Пардубиц,—прекрасен и счастлив, как
сказано *в летописях, ибо издавна был он высоко
вознесен нашим святым воеводой. А теперь украшает¬
ся он и будет впредь украшаться твоей неизменной
любовью. Исполняется пророчество праматери ваше¬
го величества: растет Прага в величии и славе. Князья
ей кланяются, честь и хвалу воздают ей по всему миру,
и в будущем ее слава еще возрастет.
— Рад бы я был возвеличить ее с божьей по¬
мощью,— взволнованно сказал король. — И верю я,
что так и будет... —Потом быстро повернулся к старо¬
му ученому-астрологу, который задумчиво смотрел
вдаль.— Ну, почтенный магистр, разве не прекрасна
и не величественна будущность этого города? Ты
хмуришься? Говори!
— Милостивый король, не желай, чтобы именно
в эту минуту открыл я тебе то, что предвещают
небесные знамения.
— Говори, говори,— настаивал король.— Хочу я
слышать, что прочитал ты по звездам.
— Государь мой, это слишком печально.
— Я хочу знать. Говори!
И омраченный магистр объявил королю и всем
панам, с жадностью внимавшим его словам:
— Возвестили мне небесные знамения, что Мале
Место погибнет от огня, великим пожаром уничтожит-
6. А. Ирасек
161
с я, а Старе Место погибнет от грозного наводнения.
Все сгинет, все, и не останется камня на камне.
Придворные и гости в страхе взглянули на короля,
который стоял пораженный и опечаленный. Но вдруг
король повернулся к городу, протянул руку и вос¬
кликнул:
— Не погибнет Прага! Останется, будет стоять!
А если Малому и Старому Месту суждено погибнуть,
пусть возникнет тут новый город. Глядите, вон там
выстрою я Нове Место, там будет новая, великая
Прага!
И показал он на пространство за Старым Местом,
вверх по обширной возвышенности, на поля и сады, на
селения Рыбники Опатовице. Присутствующие вздох¬
нули с облегчением, лшт их прояснились, а мудрый
архиепископ высказал то, что чувствовали в эту
минуту придворные и гости, что от полноты души
желали они своему королю:
— Бог да благословит вас, ваше величество!
* * *
Карл IV как решил, так и сделал. Тотчас начал он
приготовления к закладке Нового Места: король сам
определил его размеры, направление его укреплений,
сам положил первый камень в их основание, присут¬
ствовал при планировке улиц, сам установил места
рынков и площадей. Часто разговаривал и советовал¬
ся он со строителями, а когда приезжал посмотреть,
как идет дело, каждый раз беседовал то с каменщика¬
ми, то с плотниками, расспрашивал их, давал советы и
оделял дарами, радуясь, что работа успешно продви¬
гается. Лишь однажды разгневался король. Возвра¬
тившись из поездки в Германию, пришел он взглянуть
на постройку Нового Места и увидел, что землемеры
проложили в его отсутствие новую улицу. Вела она к
костелу святого Индржиха, и на ней уже возводились
дома.
Как увидал король новую улицу, так сразу остано¬
вился в удивлении и, нахмурив брови, резко спро¬
сил:— Кто приказал проложить эту улицу?
162
— Никто не приказывал, всемилостивейншй ко¬
роль,— ответил архитектор в испуге.—Думали, что
так будет лучше. Не пожелаешь ли, чтобы она была
уничтожена?
— Пусть остается,— решил король,— но именуется
на вечные времена «Неказалка», ибо не велел я ее
прокладывать!
Так поднималось Нове Место, строения вырастали,
как грибы после дождя. Не только на средства его
будущих обитателей строился город, но и щедротами
самого чешского короля. Он-то и возводил самые
дорогие постройки: монастыри, костелы и башни. Так
заложил он костел святого Иеронима и при нем
монастырь бенедиктинских монахов в том месте «На
Скалках», где века назад зеленела роща богини
Мораны. И строил он тот костел, не жалея денег.
Особые кирпичи, говорят, для него обжигались, такие
же, как для Карлштейнского замка,— из серой глины,
а сверху полированные; на кровлю, возведенную
основательно и искусно, пошло великое множество
стволов—целая роща.
Свыше двадцати лет строились костел и мона¬
стырь, и дорого обошлись они королю; стоил, говорят,
тот костел лишь на геллер дешевле, чем Каменный
мост.
Когда костел был достроен и совершалось в нем
первое богослужение, запели монахи в алтаре по-
славянски и стали служить святую обедню по старым
обрядам, как написано в книгах славянских, чего
чешская церковь не слышала многие годы.
И радовался набожный чешский король, пригла¬
сивший тех славянских монахов из Далматской земли,
а с ним вместе радовался весь народ. И назвали этот
костел и монастырь «На Славянах». Так зовется он и
поныне.
* * *
Не прошло и трех лет с начала постройки костела
«На Славянах», а уже заложил Карл IV новый костел,
на самом высоком холме Нового Места, напротив
Вышеграда. План этой постройки создал один моло-
163
дои пражский зодчий. Рассмотрев план, император
немало был удивлен тому, как прекрасно и смело он
задуман.
С ним вместе дивились знающие, искушенные
опытом зодние и утверждали, что их молодому това¬
рищу не удастся осуществить свой замысел; не довер¬
шить ему огромного свода, какой он задумал. Король,
однако, доверил молодому мастеру все работы, и тот,
движимый страстным желанием возвести здание, ка¬
кого еще не видывала Прага, ревностно и пылко
взялся за дело.
День шел за днем, и костел, заложенный восьми¬
гранником, начал расти на глазах. Уже возвышались
стены, уже появились в них двойные и тройные
стрельчатые окна, уже стоял портал, щедро окаймле-
ный каменными поясами, с высеченными на них
виноградными листьями, украшенный скульптурами
и терновым венком. Уже начали по плану молодого
зодчего широкое пространство храма перекрывать
невиданно смелым сводом, наподобие звездообразного
купола.
Еще внутри стояли леса и сквозь сеть досок и
бревен не видно было свода, а знатоки уже дивились
ему. И каждый утверждал, что не довершит молодой
строитель своего творения, что свод не выдержит, ибо
дело это неслыханное и невиданное; и когда снимут
леса, смело задуманное сооружение пошатнется
и обрушится.
Смутили эти речи молодого мастера. Начал он
терять веру в свои силы. Страх охватил его, и змея
сомнения и недоверия пробралась в его сердце. Уже не
спешил он на место постройки с такой уверенностью
и радостью, как бывало прежде. А дома, оставаясь в
одиночестве, он не знал ни покоя, ни отдыха. Без
устали чертил, высчитывал, выдержит ли свод;
и ночью и днем все вымеривал и прикидывал.
Забота и тревога не давали ему спать. Долго, до
поздней ночи, сидел он в своей мастерской, а когда
ложился, обдумывал снова каждую линию либо при¬
поминал речи молодых и старых зодчих, их упреки,
опасения, утверждения, что того свода довершить
нельзя. Снова и снова видел он их усмешки, и, когда
164
спрашивал себя, что будет, если свод останется неза¬
конченным или обрушится, сколько вместо похвал
и почестей услышит тогда он, зодчий, насмешек и
упреков, хватался он за воспаленную голову или,
вздыхая, прохаживался по своей каморке. В одну из
таких ночей молодой зодчий выбежал из дому и
поспешил наверх, к Новому Месту.
Там, чернея в ночной тьме, возвышалось его
творение, недостроенный костел, весь в лесах. Не
раздавался стук молотков, было тихо и пустынно.
И только молодой зодчий бродил вокруг здания, то
осматривая стены, то. обращая взоры свои в вышину,
где уже вырисовывались контуры свода. Затем прок¬
рался он внутрь, на самую середину будущего храма,
туда, где вскоре должны были зазвучать божествен¬
ные песнопения и молитвы.
В еще не застекленные окна заглядывали звезды и
струился свет луны. Освещенный бледным сиянием,
приунывший и измученный сомнениями, художник
немного осмотрелся и тотчас устремил взгляд—вверх,
на свод, темнеющий среди лесов.
Ясно видел его в ту минуту строитель, видел
оконченным, смело вознесшимся ввысь; его стрельча¬
тые линии образовывали большую звезду с восемью
лучами, а в ней—две малые звезды; видел он свод,
уже расписанный красками и золотом, видел весь
сверкающий украшениями храм в сиянии солнечного
дня. Вот входит король, за ним придворные, народ;
все смотрят вверх, на величественный свод, дивятся
и изумляются.
Когда молодой зодчий очнулся от своих мечтаний и
подумал о том, что всего этого может не быть и,
наверно, не будет, что свод обрушится, в душе его
закипело возмущение.
Уходя, он поклялся, что постройку все же закон¬
чит, что свод выведет, должен вывести, а если не сам,
так, пожалуй, хоть с помощью дьявола!.. Так и
сталось. Вызвал зодчий дьявола и продал ему свою
душу, а тот взамен обещал достроить Карлов собор.
И достроил. Того, что каждый день все ожидали, не
случилось: свод не обрушился. Шпиль был закреплен,
а весь огромный, невиданно смелый свод стоял невре-
165
дим. Оставалось лишь сиять леса, которые его поддер¬
живали, чтобы предстало перед всеми великолепное
произведение зодчества.
Но никто из рабочих не хотел убирать леса.
Каждый боялся, что свод обрушится, как только их
тронут. Тщетно уговаривал молодой строитель своих
людей, тщетно сулил им награду. Хотел было сам это
сделать, но старшие товарищи и друзья не подпустили
его к лесам.
— Тогда я их подожгу,— решил он, послушавшись
голоса дьявола.
Толпы людей стояли вокруг новой постройки, с
нетерпением ожидая, что будет, и толковали, что свод
наверняка рухнет, когда молодой мастер подожжет
леса. И вот все увидели, как он с изменившимся от
волнения лицом вышел из костела. Лишь только он
переступил порог, словно гром загремел. Сильный
грохот — казалось, костел рушится — потряс воздух.
Перепуганные люди в смятении разбежались, крича,
что рухнул свод.
Никто в ту минуту не вспомнил о строителе.
Ошеломленный невероятным грохотом, стоял он мер¬
твенно-бледный, глубоко потрясенный, глядя в отча¬
янии на храм, из окон которого валили клубы дыма.
«Дьявол обманул меня! —мелькнуло у него в голо¬
ве.— Вот она, кара господня!»
И не ожидая конца, не желая видеть гибели своего
творения, бросился он бежать, словно его пресле¬
довали.
Клубы дыма рассеялись, растаяли, и через некото¬
рое время люди опять стали собираться к храму, а
когда отважились войти внутрь, возгласы удивления
послышались со всех сторон. Доски и бревна беспоря¬
дочной грудой лежали на земле, а над ними, над всей
ширью огромного храма, высоко вознесся удивитель¬
ный, невиданный свод. Всем был виден он, освещен¬
ный полуденным солнцем, целый и невредимый, не
заслоненный лесами, во всем совершенстве своих
стрельчатых линий. И все изумлялись и радовались,
глядя на него.
Тут вспомнили о молодом зодчем. Звали его, иска¬
ли, пока, наконец, не нашли мертвым в его комнате.
В отчаянии лишил он себя жизни.
166
А между тем исполнилось все, о чем он мечтал в ту
ночь, когда, терзаемый сомнениями, прибежал к недо¬
строенному храму.
Костел был окончен, стеньг его расписаны и укра¬
шены, и король, придворные, каждый, кто впервые
входил в него, обращал прежде всего взоры свои к
могучему своду, так смело венчавшему обширные
помещения святого храма. И все вспоминали несча¬
стного молодого мастера, заплатившего жизнью за
осуществление своей мечты.
* * *
На Градчанах, в замке чешских королей, поднима¬
лась по воле Карла новая великолепная построй¬
ка— собор святого Витта; за рекой, на просторной
возвышенности, росло на глазах Нове Место. А наряду
с этими двумя славными памятниками, угодными
богу, памятниками любви своей к искусству и милому
его сердцу городу, начал Карл строить третий великий
памятник—Каменный мост.
Этот мост пережил века; он знал и времена славы и
времена унижения нашего народа. С тех пор, как он
был построен, многое изменилось в Чехии и продол¬
жало меняться; не раз споры и междоусобия разделя¬
ли людей одной крови, одного языка. Лишь мост
оставался всеми неизменно любим на протяжении
многих веков; устоял он среди всех бурь; даже годы
унижения и упадка выдержал он, твердый и сильный,
памятник лучших времен и славы, которая его поро¬
дила и являлась всегда утехой и ободрением для
слабых духом. Рассказывают, что из всех мостов
Карлов мост самый прочный, ибо при его постройке
известь замешивали на яйцах. На шестнадцать его
могучих пролетов и на столько же опор, на всю эту
громаду камней и кирпича потребовалось их многое
множество.
В Праге не нашлось достаточно яиц; в окрестно¬
стях их тоже не собрали, сколько было надо. Поэтому
приказал Карл IV всем городам Чешского королевства
прислать определенное количество коп яиц на по¬
стройку пражского моста. Присылали их отовсюду;
168
подъезжал воз за возом, яйца сгружали и тут же
разбивали и бросали в известь.
Привезли целый воз и из Велъвар; с охотой и
радостью посылали их жители и думали, что угодят
королю. Когда разбили каменщики первое яйцо из
вельварского воза, не поверили они глазам своим. Но
когда второе, третье, а затем целую копу яиц разбили,
принялись смеяться. Смеялись каменщики, архитек¬
тор, все рабочие и вся Прага. Повсюду весело расска¬
зывали, как вельварские жители прислали на по¬
стройку моста целый воз крутых яиц.
Когда Каменный мост достроили, на нем не было
еще статуй. Лишь деревянный крест водрузили на том
выступе, где ныне стоит металлический, позолочен¬
ный. Перед тем крестом, говорят, совершались в
стародавние времена казни и человек, приговоренный
к смерти, творил у того креста последнюю свою
молитву.
На стене, которая соединяет башню моста с мона¬
стырем ордена Святого Креста, можно видеть со
стороны реки вытесанную из камня бородатую голову.
Это Бородач. Говорят, что изображает он первого
строителя моста, который приказал высечь на камне
свое изображение на вечную память потомкам.
Идя по Каменному мосту к замку наших королей,
взгляни на длинную зубчатую стену, тянущуюся по
левой стороне Петршина. Белеет она сквозь буйную
зелень деревьев на вершине холма и оттуда спускается
по крутым склонам вниз к бывшим Уездским воротам.
Та стена — дело рук «семьи» Карла IV.
Настала однажды великая дороговизна, бедный
люд умирал от голода, ибо не было работы, не было
заработка. В те тяжелые времена собралось в Праге
больше двух тысяч бедняков. Они выбрали время,
когда король возвращался из костела, подошли к нему
и с плачем просили, чтобы он их обеспечил едой. Они
говорили, что рады бы работать без денег, только за
хлеб, что есть они будут мало, лишь бы не помереть с
голоду. Тронутый их бедностью, король велел им
собраться завтра на том самом месте и в то же время.
Бедняки собрались, и король приказал своим людям
отвести их на холм Петршин, а сам, поехав туда на
169
коне, распорядился, чтобы одни ломали камень, дру¬
гие клали фундамент и ставили стену от Влтавы через
Петр шин прямо к Страго вс кому монастырю.
Рабочие денег не получали, но хлеба и разной еды
им давали вдоволь, и были они обуты н одеты. Когда о
том прослышали другие голодающие, толпами стали
они сбегаться туда, чтобы работать на постройке
стены. Карл часто приезжал х ним на Петршин и сам
оделял их едою, говоря, что этот трудовой люд — его
семья. Тысячи людей благословляли Карла и моли¬
лись за него утром и вечером.
Из того камня, который они ломали, обтесывали и
укладывали, вырастал для них хлеб. Поэтому-то
называли они ту стену «хлебной», а также «голодной»,
ибо отогнала она от них голод и нужду.
А зубчатой эту стену повелел сделать Карл IV
потому, что благодаря ей беднякам не пришлось
«положить зубы на полку».
Ян * ЯН
Жил в то время в Праге богатый горожанин по
имени Ян Ротлев. На Иловой горе купил он себе
заброшенный рудник, будучи убежден, что там еще
довольно золота и что он наверняка до него докопает¬
ся. Нанял он много рудокопов и принялся вместе
с ними рыть неутомимо и настойчиво, не пугаясь ни¬
каких затрат. Денег уходило много, а золото все
не показывалось.
Через пустую породу вела штольня, и нигде не
засветилась золотая жила, нигде не сверкнула даже
крупица золота. Много денег потратил на этот рудник
Ротлев. Не осталось у него ни гроша, и начал он
залезать в долги, лишь бы работа не стояла. Знакомые
и друзья предупреждали его, отговаривали—пусть,
мол, лучше все бросит, все равно золота не найдет, а то
лишится и последнего. Но Ротлев твердо верил, что
золото он в конце концов обнаружит. Он упорно не
обращал внимания на советы друзей и постепенно
продавал свое имущество, покрывая расходы на рабо¬
ты в руднике. Так он лишился всего, и ему уже нечем
стало платить рудокопам. Уныние и отчаяние овладе¬
ло
ло Ротлевым. Не потому, что пропало все его богат¬
ство, а потому, что нельзя было продолжать работу.
Он настойчиво твердил, что непременно нашел бы
золото, если бы мог покопать еще чуточку.
Все глядели на него с усмешкой, и никто ему
больше не верил. Лишь жена не сомневалась в его
словах и от души жалела своего мужа. Но помочь ему
ничем не могла. Все свои драгоценности и украшения
она уже отдала ему. Только дорогую, золотом тканную
вуаль сохранила она из всего богатства как воспоми¬
нание о молодых годах. Эта вуаль была особенно
дорога ей потому, что получила она ее в подарок от
мужа, когда была еще его невестой. Но и с вуалью
решила она расстаться. Взял ее Ротлев и поспешил с
ней к торговцу, а оттуда с вырученными деньгами
побежал на Иловую гору, чтобы распорядиться про¬
должать работу.
И лишь только принялись они за дело, в первый же
день напали на жилу чистого золота. Была она такая
мощная и богатая, что в короткое время возместил
Ротлев все свои расходы. И продолжал он разра¬
батывать рудник до тех пор, пока де добыл много
золота.
Рудник, что принес ему счастье, он назвал в
благодарность за дорогую жертву «Вуалью». В Праге,
в Старом Месте, против костела святого Гавла, вы¬
строил Ротлев богатый дом, один из самых больших и
красивых во всем городе. Трое ворот вело во двор,
внизу были портики, наверху — башенки и балконы-
фонари, украшенные тонкой резьбой. Пожил немного
Ротлев в богато убранных комнатах и палатах, а затем
уступил весь дом Карлову университету. Из сокровищ
золотого рудника возник тот великолепный дом, а
затем сам стал сокровищницей, из которой черпали
знания многие поколения чешских и чужеземных
студентов.
* н* *
Осенью 1378 года тихо и печально было в славном
замке Кар л штейне. Подъемные мосты не опускались;
не приезжал, как бывало в это время, король со своей
171
свитой на шумную охоту. Королевские покои стояли
запертыми, и в ранних сумерках не пылали окна его
дворца румяными отблесками заката. Тихо было в
замке, и только осенний холодный ветер доносил
окрики бдительной стражи с четырех сторожевых
вышек, окружающих высокую башню, с пятой вы¬
шки, что перед замковым колодцем, и с шестой—что у
королевского дворца.
— Прочь от замка, прочь!—раздавалось с вышек
через каждый час, и эти возгласы звучали протяжно и
печально в неприветливой тьме холодной, ненастной
ночи. Не становилось веселее и на рассвете, когда
первые солнечные лучи освещали багряную и золотую
листву окрестных лесов.
Звук охотничьих рогов не разносился в их тишине,
собаки не лаяли, крики охотников не оглашали доли¬
ны и склоны холмов, покрытые яркой осенней ли¬
ствой. Покинутым казался старый дуб, что стоит в
лесу на пути из Карлштейна в костел святого Яна «У
Скал». Не приходил добрый король Карл посидеть под
его развесистой кроной, на выступающих мшистых
корнях, точно в кресле, как сиживал он, бывало,
каждый год.
Проходили мимо поселяне и печально оглядыва¬
лись на дуб, на «королевское кресло», где часто видели
они отдыхающего короля. Пусто было оно, а «коро¬
левский родник», тут же поблизости, у которого
король всегда останавливался, чтобы напиться, за¬
сыпали желтые и красные листья яворов, буков
и грабов.
Печаль висела над лесами и над замком Карлштей-
ном.
Король занемог; лежал он в горячке, и говорили,
что не встать ему уже больше. Он сам знал об этом и
готовился к смерти. У ложа его находились архиепи¬
скоп, сыновья и вся семья. Король завещал наследни¬
ку чешского престола^ сыну своему Вацлану, править
мудро и справедливо и благословил его слабеющей
рукой.
И вдруг ударил колокол на башне собора святого
Витта, один, два, три раза, и тотчас после тех гулких
ударов понесся жалобный, заупокойный звон.
172
Ужаснулись все, стоявшие вокруг ложа, а по лицу
короля разлилось блаженство и умиротворение.
— Вы слышите? — произнес он тихим голо¬
сом.—Бог меня призывает. Да пребудет он с вами
вовеки!
Испуганный звонарь Святовиттского храма поспе¬
шил к башне. Была она заперта, ключи он держал при
себе, а похоронный колокол звонил и звонил. Тороп¬
ливо открыл звонарь дверь, взбежал цо лестнице и
остолбенел от удивления. Похоронный колокол зво¬
нил сам собой, а с ним вместе и все остальные большие
колокола. Языки их раскачивались, колокола гудели.
Так было на Святовиттской башне и на всех башнях
вокруг. Похоронный звон колоколов широко разли¬
вался над всей удрученной горем Прагой, и под эти
печальные и торжественные звуки отлетела душа отца
родины, нашего доброго короля, в обитель вечной
славы, «прекрасное небесное царство».
, A IIBkh ,
г
£§ i^r
’Ш ***
Ш
<Mi
Wr
m
Ш mm*.
m Pr
m
ШШШЯШРЪ
^^йаи4Й«,||*:гШ
п
Ш
а.
ЧАРОДЕЙ ЖИТО
Впервые годы правления сына Карла IV в
королевстве было тихо и спокойно. Долго
потом вспоминали, что при короле Вацлаве
каждый мог без всякого опасения идти либо ехать в
любое время дня и ночи с открытой корзиной золота.
Король был справедлив, требовал, чтобы богатые
не обижали бедных, и сам за этим следил. Частенько
переряжался он работником, бедным ремесленником
или студентом и шел в пекарню покупать хлеб. Если
хлеб был хорош и вес его правилен, платил он деньги и
уходил. Если же король видел, что хлеб плохо выпе¬
чен, не имеет положенного веса, то называл себя,
забирал в лавке весь хлеб и приказывал отдать его
бедным или раздать по школам нуждающимся учени¬
кам. На пекаря же накладывал штраф либо приказы¬
вал посадить его в корзину и выкупать в реке Влтаве.
Так же поступал он с мясниками и другими тор¬
говцами.
174
Иногда ходил король в одежде работника вскапы¬
вать виноградники, желая и там посмотреть, как
живут люди. Целый день копал он землю и, убедив¬
шись, как трудна и изнурительна эта работа, распоря¬
жался, чтобы давали работникам в полдень более
продолжительный отдых, а вечером отпускали их
пораньше домой.
Любил он так же ночью бродить переодетым по
Праге, заглядывать в корчмы, верную ли там меру
вина наливают. Была у него и иная цель—разузнать,
что делается в городе, о чем думают и говорят люди.
Корчму «У Синей щуки», что в Старом Месте, посещал
он чаще всего и не одну веселую пирушку устроил там
со своими друзьями.
Любил король фокусы и всякие диковинные шту¬
ки. Держал он при дворе фокусника Жита—чародея и
выдумщика, который мог обойти кого угодно и умел
изменять весь свой облик. Идет, бывало, к королю в
суконной ветхой одежде, в стоптанных башмаках, а
перед королем вдруг предстанет в шелковом кафтане,
в пестрых штанах, в туфлях с блестящими медными
носками, словно у заправского франта. Постоит Жито
перед королем, повернется и, уходя, на глазах у всех
снова изменит свой вид и окажется в длинном плаще
пустынника.
А какую чертовщину проделывал он за королев¬
ским столом! Больше всего доставалось королевскому
шуту. Однажды за обедом потянулся шут за рыбой в
подливе. Только взял он рыбу, как выпала она у него
из рук. Шут вскрикнул и удивленно поглядел на руку.
А она начала вдруг твердеть, стала похожей на
изогнутый рог и, наконец, превратилась в копыто, в
лошадиное копыто. И с другой рукой случилось то же
самое.
Пораженный шут сморщился от отвращения и с
таким отчаянием посмотрел на свои копыта, что
король и паны начали громко смеяться и смеялись до
тех пор, пока слезы не потекли у них по щекам.
Когда король повелел избавить шута от копыт,
принялся Жито делать над ними разные круги и
кресты и шептать непонятные слова. Лошадиные
копыта исчезли, но — послушайте! — превратились
175
онк в воловьи и не пропали, пока Жито, тронутый
отчаянием и криками шута, не снял свои чары.
Однажды собрался король Вацлав выехать из
замка. На дворе уже ожидала его расписная карета с
мягкими подушками и балдахином на четырех резных
колонках. Четыре прекрасные белые лошади в свер¬
кающей сбруе были запряжены в нее. Придворные на
конях, разодетые, и шут на пестрой кобыле ожидали
выхода короля. Только Жита недоставало, хотя ему
приказали находиться в королевской свите. Уже
появился король, а Жита все не было... Садясь
в карету, король спросил, куда он делся, и, услы¬
шав в ответ, что его нигде не могут найти, сильно раз¬
гневался.
Вдруг с соседнего двора раздалось громкое кукаре¬
канье, словно множество петухов состязалось в пении.
Вскоре из ворот этого дома выехала карета не карета,
колымага не колымага — причудливая колесница, за¬
пряженная тремя парами черных петухов: первая
пара поменьше, вторая побольше, третья—самая
большая. Черные перья петухов отливали зеленым
металлическим блеском, красные гребешки горели
как огонь. Каждый петух был пристегнут ремешком
за клюв, а все ремешки сходились у Жита в руках. Сам
чародей стоял на колеснице и управлял диковинной
упряжкой.
Засмеялся король и сказал, что уж если в упряжке
у Жита одной парой больше, так пусть едет первым за
королевской каретой.
И отправился король в путь на белых конях,
а Жито за ним на черных петухах. И где бы ни
проезжал тот диковинный поезд, всюду собирались
толды людей. Жито потом часто так езживал, и всякий
раз, заслышав, что Жито едет, люди сбегались на
дорогу или поджидали его перед замком. А надоедала
эта забава — выкидывал он что-нибудь новое, о чем
потом долго говорила вся Прага и ее окрестности.
Связал раз Жито тридцать снопов из соломы
и превратил их в жирных, хорошо откормленных
свиней. То стадо выгнал он на луг у реки, где паслись
свиньи богатого, но жадного пекаря Михала. С зави¬
стью смотрел Михал на свиней Жита, а когда услы-
176
шал, что они дешево продаются, живо сторговался с
фокусником, купил у него свиней и тотчас заплатил
деньги. Когда они ударили по рукам, сказал ему Жито:
— Свинки, как видишь, славные и откорм л енные,
только не выносят они воды. Помни об этом!
Но пекарь забыл те слова, не обратил внимания на
предупреждение и погнал купленных свиней через
реку вброд. Как только прыгнули они в реку, тотчас
же пошли ко дну, а вместо них всплыли на повер¬
хность тридцать соломенных снопов. Ждал пекарь,
ждал, когда появятся свиньи, но они так и не появи¬
лись, а снопы из негодной соломы уносило течением
все дальше и дальше. Жадный пекарь бегал по берегу,
кричал и бранился. Он то звал свиней, то, показывая
на уплывающие снопы, умолял прохожих их поймать.
Но снопы так и уплыли. Разъяренный тем, что
потерял и свиней и деньги, побежал пекарь за Житом.
В королевском дворце Жита не оказалось. Принялся
искать его пекарь, расспрашивать о нем и, наконец,
нашел его в корчме. Королевский чародей сидел в
сводчатой комнате, в нише у окна: ноги он вытянул
вперед, спиной прислонился к стене. Перед ним стояла
пустая кружка. Жито дремал.
Увидев его, пекарь позеленел от злости. Еще
в дверях начал он браниться и с угрозами подступил
к Житу. Тот, однако, продолжал спать так спокойно,
словно не брань разгневанного пекаря, а жужжание
мухи раздавалось у него над головой. Пекарь рассви¬
репел, дернул его за ногу. Жито не просыпался.
Пекарь дернул его за ногу посильнее и вдруг поблед¬
нел как полотно.
Нога выскочила из сустава и беспомощно повисла,
а Жито проснулся и закричал как ужаленный. Схва¬
тил он насмерть перепуганного пекаря за горло и
потащил его в суд. Спорить не приходилось. Увечье
было налицо. Хозяин корчмы и его гости видели, как
пекарь вырвал ногу. Что же тут поделаешь? Пришлось
покорно просить прощения, а сверх того заплатить
возмещение за увечье.
Жито этим удовольствовался и сгреб деньги в
кошель. Затем он ловко вправил поврежденную ногу
и без костылей, быстрым, твердым, упругим шагом
177
вышел как победитель из судебного зала. А над
жадным пекарем еще и вдоволь посмеялись. Насмеш¬
ки сыпались на него со всех сторон, повсюду только и
разговоров было, что о том, как одурачили пекаря.
И пошла с тех пор поговорка: «Заработал, как Михал
на свиньях».
* # *
Вскоре после этого случая пришлось Житу пере¬
жить несколько неприятных дней. Приехал в гости к
королю Вацлаву баварский герцог, а с ним на возах,
нагруженных какими-то удивительными приборами,
прибыли немецкие фокусники.
Сам герцог снаряжал их в дорогу, желая позаба¬
вить чешского короля. Немецкие фокусники были
продувные, пронырливые ребята, исколесившие весь
свет вдоль и поперек и знавшие свое дело в совершен¬
стве.
Король дивился, глядя на их фокусы, но не
забывал также своего Жита. Повелел он ему показать
все, что тот умеет. Но что бы Жито ни делал, немцы
делали то же. Не было ничего, что бы они не умели, и
не мог Жито их превзойти. Рассердился он и выкинул
тут такую штуку, что поставил немцев в тупик.
Было то как раз во время обеда, после которого
швабы должны были публично, на помосте посреди
двора, перед королем и его гостем, в присутствии
придворных и всех пражан, показывать самые искус¬
ные фокусы. И вот во время обеда, в королевском
зале, где на возвышении сидел король с герцогом и
придворными, а пониже, за особым столом — шуты,
Жито и два герцогских фокусника, послышался под
окнами шум и крики на немецком языке. Немецкие
фокусники встали и высунулись из окна, чтобы
посмотреть, что случилось.
Тут-то и попались они в ловушку. Ничего там не
случилось, просто люди громко говорили. Захотели
немцы снова сесть на свои места, но не могли. Головы
их застряли в окне. В тот момент, когда выглянули они
из окна, выросли у них рога — большие ветвистые
рога. Вертелись немцы и так и этак, крутили головами
178
во все стороны; рога лишь ударялись о раму, издавая
глухой шум!
И поднялся тут всеобщий громкий хохот.
Особенно потешался король Вацлав. От души
смеялся он над фокусниками, радуясь, что Жито так
отличился.
После полудня, избавленные по приказу короля от
рогов, стали те швабы выделывать на помосте, во
дворе перед королем и тысячами людей, такие чудеса,
что все диву давались. Поистине их фокусы граничили
с волшебством! А Жито исчез, даже не показался ни
разу, говорили одни. Другие уверяли, видели, мол, его
только что тут и вот пропал. Видно, понял, бедняга, не
сделать ему таких штук вовек. Убежал он, спрятался,
чтобы не слышать громких похвал, расточаемых
швабам, а может быть, боялся, что вызовет его король
на состязание с теми немцами.
И вдруг раздался голос Жита. Толпа на мгновение
притихла, и все поняли: кричит он где-то у ворот. Все
знали его, народ сразу заволновался и расступился.
Смуглый, черноволосый Жито, одетый в красное
платье, прошел к самому помосту, на котором были
баварцы. За ним следовало двое слуг.
Встав посредине помоста, засучил Жито рукава и
начал растягивать себе рот и растягивал, пока рот не
стал непомерно большим. Баварские фокусники почу¬
яли что-то неладное. Стали они отступать и поежи¬
ваться.
Вдруг подскочили слуги Жита к самому знаменито¬
му из них, подняли его и подали своему господину.
И не успел никто опомниться, как Жито схватил
маленького немчика, прижал ему руки к бокам,
скрутил и связал его поудобнее и, открыв огромный,
как печь, рот, начал его заглатывать. Как тот ни
дрыгал ножками, как ни бился, Жито продолжал
запихивать его в рот до тех пор, пока не затолкал всего
целиком. Сапоги Жито выплюнул.
Все вокруг радостно захлопали в ладоши, и от
ликующих криков в замке задрожали окна.
А между тем слуги Жита притащили на помост
заготовленную баварскими фокусниками кадь с
водой. Жито наклонился над кадью — видно, кусок
179
стал ему поперек горла — брезгливо поморщился и
выплюнул баварца прямо в воду. Брызги полетели во
все стороны. Бедняга забарахтался в воде и еле
выкарабкался из кади, мокрый как мышь.
Зрители кричали, хлопали в ладоши, топали нога¬
ми, хохотали до слез, хватались от смеха за животы.
Раскрасневшиеся от безудержного веселья, указыва¬
ли они пальцами на баварца. Фокусник, с которого
еще струилась вода, полез под помост и спрятался там
за пологом.
Немцы не стали продолжать свое представление.
Никто уже на них не обращал внимания. Все глядели
только на Жита.
Вышел Жито вперед, поклонился королю, и тот
всенародно его похвалил. И когда искусный чародей
покидал помост, провожала его толпа шумным лико¬
ванием, и долго веселые крики разносились по всему
королевскому замку.
* & *
То был самый славный фокус.
В конце своей жизни промахнулся Жито и пропал.
Обставил его сам сатана; продал ему Жито свою
душу, а тот уволок и тело впридачу.
ш
О КОРОЛЕ ВАЦЛАВЕ IV
После нескольких лет спокойного правления не
поладил король Вацлав с земскими панами и
начались опять в Чехии беспорядки и смуты.'
Не считался король с панами, не слушал их советов
и доверял больше своим любимцам из земанского и
мещанского сословия. Паны роптали и жаловались,
что король пренебрегает их мнением и их высокими
должностями. Когда Вацлав не обратил внимания на
это недовольство, вступили паны в заговор против
него с венгерским королем, его братом, и на смену
спокойным и благословенным временам пришли в
Чехию раздоры и войны. Дело зашло так далеко, что
паны напали на своего короля, когда он ехал из замка
Жебрака в Прагу, пленили его и отвезли в Старо-
местскую ратушу. Там посадили они его в тюрьму,
которая называлась «Шпинка». Уже больше пятна-
181
дцати недель томился король в заключении и начал
падать духом.
Стояло жаркое лето. В день святого Бартоломея
послал король стражника к пражанам с просьбой
разрешить ему сходить в ближайшую к ратуше баню.
Городские советники долго совещались, но, наконец,
все же исполнили желание короля. И довелось королю
Вацлаву, хоть и ненадолго, опять выйти на свободу. Но
не король то вышел, а простой горожанин. Надели на
него платье простолюдина и приставили к нему четы¬
рех караульных.
Сопровождаемый стражей, вошел король в баню
у Каменного моста, что была всех ближе к ратуше.
Чтобы не мог король оттуда бежать, остался один
караульный у наружных дверей, другой—около
одежды, а двое вошли с королем в банное отделение и
стали мыться с ним вместе. Когда король вымылся,
попросил он у своих стражников позволения осве¬
житься на вольном воздухе. Было жарко и душно.
Караульные согласились, рассудив, что без одежды
король никуда не уйдет. Закутанный в простыню,
вышел король из бани на мостки, что над самой рекой.
Река шумела, сверкая на солнце. На другом берегу
зеленели леса и кустарники, виднелся изумрудный
Петршин, а за ним, на высоком холме, блестели
позолоченные кровли башен королевского замка.
Легко и свободно дышалось под ясным небом,
с которого ласково лились лучи горячего солнца.
И затосковал тут по воле король больше,
чем в темнице.
Поодаль, у берега, под старой вербой, тихо колы¬
хался на воде челн с веслами. В эту минуту на мостки
вышла женщина, прислуживавшая в бане.
Заметив эту женщину, король знаком подозвал ее и
торопливым шепотом спросил, умеет ли она грести.
А когда та ответила утвердительно, сказал:
— Перевези меня на другую сторону—награжу
тебя щедро, не пожалеешь. Но торопись, пока стража
не вышла из купальни.
Король сбежал по ступенькам к берегу, банщица за
ним следом. Не успел король вскочить в лодку, как
банщица ее уже отвязала, оттолкнула от берега и,
182
прыгнув в лодку, начала грести на другую сторону
реки. Гребла она ловко, сильно и умело; раньше чем
караульные вышли из купальни, причалил челн в
густой тени развесистых деревьев на противополож¬
ном берегу. Выскочив из лодки, побежали они по
берету вверх против течения реки, скрываясь в зелени
прибрежных деревьев и кустарников, и скоро достиг¬
ли деревни Хухли. Тут снова нашли они челн, сели в
него, и Зузана, так звали банщицу, благополучно
перевезла короля обратно через реку. Король был
спасен. Беглецы скрылись в густом темном лесу, и,
хотя уже наступил вечер, король Вацлав, уверенно
повел Зузану вперед, ибо хорошо знал местность, где
нередко охотился. Не прошло и двух часов, как
остановились они на опушке Кунратицкого леса,
у ручья, что течет у подножия холма, на котором
высится королевский Новый замок. В окнах его ярко
светились огни, озаряя вечернюю темноту. Гарнизон
того Замка был предан королю Вацлаву.
Долго не хотел бургграф верить страже, когда
доложили ему, что у ворот замка стоит его милость
король. Но когда убедился он в том, принял своего
господина с почетом, тотчас дал приказание принести
ему королевское платье и приготовить обильный
ужин.
Король Вацлав пригласил к столу и Зузану, а ког¬
да ужин кончился, приказал принести сто чешских
дукатов, дал их в присутствии бургграфа Зузане
и сказал:
— Вот то, что я тебе обещал за перевоз. А за все
остальное я еще тебя награжу.
И радовался бургграф и все присутствующие, что
король их опять на свободе.
Не забыл король Вацлав о Зузане. Помирившись с
панами, взялся он опять за управление государством и
приказал старую баню у моста разрушить, а на ее
месте построить новую — богатую и большую. И как
только выстроили и отделали ее, позвал король
Зузану, подарил ей новую баню и приказал выдавать
хозяйке ежегодно по двадцати коп грошей за верность
своему королю и за то, что освободила она его из
темницы.
L83
Сверх того всем банщикам и их цеху пожаловал он
милостивую грамоту, приравняв банщиков ко всем
прочим ремесленникам. При этом дарован был новому
цеху герб—на золотом поле синее скрученное поло¬
тенце, завязанное в середине узлом, а на нем сидит
зеленый попугай.
С тех пор и по сегодняшний день купальня
у Каменного моста называется «Королевской». О
храброй Зузане напоминает изображение на сводах
мостовой башни в Старом Месте, представляющее
женщину в белой одежде, держащую в левой руке
ведро, а в правой—зеленый веник.
* * #
Ум короля Вацлава, некогда ясный и светлый, стал
постепенно мутиться. Пережил он немало разочарова¬
ний и видел много людской неблагодарности. Перестал
он доверять людям, и особенно с того времени, когда
чуть было не отравили его враги. Уже выпил он,
ничего не подозревая, яд, но вовремя данное снадобье
спасло его.
Остался король жив, но с тех пор мучила и жгла его
внутри боль. Чтобы избавиться от нее или хотя бы
найти облегчение, заливал он ее вином; а когда пил он
и разгоряченная вином кровь бросалась ему в голову,
загорался король слепым, диким гневом и нередко
совершал большие жестокости.
Тяжело было у короля на душе. Со страхом
и тоской взирал он на будущее, и страх его с каждым
днем увеличивался. Боялся он панов, венгерского
короля, своего брата, их союзников, боялся религиоз¬
ных распрей и их последствий, не знал, чем все
кончится, удержится ли его власть, останется ли он
в живых.
И однажды, когда мучила его тоска, а заботы не
давали уснуть, приказал он позвать своего астролога,
ученого магистра.
Король сидел в своей опочивальне у окна и мрачно
глядел на двор королевского замка, на недостроенный
собор святого Витта, который был весь в лесах.
184
Придворный астролог, ученый магистр, одетый
в темное платье, подошел по знаку короля к окну.
— Можешь ли ты предсказать будущее? — спросил
угрюмо король.— Поведай мне, что со мдою будет, что
меня ожидает?
Старый магистр мгновение молчал, а затем протя¬
нул правую руку и указал туда, где над неоконченным
собором чернела на фоне ночного неба высокая
башня.
— Остерегайся! — сказал он.—Остерегайся, мило¬
стивый король, той башни!
— Почему?!—воскликнул пораженный король.
— В звездах начертано и волей предвечного опре¬
делено, что погибнешь ты перед Святовиттской
башней.
— Но как я погибну? Обрушится ли она на меня,
или упадет с нее камень на мою голову? Говори!
Но астролог ничего больше не мог сказать. Об этом
звезды молчали.
Король закипел гневом и раздраженно спросил:
— А что, если я прикажу ту башню разрушить,
тогда что?
— О том, милостивый король, мне ничего неизве¬
стно.
— Так вот, знай, ученый магистр!—И король
засмеялся диким смехом.— Если я прикажу ту башню
разрушить и не будет ее больше, исчезнет она, то я
перед ней не погибну!
В ту же минуту послал он за старшим строителем
башни и, не обращая внимания на его удивление и
мольбу, повелел сломать Святовиттскую башню и без
промедления, уже с утра приняться за дело. А сам на
рассвете приказал оседлать себе коня и уехал с
несколькими придворными из Градчан в Новый за¬
мок, что у Кунратиц.
Неохотно взялись каменщики за инструменты, с
грустью и недовольством начали они разрушать пре¬
красную башню. Дело подвигалось медленно, но все
же башня постепенно становилась ниже и ниже.
А между тем король Вацлав продолжал жить в
Новом замке. Один за другим проходили печальные
дни, не утешала короля даже охота. До мирного
185
1\ -^ ^'
уединения короля доносились невеселые вести—
о великом смятении умов в королевстве, о шумных
сборищах на горах, о волнениях в Праге, предвещав¬
ших грозную бурю.
И буря, наконец, разразилась. В воскресенье, в час
вечерней молитвы, прискакал из Праги в Новый
замок гонец и объявил королю, что утром вышла на
улицу Праги процессия подобоев, впереди священник
Ян Желивский нес святые дары. Из костела святого
Штепана, которым подобои овладели силой, двинулось
шествие к Новоместской ратуше с требованием осво¬
бодить всех, кто был заключен в темницу во время
религиозных волнений последнего времени. Городские
советники, однако, то требование выполнить отказа¬
лись и заперлись в ратуше. Тогда народ ворвался в
ратушу, выбросил советников через высокие окна на
улицу, а там толпа приняла их на мечи, копья и пики.
Так были советники перебиты все до единого.
Король Вацлав побледнел как смерть, глаза его
сверкали. Он затрясся, гнев душил его. Не мог король
слова вымолвить, язык ему не повиновался. Но вдруг
вырвался из груди короля крик, подобный львино¬
му реву. Упал он, разбитый параличом, и вскоре скон¬
чался.
Умер король, как напророчил старый астролог,
перед Святовиттской башней. Окончил свою жизнь
раньше, чем ее успели разобрать. Смерть короля
сохранила башню.
Каменщики тотчас же прекратили свою разруши¬
тельную работу. Но часть башни уже была уничтоже¬
на, и верхушку вновь выстроили гораздо позднее. Это
видно даже на первый взгляд.
* * *
Не имел король Вацлав покоя и после смерти.
Минуло несколько лет, прежде чем прах его перенесли
и положили в Святовиттском соборе рядом со своим
более счастливым отцом. И тогда тишина воцарилась
вокруг королевской гробницы, тихо было и около
собора. Не стучали молотки, не ухали топоры плотни¬
ков на лесах. Пусто было в каменоломнях: не громы-
187
ха ли и не скрипели возы с песком и камнями, не
раздавался говор рабочих ни вверху, ни внизу. По¬
стройка величественного храма, начатая Карлом и
продолженная сыном его Вацлавом, остановилась.
Славное творение Матея из Арраса, Петра Парлер-
жа и его сына Яна—собор святого Витта стоял
недостроенный и остался таким на целые века.
Но люди верили, что когда-нибудь собор будет
достроен, что осуществится во всем величии и красе
замысел Карла ГУ и что постройку завершит могуще¬
ственный и славный правитель. А затем, достроив
собор святого Витта, выгонит он турок из Европы на
вечные времена, возьмет Царьград и возобновит
в храме святой Софии христианское богослужение.
Узнал об этом старинном пророчестве Леопольд I,
римский император и чешский король, и, страстно
желая изгнать турок из Европы, решил достроить
собор святого Витта, чтобы сталось так, как говори¬
лось в пророчестве. Приступил было он к завершению
дела, начатого Карлом IV, как вдруг турки обруши¬
лись на венгров, и, чтобы отразить их нападение,
пришлось императору отдать на военные нужды те
деньги, что были приготовлены для строительства.
Так и остался собор святого Витта опять недостроен¬
ный, а турки остались в Европе.
IV
СТАРОМЕСТСКИЕ ЧАСЫ
Не съезд земанов и представителей городов соб¬
рался в Староместской ратуше, не народное
собрание было там созвано, не какой-нибудь
важный суд заседал там, а все же валом валил народ к
ратуше с раннего утра и до позднего вечера. А кто
сюда приходил, тому и уходить не хотелось. Люди
стояли тут часами, и не покойно и привольно, а в
страшной тесноте и давке.
Все старались протолкаться поближе к ратуше, на
чьей башне красовалось диво дивное — новые часы,
о которых шло столько толков. По всей Праге —
в королевском дворце, в панских палатах и каморках
бедняков, в корчмах и на улице — повсюду говорили,
что новые староместские часы не похожи на все
башенные часы, они удивительные и замечательные,
что, верно, других таких нет в целом свете. Горожане,
ремесленники, старухи и молодые женщины, студен¬
ты в плащах — все теснились перед ратушей, поднима-
189
лись на цыпочки, вытягивали шеи и пялили глаза на
большой циферблат с двадцатью четырьмя делени¬
ями, расчерченный золотыми кругами, линиями, чис¬
лами и удивительными знаками, смотрели на круг под
циферблатом с изображениями двенадцати небесных
созвездий, на фигуры в резной листве барельефов, с
правой и левой стороны, а больше всего—на фигуры
смерти, удивительного турка и скряги с мешком денег.
Вокруг ратуши не умолкал многоголосый шум и гул.
Казалось, что здесь бежит бурный поток.
Но как только наверху, на новых башенных часах,
раздавался звон колокола, толпа тотчас затихала.
Лишь иногда слышался чей-нибудь возглас или под¬
нималась рука, указывая на фигуру смерти, ударю-
щей в колокол. И вдруг, ко всеобщему изумлению,
открывались два оконца над часами и перед ними друг
за другом проходили апостолы. Шли они с запада на
восток, шли все двенадцать, и каждый оборачивался к
площади, а позади всех шествовал сам Христос,
благословляя толпу.
Люди снимали шапки и крестились, многие указы¬
вали на смерть, скалившую зубы, на скрягу Иуду,
который вертелся и корчился. Кто-то крикнул, указы¬
вая на турка возле смерти: «Глядите, как старик
качает головой! Видно, не хочется умирать; вот он и
просит, чтобы скелет подождал, не звонил». Но когда
выше, над оконцами, показался петух и громко заку¬
карекал, толпа повеселела и оживилась. Все засме¬
ялись и закричали. И вновь неустанно шумели и
гудели, как бурный поток, человеческие голоса, не
умолкая и не затихая ни на минуту. Всюду в толпе
рассказывали о мастере, соорудившем башенные ча¬
сы, о том, что одарен он более других талантом и
изобретательностью, и все называли имя мастера
Гануша, создавшего столь хитроумную вещь. Маги¬
стры и доктора в темных плащах и накидках, стояв¬
шие около башни, рассматривали часы и тоже хвали¬
ли Гануша. Стояли они там важно, худые и толстые,
говорили по-латыни и по-чешски о кругах и знаках,
изображенных на башенных часах. Над петухом,
фигурами смерти, старика и другими они лишь сме¬
ялись, а один из них презрительно объяснил бакалав-
190
рам к студентам, когда смерть зазвонила в колокол, а
петух запел, что эти игрушки и подобные им фокусы
годны лишь на потеху простонародью. Всем ученым
людям и особенно астрономам, продолжал магистр,
дороги эти часы и без тех шутовских затей, ибо
показывают они солнце в его движении с запада на
восток по зодиаку, показывают, на каком знаке
зодиака и градусе стоит солнце день за днем, из года в
год, когда восходит оно, в котором часу достигает
зенита, где опускается, высоко ли от востока над
горизонтом, близко ли к линии полуденной и низко ли
к западу, где находится оно ночью после захода за
горизонт, как от нас удаляется с уменьшением дня
зимой и вновь приближается летом.
Ученый магистр внезапно умолк; из великолепного
готического портала ратуши вышли советники и
бургомистр Старого Места в широких, подбитых ме¬
хом плащах, в беретах и шляпах. Все они направля¬
лись к новым башенным часам.
Толпа расступилась; ученые магистры, бакалавры,
студенты и весь народ устремили на них свои взоры.
Но вскоре внимание всех привлек немолодой мужчина
в черной одежде магистра, который шел рядом
с бургомистром; серьезное бледное лицо магистра
обрамляли темные волосы.
Зашумела толпа, задвигалась, отталкивая друг
друга, каждый старался пробраться вперед и вытяги¬
вал шею, чтобы получше разглядеть этого человека.
Из уст в уста передавалось, что это сам магистр Гануш,
создатель новых башенных часов.
Все, даже магистры коллегиума, почтительно при¬
ветствовали его; он скромно поблагодарил и, как
только бургомистр и городские советники останови¬
лись под башенными часами, принялся толковать, по
их просьбе, значение всех знаков и кругов.
Сначала говорил он о звездах и солнце; а затем
подробно объяснил по часам движение луны, расска¬
зал, когда восходит она, когда наступает ее первая
четверть, когда полнолуние, когда последняя чет¬
верть, как она прибывает и убывает.
Упомянул он и о двенадцати знаках зодиака — о тех
шести, что над горизонтом, и других шести, что за
191
горизонтом. Объяснил магнстр Гануш также, что часы
его показывают все праздники в году, что здесь же
имеется полный гражданский календарь с двена¬
дцатью месяцами, обозначенными простыми и золо¬
тыми цифрами.
Все вокруг внимательно слушали, шум в толпе
стих, магистры и доктора, глядя с ученым видом на
часы, важно кивали головами.
Когда магистр Гануш кончил свою речь, вокруг
раздались громкие похвалы. Но магистр, сделав вид,
что они к нему не относятся, предложил старшим
советникам и докторам подняться с ним на башню,
осмотреть механизм, гири и колеса; часы сейчас будут
бить, пусть увидят всё, особенно колеса, как они
безотказно работают.
Приглашенные поднялись на башню и, когда уви¬
дели хитроумный механизм, все колеса, колесики,
гири и рычаги, много дивились тому, как могла все это
выдумать человеческая голова, как возможно свести
все это воедино, удержать в памяти и определить
назначение каждому колесу, колесику, каждому
зубцу.
Чем дальше, тем больше изумлялись они, в особен¬
ности когда магистр Гануш показал и объяснил
действие четырех сторон или четырех частей: каждая
из них имела свои гири и колеса, свой особый
механизм, с помощью которого она выполняла свое
особое дело. Все восхищались четвертой стороной,
самой сложной, самой искусной, и ее главным — ка¬
лендарным колесом с трехсотшестьюдесятью пятью
зарубками. Колесо, по словам мастера, описывало
полный круг за год, подвигаясь каждый день на одну
зарубку или зубец.
Весь сложный механизм работал так четко, словно
наделен он был разумом и душой. Острый ум мастера
жил в нем, управлял им, и никто другой, кроме
магистра Гануша, не понимал действия всего механиз¬
ма. Один из городских советников, Ян-часовщик,
откровенно перед всеми признался, что все это ему
непонятно и, конечно, могло быть создано лишь по
наитию свыше; он же, старый часовой мастер, этот
механизм чинить или регулировать не взялся бы.
192
Даже следить за ходом часов он не смог бы, потому что
от такой сложной работы, пожалуй, у него помутился
бы разум.
Один из магистров Карлова коллегиума добавил,
что он побывал и в Италии и во Франции, видел там
большие и замечательные башенные часы, но таких
нигде не встречал.
— И не знаю, есть ли где,— сказал он,— и не уверен,
могут ли быть найдены в иных странах башенные
часы хитроумнее и удивительнее этих. Разве что
мастер Гануш где-нибудь сделает такие же часы.
Поразила эта мысль бургомистра, и он невольно
переглянулся с советниками. Все подумали об одном и
том же: как бы и на самом деле не случилось этого.
Взоры их обратились к магистру Ганушу.
Тот, улыбаясь, ответил, что счастлив он, что дове¬
лось ему закончить столь сложное дело, и за то
благодарит господа бога.
Бургомистр спускался с башни уже не таким
довольным, каким туда поднимался. Тревожная дума
овладела им, и не одним им, а и некоторыми советни¬
ками: что если магистр Гануш соорудит другие такие
часы в ином городе? Что если в других городах будут
подобные чудеса, достойные удивления?
Молва о пражских часах разлетелась по всем
землям Чешского королевства и дальше, за пределами
его, в чужих краях. Каждый, кто приезжал в Прагу,
спешил посмотреть на староместские часы и потом
разносил славу о них в своих странах.
Начали приходить к магистру Ганушу послы из
разных городов, чешских и чужеземных, и просить
его соорудить часы, подобные пражским. И напал
страх на бургомистра и староместских советников. Не
хотели они допустить, чтобы где-нибудь еще в мире
была такая диковина. Прага одна пусть владеет этими
прославленными часами, единственными на свете.
Сошлись они тайно и держали совет, обдумывая,
как поступить. И признали все, что магистр Гануш все
же может польститься на обещания и золото чужезем¬
цев и что, может быть, уже сейчас работает над
новыми часами, пожалуй, еще более замечательными
и великолепными, потому что сидит он безвыходно в
7. А. Ирасек
193
своей мастерской к что-то там делает и испытывает.
И чтобы быть уверенными в том, что не создаст он
других часов, решились они на злодейское дело.
* « *
Магистр Гануш сидел у себя в мастерской
у большого стола к вычерчивал какой-то сложный
механизм на большом листе бумаги. На столе горели
две свечи; ставни были закрыты, в очаге пылал огонь.
Была ночь, на улицах темно и пустынно. В доме
царили спокойствие и тишина, даже шороха нигде не
было слышно.
Магистр так углубился в свою работу, так задумал¬
ся, что не сразу услышал, как заскрипели снаружи
ступени и кто-то стал подниматься по лестнице. Он
повернулся только, когда распахнулись двери и в
комнату вошли три человека в плащах и капюшонах,
низко опущенных на лоб и лицо. Но едва пораженный
магистр хотел спросить, что им нужно, как один из
вошедших погасил свечи, а двое других набросились
на него и, заткнув ему рот, поволокли к пылающему
камину.
В доме все спали и не -слышали топота и шума
наверху, в комнате магистра Гануша; никто в доме не
знал, что те три замаскированных человека отмычкой
открыли калитку во дворе, вошли в дом и вскоре
вышли оттуда. Мелькнули, как тени, и исчезли,
скрылись в ночной темноте.
Только утром обнаружились их следы и страшное
злодеяние. Магистра Гануша нашли в постели полу¬
живым. Он лежал весь в жару. Глаза его были
завязаны. С ужасом выслушали соседи рассказ о том,
что сталось с ним ночью. На него напали люди
в масках и ослепили его.
О том, что ему завязали глаза, он даже и не знал,
ибо лишился чувств, когда творили они свое страшное
дело.
Весть об этом преступлении всполошила всю Пра¬
гу. С негодованием говорили о неизвестных злодеях,
но тщетны были все попытки их отыскать. Словно
сквозь землю провалились они. Кое-где с недоумением
194
шептались, передавая друг другу слова, что сказал
Гануш, когда немного пришел в себя: «Пусть тех
злодеев не ищут: их не найдут, хотя и близко они».
Не проронил он больше ни слова, но все понимали,
что мог бы он сказать многое, если бы захотел.
Молчаливый, печальный, похожий на незрячую пти¬
цу, сидел он в углу своей мастерской, где прежде
столько трудился. Недвижно стояли его приборы, в
бездействии висели напильники, пилки и другие ин¬
струменты; пыль ложилась на книги, на свитки бумаг
и пергаментов с его чертежами и планами. Все погру¬
зилось для него в черную тьму. Ничего не видели его
потухшие навеки глаза, даже слабого проблеска света;
не мог он теперь разобраться в своих механизмах.
Мучился и терзался магистр Гануш, скучал и тосковал
по работе, в которой была вся его жизнь. Без своего
любимого дела чах он и умирал медленной смертью.
С горечью думал Гануш о неблагодарности, черной
неблагодарности, которой отплатили ему за его вели¬
кое произведение. Постоянно слышались ему слова,
что крикнул в ту страшную ночь один из злодеев: «Ну,
теперь других часов уже не сделаешь!»
Вот какова была его награда, вот что получил он за
весь свой труд.
Сильно сокрушался Гануш, таял день ото дня и
чувствовал уже свой близкий конец. И тогда собрал он
последние силы и поплелся к Староместской ратуше,
сопровождаемый одним из своих бывших учеников.
Перед башней, как всегда, стояла толпа людей и
ожидала, когда раздастся бой часов. Прославленный
магистр прошел мимо, и люди не узнали его. Так он
изменился и одряхлел. Похудел Гануш, щеки его
ввалились и пожелтели, побелела от перенесенных
страданий голова. У ратуши встретил он советников,
но они тотчас отвернулись от него. Никто из них его не
приветствовал, и не рады были они, когда незадолго до
того послал Гануш сказать, что придет поработать с
часами, ибо придумал он нечто новое и теперь кое-что
изменит в механизме, чтобы часы лучше ходили.
Приказал Гануш подвести себя к самой сложной,
четвертой части. Но черная тьма покрывала бесчис¬
ленные колеса, колесики, пружины и рычаги. Лишь
195
голос их слышал он, слышал, как четко и точно
работают оеш, как размерен их ход.
Слепой и больной, преждевременно поседевший,
стоял магистр у своего творения и, прислушиваясь к
ходу часов, с горечью думал о том, что обрекли его на
слепоггу бургомистр и советники лишь ради того,
чтобы похвастать перед всем светом; не посчитались
они с ним, ни с его муками, ни с его болью.
Вдруг раздался звон. Снаружи на башенных часах
смерть ударила в колокол,, возвещая об убегающем
часе. Смерть звала. Механизм пришел в действие,
и апостолы начали свое шествие.
Магистр Гануш вздрогнул всем телом. Он поднял
правую руку, помедлил мгновение и потом, словно
зрячий, просунул внутрь свои костлявые пальцы и
ненадолго их там задержал. Когда он вытащил руку
обратно, скрипнуло что-то в колесах, и весь механизм,
словно расстроенный и сбитый с толку, захрипел,
задребезжал, загрохотал, колеса и колесики беспоря¬
дочно завертелись, все загремело, защелкало, зашипе¬
ло, затикало, а смерть продолжала звонить в свой
колокол. Затем все разом стихло. Умолк колокол,
колеса, рычаги и пружины вышли из строя, апостолы
замерли на полпути, все фигуры окаменели, петух
даже не успел запеть.
На площади беспокойно шумел и кричал испуган¬
ный народ. Из ратуши выбежали люди и бросились на
башню.
Староместские часы были недвижимы, а вдохнув¬
ший в них жизнь мастер лежал на полу в беспамят¬
стве, бледный как полотно. Лишь только принесли его
домой, отдал он богу душу.
А часы стояли, и не было никого, кто бы мог
исправить столь искусное, удивительное творение.
V
О ДАЛИБОРЕ ИЗ КОЗОЕД
Печально и тихо летело время над замком святого
Вацлава. Окрестности замка опустели в бур¬
ные годы гуситских войн, храм святого Витта
был разграблен, а роскошные королевские палаты,
воздвигнутые Карлом IV, ветшали все больше и боль¬
ше. Лишь временами, и то ненадолго, оживали они,
когда наезжал сюда король, покидая свой дворец
внизу, в Старом Месте.
Приедет король — и вновь уедет, не остается
в обветшалых палатах. И молодой Ладислав Погробек
и славный его преемник блаженной памяти король
Иржи избирали своей резиденцией дворец в Старом
Месте. Так было и после смерти Иржи, в первые годы
правления Владислава П Ягеллона. Но затем наступи¬
ли большие перемены.
На двенадцатый год своего царствования переме¬
нил Владислав резиденцию. Показалось ему вдруг, что
недостаточно безопасен Староместский дворец, хоть и
197
построена была при нем по его повелению дорогая
готическая башня. Вернулся он в старинное гнездо
чешских королей—в Градчаны—и приказал обно¬
вить и привести в порядок все, что пришло в ветхость
за долгие годы. Именно тогда Бенеш из Лоун соорудил
великолепную тронную залу и королевскую молельню
в храме святого Витта, направо от главного алтаря,
украшенную изображениями, с великим мастерством
высеченными на камне.
Король приказал также украсить драгоценными
тканями голые стены храма и Святовацлавской часов¬
ни. Его заботами и щедротами палаты королевского
замка вновь засверкали великолепием гобеленов и
картин. В одном из залов развесили портреты
чешских князей и королей.
Но не только об украшении замка думал король, а и
о том, чтобы сделать его неприступным. По его
приказанию укрепили замковые стены, углубили рвы,
насыпали, где это требовалось, валы еще выше, а
башню Мигульца покрыли высокой кровлей из бле¬
стящей черепицы. На самой маковке башни белел
и светился посеребренный лев.
Вслед за тем приказал король Владислав построить
новую круглую башню за домом верховного бурггра-
фа, близ задних ворот. Воздвигли ее над Оленьим
рвом; не только для охраны крепостных стен предна¬
значалась та башня, но и для жилья — здесь должны
были узники влачить свои печальные дни. Устроили в
ней три темницы, одну над другой. Самая нижняя из
них была под землей, ни один луч света не проникал в
нее — не имела она ни окон, ни дверей. Заключенных
спускали туда по веревке через люк, или «шпунт»,
проделанный в полу средней темницы.
Достроили башню, но еще не было в ней ни одного
узника-—ни в верхней, менее суровой темнице, ни в
остальных. И никак еще не назвали башню, ибо
должна она была получить имя того несчастного,
который первым переступит ее порог. Но недолго
оставалась она безыменной.
Много явного бесправия чинилось в ту пору сель¬
скому люду. Паны и земаны душили его новыми, еще
неслыханными повинностями. Кое-где приходил ко-
198
нец терпению крестьян. Бросали; они свои лачуги,
убегали из родных деревень в леса, в чужие края и
пускались на воровство, разбой и иные злодейства. Но
были и такие, что восставали против своих панов-.
Так поднялись крестьяне в Литомержицком крае
против Адама Плосковского из Драгониц, ибо был он
жесток и изобретателен на всякие неправедные побо¬
ры и бесчеловечные притеснения. Напали они на
замок, взяли приступом валы, выломали ворота, а
упорно оборонявшегося жестокого пана ранили и
забрали в плен. Чтобы спасти свою голову, уступил он
крестьянам во всем и под честное слово и клятву
написал им вольную грамоту, обещав, что не будет на
них жаловаться.
По соседству с плосковским владельцем жил в то
время в своей укрепленной усадьбе молодой земан
старинного рода Далибор из Козоед, предок которого
храбро сражался вместе с королем Яном при Крессии
сложил там свою голову. К тому Далибору пришли
всей толпой освобожденные крестьяне Адама Плос¬
ковского и, радостно объявив, что П л о сков ский замок
в их власти, стали просить Далибора взять их под свою
защиту, а они, мол, охотно ему покорятся, как своему
госйодину, и учинят то по своей воле и с радостью, ибо
знают, что будет им Далибор паном милостивым.
Знали они и видели, что Далибор из Козоед посту¬
пает с подвластными ему крестьянами справедливо и
милосердно, что не раз заступался он за бедняков из
соседних имений и помогал им.
Не отказал им Далибор, принял их под свое
покровительство, когда услышал, что дана им от
прежнего пана вольная грамота. Но драгоницкий пан,
как только миновала опасность и раны его затяну¬
лись, начал домогаться возврата своей собственно¬
сти. Усиленно просил он власти о помощи, и зем¬
ские гетманы, обвинив Далибора в самоуправстве,
а плосковских крестьян в бунте, собрали в Литомер¬
жицком крае вооруженный отряд из шляхетской
челяди и литомержицких горожан.
Многочисленный отряд ударил на восставших кре¬
стьян; многие из них были убиты, многие схвачены и
жестоко наказаны, а Далибор, их покровитель, взят
199
в плен. Молодого защитника угнетенного люда в
оковах отвезли в Прагу и бросили в среднюю темницу
вновь построенной круглой башни, что за домом
бургграфа, над самым Оленьим рвом.
Был Далибор первым узником, вошедшим в нее, и с
той норы стала зваться она «Далиборка». В замке
и по всей Праге шло много толков о молодом земане,
о том, что первым он переступил порог новой баш¬
ни, о причине, по которой попал он в нее. Кичливые
паны радовались его беде, а народ ему сочувствовал.
Скучно и тоскливо тянулось для Далибор а время.
Сводчатая темница с толстыми стенами и маленькими
окошками заменяла ему теперь всю его усадьбу. Дома
из своих окон любовался он прекрасными вольными
просторами, а здесь, из маленького оконца, едва видел
полоску неба и внизу, под стенами башни, часть
глубокого, заросшего кустарником рва. Листва уже
изменила свой цвет, стала золотистой, красной; насту¬
пала тоскливая осень.
Тихо было в башне, тихо в окрестностях. Птицы
умолкли, лишь ветер свистел и раскачивал деревья и
ветви кустов. Листья падали, в глубоком рву сгущался
туман, окутывая его по утрам и на рассвете, дождь
шумел и хлестал по оголенным кустам и вершинам
деревьев. Долго тянулся в темнице короткий осенний
день и бесконечны были длинные ночи. Грусть и тоска
терзали молодого земана.
На те небольшие деньги, что оставили ему на
пропитание, попросил он купить скрипку. И как
только принес ему скрипку тюремщик, начал Далибор
усердно на ней упражняться. До той поры никогда не
брал он в руки смычка, а нынче не расставался с ним
ни на минуту. Никто не учил его; сам он играл да
играл, коротая дни; время бежало быстрее, а звуки
скрипки становились все чище, нежнее и приятнее.
Начали останавливаться под дверью темницы тю¬
ремщики и часовые, чтобы насладиться его игрой.
Многие паны и чиновники из замка приходили послу¬
шать, как научился играть, сидя в тюрьме, козоедский
земан. Заговорили об этом и в городе, и стали люди
подниматься наверх, к замку, чтобы убедиться,— сна¬
чала любопытные, а за ними и такие, как Фома
200
неверящий. С каждым днем слушателей приходило
все больше и больше, зачастую собиралась огромная
толпа. Ожидая, когда заиграет Далибор, люди тесни¬
лись у задних ворот замка, на обеих дорогах, между
которыми тянулся вниз по склону виноградник свято¬
го Вацлава.
То было уже весной, когда, повеял с юга мягкий
ветерок, когда деревья распускались и зацветали,
когда зазеленел и Петршин, и все окрестные холмы, и
Олений ров, полный сладкими звуками птичьего ще¬
бетания. Но прекраснее щебета птиц было пение
скрипки, доносившееся из круглой башни.
И лишь только начинали литься из окна суровой,
мрачной темницы те нежные, сладкие, печальные
звуки, все замирали от волнения. Музыка глубоко
трогала сердца пражан.
То тоска и печаль слышались в этих звуках, то,
постепенно изменяясь, напоминали они напевы рели¬
гиозных песен. Покорность, отчаяние и мольба изму¬
ченного сердца звучали в них. Иногда из башни
неслись светские мелодии, звуки любовных и воин¬
ственных песен.
Часто наигрывал Далибор старинную песню о
короле Яне, о молодом Климберге и Плихте из Жиро-
тина, о Баворе Страконицком, о тех чешских панах и
земанах, что погибли вместе со своим королем в битве
при Кресси, как погиб прадед заключенного музы¬
канта.
Растроганные, стояли пражане у башни. А когда
однажды увидели, что из окошка темницы опустился
на веревке грубый холщовый мешок, с охотой и
радостью всякий положил туда что мог — кто грош,
кто мелкую монету. До сих пор думали все, что земан
обеспечен и сыт. Теперь же увидели, что плохо
приходится ему, впал он в нужду. Будучи старинного
рода, не хотел Далибор ходить по городу и просить
милостыню, а помощи ниоткуда не получал. Ничего у
него не было, кроме скрипки.
И с тех пор, когда бы ни спускал он холщовую
сумку из окна темницы, каждый раз наполняли ее
деньгами и приношениями те, кто слушал внизу его
игру, заботясь о том, чтобы не терпел он голода и
201
нужды. Не одна сердобольная горожанка, не один
добрый крестьянин старались облегчить его участь;
получал он еду, кувшины с питьем. Послали ему даже
подушку и ночную одежду. Каждый день в полдень и
под вечер услаждал он за то своей игрой толпу,
собиравшуюся у башни. Все слушали с затаенным
дыханием, а когда расходились, говорили в один
голос, что никто во всей Праге не играет на скрипке
так, как молодой земан. Неволя, нужда научили
Далибора тому искусству. Днем играл он для людей,
а ночью для себя.
Когда затихал и погружался во тьму королевский
замок и его сказочный серо-синий силуэт вырисовы¬
вался . на фоне ночного неба, когда в озаренном
лунным сиянием Оленьем рву переставали шептаться
с ветром кусты и деревья, из темной круглой башни
раздавались чудесные звуки Далиборовой скрипки.
Слышались в них слезы, тоска по воле и крики гнева.
Но не свободу, а лишь облегчение приносили они
Далибору. Господь бог был высоко, король далеко,
а паны не знали жалости.
Долгое время держали земана из Козоед в заточе¬
нии, и, наконец, в верховном суде признали его
виновным и вынесли такое решение: за то, что имение,
силой отобранное у пана Плосковского крестьянами,
Далибор взял себе, в этом имении пребывал и этим
незаконным и недостойным поступком нарушил право
и порядок, за этот его злодейский поступок быть ему
обезглавленным.
Так и объявили ему и не стали слушать его
оправданий, что не он первый начал, не он явным
бесправием народ возмутил, не он, Далибор, всему
виной — он лишь за народ заступался. Это заступниче¬
ство как раз и посчитали виной и грехом. Приговор
оставили в силе, а день и час казни ото всех утаили.
В ночь перед казнью раздались в последний раз звуки
Далиборовой скрипки. Неслись они из глубины темни¬
цы, дрожа и звеня в ночной тиши,— последняя отрада,
последний луч света в печальной тьме,— и замирали
над Оленьим рвом, залитым лунным светом.
Наутро пражане опять пришли к башне, но не
увидели холщовой сумы на оконной решетке темни-
203
цы. Башня была тах а и безмолвна. Когда же спросили:
они, ято сталось с Далибором, не болен ли он, объявил
тюремщик, что окончились страдания молодого зема-
на. Казнили его на рассвете у стены замка.
— Перед тем, как увели его из темницы,—расска¬
зывал страж,— снял Далибор со стены скрипку и
долго глядел на нее, как бы прощаясь. Бесстрашно
пошел он на место казни. Там стал Далибор на колени
и положил на плаху свою кудрявую голову. Верьте
мне, что кончил он жизнь свою мужественно, как
истинный христианин.
У многих слушавших тот рассказ оросились слеза¬
ми глаза. Печально возвращались в город пражане
и не раз оглядывались на безмолвную «Далиборку».
Так и поныне зовется башня у задних ворот замка,
за домом бургграфа, и в имени том живет память
о славном скрипаче — несчастном земане Далиборе.
*
VI
ПРАЖСКОЕ ГЕТТО
Гетто было частью Старого Места. Оно прилегало
к нему, сливалось с ним воедино, и все же
оставалось обособленным. Шестеро ворот вели в
него; на страстной неделе они стояли запертыми днем
и ночью. За теми воротами все было иначе; иными
были строения — бедные, неприглядные, испокон ве¬
ков по большей части не каменные, а деревянные, с
замысловатыми пристройками, галереями и выступа¬
ми, с темными, мрачными двориками; улицы тоже
были иными—узкие, короткие, кривые, грязные и
немощеные. И повсюду одни евреи, люди с иными
обычаями и привычками, с иным семейным укладом.
Иной была и их одежда. Сразу бросалась в глаза
еврейская шляпа в виде желтого рога и желтый либо
красный кружок из сукна, который они должны были
нашивать на плащи.
Унижены были евреи и жить могли только в своем
гетто. Но верили они, и вера эта передавалась из
205
поколения в поколение, что гетто старше, чем сама
гордая Прага, что их отцы тут поселились р аньше, чем
заложила Либуша Пражский град. С гордостью гово¬
рили они, что их староновая синагога, у дверей
которой на ступенях присягали они в споре с христи¬
анами на Ветхом Завете, древнее храма святого Витта
и всех пражских храмов.
Каждый с уважением взирал на старинное, угрю¬
мое здание с узкими окнами, с высокими остроконеч¬
ными фронтонами и черепичными крышами, побу¬
ревшими и выцветшими от времени, одиноко возвы¬
шающееся, как великан, над лабиринтом узких ули¬
чек—мрачный памятник далеких веков и минувших
бурь.
Евреи верили, что, если не считать молельни
в Вормсе, их синагога самая древняя, что в ее
фундаменте есть камни из разрушенного Иерусалим¬
ского храма, что многие века назад сами ангелы
принесли ее из земли обетованной и поставили здесь,
на этом месте. Тогда, говорят, явились ангелы предкам
пражских евреев и повелели, чтобы синагога навсегда
осталась такой, какой они ее принесли, чтобы ничто
в ней не изменялось.
И когда, много-много времени спустя, жители гетто
стали делать попытки кое-что перестроить, им никак
не удавалось довести дело до конца, и каждый раз они
бывали наказаны: или получали во время работы
увечье, или умирали внезапно.
Рассказывали и другие легенды о происхождении и
основании синагоги. Вначале, говорят, стояла дере¬
вянная синагога. Но когда она перестала вмещать
молящихся, решили старейшины построить новую,
большую, каменную на том самом месте, где в то время
поднимался невысокий холм. Как только начали люди
сравнивать его и вывозить землю, напали они неожи¬
данно на каменную кладку, а потом и на целые стены,
сложенные из огромных четырехугольных каменных
плит. Чем глубже копали, тем яснее становилось, что
это стены какой-то древней синагоги. А когда, нако¬
нец, нашли свиток пергамента, исписанный древнеев¬
рейскими письменами, тут уж никто больше в том не
сомневался.
206
В то время жили в Праге два иерусалимских еврея,
и посоветовали они пражским единоверцам строить
свою синагогу по образцу иерусалимскому, чтобы
окна снаружи были пошире, а в толще стены посте¬
пенно сужались; сама святыня находилась так глубо¬
ко, чтобы к ней вниз по лестницам надо было спус¬
каться, ибо в писании сказано:
«Из глубины взываю к тебе, господи!»
Так оно и было. Именно таким образом и построил
синагогу, как говорят, строитель Лиренский; стояла
она и продолжает стоять всегда одинаковая, неизмен¬
ная. Приходили сюда поколения за поколениями,
молились и пели псалмы.
Появлялись в синагоге и неверные, но силой втор¬
гались они сюда и оскверняли священное для евреев
место. Дважды погасал «нертамид», а алтарь бо¬
жий— Арн гакодеш, задернутый драгоценной, расши¬
той золотом завесой «порохес», разгромили в неистов¬
стве своем христиане.
Впервые случилось это при короле Яне, который
приказал искать в синагоге скрытые евреями сокро¬
вища; выкопали там люди более двух тысяч гривен
золота и серебра. При том же короле пролилась здесь
кровь; текла она и при внуке его — Вацлаве IV.
В пасхальную ночь все пространство под сводом,
покоящимся на двух восьмигранных столбах, напол¬
нилось горестными, отчаянными криками и воплями
избиваемых евреев. Кровь их так высоко брызнула на
стены старой синагоги, что окропила древнееврейские
священные надписи.
Долго с ужасом вспоминали в гетто о грозной
пасхальной ночи, и с тех пор ежегодно в день всепро¬
щения совершается в синагоге «селиха» — скорбный
плач по жертвам той ночи. Сложил ее раввин Абигдор
Каро, свидетель страшных событий.
А в старой синагоге осталась навсегда память о тех
днях. Не посветлели с тех пор ее стены. Никто их не
чистил, не красил, и темнели они все больше и больше,
пока не почернели совсем. Никому не позволил раввин
прикасаться к этим стенам, ибо засохла на них кровь
верующих; современники и потомки чтили ее как
кровь мучеников.
207
Старая синагога пережила бури и опасности
и более поздних времен. Когда четыреста лет назад
охватил гетто огромный пожар, когда все горело
и пылало, стояла старая синагога нетронутая над
огнедышащим морем. Пламя пожирало все вокруг,
отовсюду валили столбы черного, едкого дыма. Лишь
на синагогу не залетела ни одна искра, и ни одна
черепица не упала с ее кровли.
На черный ее фронтон уселись две белые Голубкин
так тут и остались. Ни сильный жар, ни удушающий
дым не согнали их оттуда. Сидели они здесь до тех пор,
пока не миновала опасность, а потом вдруг взмахнули
белоснежными крыльями и исчезли за облаками.
& * *
Давным-давно, более четырехсот лет тому, возвра¬
щался однажды осенью примас гетто раввин Исаак в
Прагу. Ехал он из какого-то провинциального города,
где был по своим делам. Часть его пути лежала лесом.
Ни он, ни кучер хорошо не знали дороги, а потому
свернули на перекрестке не в ту сторону и заблуди¬
лись. Скоро они поняли свою ошибку, но на правиль¬
ный путь никак не могли попасть.
Уже стало смеркаться, в глухом лесу быстро
сгущалась темнота, и в ней потонули все тропки и
дороги. Но вдруг перед путниками, далеко-далеко меж
деревьев, мелькнул синеватый свет. Как увидели они
его, так и замерли. Кони сами остановились. Встре¬
воженно шевелили они ушами, фыркали, а когда мер¬
цающий впереди синий огонек разгорелся крас¬
ным пламенем и запылал, словно костер, стали
на дыбы.
На кучера тоже напал страх. Лишь примас не
потерял присутствия духа. Приказал он, чтобы кучер
завязал лошадям глаза и подождал его здесь, а он
пойдет и узнает, в чем дело. Долго шел примас меж
деревьев, пробираясь к тому огню, пока не достиг
небольшой просеки. И тут он увидел удивительную
вещь—огромную, исполинскую кучу золотых и сереб¬
ряных монет. Два карлика с седыми бородами брали
эти монеты пригоршнями и ссыпали их в свои мешки.
208
Они так были увлечены работой, что и не заметили
примаса. Примас с минуту молча смотрел на них, а
затем спросил, для кого они наполняют эти мешки.
Лишь только вымолвил он те слова, как один из
карликов нахмурился и злобно проворчал:
— Не для тебя.
Сказал, да и был таков. И сразу исчезло золото,
исчезло серебро и все уже наполненные мешки.
Только несколько упавших дукатов сверкало на
земле. Второй карлик, однако, остался, и любопытный
еврей опять спросил его, для кого насыпали они те
мешки.
— Не для тебя!
— А для кого все же?
— Для одного из твоих людей,—ответил карлик и
добавил : —Не должен был ты об этом спрашивать. Ты
помешал только нашему .делу и тем навредил своему
человеку.
— Кто же этот счастливец? Скажи, пожалуйста.
— Не смею.
— Если не имя, так хоть каков он из себя, по какой
примете можно узнать его...
— И этого не смею.
— Тогда прошу только об одном: когда, в какой час
получит он тот клад?
— Когда выйдет замуж дочь твоя.
Поразился было примас, но тут же снова принялся
за свое:
— Дочь? Моя дочь?! А при чем здесь моя дочь?..
— Все равно не догадаешься, не старайся.
— Такой клад! Всемогущий! А мне — ничего! Так
позволь хоть подобрать те золотые, что валяются на
земле.
— Позволить я тебе ничего не смею,— сказал кар¬
лик сердито,— но если хочешь, давай обменяемся.
Так и сделали. Раввин Исаак отдал три дуката и,
опустившись на колени, подобрал оброненные карли¬
ками в разных местах три монеты. А когда поднялся
он, поляна была пуста. Сияние погасло, карлик исчез;
кругом стояла тьма глухого леса, по которому со
свистом носился холодный ночной ветер. Раввин
Исаак круто повернул и поспешил назад. Кучеру он не
209
сказал: ничего о том, что видел, кое-как отговорился и
заторочил его ехать дальше. Кони успокоились,
и — дивная вещь — пошли так уверенно и быстро, что
вскоре вокруг посветлело. Выехали они из дремучего
леса на правильный путь. Дорога теперь хила по
открытой местности, и, когда миновала ночь, подъеха¬
ли они на рассвете к воротам гетто.
Раввин Исаак привез с собой с дороги великую
заботу. Кто тот счастливый человек, которому доста¬
нется такое огромное богатство, и что хотел сказать
карлик, упомянув имя его дочери? Неустанно раз¬
мышлял примас, рассматривал монеты, подобранные
в лесу, ломал себе голову, но все было тщетно. Жгучее
любопытство не переставало его мучить. Наконец, он
решил, что, вероятно, какой-нибудь знак или знаме¬
ние помогут ему доискаться правды. Завернул он
карликовы монеты в бумажку, каждую особо, и одну
из них бросил через окно на улицу. А сам спрятался и
стал подкарауливать, кто ту монету поднимет. Немало
людей проходило по улице вверх и вниз мимо дома
примаса, но ни один не обратил внимания на бумажку.
День был уже на исходе, уже примас хотел было
послать за монетой, как вдруг прибежал какой-то
оборванный и грязный мальчишка, пугливо оглянул¬
ся и быстро — одним прыжком — подскочил прямо
к дукату и, схватив его, пустился наутек.
Примаса даже передернуло при мысли, что такой
замарашка и оборванец должен был стать владельцем
несметного богатства. Но он постарался утешить себя
тем, что все это еще не наверняка. На следующий день
бросил примас на улицу другой завернутый в бумажку
дукат и стал выжидать. И опять в течение целого дня
проходили мимо люди, не обращая внимания на
бумажку, и опять под вечер появился тот же маль¬
чишка, забрал монету и убежал. Так случилось и на
третий день.
Это уже не могло быть простой случайностью или
совпадением. Безусловно, то был знак. Происшедшее
не оченъ-то порадовало примаса, но усмотрел он в нем
небесный промысел. Захотелось примасу узнать, что
это был за мальчишка. И приказал он, чтобы по всему
гетто было объявлено, что он, примас, потерял три
2L0
дуката; пусть честно возвратит их тот, кто нашел. Едва
служка огласил о потере, как прибежал к примасу тот
оборванный мальчишка. Принос он только два дуката
и попросил прощения, что третий отдал матери в дело.
Тут же он добавил: мать вернет деньги, как только
выручит прибыль, он бы и сразу все три возвратил,
если бы знал раньше, кому отдать. А взял он дукаты
без колебания потому, что три ночи подряд видел один
и тот же сон и в том сне всякий раз приказано ему
было идти к дому примаса, где найдет он завернутый
в бумажку дукат.
Поразился раввин Исаак и уже больше не сомне¬
вался в том, что этот оборванный мальчишка, по
имени Мордух, сын бедного еврея Шал ома Майзе ля, и
есть будущий обладатель клада. Похвалил он его за
честность, отдал ему остальные два дуката и предло¬
жил остаться у него жить; будет он его одевать и учить
как родного сына.
Юный Мордух обрадовался, но, поблагодарив, ска¬
зал, что не может на то согласиться—мать, мол,
целый день в лавке, а отец у него слепой.
— Я один у отца, и нет у него никого, кто бы его
водил в синагогу. А ходит он туда три раза на
дню,—добавил мальчик.
— Я найду ему поводыря,— предложил примас.
— Чужой ему так не услужит, как собственный
сын.
И юный Мордух ушел.
Через день-два отправился примас к родителям
мальчика и предложил им, чтобы они своего сына
посылали к нему каждый день, хотя бы на несколько
часов, а он его отдаст в обучение торговому делу,
чтобы жизнь у мальчика была лучше, чем у них.
— Нравится мне ваш мальчик,— сказал при¬
мас,— честен он и сметлив, а если таким останется,
отдал бы я за него и свою дочь
Шалом и его жена, и без того польщенные посеще¬
нием богатого примаса, были просто поражены и в
радостном волнении не хотели верить своим ушам.
С благодарностью приняли они предложение примаса
и, по его желанию, свято обещали никому ни слова о
том не говорить.
211
Так попал пятиадцатилетний Мордух Майзелъ
в дом примаса. Но никогда не забывал он водить
своего отца в синагогу и помогал, как мог, своей
матери. Преуспевал он и в учении, и в торговле, и,
когда ему исполнилось двадцать лет, женил его раввин
Исаак на своей дочери, которая молодого Майзеля
искренно полюбила.
Едва прошло семь дней после свадьбы, приказал
примас запрягать лошадей и выехал из Праги. Моло¬
дого зятя взял он с собой и отвез его в тот лес, где
шесть лет назад явилось ему такое удивительное
видение. От Майзеля, однако, он утаил, зачем туда
едет, ни слова не сказал ему о мешках с золотом
и серебром. Пробыли они в лесу целую ночь, до само¬
го рассвета. Но ничего не увидели — ни сияния, ни кар¬
ликов.
Раввин Исаак возвращался в Прагу обеспокоен¬
ный. Надежды он, однако, не терял, рассчитывал, что
во второй раз они уж окажутся счастливее. Но ни во
второй, ни в третий раз не было у них удачи. Спустя
некоторое время примас снова отправился в лес со
своим зятем, которому он так ничего и не открыл. Но
им опять не повезло.
И тут укрепилось у примаса убеждение, что все
увиденное тогда было лишь дьявольским наваждени¬
ем, что надул его дьявол, чтобы заставить отдать дочь
за бедняка. И это сильно угнетало примаса.
И вскоре старый еврей не мог уже таить своего
недовольства зятем, которого он когда-то так восхва¬
лял. Зять стал ему ненавистен, и он открыто выражал
свое чувство. Обращался он с ним все холоднее
и холоднее, и дошло до того, что стал просто ему
грубить. Тяжело пришлось молодому Майзелю, и он в
конце концов решил, что уйдет от примаса, которому
явно стал в тягость. Молодая жена не перечила мужу,
и они покинули дом отца.
Мордух Майзель взял в свои руки родительскую
скобяную лавку и повел дело настолько хорошо, что
лавка вскоре стала одной из лучших не только в гетто,
а даже и во всей Праге. Бог благословил усердие
молодого торговца. Мордух Майзель быстро разбога¬
тел, но не возгордился и не очерствело его сердце.
212
Всегда помнил он о бедных, раздавал милостыню и
подарки и заступалея за впавших в нгацету не по своей
вине и за должников, которых он выкупал из тюрьмы.
Случилось, что однажды летом, перед жатвою,
пришел к Майзелю в лавку какой-то незнакомый
крестьянин. Он выбрал себе новехонькие косы и
серпы, но тут же признался, что у него нет денег,
а настало время жатвы, что, может быть, Майзелъ
будет так добр и поверит ему товар в долг.
Майзель, которому крестьянин показался достой¬
ным доверия человеком, отдал ему отобранные вещи
без денег.
Обрадованный крестьянин сказал:
— Ну, право же, ты хороший человек, что незнако¬
мому поверил. Вот что я тебе скажу: есть у меня дома
старый, очень тяжелый железный сундук. Никак я не
могу его открыть и немало уже с ним повозился. Да и
не нужен он мне. Привезу-ка я тебе его в счет долга.
На третий день явился он с сундуком. Был тот
сундук действительно очень тяжел. Весил он столько,
что крестьянин не только свой долг погасил, но еще
и получил немного наличными, за излишек железа.
Поздно вечером захотел Майзель открыть желез¬
ный сундук, но лишь только вставил он долото и
стукнул по нему молотком, как крышка подалась
и сама собой открылась. А под крышкой! Майзель
остолбенел и глядел как во сне на золото и серебро,
которыми был наполнен сундук. Молодой торговец
сильно обрадовался, но, придя в себя, тотчас опустил
крышку и запер сундук. Никому ничего не сказав,
даже своей жене, стал он ждать, что будет дальше.
Ждал он день, неделю, месяц, думал, вспомнит кресть¬
янин и придет за своим сокровищем. Но месяцы шли,
и никто не приходил, никто не появлялся. Крестьянин
Майзелю был незнаком; не знал он даже, откуда тот
родом. И когда минул год, стал Майзель распоряжать¬
ся сокровищем как своим собственным. Первое, что он
сделал,— пошел к старшему раввину и вручил ему
большую сумму денег на постройку новой синагоги.
Поставил он, однако, условие, чтобы никто не знал,
кто пожертвовал на постройку деньги. Но когда новая
синагога была выстроена и освящена, раввин огласил
213
перед всеми имя благодетеля и указал на Мордуха
Майзеля, скромно стоявшего в углу.
Все бросились к нему, осыпая, похвалами и по¬
здравлениями. Впереди был раввин Исаак, его тесть.
Сразу примирился он с зятем, а когда тот поведал, как
приходил к нему крестьянин, как привез он железный
сундук, сказал ему примас уверенно:
— Крестьянина не жди! Это был один из тех
карликов.
И только теперь рассказал он своему зятю, что
сталось с ним в лесу много лет назад и почему они
после свадьбы не раз туда ездили.
214
— Кто бы мог ожидать, что все это исполнит¬
ся!—восклицал раввин Исаак.—Вот удивительно!
Слава Иегове во веки веков.
Мордух Майзе ль был богачом до самой своей
смерти. Не стал он, однако, скрягой и всегда помогал
своим единоверцам и много им делал добра.
Синагогу, которую построил он на свои деньги,
назвали его именем. Кроме того, выстроил он в гетто
ратушу, бани для женщин, дом призрения для бедных
и приют для еврейских сирот; его заботами были
вымощены кривые, грязные и топкие переулки и
улицы гетто. Расширил он также еврейское кладбище
и всегда помнил о бедных.
Совершал он добрые дела до самой смерти и умер в
1601 году.
* * #
При Рудольфе П жил в пражском гетто раввин
Иегуда Лев бен Безалел, муж, искушенный во многих
науках. Был он высокого роста, и потому его называли
большой раввин. Он глубоко изучил не только талмуд
и кабалу, но также математику и астрологию. Не од¬
на тайна природы, скрытая от других, становилась
ему известна, и умел он совершать такие удивитель¬
ные вещи, что все люди изумлялись силе его чаро¬
действа.
Широко вокруг шла о нем молва и, наконец,
проникла в замок святого Вацлава, ко двору короля
Рудольфа. Придворный астроном Тихо де Браге давно
знал и уважал ученого Иегуду Льва, а самому
королю довелось познакомиться с ним при удивитель¬
ных обстоятельствах.
Как-то ехал король Рудольф в карете из Градчан в
Старе Место в сопровождении свиты верхом на конях.
Было это как раз в то время, когда издал он указ о
выселении всех евреев из Праги. Раввин Лев пытался
тогда просить короля за единоверцев, но ничего не
добился: ко дворцу его даже не подпустили. И вот
теперь ждал он короля, стоя на самой середине
Каменного моста, ибо получил верное известие, что
король поедет именно этой дорогой.
215
Когда люди на мосту увидал к великолепную коро¬
левскую карету, запряженную четверкой лошадей,
сверкающих чеканной сбруей, и блестящую свиту
верхом на конях, закричали они, чтобы раввин уби¬
рался с дороги. Но раввин Лев продолжал стоять,
словно не слыша, как раз на пути королевского
поезда.
Напустились люди на ученого мужа и стали кидать
в него камнями и грязью. Но вместо грязи и камней на
голову раввина, на его плащ и к его ногам падали
цветы.
Тем временем королевская карета все приближа¬
лась, а раввин продолжал стоять на ее пути, не
двигаясь с места. И случилось так, что кони не смяли
его, а остановились перед ним как вкопанные, хотя
кучер их и не осаживал.
Только теперь пошевелился раввин и с обнаженной
головой, весь усыпанный розами и другими цветами,
подошел к карете, опустился на колени и стал просить
короля о милости для своих единоверцев. Король,
изумленный его появлением и всем, что произо¬
шло, повелел ему прийти в замок. То была великая
милость.
Другой милости раввин добился в королевской
резиденции: просьба его была уважена.
Евреев не отправили в изгнание, а раввина Льва
с той поры частенько приглашали в замок к королю,
которому он не раз помог скоротать время своим
волшебным искусством.
Однажды пожелал король Рудольф, чтобы показал
ему раввин Безалел праотцев еврейского народа—
Авраама, Исаака, Иакова и сыновей его. Раввин коле¬
бался, но потом все же пообещал выполнить же¬
лание своего повелителя, предупредив, однако, чтобы
никто не смеялся, когда появятся священные тени
патриархов.
Собравшись в отдаленном зале, король и придвор¬
ные дали слово не смеяться и в волнении устремили
взоры в глубокую нишу возле окна, где в полумраке
важно стоял- большой раввин. Но вдруг раввин исчез
не то в сером тумане, не то в облаке, из которого ясно
выступила одинокая, ярко освещенная фигура старца
216
сверхчеловеке ского роста, в одеянии, падавшем
складками. Появилась она, величественно проплыла
перед глазами у всех и внезапно пропала, словно
растаяла в сером тумане. Это была тень Авраама. За
ним явился Исаак, потом Иаков и сыновья его —Иуда,
Рувим, Симеон, Иссахар и все остальные. Проходили
они один за другим, а король и придворные тихо и
внимательно следили за шествием предков еврейского
народа. Вдруг из тумана вынырнул сын Иакова
Невфалим — рыжеватый, в веснушках. Он быстро
протрусил мимо, как бы боясь замешкаться и догоняя
других. И тут король не смог удержаться от смеха.
Как только король засмеялся, исчез и туман и виде¬
ния, и в просторном зале раздались крики ужаса и
изумления.
Придворные повскакали со своих мест, все глядели
вверх и показывали на расписной потолок.
Потолок прогнулся и стал оседать, опускаясь все
ниже и ниже. Бледные, как смерть, придворные
хотели было броситься к выходу, но не могли сдви¬
нуться с места. Они точно окаменели. В страхе взывал
король и придворные к Безалелу, чтобы он остановил
потолок.
И выступил раввин из ниши, простер руки и что-то
пробормотал. Раньше, чем он кончил, потолок оста¬
новился в своем движении и перестал опускать¬
ся. Король о чудесных явлениях уже и не думал.
Поспешил он прочь из зала, а за ним и все при¬
дворные.
Потолок, однако, не возвратился на прежнее место.
Куда опустился, там и повис. Никогда больше король
не входил в тот зал. Заперли его двери, так запертым
он и остался навсегда.
Раввин Лев бен Безалел не впал в немилость из-за
этого происшествия. Случилось даже, что сам король
Рудольф посетил его дом. Такой чести на долю гетто
еще не выпадало.
Раввин Лев -сумел отплатить за то посещение и в
благодарность приготовил своему господину и королю
немало сюрпризов.
Дом Льва выглядел неказисто. Был он старый
и неотделанный. Но как только король и придворные
217
вступили через низкие двери в переднюю, не переста¬
вали они изумляться. Это была не обычная передняя в
простом доме, а прекрасная сводчатая комната, рас¬
писная, с лепными украшениями—просто палата в
княжеском дворце. Лестница, ведущая в масхауз,—
в других еврейских домах всегда деревянная — свер¬
кала мрамором в тех местах, где не была устлана
дорогими коврами. И не в скромный масхауз попали
они, а в роскошный зал, украшенный картинами и
дорогими гобеленами. Через боковые распахнутые
двери виднелась анфилада богатых комнат, а одна
дверь вела на открытую галерею в итальянском
стиле.
Раввин Лев, почтительно следуя за королем, ввел
его с придворными в просторный зал, где был накрыт
стол, и просил короля воспользоваться его гостепри¬
имством. Сел король к столу, и раввин предложил ему
и всей его свите угощение, которое ни в чем не
уступало королевскому. Удивленный волшебным ис¬
кусством, с каким был расширен и украшен неболь¬
шой домик, король довольно долго сидел у раввина и
отбыл от него весьма довольный. Благосклонность
свою и милость к ученому мужу обнаруживал он не
раз. А тот, чтобы увековечить посещение чешского
короля, приказал изваять льва на фронтоне своего
дома рядом со своим знаком — виноградною гроздью.
Но еще удивительнее, чем те градчанские призра¬
ки, был Голем, слуга Иегуды Льва. Могущественный
раввин сотворил его из глины, а затем оживил, вложив
в уста его «шем».
Голем работал за двоих. Прислуживал, носил воду,
колол дрова, подметал пол, выполнял всю черную
работу. К тому же он не требовал ни еды, ни питья и не
нуждался в сне и отдыхе. Но каждый раз накануне
«шабеса», в пятницу под вечер, когда всякую работу
нужно было кончать, вынимал у него раввин «шем»
изо рта; Голем разом застывал на месте, даже не
шевелился и стоял, как истукан, в углу, снова превра¬
тившись в бездушную глину. Но после субботы, как
только раввин вкладывал в рот Голема волшебный
«шем», кукла оживала.
218
Однажды Лев бен Безалел, торопясь в синагогу на
«шабес», забыл о Големе и не вынул у него изо рта
«шем». Но едва вошел он в святилище, едва начал
читать псалом, как прибежали за ним перепуганные
люди из его дома и из соседних домов и, крича и
перебивал друг друга, с ужасом стали рассказывать,
что происходит у него в доме,— Голем бушует, никто
не смеет к нему подойти, того и гляди кого-нибудь
убьет.
Раввин с минуту колебался: ведь наставал «шабес»,
он уже начал псалом. Всякая работа, самая ничтож¬
ная, даже небольшое напряжение, с этого часа счита¬
лась грехом. Но сообразив, что псалом, которым
начинается день субботний, он еще не докончил,
значит, настоящий «шабес» еще не начался. Поэтому
раввин и поспешил к себе домой. Еще издали услышал
он глухой шум и тяжелые удары. Когда раввин вошел
в дом — прибежавшие за ним люди остались на почти¬
тельном расстоянии,—увидел он полный разгром:
битую посуду, поломанные и перевернутые столы,
стулья, сундуки и скамейки, разбросанные книги.
Здесь Голем уже закончил свое дело разрушения.
И теперь «трудился» . во дворе, где уже валялись
перебитые куры и цыплята, убитые кошка и собака;
как раз в тот момент вырывал он из земли толстый-
претолстый ствол липы. Был Голем весь красный,
черные его кудри разметались по лицу, но липу
он выворотил с такой легкостью, словно кол из
плетня.
Раввин шел прямо к Голему, смотря на него в упор
и простерев руки. Голем вздрогнул, выпучил глаза,
как только прикоснулся к нему раввин, и уставился на
хозяина, словно прикованный силой его взора. Вос¬
пользовавшись этой минутой, раввин одним рывком
выдернул изо рта Голема волшебный «шем». Голема
словно подкосило. Разом повалился он наземь и
остался лежать без движения, став снова глиняным
истуканом, безжизненной материей. Все евреи, старые
и молодые, вскрикнули от радости и, преисполнив¬
шись отваги, подступили к поверженному Голему и
смеялись и бранили его. Но раввин только глубоко
вздохнул и, не сказав ни слова, зашагал опять в
219
синагогу, где при свете свечей начал снова читать
субботний псалом.
Прошел священный день субботы, но раввин Лев
бен Безалел уже не вложил «тема» в уста Голема.
И так Голем больше не ожил., остался глиняным
истуканом и попал на чердак, под крышу старой
синагоги, где затем развалился на куски.
# # *
Прошли века, и многое изменилось в праж¬
ском гетто. Суровой изоляции не стало. Ворота ис¬
чезли, изменились улицы и дома, изменились и
люди.
Лишь староновая синагога осталась прежней, та¬
кой, какой была она многие годы назад, а с ней вместе
не менялся и лежащий между новыми домами тихий
«сад мертвых». Тут собрались все поколения жителей
старого гетто, начиная с незапамятных времен, когда,
говорят, еще не было Праги, и до тех дней, когда
жителям гетто стало полегче жить и когда в последний
раз совершалось тут «коуре», в последний раз читали
«кадыш» над открытой могилой.
В тени сиреневых деревьев и кустов высится
множество каменных памятников, простых и замыс¬
ловатых, плоские доски либо стоят вертикально, либо
наклонно друг к другу наподобие крыши. И на всех
начертаны разные знаки: виноградные гроздья, озна¬
чающие еврейское происхождение вообще, рукомой¬
ник говорит о том, что тут покоится поколение Леви/
руки—знак рода Арона.
Тут виднеется фигура девушки, там — фигуры
льва, волка, оленя и другие, в соответствии с именем
покойного.
Повсюду краткие или пространные древнееврей¬
ские надписи, сообщающие имя и род, год смерти и
сведения об умершем. Читаешь имена самые разнооб¬
разные и удивительные — еврейские, древненемецкие,
XVI века, когда из Германии много евреев перекочева¬
ло в нашу страну, много и чешских имен. Тут покоит¬
ся Краса еврей, там Чех, Черный, здесь Сладка ев-
220
рейка, Чарка, Мамила, Либуша, Слава, там — Неза-
мысл, Мата, Влк, рядом Добруша и многие, многие
другие.
В стародавнее время, когда еще тут хоронили,
клали тайно евреи на могильные плиты мелкие день¬
ги— подаяние бедным, которые стыдились просить
поддержки или милостыни. Теперь вместо денег лежат
кое-где кучки камешков, там — больше, здесь—мень¬
ше; все они тут положены как дань уважения.
Каждый верующий, посетив могилу, кладет на
нее камешек, и величина кучек говорит о том,
кто дольше живет в памяти живых, к кому отно¬
сятся слова: «Будь благословенна память справедли¬
вого».
Покоятся здесь все поколения пражского гетто:
бедные и богатые, славные и бесславные. Тут покоится
ученый раввин Абигдор Каро, сочинивший плач о
великом избиении евреев при короле Вацлаве IV, тут
почивает Мордух Майзель, сын Шал ома, великий
благодетель своих единоверцев и славный Иегуда Лев
бен Безалел и иные замечательные мужи пражского
гетто.
Все они покоятся в тени благоуханных кустов, и
ничто не тревожит их сон. Но есть тут один, который
не нашел даже в «саду мертвых» успокоения, и
набожное «шолом алейхем» не раздается над его
покинутой могилой:
Этот еврей в молодости изменил своему народу.
Принял он христианскую веру и стал священником.
Назначили его капелланом собора святого Витта. Но
когда приблизился его последний час, вспомнил он о
своем происхождении и воспылал желанием быть
погребенным в «саду мертвых» пражского гетто. Была
на том кладбище похоронена молодая еврейская
девушка, которую он когда-то, в дни молодости,
горячо любил. И кончил он дни свои как еврей, и ев¬
реи его похоронили, как он пожелал, рядом с моги¬
лой любимой им девушки. Но покоя, которого он,
верно, имел мало при жизни, не нашел он и в гробу.
Каждую ночь подымался он из могилы и шел к
Влтаве, где ждал его около лодки страшный гре¬
бец— скелет.
221
Каждую ночь, во тьме или при лунном свете,
переезжали они на другой берег. Там отступник
выходил из лодки и гребец провожал его в замок, в
храм святого Витта. Еврей-священник садился за
орган и играл, а скелет дул в мехи. Церковные
жалобные песнопения и покаянные псалмы разноси¬
лись под тихими и мрачными сводами храма. В тех
страстных звуках изливал священник свою душу и
молил бога о прощении. Но неуслышанными замира¬
ли трогательные, скорбные мольбы. Раньше, чем бил
полночный час на Святовиттской башне, затихал
орган, и грустно возвращался органист вниз к реке.
Скелет перевозил его через Влтаву, и священник
опять ложился в могилу, на кладбище отцов своих,
чтобы на следующую ночь снова встать и ехать за
реку и вновь оглашать храм святого Витта покаянны¬
ми псалмами и песнопениями.
vn
СКОРБНЫЕ МЕСТА
Беспокойной и тоскливой была ночь на 21 июня
1621 года, страхом наполнялись сердца пражан.
Город словно вымер; ни одна дверь не открыва¬
лась, никто не смел выходить на улицу; лишь отряды
чужеземных наемных солдат мерно расхаживали по
городу. Гулко раздавались в тишине тяжелые шаги, и
грозно бряцало оружие.
На Староместской площади в ночной тьме стояли
подводы, темные фигуры сбрасывали с них доски и
бревна и тащили на середину площади, где работали
плотники. В могильном безмолвии далеко разноси¬
лись звонкие удары топоров и стук молотков. Среди
ночного мрака, освещенный пламенем смоляных фа¬
келов, постепенно вырастал большой помост, и, нако¬
нец, когда забрезжил студеный мертвенно-бледный
рассвет, был он готов. Помост обтянули черным
сукном, на одной из его сторон поставили высокий
деревянный крест.
223
Это 6ьел эшафот. Еще никто не поднимался по его
ступеням. Но вот взошло солнце, и грянул в замке
пушечный выстрел — знак, что экзекуция начинается.
Всю площадь быстро заполнили пешне и конные
императорские войска, на зловещем помосте появи¬
лись мрачные, в капюшонах, фигуры могильщиков и
помощников палача. А за ними пришел и сам па¬
лач— Ян Мыдларж.
Заняли свои места королевские судьи. Прозвучало
имя первого из осужденных — из числа директо¬
рии,— что провел в Староместекой ратуше свою пос¬
леднюю ночь. И мужественно зашагал пан Шлик на
место казни.
Солдаты громко забили в барабаны, а во всем
городе в каждом доме, наступила жуткая тишина;
сердца верных своей отчизне чехов разрывались от
жалости, они плакали и молились за умирающих на
эшафоте и виселице. И было их двадцать семь...
На самой середине Староместской площади, где
совершилась казнь, лежало когда-то шестнадцать
больших камней, расположенных квадратом. Старые
люди не ходили по ним, даже наступить на них никто
бы не осмелился. Каждый обходил их стороной,
уважая то скорбное место и пролитую здесь кровь
чешских патриотов.
Раз в год, в ночь на 21 июня, появляются здесь,
говорят, те невинно погибшие паны и горожане.
Впереди всех идет старейший из них, почти девяносто¬
летний пан Каплирж из Сулевиц, за ним пан Будовец
из Будова — человек с длинной седой бородой, старый
Конецхлумский, Кохан из Праховой, пан Криштоф
Гарант, Дивиш Чернин, пан из Михаловиц, Шлик, Отто
из Лоса, пан из Белой, Гоштялек, Есенский, Воднян-
ский, Вокач, Иржи Ржечицкий, Кобр, Избицкий и все
остальные, и молодые, и старые, а позади—самый
молодой, еще не достигший сорокалетнего возраста Ян
Кутнаур, тот, что умер с песней на устах. Собираются
они все на месте казни, а затем тихо и молчаливо
пересекают площадь и входят в Тынский собор. Там
становятся они перед алтарем на колени и набожно
принимают причастие под двумя видами. А затем
исчезают.
224
Когда-то посреди площади, где торгуют скотом,
тоже стояли дома; один из них, тот, что ближе к
Новоместской ратуше, прозывался «У Замечников».
Примерно в тридцати шагах от него, совсем рядом с
ратушей, возвышался на открытом месте камень в
пять локтей вышиной и локоть шириной. На том
камне был высечен крест, а под крестом—череп
и дата 1627.
Здесь, у этого камня, говорят, в стародавнее время,
ночной порой, совершались казни. Говорят также, что
в 1627 году приняли тут смерть от руки палача
несколько священников, а в 1743 году казнены здесь
те чешские паны, что присоединились к баварскому
курфюрсту Карлу Альберту, когда он с французами
овладел Прагой, объявил себя чешским королем
и короновался в храме святого Витта.
Именно к этому камню, что сохранялся до девят¬
надцатого столетия, вел из Новоместской ратуши
подземный ход, который тянулся подо всей площадью
и шел дальше прямо к дому Фауста.
8. А. Ирасек
УШ
ДОМ ФАУСТА
На Скалках», в конце площади, где торгуют
скотом, наискосок от монастыря «На Славя-
// нах», возвышался старинный дом. Много, много
лет стоял он необитаемый. Обветшал дом, выглядел
хмурым. Красная некогда крыша потемнела, стены
облупились, подслеповато смотрели окна, потускнев¬
шие от пыли и дождя и затянутые паутиной. Тяжелые
дубовые ворота, заколоченные толстыми гвоздями,
никогда не открывались. Не открывалась и калитка.
Никто не останавливался у этих ворот, чтобы протя¬
нуть руку к висевшему искусно выкованному желез¬
ному молотку.
За воротами было пустынно и тихо; собака не
лаяла, не пел петух. А перед домом сквозь камни
мостовой пробивалась трава.
Таким же хмурым выглядел и сад, тянувшийся
позади дома и огибавший его со стороны, обращенной
к дороге, у которой стоял монастырь «На Славянах».
226
Никто не ухаживал за тем садом. Не было в нем ни
газонов, ни цветочных клумб, не было и гряд
с овощами. Тропинки его заросли травой. Буйная
и высокая, заполонила она весь сад. Стволы и сучья
старых яворов, лип и фруктовых деревьев, покрытые
мхом и лишайниками, почти утопали в этой траве.
Лишь весной, когда распускались почки и молодую
траву усеивали желтые дукаты одуванчиков и белые
крестики первоцвета, здесь становилось веселее.
Осенью опавшие листья устилали весь сад, небо,
покрытое тучами, низко нависало над ним, ветер
гулял среди голых верхушек деревьев, и уже ранними
сумерками все погружалось в темноту. Печалью веяло
тогда от сада и от дома, и необъяснимую тоску
наводили они на людей. То были проклятые богом
места: по ночам бродил здесь дух доктора Фауста, не
находивший себе покоя ни при жизни, ни после
смерти. Доктор Фауст жил некогда в этом доме.
Занимался он здесь черной магией, изучал волшебные
книги и вызвал дьявола, которому продал свою душу.
Тот ему верно служил и выполнял все, что только
доктор ни пожелает. Но затем, когда пробил час
расплаты, дьявол сказал:
— Пора. Следуй за мной!
Не хотелось доктору Фаусту расставаться с
жизнью; он защищался как только мог заговорами
и заклинаниями. Но все было напрасно. Дьявол,
набросившись на Фауста, схватил его, зажал в когтях
и, несмотря на сопротивление, вылетел с ним вон, но
не через двери, а прямо сквозь потолок. Что посеял, то
и пожал. Продал Фауст свою душу дьяволу, тот его
и унес.
А дыра, которую дьявол пробил в потолке, так
и осталась. Не раз про’бовали ее заделывать, но к утру
штукатурка осыпалась, кирпичи выпадали, и дыра
опять зияла на том же самом месте. В конце концов
бросили ею заниматься: боялись. А когда по дому
начал бродить дух Фауста, и вовсе напал на всех
жильцов страх. Дух Фауста появлялся каждую ночь;
даже самые отважные не выдержали и стали искать
другое жилье.
227
И никто уже больше в доме Фауста не поселялся.
Столл он всеми заброшенный и постепенно приходил
в ветхость. Даже заглядывать в этот дом боялись,
а прохожие старались его обойти стороной, особенно
если дело было под вечер или ночью.
Но однажды осенью, в сумерки, остановился
у ворот дома Фауста молодой юноша, студент. О том,
что не было у него за душой ни гроша, говорили его
поношенная треуголка, ветхий кафтан, вытертые
штаны до колена, заштопанные чулки и стоптанные
туфли.
И действительно, он был совсем бедный, почти что
нищий; жилось ему так же плохо, как и бездомной
собаке. Студенту тоже было негде приютиться. За
неуплату отказали ему в квартире. Долго бродил он по
Праге в поисках жилья, просил сдать комнату в долг,
но всюду получал отказ, и никто его не хотел при¬
ютить. Так скитался он целый день, пока, утомленный
и измученный, не остановился, наконец, перед домом
Фауста. Сам не знал он, как попал сюда.
Смеркалось, моросил дождь, и дул пронизыва¬
ющий ветер. Ветхий кафтан не защищал от непогоды,
хотя студент застегнул его доверху, а дырявые туфли
пропускали воду. Студент дрожал от холода. Дождь
усиливался, темнота сгущалась, наступил осенний
вечер, а приюта у него не было.
Не зная, где ему приклонить голову, озирался он по
сторонам и вдруг остановил взгляд на старом, мрач¬
ном доме.
«Оттуда меня не выгонят»,—подумал он. Горько
стало у юноши на душе. Минуту он колебался, а затем
взялся за ручку, калитка приоткрылась, и он очутил¬
ся в сводчатом подъезде. Ни ветер, ни дождь не
проникали сюда. Раз отважившись войти в подъезд,
решил юноша двинуться и дальше.
По лестнице, с правой стороны которой в нишах
стояли удивительные статуи, он попал в длинный
коридор, теряющийся во мраке. Вдоль всего коридора
виднелись темные двери, ведущие в комнаты. Тихо и
пустынно было здесь, но со двора и из заброшенного
сада все же доносился сюда вой ветра.
228
Студент на мгновение задумался, затем.смело потя¬
нулся к ручке ближайших дверей и вошел в комнату.
Под ее сводчатым потолком уже становилось темно;
темнота здесь казалась еще гуще потому, что стены
были до половины покрыты дубовыми панелями,
а вся мебель была из темного дерева—старый стол,
шкаф, скамьи, расставленные вдоль стен; у стола
чернело кресло с высокой спинкой.
Студент постоял минуту у дверей, затем прошел
дальше и сел в кресло. Осматриваясь вокруг, он
настороженно ждал чего-то, прислушивался. Но
в доме не раздавалось ни звука, никто не появлялся.
Лишь ветер завывал снаружи да дождь стучал
и хлестал в окна. Сидя в кресле, ждал и прислушивал¬
ся студент до тех пор, пока его не одолела усталость и
не усыпил шум ветра и дождя. Он заснул.
Спал он крепко и проснулся лишь на рассвете;
ничто не потревожило его сна. Утром он поразился,
что находится в доме Фауста, но так спокойно прове¬
денная ночь придала ему смелости. Не бросился он
бежать, а, наоборот, подстрекаемый любопытством,
направился в соседнюю комнату. В ней тоже стояла
старинная мебель и, кроме тог.о, на стенах висело
несколько потускневших от времени темных картин,
на которых яснее всего выступали хмурые лица
каких-то бородатых мужчин. О бывшем хозяине дома,
докторе Фаусте,— о нем непрестанно думал сту¬
дент— здесь ничто не напоминало.
Но зато в третьей комнате...
Над ветхой постелью возвышался балдахин из
полинявшей материи, на полу валялись выцветшие
подушки, два опрокинутых стула, покрывшиеся
пылью, и раскрытая старая книга в пожелтевшем,
некогда белом кожаном переплете. А в потолке черне¬
ла дыра! Зловеще зияла она, пробитая, видимо, с
одного удара необыкновенной силой.
Студент остановился, пораженный. Все, что пред¬
стало перед его глазами, в точности соответствовало
слышанным им рассказам о том, как дьявол унес
Фауста. Эти стулья он, верно, повалил, защищаясь, а
этой книгой запустил в дьявола. Студент не отважился
прикоснуться к ней и поспешно вышел. В комнате
229
ряд эм не было ничего интересного, кроме небольшой
деревянной лестницы, свисавшей с потолка. По ней
студент добрался до лыка, ведущего в верхнее поме¬
щение. Едва ступил он на последнюю ступеньку, как
услышал шорох. Удивленный и испуганный, студент
посмотрел вниз. Лестница, по которой он только что
поднялся, съежилась, точно бумажная, и исчезла.
Студент очутился на пороге еще одной комнаты,
размером куда больше, чем все, вместе взятые, в
которых он уже побывал. При виде ее он пришел в
такое изумление, что забыл и о чудесной лестнице и о
том, как сюда попал.
И в самом деле, комната была очень большая,
с расписным сводчатым потолком, на котором были
изображены солнце, луна, звезды и знаки зодиака.
Вдоль стен вытянулись запыленные полки с книгами
в старинных переплетах разных форматов, столы,
заставленные металлической и стеклянной посудой,
пустыми склянками и флаконами, наполненными
красными, золотистыми, синими и ярко-зелеными
жидкостями. Посреди той комнаты стоял длинный
стол на скрещенных ножках, обтянутый зеленым
сукном. На столе сверкали оловянные и медные чаши,
кувшины, всевозможные измерительные приборы,
лежали чистые и исписанные листы пожелтевшего
пергамента и бумаги, а около раскрытой книги стоял
подсвечник о восковой полуобгоревшей свечой. Все
выглядело так, словно кто-то давно ушел отсюда
и больше не возвращался.
В этой комнате студент задержался дольше всего.
Когда же он опять подошел к люку, через который
сюда проник, и ступил на край его, опустилась под ним
сама собой деревянная лестница, и он свободно сошел
вниз. Из этой комнаты он не захотел идти в спальню
Фауста. И через другие двери направился в вестибюль,
где увидел статую красивого юноши с висевшим на
ремне барабаном. Как только студент шагнул к нему и
прикоснулся к барабану, юноша зашевелился, как
живой, и принялся барабанить. Палочки так и мель¬
кали; от барабанного боя дрожали стекла. Юноша все
барабанил да барабанил. Студент испугался и бросил¬
ся в коридор.
230
Из коридора выбежал он через подъезд на пустын¬
ный двор, где в углу, около сада находился колодец.
Песчаниковые плиты у колодца заросли зеленым
мхом и седым лишайником, пестрый покров опавших
листьев кленов и лип устилал края колодца и склонен¬
ную над ним изъеденную временем каменную фигуру
химеры.
Студент прошел в сад, но долго в нем не остался.
Невесело было пасмурным осенним днем под ста¬
рыми деревьями, среди кустов и густых зарослей
боярышника. Студент возвратился опять в дом. Там
было уже тихо. Барабанщик перестал барабанить.
Пройдя мимо него, юноша поднялся опять в большую
сводчатую комнату и стал там разглядывать перга¬
менты и бумаги. Перерывая их, нашел он на столе
блестящую чашу из полированного черного мрамора,
а в ней новенький сверкающий талер из чистого
серебра.
Студент и обрадовался, и испугался. Минуту он
стоял, размышляя, как ему поступить. В кармане у
него было пусто, голод давал себя знать. А вдруг этот
талер подсунул Фауст или сам дьявол?
Студента охватил страх, он колебался, но талер все
же, наконец, взял и пошел в город. Под вечер он опять
возвратился, на этот раз сытым, но с беспокойством в
душе: не явится ли ему ночью какой-нибудь призрак.
Уселся он, как накануне, в кресло. Но уснуть так
быстро, как в минувший вечер, ему не удалось, да и
ночью он не раз просыпался. Однако ни дух Фауста,
ни дьявол так и не появились.
Когда на следующее утро принялся он рассматри¬
вать книги и приборы, стоявшие на столе в библиоте¬
ке, в черной мраморной чаше снова лежал талер.
Вчера там был лишь один-единственный, тот, что он
взял и разменял в городе—даже немного мелочи
осталось у него в кармане,— откуда же взялся другой?
Словно большую белую каплю уронили в черную
чашу... А что, если он предназначен ему? Верно,
доктор Фауст или еще кто-то ему покровительствует.
Так рассудил студент и монету взял.
В полдень он ушел и возвратился только к вечеру
со сдачей с другого талера в кармане. И опять проспал
231
спокойно в доме всео ночь. Утром он побежал прямо в
библиотеку и бросился к столу. Он был там! Талер был
там! Светлый, словно только что отчеканенный,
лежал он опять в черной чаше. Студент уже не со¬
мневался, кому он приготовлен, и взял его без коле¬
баний.
И так каждое утро находил он в чаше по талеру.
Студент не тратил на еду талер в день. То, что у него
оставалось, он откладывал и так накопил себе денег на
новый костюм, кафтан, треуголку и туфли. Да и
вообще жилось ему отлично. О квартире думать не
приходилось. Не было уже страшно в доме Фауста, и
постепенно он привык к этому тихому жилищу, где о
нем заботился какой-то невидимый дух, никогда не
показывающийся ему на глаза. Дров на зиму было
достаточно и во дворе, и в саду. Студент топил вволю,
знай себе подкладывал. Дрова весело трещали в печи
или в камине, наверху в библиотеке, а он все читал и
читал книги, собранные доктором Фаустом. Прочитал
он и книгу, найденную на большом столе, и взялся
даже за ту, которая валялась на полу в спальне. Не
скоро отважился он ее раскрыть, но и в ней нашел
лишь пентаграммы, удивительные знаки и волшебные
заклинания. Со страхом принялся он за чтение, и
нередко волосы у него вставали дыбом при взгляде на
таинственные письмена.
Иногда ему становилось тоскливо в этом уедине¬
нии. Но переселяться в город ему не хотелось. В доме
было покойно и удобно, да, кроме того, получал он
каждый день по талеру без труда! Друзья его по
университету, куда он все реже и реже заглядывал,
удивлялись, что с ним такое случилось, почему он
сильно изменился и стал таким щеголем. Ужаснулись
они, услышав, где он живет, и не захотели к нему идти,
как он их ни звал. Все же, наконец, несколько
любопытных навестили его. Студент водил их повсю¬
ду: от подъезда до верхнего этажа, в вестибюль, по
комнатам, библиотеке, показал им спальню Фауста,
в ней опрятную постель, так как спал в ней уже сам,
заткнутую ковром дыру в потолке, провел их
в сад — словом, показал все, что удалось ему обнару¬
жить за время своего пребывания в доме Фауста.
232
Разошлись студенты к долго потом, полные изу¬
мления, рассказывали о всех -чудесах, виденных ими в
таинстве ином жилище,— о юноше-барабанщике, о по¬
ющих удивительных статуях, о железной деве, кото¬
рая облила их водой, о волшебной ручке у дверей
одной из комнат, мечущей искры и ударяющей того,
кто к ней прикоснется, о комнате, в которую с потолка
сама спускается лестница и сама опять поднимается
вверх, о странных приборах и таинственных книгах.
Видели они и железные двери, ведущие из подвала
вниз, в длинное темное подземелье.
Лишь черной чашей с белым талером студент не
похвастал. Смеялся он над товарищами, когда те
предостерегали его и говорили, что опасно ему тут
оставаться, что рано или поздно окажется он в когтях
у дьявола. И, может быть, дьявол уже расставил свои
сети.
Слова их были не напрасны. О том говорила
приманка в черной чаше.
Каждый день студент получал талер и жил безза¬
ботно, ничего не делая. Привык он к довольству и
начал позволять себе некоторые излишества, вкусно
ел и хорошо одевался; расходы росли, но денег в чаше
не становилось больше. Талера уже не хватало.
Студент отвык от умеренной жизни, забыл он, в
каком виде пришел сюда, работать ему не хотелось.
Решил он обратиться за помощью к книгам, к той, что
нашел на столе в большой комнате, и той, что
подобрал на полу в спальне. Было в них написано, как
заклинаниями вызывать духов. Сами духи ему не
являлись и не беспокоили его, да и студент до этой
минуты их не тревожил. Он боялся, робел. Но теперь
жажда золота овладела им. Серебра ему уже было
мало. Не удовлетворили бы его даже полные чаши
талеров; он хотел иметь золото, волшебные книги
должны были ему помочь в этом.
Однажды целый день он кутил в Праге и промотал
взятые накануне в долг деньги; сидя в кругу собутыль¬
ников, хвастливо уговаривал он всех пить вво¬
лю — пусть, мол, не жалеют его денег; завтра он будет
иметь их еще больше, и золота, чистого золота, не
234
взятого в долг, а своего собственного. Заставит он того
духа, который ему до сих пор верно служил, прино¬
сить не серебряные талеры, а золотые дукаты.
Поздно вечером направился он домой. Несколько
сопровождавших его подвыпивших друзей хотели
войти с ним в дом, но он не впустил их, сославшись на
то, что сегодня он должен остаться один, что в эту ночь
предстоит ему важная работа. Видели они, как пере¬
ступил он порог, как захлопнулась за ним калитка в
тяжелых воротах. И больше они его не встречали. Ни
они и никто другой. Не появлялся он больше ни
в коллегиуме, ни среди своей разгульной компании.
Когда некоторые из студентов, посещавшие ранее
дом Фауста, отправились туда разыскивать своего
товарища, обнаружить его им не удалось. В доме
стояла настороженная тишина, все казалось забро¬
шенным. О студенте тут ничто не напоминало. Лишь в
спальне увидели они развороченную постель, разбро¬
санные на полу подушки, разное платье, плащ, пор¬
ванный на куски, опрокинутые стулья; на полу валя¬
лась и волшебная книга, растрепанная, а рядом
с ней—подсвечник с обгоревшей свечой.
Все выглядело так, словно кто-то тут боролся. А в
потолке!.. Ковер, закрывавший дыру, был сброшен,
разорван, а в потолке по-прежнему зияла черная
дыра. По краям ее алели пятна крови. И не потемнев¬
шей от времени крови, а свежей, недавно пролитой.
Перекрестились студенты и в испуге бросились вон
из дома Фауста. Ужас охватил их при мысли о том,
как плохо кончил их друг. Не иначе как вызвал он
злого духа, дерзко к нему обратился, и... песенка была
спета. Унес его дьявол через ту дыру в потолке, через
которую некогда унес доктора Фауста.
Как богаты твои сокровищницы старинных сказа¬
ний, матушка Прага!
О тебе наши первые думы. Ты—ум и сердце
родины нашей. Твоя слава и твои страдания были
славой и страданиями всего чешского народа. Ты
дорога и мила всем верным чехам. От века стоишь ты,
мать наших городов, и каждый век украсил тебя
по-своему.
235
Прекрасна и великолепна ты, позлащенная сол¬
нечными лучами, чудесна ты, как сказка, как сладо¬
стный сон в лунном сиянии. Прошедшие века запечат¬
лены в тебе так ярко, что сердце замирает от восхище¬
ния.
Будь же благословенно, будь здраво ты, старое
гнездо наших королей!
А мы пойдем дальше, в иные края, пойдем по
следам веков, чтобы в старинных сказаниях расслы¬
шать их далекие звуки.
Будь здрава, матушка Прага! Золотая славянская
Прага!
О ЖИЖКЕ
Обратим взоры свои на юг Чешской земли. Вон в
той стороне, неподалеку от малой деревушки,
есть тихий, уединенный уголок—Троцновская
усадьба. Вокруг — поля, луга да дубовые и хвойные
леса и перелески, за которыми вдали, на западе,
синеют вершины Крумловских гор.
Остановись и взгляни на спрятавшуюся в тени
деревьев земанскую усадьбу с кровлями, поросшими
мхом. В ней провел свое детство знаменитый герой и
полководец чешского народа. Тут место его рождения!
Поодаль, за усадьбой и малыми прудами, около
поля, на опушке леса, стоял когда-то на косогоре
могучий дуб, под тем дубом он и родился. Летом, во
время жатвы, пошла раз троцновская хозяйка при¬
смотреть за жнецами. Тут и увидел свет сын ее Ян,
который стал затем силен, как дуб, волей и духом.
Рос и мужал он в уединенной Троцновской усадьбе,
среди пустынных ее окрестностей. В юношеские годы
237
отдали его, говорят, в школу в Прахатице, в то врем л
чешский город, в ту самую школу, куда ходил и
бедный мальчик Ян из Гусинца. Каждый день шагал
тот маленький Ян вдоль реки Бланице и часто,
утомившись, отдыхал на ее берегу, сидя на большом
камне, который тут виден и поныне.
Когда Ян, прозванный Жижкой, стал зрелым му¬
жем, получил он в наследство после своего отца
Троцновскую усадьбу. Но недолго прожил’ Ян в ней
спокойно. Вступил он в спор с Индржихом из Розем-
берга, всесильным магнатом и властелином южных
земель Чехии, который и самому королю противился
силой оружия. Тот Роземберг грубо попирал права
своих соседей-земанов, и случилось так, что молодой
троцновский земан, ревниво оберегавший свою честь и
независимость, схватился за меч и стал непримири¬
мым врагом крумловского пана и будейовицких нем¬
цев, с которыми тоже завел спор.
Борьба была неравная. Бедный земан не в силах
был одолеть всевластного магната и богатый королев¬
ский город. Он мстил, как мог, а когда враги сожгли
его усадьбу и разграбили имущество, скрылся в лесу и
оттуда продолжал неравную борьбу до тех пор, пока
друзья не заступились за него и не замолвили о нем
словечко перед самим королем.
По милости короля Вацлава IV попал Ян в 1409 году
в Прагу, где оставлен был при дворе. Стал он камерди¬
нером королевы Софии. Через некоторое время Ян
покинул Прагу и вступил в ряды польского войска,
чтобы воевать против ордена немецких рыцарей.
Пятнадцатого июля 1410 года Ян Жижка вместе со
многими чехами и мораванами — воинами польского
войска — участвовал в сражении у Танненберга, где
были наголову разбиты немецкие рыцари.
Геройски сражался Жижка у Танненберга и в этой
битве, говорят, потерял один глаз.
Пробыв довольно долго в Польском королевстве,
возвратился Жижка на родину, и опять в Прагу, ко
двору короля. Находясь на службе у королевы Софии,
он часто сопровождал ее в Вифлеемскую часовню, на
проповеди знаменитого магистра Яна из Гусинца.
Полюбился проповедник и его учение троцновскому
238
земану. Будучи строг в своих правилах и убеждениях,
Жижка соглашался вполне с Яном Гусом, когда тот
обличал р а сгущенность и безнравственность тогдаш¬
него светского и духовного общества.
Потому-то и опечалила глубоко Жижку несчастная
судьба благочестивого магистра, когда узнал он, что
бросили Гуса в тюрьму в Констанце, что сковали ему
там ноги и руки и, наконец, к стыду и позору всего
чешского народа, сожгли на костре. Но не только
печаль владела сердцем Жижки—гнев и злоба вспых¬
нули в нем против всех недругов Гуса, и чужеземных,
и чехов. А против последних особенно. Все чаще
размышлял Жижка о горестной смерти магистра Яна
и друга его Иеронима Пражского. Нередко, погружен¬
ный в грустные думы, подолгу прохаживался он по
двору королевского замка в Вышеграде.
Однажды застал его там король Вацлав. Увидев,
какой он грустный и задумчивый, спросил король,
о чем он грустит.
И ответил Жижка:
— Милостивый король, тяжко мне, тяжко сердцу
моему, что наши родные чехи и верные наставники
так жестоко и несправедливо были сожжены, несмот¬
ря на охранную грамоту императора. Можно ли тут
быть веселым!
На что король ответствовал ему:
— Дорогой Ян! Не можем ли мы загладить эту
несправедливость? Если ты знаешь к тому путь,
действуй. Я желаю тебе успеха.
Поймал, говорят, Жижка короля на слове. И начал
действовать.
* * *
В то время почти все пражане, так же как и
большая часть народа, воодушевленные учением ма¬
гистра Яна Гуса, пожелали принимать причастие под
обоими видами. Когда же священники в пражских
костелах отказались причащать хлебом и вином,
рыцарь Микулаш из Гусинца во главе огромной
толпы, встав перед королем Вацлавом на улице, близ
костела святого Аполлинария, просил его, чтобы
239
большинство пражских храмов было передано тем
прихожанам, которые признают причастие под обо¬
ими видами.
Испугало короля такое стечение народа; изгнал он.
из Праги Микулаша, сменил советников в Новомест-
ской ратуше, а пражанам приказал, чтобы они все
свое оружие и доспехи — копья, пики, луки, латы,
шлемы, щиты — принесли в день святого Мартина
в Вышеград своему королю и сложили перед ним.
Приказ этот сильно встревожил советников. Бо¬
ялись они, что в случае неповиновения король сильно
разгневается на них. А отдать оружие и остаться
беззащитными они тоже не хотели. Тогда Ян Жижка
посоветовал им, как выйти из затруднения.
Соберите народ, сказал он, и объявите, что приказ
исходит не из ратуши, а от самого короля; пусть все
пражане наденут свои доспехи, возьмут оружие и
сообща, толпой, идут в Вышеград. Когда король
увидит пражан, вряд ли он пожелает обезоружить их.
Так и было сделано.
В день святого Мартина все пражане в полном
вооружении пошли в Вышеград. Ян Жижка, сам
в рыцарских доспехах, предводительствовал ими.
И когда выстроились пражане под знаменами на
дворцовой площади, сверкая на солнце оружием и
доспехами, а испуганный и встревоженный король
поглядывал на них из окна, шепнули городские
советники Жижке:
— Говори, брат!
И тот, выступив из рядов, встал перед королем
и сказал:
— Милостивый король! Вот стоим мы здесь, твои
подданные, каждый в доспехах и при оружии, ибо
повелел ты нам принести его тебе. Вот оно, здесь перед
тобой, милостивый господин наш. Прикажи, что с ним
делать. Пошли нас, куда хочешь, против любого врага,
всюду пойдем с радостью и будем мужественно, до
последней капли крови, защищать твою милость
и Чешское королевство.
Король, успокоившись, улыбнулся и ответил:
— Ты, брат Ян, хорошо сказал. Прикажи людям,
чтобы каждый вернулся в свой дом: я вам верю.
240
И возвратились все в походном строю к Новомест-
ской ратуше и там разошлись. И оружие с доспехами
пражане сохранили и короля не прогневили. Так
помогли мудрый совет и умная речь Яна Жижки.
С этого дня пошла слава о нем по всей Праге.
А еще больше прославился Жижка после смерти
короля Вацлава, последовавшей в 1419 году.
Пришли тогда тяжелые времена, ибо великое мно¬
жество врагов ополчилось против чешского народа.
Злейшим из всех был венгерский король Сигизмунд,
брат короля Вацлава, открыто говоривший, что отдал
бы всю Венгрию за то, чтобы в Чешской земле це
осталось ни одного чеха.
И вот, когда гибель грозила, всему Чешскому
королевству и чешскому языку, встал на защиту своей
родины знаменитый чех, храбрый земан, одноглазый
Ян Жижка из Троцнова, который потом писался
«Чашник».
Поднялся он с божьей помощью и обрушился на
врагов своего народа, на всех, кто был с ними заодно,
на недругов м&гистра Яна Гуса и на тех, кто не
принимал причастия под обоими видами. Повсюду
призывал он народ к оружию, всех—от мала до
велика, и приказывал им быть наготове. Подбадривал
и призывал не унывать в час опасности, мужественно
встать на защиту родины и забыть о том, что придется
биться слабым против сильных, немногим — против
многих, раздетым и разутым — против одетых.
В войске Жижки больше всего было крестьян, и с
ними побеждал он в частых битвах и боях закованных
в броню рыцарей и хорошо обученных наемных
солдат. Никогда не бежал он с поля сражения. Не
только силой, которую умножала его страстная вера в
победу, не только своим воинским искусством губил он
врагов, но и хитростью.
Так было в марте 1421 года, когда шел Жижка из
Пльзеня в недавно заложенный город Табор. Шел он
со всеми своими людьми, которых было вместе с
сестрами и малолетними пращниками не более четы¬
рехсот человек. Боевых повозок было с ним лишь
двенадцать, верховых коней—девять. Стали насти¬
гать Жижку паны, состоявшие на службе у венгерско-
241
го короля. Надвигались они на него с двух сторон:
одни: шли от Пнска, а другие, пльзеньские, которых
вел великий магистр Страконицкий,— от Стракониц.
Когда Жижка миновал Штекен и шел краем, бога¬
тым широкими лугами и прудами глубокими, к Судо-
мержи, настигли его враги и не дали ему возможности
больше отступить и избежать неравного боя. Двига¬
лось за Жижхой по пятам две тысячи одних всадни¬
ков,— все в неуязвимой, тяжелой броне. Страх и ужас
наводили на всех эти «железные рыцари».
Но Жижка не пал духом. Со своим небольшим
отрядом, вооруженным по большей части цепами,
перебрался он за пруд, называвшийся «Шкаредый»,
который был тогда спущен, выстроил здесь своих
людей, а у высокой плотины поставил свои повозки.
И тогда, говорят, приказал он женщинам своего
отряда разложить на илистом дне пруда, на траве и в
камышах свои юбки, шали и платки.
Едва успели сделать это женщины, как показались
отряды «железных рыцарей», и скоро все перед
ними—поля, луга, дно обширного пруда—уже кише¬
ло рыцарями; оружие и доспехи их сверкали на
солнце, над головами трепетали бесчисленные
флажки.
Было это на праздник благовещения, под вечер,
в час молитвы; как рой шершней, слетались со всех
сторон «железные рыцари» к пруду, стремясь до¬
браться скорее к несложному укреплению, состоявше¬
му из плотины и нескольких повозок. С дикими
торжествующими криками неслись они вперед. Дума¬
ли рыцари, что если даже рукой не шевельнут они,
мечом не ударят, копьем не взмахнут, все равно
уничтожат тот жалкий сброд—потопчут и разнесут
его конскими копытами.
Но подъехать прямо к плотине на конях они не
смогли. Спешились «железные рыцари», и большая
часть их двинулась через пруд. С трудом брели они по
вязкому дну, скользили, спотыкались и, приближаясь
к плотине, начали падать. Шпорами рыцари запутыва¬
лись в юбках, шалях и платках, и чем поспешнее
пытались враги Жижки освободиться из этих сетей,
тем сильнее запутывались, тем с большим трудом
242
подымались и чаще падали. А сзади, тесня передних
и сбивая их с ног, наступали все новые и новые ряды.
Строй рассыпался, смешался, началось смятение, и
тут-то ударили братья на рыцарей Били и молотили
они их цепами так сильно, что чешуя на панцирях
рвалась, а шлемы раскалывались. Началась страш¬
ная свалка. Ужас, охвативший «железных рыцарей»,
достиг предела, когда произошло диво-дивное: хоть и
было еще рано, лишь час вечерней молитвы, но солнце
закатилось так стремительно, словно его бросили за
гору, и мгновенно настала такая густая тьма, что
не видно было, кто кого бьет. В темноте «железные
рыцари» начали колотить и рубить друг друга
и наконец обратились в бегство.
В беспорядке, с великим позором, понеся большие
потери, спасались они, и многие в печали и злобе
твердили:
— Что делать, если мое копье их не колет, меч не
сечет, а мой самострел в них не стреляет.
Всю ночь провел Жижка на месте битвы, а на
рассвете двинулся дальше и без труда добрался до
Табора. Там его встретили с торжеством и великими
почестями.
У Судомержи защитил себя Жижка от многочи¬
сленной вражеской конницы женскими юбками
и платками. А в другой раз надумал он изготовить
против конницы трехгранные маленькие якоря с
острыми лапами и приказал их разбросать по земле.
Когда погнались враги за воинами Жижки, острые
колючки вонзились в ноги их коней; кони стали
спотыкаться и от резкой боли вставать на дыбы,
мешая ряды и пугая этим задних коней; строй сме¬
шался, боевой порядок был нарушен и во вражеской
кавалерии настало смятение.
Нередко Жижка обманывал своих противников
тем, что, подковывая коней своего отряда, ставил
подковы задом наперед, чтобы направить неприятеля
по ложному следу в обратную сторону. Но больше
всего прославился он и помог себе тем, что приду¬
мал делать из повозок укрепления для защиты
своего крестьянского, по большей части пешего
войска.
243
Научил Жижка своих людей ставить боевые
и фуражные повозки: вплотную друг к другу, колесо
к колесу, образуя мощное укрепление; сообразно
тому, как многочислен был неприятель, насколько
велики его силы и где происходил бой, придавал
Жижка тому укреплению разные, знакомые кресть¬
янам формы — мотыги, граблей, косы и других пред¬
метов сельского обихода. А когда приходилось ему
трудно, приказывал он, если только стоял на холме,
наполнить часть фуражных повозок камнями и вка¬
тить их, незаметно для врага, в передние ряды своей
конницы. И когда враг, стоящий у подножия холма,
готовился к наступлению, расступалась конница по
приказу Жижки, давая дорогу тяжелым, полным
крупных камней повозкам. Повозки стремительно
катились вниз, их колеса вертелись все быстрее,
повозки тряслись, стучали, грохотали так сильно, что
дрожала земля. Никто не мог их ни задержать, ни
остановить—они мчались и, наконец, настигали вра¬
га, налетали на него и врезывались в неприятельские
ряды. Все сокрушали, разбивали, валили, уничтожали
они на своем пути, а когда опрокидывались сами,
давили врагов своей тяжестью. И не успевал враг
опомниться, как уже приказывал Жижка своим лю¬
дям идти в наступление. Так было в битве против
пражан у Малешова в 1424 году.
Ездил Жижка всегда на белом коне; был он в ту
пору уже в летах, среднего роста, но крепкий, плечи¬
стый, с круглым широким лицом, с повязкой на левом
глазу; его темная бородка была коротко подстрижена.
В бой надевал он броню, в руки брал гетманскую
булаву. В повседневной жизни носил Жижка круглую,
мехом отороченную шапку, из-под которой волосы его
падали на темный плащ без рукавов, наброшенный
поверх сукни. На ногах носил он грубые сапоги.
Когда Жижка ехал куда-нибудь, окруженный сво¬
ими подгетманами, перед ним всегда шагал священ¬
ник, неся на двурогом шесте деревянную чашу. Свя¬
щенник тот был в одежде служки, как и все священни¬
ки Жижки; обедню же в походе они отправляли в
ризах. Не любил Жижка, что таборские священники
совершают обряд в мирской одежде и грубых сапогах.
245
Поэта му-то, говорят, называл он их «сапожниками»,
а те прозвали его священников «тряпичниками».
Много городов н замков взял Жижка, но все
богатства отдавал братьям. Себе оставлял он только
«паутину». Заняв город, Жижка обычно посылал
братьев за добычей, а про себя говорил, что будет
только «паутину» обметать—в печных трубах окоро¬
ка да копченое мясо снимать. Начисто обметал он всю
эту «паутину», огромные окорока, большие куски
грудинки и солонины приказывал грузить на повозки
и возить за собой, чтобы в час нужды иметь для себя и
братьев запасы пищи.
* # #
Неумолимо мстил брат Жижка за Гуса. Не один
костел, не один монастырь и замок его противников
сжег он и разорил без милосердия. Но сердце его знало
жалость. Был тому пример в Праге. Однажды подсту¬
пил он со своими людьми к монастырю святой Анны,
чтобы его уничтожить. На пороге монастырских ворот
упала перед ним на колени монахиня, его родственни¬
ца, и просила именем бога сжалиться над ней, над ее
сестрами во Христе и над монастырем.
И Жижка сжалился — не тронул монастыря святой
Анны.
Хуже пришлось богатому Седлецкому монастырю,
что у Кутной Горы. Отдал его Жижка своим людям на
разграбление, но приказал сохранить великолепный
монастырский храм, огромный по размерам и замеча¬
тельный искусной своей архитектурой. Но один из
воинов забрался под крышу храма и разжег там огонь.
От того огня загорелся весь храм. Жижка пришел в
ярость, увидев клубы дыма и взметнувшееся пламя, и
стал допытываться, кто совершил поджог, обещая
много золота тому, кто признается. И поджигатель
пришел и похвастался своим делом. Разгневанный
полководец приказал отдать ему золото: расплавлен¬
ный металл влить виновнику в глотку.
Великие трудности испытал Жижка при осаде
замка Влчинец, которым он хотел овладеть, когда шел
к горе Осташу за Полицей, что над Метуей,—туда, где
силезцы так жестоко мучили и избивали полицких
гуситов.
246
Замок Влчинец стоял среди лесов на высоком мысу
у слияния Метуи и Ждярского ручья. Стены его были
неприступны. Кроме того, охраняла замок какая-то
волшебная сила, ибо ядра не оставляли на его стенах
даже царапин. Гуситы целились метко, пушки их
неустанно гремели весь день, а нередко и ночь, так что
все леса вокруг гудели как от раскатов грома,— но
все напрасно. Ядра отскакивали от бастионов,
стен и башен, словно горох. Пришлось прекратить
огонь.
Когда пушки замолкли, воины услышали звуки
музыки, доносившиеся из замка; кто-то играл на
247
скрипке. IL тут все увидели, что это тот самый
музыкант, который еще до обстрела играл, стоя у окна
башни. Приказал Жижка лучшему стрелку пустить в
скрипача стрелу. Стрелок натянул тетиву и спу¬
стил— и скрипач исчез. С ним вместе замолкли и
звуки. Тогда велел Жижка стрелять по замку разом из
всех пушек; лишь только первые ядра ударили' в
стены, как посыпались пыль, камни, и вскоре откры¬
лась в стене широкая брешь. Еще не зашло солнце,
а во взятом Влчинце уже раздавались победные крики
братьев.
Разрушили братья Влчиыец и зажгли; целую ночь
полыхало красное пламя, озаряя окрестные леса и
холмы. Замок сгорел дотла, сгорел и скрипач, кото¬
рый своим волшебным искусством защищал его.
Остались от Влчинца лишь развалины, да и те
размывают дожди, они все больше и больше исчезают
под корнями деревьев. Сейчас эти развалины едва
видны. И там, где некогда звучала волшебная скрипка
и гремели Жижкины пушки, шумит дремучий лес.
* * *
Так брат Жижка в походном строю прошел по всей
земле Чешской, побеждая врагов своих и союзников
короля Сигизмунда. Сдавались ему многие города, и
многие замки он захватил. В 1421 году осадил он замок
Раби в Пльзеньском крае. Этот замок Жижка уже один
раз взял приступом, но не остался в нем. И вот, когда
он вел людей своих в наступление на тот замок, а враги
стреляли по ним с бастионов, стрела впилась в
единственный его зрячий глаз. Земан Сезема Коцов-
ский был, говорят, тем стрелком, чья стрела ранила
прославленного вождя. Толкуют также, что Жижке
при той осаде попала в глаз щепка от груши, расколо¬
той неприятельским ядром.
Рана была настолько тяжела, что Жижка едва жив
остался. Приказал он отвезти себя в Прагу на лечение;
с ним туда поехал ученый муж Матей Лоуда из
Хлумчан, таборский гетман, который, как говорят,
положил в Праге Жижку в своем доме. Дом тот стоял
в Старом Месте и назывался «У черного барашка».
248
Лекари вытащили у Жижки из глаза стрелу, но
света божьего ему не вернули. Л стал он слеп на оба
глаза.
На воротах замка, где это несчастье постигло
Жижку, нарисовали позднее картину: слева изобра¬
жен Жижка в доспехах, верхом на коне, в руке у него
булава— он ведет войско на приступ; направо нарисо¬
вана башня с воротами, а на той башне виден
Коцовский, спускающий стрелу с тетивы. Под карти¬
ной написаны слова, которыми, по преданию, обме¬
нялся он с Жижкой:
— Ты ли это, брат Жижка?
— Я.
— Береги же свое лицо!
С той поры не мог уже Жижка верхом на коне
водить людей в бой. Но управлял боем он так же
искусно, как и прежде. Сидя на высокой повозке под
большим знаменем с изображением чаши, Жижка
приказывал возить себя вслед за войском. Люди, что
при hqm находились, в особенности милые его сердцу и
верные братья—подгетманы пан Викторин из Подеб-
рад, Ян Бдинка и Кулеш из Беловиц, описывали ему
всю местность, говорили, где скалы, где горы, где лес и
луга, где долины, равнины либо холмы. Все это
Жижка узнавал еще до битвы, а во время битвы ему
рассказывали, как она идет, как ведет себя непри¬
ятель.
Жижка выслушивал, давал команду и одержи¬
вал победу за победой. И в Чехии и в Моравии
побеждал он союзников венгерского короля. Однажды
выступил он в поход против короля Сигизмунда, было
это в 1423 году осенью, в начале месяца октября.
Собрав четыре ряда повозок и пушек столько,
сколько мог, пересек Жижка границы земель Чеш¬
ской короны и через горы направился в Венгрию.
И опустошал он земли, где проходил, отплачивая
венгерским панам и их королю за всю жестокость и
насилие, совершенные ими в Чехии, особенно в 1420
году, когда не щадили они ни женщин, ни малых
детей.
Разорив селения Верхней Венгрии, спустился
Жижка с гор, вниз, прямо к Дунаю, в край, лежащий
между Комарном и Эстергомом.
249
Повсюду, где только появлялся: Жкжка, бежали от
него люди и угоняли скот, И потому случалось, не
хватало у Жижхи продовольствия и неоткуда было
взять мяса. Как-то занял он одно селение, лежащее по
течению Дуная выше Эстергома. Кругом было пу¬
стынно. Жители покинули это селение: ни одного
человека в нем не оказалось. Настигнуть беглецов
было уже невозможно. Уплыли они на лодках и
плотах на остров посреди Дуная. Туда же перегнали
они и весь свой скот, оставив в хлевах лишь немногих
телят и поросят, которые не могли переправиться
по воде на остров.
В радости, что удалось спасти от чехов скот, венгры
принялись кричать, выдав тем свое убежище. Они
улюлюкали, насмешливо кивали чехам и звали их к
себе—родите, мол, к нам, тут скота довольно! Знали
они хорошо, что у гуситов нет ни лодок, ни плотов.
Но Жижке плоты не потребовались. Он перехитрил
венгров. Повелел он братьям взять телят и поросят,
что нашлись в селении, притащить их в сумерки
к берегу, к самой воде, и колотить их так, чтобы теля¬
та мычали, а поросята визжали погромче.
И раздался над Дунаем разноголосый хор — мы¬
чанье, рев, визг, что в ушах звенело. Звуки те
понеслись к острову и подействовали прежде всего на
тех коров и евршей, у которых осталось на берегу
потомство. Движимые инстинктом, животные вскочи¬
ли все разом и, как бешеные, кинулись в воду. Тщетно
венгры кричали, ругались, тщетно гнали скотину
обратно. Ничего не вышло у венгров и потом, как ни
грозились, как ни бранились они: весь скот последо¬
вал примеру первых коров и свиней, плывущих к
противоположному берегу. Вся река была запружена
скотом, и повсюду, в воде и на берегу, раздавались
мычанье, блеянье, рев и хрюканье. Вскоре все звуки
заглушил веселый крик Жижкиных людей, гнавших в
лагерь к пылающим кострам мокрую и лоснящуюся
скотину, доставшуюся им с такой легкостью.
До сих пор венгры слабо сопротивлялись Жижке и
нигде серьезно не препятствовали его продвижению.
Они хотели хитростью заманить Жижку в глубь
страны, где можно было бы окружить его превосходя-
250
щими сил а мх к уничтожить. Но Жижка разгадал их
замысел и, решив, что опасно пускаться в дальнейший
путь, повернул свои повозки х Моравской земле.
Но тут пришлось ему нелегко. За ним погналось
большое венгерское войско, состоявшее из одной
конницы и хорошо вооруженное пушками. Враги
надвигались со всех сторон и старались, где только
возможно, нападать на таборитов во время их Стоянок.
Много вреда причиняли им венгры и на переправах
через реки. Но слепой вождь своей находчивостью
разрушал все их козни, всюду отбивался от них и
благополучно вернулся в Моравию.
Этот венгерский поход был одним из самых слав¬
ных военных подвигов Жижки, когда-либо совершен¬
ных им, ибо с тех пор как стал Жижка воевать,
венгерская кампания была самой тяжелой. «Но гос¬
подь бог помог ему уйти из Венгрии».
Когда Жижка, пройдя Моравию, возвратился
в Чехию и через Литомышль пришел за Высокое
Мыто, приказал он войску остановиться. Было около
полудня. Приближался час отдыха и обеда. Жижка и
сам был утомлен. Желая услужить своему любимому
вождю, братья приготовили ему местечко, где бы мог
он удобно отдохнуть и подкрепиться.
Каждый воин набрал в свой шлем глины и опорож¬
нил его на выбранном месте. Так сделали они несколь¬
ко раз. Сотни и сотни шлемов глины высыпали воины,
и вскоре поднялся тут небольшой холм. Выровняв его
верх, привели туда Жижку и посадили его за трапезу.
После обеда потянулось войско дальше. Но холм тот
не раскидали, остался он, сохранился и поныне;
и окрестные жители называют его «Жижкин стол».
* # *
Когда шел Жижка с войском в Моравию, осадил он
по пути город и замок Пршибислав. Тут, в лагере,
занемог он моровой язвой. Долго мучиться ему не
пришлось.
Чувствуя, что уже больше не встанет, завещал он
своим любимым верным чехам, особливо же пану
Викторину из Подебрад, сыну которого, Иржику, был
251
он, говорят, кумом, Куншу из Беловиц и Яну Бдинке,
чтобы всегда стояли они за правду божью.
В те скорбные минуты находился тгри Жижке Ян
Лаудат, его писарь, и Михал из Жите ниц, на руках у
него Жижка и умер. Было то в среду, накануне дня
святого Гавла. Старая молва свидетельствует, что
умер Жижка под грушей, иные, одйако, говорят, что
под дубом, ибо под дубом родился.
И сжались все сердца от великого горя. Бородатые,
закаленные, доблестные мужи проливали горькие
слезы, и с тех пор люди Жижки стали называть себя
сиротами, уподобляясь детям, потерявшим отца.
Тело зождя было погребено в костеле Святого Духа
в Градце над Лабой. Позднее перевезли останки его
оттуда в Чаславу и похоронили в приходском костеле
Петра и Павла. Могила его была у одной из костель¬
ных колонн, у бокового алтаря.
Напротив этой могилы висело блюдо, вытесанное
из камня. О том блюде рассказывают, что на нем
Жижка обедал, а иные уверяют, что на нем носил
Жижкин священник святые дары для причастия под
обоими видами.
Так ушел из мира брат Ян Жижка «Чашник»,
победитель у Судомержи, Вожиц, на Жижкове, у
Кутной Горы и Гавличкова Брода, на Горе святого
Готарда близ Горжиц, у Малешова и в других местах,
творец 1уситской военной науки, которому покорилось
много городов и замков и который сам ни разу не
потерпел поражения, так как сражался «не только за
истинный закон божий, но и за великое дело освобож¬
дения чешского языка и славянского».
Когда умер Жижка, жители Градца заказали себе
знамя с его изображением: Жижку верхом на белом
коне, в рыцарских доспехах, с булавой в руке — как он
всегда ездил. «И когда жители Градца бились под этим
знаменем, никогда не терпели они поражения».
# * *
Ни один из мужей, прославленных в чешской
истории, не запечатлелся так глубоко и живо в памяти
народа, как герой из Троцнова. Место, где он умер,
252
тоже сохранилось в народной памяти. «Жлжжно
поле» называли и называют его. Долго оставляли это
поле нераспаханным. В более поздние времена те, кто
всячески чернил память о славном герое, задумали
распахать поле. Попробовали было, распахали кло¬
чок, но дальше ничего не вышло: вол, запряженный
в плуг, упал и издох.
Так и осталось «Жижкино поле» целиной. Потом
вырос на нем сиреневый куст. Рос он, разрастался,
ширился, и, наконец, хозяин поля решил его уничто¬
жить. Но только начал копать работник землю, как
мотыга выскользнула у него из рук и ушибла ему ногу.
Взялись за топор. Но при первом же взмахе соскочил
топор с топорища и ранил того, кто поднял руку на
сиреневый куст. А куст так и остался.
Не забыто и то место под дубом, близ Троцновской
усадьбы, где Жижка родился. Тот дуб простоял века и
народ чтил его и берег.
Позднее, после Белогорской битвы, пытались
Жижку представить народу как жестокого и крово¬
жадного дикаря. Но крепко засело в памяти народной,
что был Жижка непобедимый воин, силы сверхчело¬
веческой. Источник той силы стали искать на том
месте, где он родился, в самом Жижкином дубе.
Ходили туда за силой, отрезали ветвь за ветвью,
откалывали от ствола щепу за щепой и делали из них
рукоятки к топорам и молоткам. Люди верили, что
удар такого топора будет сильнее и крепче, а сам топор
дольше служить будет. Когда дуб засох и остался от
него лишь сухой ствол, приходили сюда кузнецы и
крестьяне и вколачивали в него гвозди. Были они
убеждены, что у них от этого прибавится силы и
храбрости. Но одновременно уничтожали они и оста¬
ток ствола, унося куски дерева на рукоятки к своим
инструментам. Так медленно погибал могучий дуб,
пока не остался от него один пень. А когда и тот
истлел, приходили сюда люди за щепками, чтобы
закрепить и забить ими рукоятки в топорах и молот¬
ках. Теперь от дуба и следа не осталось.
Все сооружения, особенно монастыри и замки,
разрушенные у нас во время войны, главным образом
в Тридцатилетнюю войну, были разрушены силою Яна
253
Жижки. Так верил когда-то народ, а многие люди
верит и сейчас. И каждый уцелевший хотя бы с
незапамятных времен вал тоже относят к Жижкиной
поре.
Так о старых валах в окрестности Лужи рассказы¬
вают, что были они насыпаны Жижкой. Если ты
посетишь огромные насыпи у Копидльна и спросишь
тамошних жителей, что они знают о тех древних
насыпях, то услышишь: «Это старочешские укрепле¬
ния тех лет, когда Жижка воевал».
И места, где останавливался он во время походов,
и где отдыхал, и откуда начинал наступления,—
все помнил народ и память о них передавал из
поколения в поколение.
У Рихмбурга есть пруд «Спалинец». Потому, гово¬
рят, он так называется, что в тех местах приказал
Жижка спалить монахов, взятых в плен в Подлажиц-
ком монастыре. В самом Рихмбурге есть «Жижкина
скала» — та самая крутая скала, что высится прямо
против замка и отделена от него лишь узким ущельем.
Жижка приказал, говорят, в середине той скалы
сделать углубление, поставить пушки и оттуда палить
по замку, в стене которого до сих пор сохранились два
каменных ядра от гуситских пушек. Далеко-далеко от
тех мест, на северо-западе нашего королевства, у
Блыпан, есть пригорок, и поныне называемый «Жиж-
кин», ибо, говорят, когда-то троцновский вождь стоял
тут лагерем. А за границами нынешней Чехии, в
графстве Кладском, в те времена принадлежащем
Чехии, близ дороги из города Радка к Вамбержицам,
есть на опушке леса скала, а на скале камень,
похожий на человеческую голову—в шлеме, с повяз¬
кой на глазу. Скалу ту называют доныне «Жижкиной
головой» не только чехи, но и немцы, живущие в тех
местах.
В Находе тоже есть «Жижкин стол». Это большой
круглый камень на песчаниковой подставке, лежащий
под белой крепостной башней на замковом холме.
Когда-то рядом с этим столом стояла каменная ска¬
мейка. Сейчас перенесли ее несколько ниже. За тем
столом, говорят, Жижка ел, когда через Кладский
край возвращался из Моравии. Находского замка он
не тронул. Лишь посмотрел на него и сказал, что, мол,
с этим осиным гнездом не стоит связываться.
254
Есть еще один «Жижкин стол» —в Градецхом крае.
Близ Вше стар, Роснхц и Проблюзи, у Кралова Градца
чернеет лес, называемый Бор. В тех местах имеется
небольшой холм Гомоле. Вершина его, заросшая-
травой, называется «Жижкин стол». На всех четырех
его углах стоит по липе, а посредине растет рябина.
Тут остановился Жижка, когда двигался от Кутных
Гор к Кралову Градцу. Войско расположилось вокруг
холма, а на самом высоком его месте поставили вождю
стол. Был, говорят, тот стол золотой, а посуда серебря¬
ная. Пока обедал Жижка, за тем столом окружавшие
его воины пели песни. После обеда стол и дорогую
посуду, по приказу вождя, закопали в землю и пошли
дальше к Градцу.
Золотой стол и серебряная посуда лежат в тех
местах и поныне. Никому до сих пор не удалось
отыскать их.
Зато «Жижкины подковы» выкапывают в большом
количестве. Каждую старую подкову, найденную глу¬
боко в земле, считают уцелевшей с Жижкиных вре¬
мен. Узнают такие подковы по дыркам. Дырки в
«Жижкиных подковах» круглые.
Наряду с Жижкиными столами, валами, скалами
есть и Жижкины деревья. Чаще всего это липы, в тени
которых утомленный военачальник усаживался и
отдыхал в приятной прохладе; такова, например,
старая липа в Крчине и в других местах.
Сбылось написанное о Яне Жижке старым летопис¬
цем:
«Слава о нем долетит до многих стран и дальних
краев мира и будет длиться отныне и до века».
КУТНОГОРСКИЕ РУДОКОПЫ
При Жижке город Кутная Гора перешел в управ¬
ление к чехам. Говорят, именно тогда чекани¬
лись там, в Итальянском дворе, монеты с
чешским львом и надписью «Грош чешского народа»
на одной стороне и с продолжением надписи—«сра¬
жающегося во славу божью» и изображением даро¬
хранительницы и чаши — на другой.
Так вновь исполнилось Либушино пророчество о
Кутной Горе: «...металл иссякнет трижды в той горе
треглавой. Вновь объявится он трижды, будет вашей
славой». Впервые возвеличилась Кутная Гора . во
времена блаженной памяти Иржи, а во второй
раз — при Владиславе П Ягеллоне. Не одна новая жила
была открыта тогда, не одна новая шахта сооружена;
много шахт углубили, много штолен прорубили в
скалах. Разрасталась община рудокопов, все шахты
были ими полны. Из многочисленных помещений, где
256
они дожидались смены, доносилось их набожное
пение.
Процветание рудников сказалось и на городе. Кут-
ная Гора усиливалась и богатела. Хорошо шли дела в
шахтах, развивались ремесла. Деньги текли рекой!
Город застраивался новыми домами, и именно в эту
пору создал здесь Матей Рейсек свое славное творе¬
ние— храм святой Барбары. В городе оседали земаны,
чужеземцы, в великом множестве приезжали сюда
купцы; людно и шумно было на улицах, площадях и в
особенности—на Итальянском дворе, где размеща¬
лись главный правитель монетного двора Чешского
королевства, владельцы рудников и виноградников,
рудничные писари и разные чиновники, где была
канцелярия королевского казначея и куда временами
наезжал сам король.
Под канцеляриями и роскошными королевскими
покоями были обширные подвалы, где хранился
драгоценный металл и находились мастерские монет¬
чиков и чеканщиков; там плавили в печах серебро и,
отлив его в бруски, чеканили из них блестящие
чешские гроши.
Расцвела Кутная Гора и стала первым городом в
стране после Праги. И вот, во время правления
Владислава П Ягеллона, вспомнили кутногорцы о
преданных своей вере чехах, которые за то, что
принимали причастие под обоими видами, были неког¬
да жестоко замучены и брошены немцами, владевши¬
ми в то время городом, в глубокие шахты. Многие из
них были живыми. Со дна этих шахт, главным
образом той старой шахты, что за Коуржимскими
воротами, извлекли кутногорцы останки мучеников,
чтобы предать их достойному погребению. И обнару¬
жилось чудо из чудес: одно из растерзанных тел
издавало, говорят, сладостный аромат, подобный
благоуханию мирры.
Волнение и смятение распространились по городу.
Все говорили в один голос, что если тело, покоившееся
столько лет в глубокой шахте, благоухает, то это знак
божьей милости; наверное, это останки коуржимского
священника Яна Ходека, замученного вместе со сво¬
ими тремя собратьями и брошенного сюда, как были
брошены сотни других чехов.
9. А. Ирасек
257
Произошло это удивительное со&ытие в 1492 году; и
не успело улечься вызванное сред к верующих волне¬
ние, как новое беспокойство охватило город. Буря
разразилась над Кутной Горой, и пришла та буря из
глубины шахт, где кипело недовольство и где бедный
люд добывал тяжелым трудом все блага жизни для
богатых и сильных. Недра земли давали столько руды,
нто королевская казна могла бы иметь серебра види¬
мо-невидимо, а рудокопы—хороший заработок. Но
жадность горстки людей не только довела до нищеты
рудокопов, она коснулась и королевской казны. Хозя¬
ева гор и их чиновники посылали не все добытое
серебро в Прагу, а у рудокопов утаивали львиную
долю заработка.
Глубоко под землей, в глухой, темной штольне,
освещенной красноватым светом коптящей лампочки,
усердно и неутомимо работал рудокоп в горняцкой
одежде, отбивая кайлом и киркой куски драгоценной
руды. Раньше он выполнял эту тяжелую работу
спокойно и без остановки. Ничто его особенно не
заботило; разве только иногда, находясь в одиночестве
среди тьмы, озаренной тусклым мигающим светом,
невольно останавливал рудокоп свою работу и, прило¬
жив ухо к земле, прислушивался, стараясь уловить
средь мертвой тишины незнакомый голос, протяжно и
печально трижды произносящий его имя; или пугливо
озирался он—не покажется ли из глубины темной
штольни гном с искрящимися глазками, в шахтерской
одежде, с лампочкой у пояса и киркой в руке. Тот гном
любил подшучивать над рудокопами, но он же и
наводил их на рудоносную жилу.
Теперь рудокопов заботило иное. Жестокая неспра¬
ведливость господ угнетала их. Все больше и больше
недоплачивали им владельцы шахт за их тяжелый,
изнурительный труд. Меньше половины прежнего
заработка получали они, хотя работали столько же.
На эти гроши прокормить семью было невозможно;
многие терпели крайнюю нужду.
Гнев закипал в сердцах рудокопов. Все роптали и
жаловались друг другу, и никто уже не скрывал своих
мыслей, что приходили ему за работой в шахте, не
258
скрывая своей решимости покончить с несправедли¬
востью; не может так больше оставаться, невозможно
терпеть, чтобы они все нищали, а хозяева гор и их
чиновники богатели. Думали горняки и о короле.
Знали они, сколько руды и металла добывается в
шахтах, сколько выплавляется чистого серебра,—
а много ли его чиновники посылают в Прагу!
Пытались было рудокопы добиться облегчения
своей участи, но ни владельцы рудников, ни чиновни¬
ки, ни староста горняцкого поселка и слушать не
захотели. Наоборот, стали их притеснять еще сильнее.
А когда сходились рудокопы, чтобы потолковать о
своих горестях, разгонял их бургомистр с помощью
надсмотрщиков или наемных солдат с Итальянского
двора. Собрались раз рудокопы тайно, подумали,
поговорили и решили послать ходоков к королю,
который находился в то время в Венгрии, в Будинском
замке.
Со жгучим нетерпением и тревогой ждали рудоко¬
пы возвращения своих посланцев и надеялись, что
король, как только услышит их жалобу, повелит
тотчас же все расследовать и, узнав правду, учинит
правосудие.
Посланцы как тайно ночью уехали из города, так
тайно и вернулись. Было это вечером первого числа
июня месяца года 1496.
Площадь перед Итальянским двором быстро на¬
полнилась народом. Все рудокопы, не занятые в
шахтах, и множество женщин сбежались сюда. Мно¬
гие тешили себя мыслью, что посланцы привезли
такие новости, что, услышав их, паны из Итальянско¬
го двора сразу присмиреют.
Паны, однако, не присмирели, но и рудокопы не
успокоились и не испугались, хотя вести из Венгрии
были неутешительные. Ничем не помог им король, не
заступился за них и даже не выслушал горняцких
ходоков,— не допустили их к нему. Вот каковы были
вести из Венгрии; не таких ожидали рудокопы.
А ходоки рассказывали еще и о том, что паны успели
рудокопов очернить перед королем, и что они теперь
у короля в немилости; так передали им придворные
259
к посоветовали им поскорей убираться восвояси,
чтобы не лопасть ненароком в тюрьму.
Ходокам не дали договорить. Словно гром ударил
среди ясного неба. Крики гнева вырвались из всех уст.
Надежды рудокопов были обмануты. Сотни, тысячи
кулаков взметнулись вверх, угрожая Итальянскому
двору, тысячи голосов ругали и проклинали его
хозяев—палачей, лгунов и злодеев, умеющих только
обкрадывать простой люд и клеветать на него.
Когда же на зубчатой стене замка появился руд¬
ничный писарь, намереваясь что-то сказать, буря
негодования вспыхнула с такой силой, что он поспе¬
шил убраться подобру-поздорову.
Даже сам правитель монетного двора не мог ничего
поделать. В ответ на его приказ разойтись рудокопы
закричали, что пусть-де допустит он их к королю,
чтобы тот учинил правый суд, а не то они бросят
работу; пускай паны тогда сами добывают руду.
Повсюду в городе запирали окна и двери. Все бы¬
ли охвачены страхом. Никто не смыкал глаз в эту
ночь.
До утра шумели рудокопы; они собирались толпа¬
ми, вытаскивали из лачуг свои вещи, выводили жен
и детей, разыскивали и сзывали товарищей, которые
были еще на работе в шахтах.
Ни королевские чиновники, ни наемные солдаты не
могли разогнать рудокопов или помешать их сборам.
Не хватало вооруженных солдат, чтобы справиться
с тысячами взбунтовавшихся, разгневанных людей.
Бургомистр, паны с Итальянского двора и горожане,
опасаясь кровопролития и поджогов, даже радова¬
лись, что рудокопы уходят.
Едва забрезжил рассвет, хлынули рудокопы, по¬
добно бурному потоку, по кутногорским улицам. Шли
они под своим знаменем, с молотами и кирками в
руках, многие — с ружьями за плечами, шли прямо
к городским воротам. И все пели, да так громко, что
даже окна дрожали, гуситскую песню: «Истинные
христиане, твердо уповайте на тайную вечерю!» Пели
они эту песню, несмотря на то, что королевским
указом петь ее было запрещено под страхом смерти.
Более шести тысяч рудокопов вышли из города и
потянулись вверх по дороге на холм Шпицберг, что
260
высится между Малином и Каньком. Здесь они распо¬
ложились лагерем и но совету старшин окопались
и насыпали вал.
Тихо стало в Кутной Горе, но тишина там никого не
радовала. Паны боялись рудокопов, боялись понести
большие убытки, оставшись без рабочих рук. На
Итальянском дворе все были раздражены дерзостью
рудокопов и старались придумать, как бы их прину¬
дить к покорности, заставить работать и наказать.
Строчили королевские чиновники и их подручные
бумагу за бумагой, припечатывали конверты печатя¬
ми, а гонцы на быстрых конях развозили их в разные
стороны.
* # *
Прошел день, другой, третий и еще день, а рудоко¬
пы все стояли в своем укрепленном лагере на холме и
ждали, не предложат ли им паны вернуться работать
на рудники, не пообещают ли прибавку. Никто, одна¬
ко, не шел; ни одна душа не показывалась на дорооге к
лагерю. Настал вечер пятого дня. На валу, вокруг
лагеря, стояла стража, вооруженные молодые рудоко¬
пы зорко охраняли покой своих товарищей.
Тревожен был сон рудокопов, а старшины почти не
смыкали глаз. Подозревали они, что в Кутной Горе
паны замышляют что-то недоброе, и боялись, что не
продержаться им долго на этом холме: запасы пищи
приходили к концу. Заснули рудокопы поздно. Но
долго спать им не пришлось. Перед самым рассветом
разбудил их окрик. Дозорные, заметив приближение
большого отряда, кричали с вала: «Вставай!» Взоб¬
равшись на вал, старшины увидели в утреннем тумане
темную массу пеших и конных солдат. Отряд двигался
к лагерю с севера, от города Колина.
Вдруг с другого конца вала раздались крики: новый
отряд подходил к лагерю сбоку, от Чаславы. А вслед за
тем все увидели, как из города, из Кутной Горы,
выступил многочисленный отряд и двинулся к лагерю,
обходя его сзади. Слышались звуки барабанного боя
и военной трубы; над кутногорским отрядом и над
отрядами других городов развевались знамена.
261
Всем стало ясно, что войска идут к лагерю рудоко¬
пов, чтобы окружить его со всех сторон и зажать в
кольцо. Получили чаславские и колинские горожане
из Кутной Горы грозные вести, будто рудокопы гото¬
вятся к бунту и хотят уничтожить шахты и копи.
Еще равнялись и строились передовые шеренги,
как вдруг показался новый большой вооруженный
отряд, прибывший из Подебрад; в нем было много
всадников. Когда войска остановились у подножия
холма, занялся день, и рудокопы увидели, что ведет
этот отряд гетман Подебрадского королевского замка
Онек Каменицкий из Топиц.
Высокий холм, на котором укрепились рудокопы,
был окружен со всех сторон, склоны его заполнили
войска неприятеля. Свыше четырех тысяч вооружен¬
ных солдат сошлось и съехалось сюда. Стоя наверху,
за валом, группами, как приказали старшины, рудо¬
копы с оружием и молотами в руках ожидали нападе¬
ния врага. Все решили, что первыми боя не начнут, но
пощады просить и сдаваться не будут.
Но тут некоторым пришло в голову, что не худо бы
переговорить с неприятелем, но не с кутногорскими
панами, а с подебрадским гетманом; он, мол, правая
рука короля и действует по его воле. Онек Камениц¬
кий, наверно, и не ведает, что сталось в Кутной Горе,
почему пришли сюда, на холм, рудокопы. Если ему все
объяснить, так он, пожалуй, возьмет их сторону и
поможет дойти до самого короля либо доложит ему об
их жалобе.
И вот сверкающий оружием подебрадский гетман
отделился от своего отряда и направился один прямо к
горняцкому лагерю. И вышли к нему навстречу за вал
все горняки, и один из них, седобородый Опат, что
всегда говорил от лица товарищей, объяснил Онеку,
что не желают они кровопролития, а лишь отстаивают
свои права и просят о том, чтобы выслушал их его
милость король.
— Если это так,— сказал гетман,—идемте со мной
в Подебрады. Я добьюсь у его королевской милости
всего, чего вы желаете.
— Мы с радостью бы пошли,—ответил Опат,—
да боимся за свои головы.
262
— Пойдемте со мной, и, верьте моему слову, никто
вас не обидит.
Старшины положились на его рыцарское слово
и решили идти. Сообщив товарищам о переговорах
с гетманом и простившись со своими семьями, они
тронулись в путь. Пошел Опат с братом своим Викто-
рином, пошли братья Шимон и Пруша, Духек, Чер¬
ный, Кужель, Голый Жельв, Ондржей Немец, Витт
Крхнявый, Лана из Глоушки, Младек и Клад. Все
остальные со своими семьями двинулись обратно в
Кутную Гору, чтобы там ожидать, пока король, как им
было обещано, разберет их жалобу.
А тем временем старшины товарищества шли
с Онеком Каменицким и его людьми в Подебрады. Не
один раз оглянулись они в сторону Кутной Горы;
невесело смотрели они вперед. Сомнения мучили
рудокопов, не было у них полной уверенности в успехе
и чувствовали они себя в панской власти.
Но все же старались верить они, что сдержит
рыцарь данное слово.
В Подебрадском замке гетман поместил их в
людскую и приказал хорошо поить и кормить. Могли
они свободно гулять по двору, но из замка в город уйти
не смели, да и не могли. Подъемный мост был целый
день, поднят.
На третий день призвал Онек рудокопов на корот¬
кий допрос и обещал тотчас же послать с письмом
двух гонцов к королю. А пока пусть наберутся терпе¬
ния; лишь только придет ответ от короля, и, бог даст,
хороший, он их известит.
А донесение между тем давно было послано, но,
подкупленный кутногорскими панами, отправил Онек
Каменицкий письмо, во всем сходное с жалобой,
поданной королю чиновниками Итальянского двора.
Писал в нем гетман, что рудокопы — опасные бунтов¬
щики и могут Кутную Гору, эту сокровищницу его
королевской милости и всего Чешского королевства,
разорить и разрушить. Прежде чем воротились гонцы,
Онек сам успел съездить в Кутную Гору; все рассказал
он кутно горским панам в благодарность за обещанную
награду: как написал он донос и как по тому доносу
263
должны осудить рудокопов на казнь — пусть, мол,
паны готовят им смертные рубахи.
И приготовили паны, но прежде всего кучу серебра
для подебрадскоро гетмана, а затем тайно тринадцать
смертных рубах из белого полотна для старшин
горняцкого товарищества.
Только вернулся Онек из Кутной Горы в Подебра-
ды, как прискакали гонцы из Венгрии. Приехали они
поздним вечером, и рудокопы о том ничего не узнали.
На следующий день вызвал к себе гетман Голого,
Ондржея Немца и Витта Крхнявого. Приказал он им
идти в Кршивоклат. Там, мол, напали на руду и хотели
бы знать, какова она; нужно, чтобы посмотрели ее
люди, знающие толк в руде и драгоценных каменьях.
Поверили горняки лживым словам и отправились
в путь, простившись с друзьями до скорой, как они
думали, и, даст бог, более счастливой встречи. Не
знали они, что никогда уж больше им не свидеться, что
их провожатый везет Уриево письмо управителю
Кршивоклатского замка, что должны они сложить
там свои головы, что уже приготовили для них в
повозке три смертные рубахи.
На третий день после того, как увезли троих
рудокопов, приказал Онек Каменицкий вызвать к себе
десять оставшихся, не ведавших до той минуты, что
уже привезли гонцы из Венгрии королевский указ.
Было то ранним утром, в пятницу, на второй день
после дня святого Вавржинца. Удивились старшины
товарищества, почему вызвал их Онек в такую рань.
«Верно, гонцы возвратились» —так утешали они
себя.
Но не в канцелярию гетмана повели их, а на
широкий двор, и поставили перед балконом, выся¬
щимся на трех столбах прямо под окнами канцеля¬
рии. Вокруг двора, где еще лежали утренние тени, у
стен башен, крыши которых уже позолотили первые
лучи августовского утра, встали вооруженные солда¬
ты с копьями в руках. Много их было.
Старшины испуганно озирались, недоумевали, что
все это значит. Недолго пришлось им ждать. Из
канцелярии на балкон поднялся Онек Каменицкий из
Топиц, в черной бархатной шляпе с черным пером и
264
золотым шнуром, в черном кафтане и в черных
штанах; за ним шел Ждярский, судья города Поде5-
рад, и чиновники замка.
Держа указ в руках, гетман строго сказал рудоко¬
пам, что его милость король соизволил объявить свою
волю: повелевает он, чтобы все, кто тут стоит, и те, что
посланы в Кршивоклат, подверглись, как бунтовщи¬
ки, смертной казни через отсечение головы.
Оцепенели рудокопы. И у старых, и у молодых
кровь застыла в жилах—не оттого, что испугались
они, а от вопиющей к небу несправедливости гетмана,
так коварно и подло поступившего с ними. Сначала
крикнул один, а за ним возмущенно закричали все,
что гетман—бесстыдный предатель, что потерял он
свою честь, нарушив данное слово.
Мрачный как туча, Онек молча кивнул головой;
солдаты схватили рудокопов и увели их обратно в
людскую, где уже ожидали палачи: Сохор из замка
и Колоух из города, оба со своими подручными.
Осужденных одели в белые смертные рубахи и приве¬
ли к ним двух священников, чтобы подготовить их в
последний путь.
Было девять часов утра, когда старшин, связан¬
ных по двое рука к руке, вывели из замка. Впереди
многочисленного вооруженного отряда ехал на коне
Онек Каменицкий, за ним шагал судья Ждярский со
своими помощниками.
Весть о том, что происходит в замке, разнеслась по
городу, и большая толпа собралась, чтобы следовать
за печальной процессией.
Все роптали на приговор, проклинали гетмана и
жалели несчастных кутыогорских рудокопов. В белых
рубахах, босые, шли осужденные рудокопы своим
скорбным путем; мутилось в глазах у них, и звон
похоронного колокола глухо отдавался в ушах.
Как в страшном сновидении двигались они. Роко¬
вой конец наступил так внезапно, так неожиданно.
О таком исходе никто из них и не помышлял.
До последней минуты уверял их Онек, что все кончит¬
ся хорошо.
Мало того, что с ними поступили несправедли¬
во,— теперь ведут их еще и на смерть! А дети, бедные
дети и жены! «Нет, это слишком жестоко! Не может
265
этого быть!—твердили рудокопы, возмущенные до.
глубины души.— Но эти путы, эти смертные рубахи и
похоронный звон... Нет, это все, верно, только для
устрашения. Хотят их паны наказать страхом смерти.
А как до места дойдут, объявит им гетман ми¬
лость»,— так думали они, раздувая в сердцах своих
последнюю искру надежды.
Уже миновали они неприступный Подебрадский
замок, лежащий в прилабской долине, перешли мост,
осталась позади деревня Клук. И вот пришли рудоко¬
пы на скорбное место посреди луга, между селеньями
Полабецким и Клуковским. Старая груша раскинула
над плахой свою пышную крону, а еще выше над нею
зеленел развесистый дуб. Могучие его ветви низко
склонялись, почти касаясь травы.
У того дуба остановилась процессия, и крикнул с
коня подебрадский гетман палачу Колоуху одно-един¬
ственное слово:
—: Начинай!
Слово это погасило последнюю искру надежды.
Поняли рудокопы, что не вернутся они обратно. Все,
все вокруг не устрашенье, а ужасная правда. Это был
их последний путь, тут остановятся они в последний
раз, а впереди — вечность.
Гнев потух; печаль и великая скорбь сжали сердца
рудокопов; покинув суету мирскую, мысли их вознес¬
лись к небесам. Только там есть справедливость...
И, подумав так, пали они на колени и начали молиться
от всего сердца:
— Боже, отче правый, ты один видишь и знаешь,
где правда и где ложь! Соверши великую милость,
пошли небесную росу, чтобы она омыла нашу невин¬
ную кровь!
Скорбно звучали их голоса в глубокой, печальной
тишине. Все в толпе были охвачены жалостью. А
палач Колоух, уже державший в руках обнаженный
меч, швырнул его под грушу и негодующе воскликнул:
— Не буду казнить!
Но палач Сохор, не смевший ослушаться гетмана,
своего господина, выступил вперед и совершил то, что
приказал ему немилосердный пан.
Первым опустил голову на плаху Шимон-старший.
Ветвь могучего дуба, как зеленый шатер, раскинулась
266
над ним. Сквозь просветы в листве сверкнул меч
палача. Кровь брызнула фонтаном и окропила ветвь
дуба; словно после ливня закапали с нее крупные
алые капли.
За Шнмоном сложил голову Пруша, младший его
брат, затем Черный, за ним Опат с братом—все
десять, один за другим. Когда последний пал на
окровавленную траву бездыханным, появилась вне¬
запно на безоблачном небе малая тучка. Стремительно
росла она, ширилась и превратилась в огромную
черную тучу, закрывшую весь небосвод. Словно гнев¬
ный глас божий загремел из темноты гром, вихрь
налетел на старый дуб, на грушу и начал ломать их
вершины. Ветви взметнулись и беспокойно зашумели.
Народ, стоявший вокруг плахи, вспомнил о молит¬
ве казненных рудокопов, что прозвучала недавно.
Каждый спешил в страхе домой, набожно крестясь
и повторяя:
— Божий суд! Божий суд! Бог услышал голос
безвинных!
А едва закопали тела рудокопов в приготовленную
для них глубокую яму, как полил дождь, дождь
страшный и небывалый. Лошадь гетмана, проходя
воротами замка, поскользнулась и упала вместе
с всадником.
Ливень шумел целый день, целую ночь, еще день
и ночь и так беспрестанно девять дней и девять ночей.
Пересохшие ручьи превратились в реки; потоки смы¬
ли посевы и повсюду в окрестностях Подебрад
и Кутной Горы образовали овраги.
В ту же пору совершена была казнь и в Кршиво-
клате. Но не все осужденные погибли. Один из трех
рудокопов, Витт Крхнявый, когда уже обезглавлены
были двое его товарищей, разорвал веревку, оглушил
палача ударом тяжелого камня, бежал в лес и тем
спасся.
* * *
Но не избегли кары те, кто так несправедливо
и жестоко поступил с рудокопами.
Король чешский Владислав, который был также
и королем венгерским, вернувшись из Венгрии в
268
Чехию, услышал от справедливых людей всю правду о
подебрадском суде. Приехав в Кутную Гору и остано¬
вившись в Итальянском дворе, вызвал он к себе
подебрадского гетмана Онека Каменицкого. Строго
допросил король и его, и рудничных чиновников. А
Витт Крхнявый, что спасся один-единственный из
всех тринадцати, был вызван на суд, чтобы свидетель¬
ствовать, как обходились паны с бедными рудокопа¬
ми. Онек Каменицкий из Топиц и многие чиновники
были вздернуты на дыбу, ибо они упорно отрицали
свою вину; королевский гетман не выдержал мучений
и умер под пытками. А всех остальных участников
злодейства постигла справедливая кара.
Добыча руды в Кутной Горе после жестокой казни
невинных рудокопов пошла на убыль и скоро почти
совсем прекратилась. А на том месте, где умерли
рудокопы, произошло небывалое чудо. На дубе, под
которым совершилась казнь, начали родиться с той
поры необычайные желуди: имели они форму горняц¬
кой шапки. Но росли они лишь на одной дубовой
ветви — на той, которую окропила кровь казненных и
которая с той поры каждый год покрывалась красны¬
ми листьями.
Случалось так, что в засуху не бывало на всем
могучем старом дубе ни одного желудя, но на этой
ветви желуди родились из года в год. Желуди, похожие
на горняцкую шапку, стали священными. Из ближних
и далеких сел и деревень приходили за ними и брали
их на память. Бывало и так, что оправляли желуди в
золото и серебро и носили как талисман на груди,
веря, что охраняют они от всяких наговоров и чар
и приносят счастье.
Такие же желуди появились еще только на дубе
у деревни Клук, мимо которого вели кутногорских
рудокопов на казнь. Старый дуб, что рос около плахи,
стоял невредимо рядом с маленьким костелом до
второй половины ХУШ столетия (до 1777 года), когда
грозный ураган вырвал его с корнем и повалил
наземь. Младший его брат у Клуцкой деревни срублен
был в 1842 году.
269
БЕЛАЯ ДАМА
Бежит день за днем, год за годом, и вот уже
близится смерть. Порой долго стоит она за
дверями и вдруг нежДанно-негаданно войдет, а
иногда предупреждает о своем появлении задолго до
того, как унести жизнь. Существовало и существует
поверье, что бывают знамения приближающейся
смерти, что нередко какие-то странные звуки предве¬
щают близкий конец.
Пророчат смерть крик совы, таинственный
стук—словно кто-то стегнул прутом по дверям или
окну—и многие другие знамения. Это знамения,
общие для всех. В некоторых же родах, говорят,
смерть давала знать особым образом, что настало
время кому-либо отойти в вечность.
Так, если суждено умереть кому-либо из Строетиц-
ких земанов, видят тогда белого воробья, если из
Пршиховских—слышат сразу звуки охотничьего ро¬
га, лай собак и ржание лошадей. Если в замке Раби
270
большой черный шкаф начинал вдруг ни с того ни с
сего сотрясаться и глухо гудеть, это значило: скоропо¬
стижно умер кто-то из Длоуговеских, Частоларов или
Хановских. Черниновым перед смертью слышался
странный звук, словно кто-то пересыпает песок или
гравий. Лобковицовы слышали звон колокольчиков,
а когда должен был умереть кто-нибудь из рода
Коловратов, запотевала в Рочовском костеле надгроб¬
ная плита, под которой покоился предок их, просла¬
вившийся при Карле IV.
А некоторым родам являлась Белая дама. Так было
у Бергов из Дубы, у панов из Липы, у Швамбергов,
в особенности же у панов из Градца и Роземберга.
Видели ее в Тельчи, в Бехиньском замке, в. Крумлове,
в Градецком замке и в Тршебонъском.
И где она появлялась, там ждали радостных или
печальных событий: или кто-то рождался, или уми¬
рал, или справляли веселую свадьбу. Те, кто видел
Белую даму, утверждали, что это величавая, стройная
женщина в белоснежных одеждах, с вдовьим покры¬
валом на голове. Когда роду грозила беда, надевала
она, говорят, черные перчатки.
Белая дама появлялась в разное время—иногда
днем, но чаще всего ночью
В Индржиховом Градце видели ее однажды в
полуденный час. Замелькало ее белое покрывало
высоко, в окне старой, пустой башни, куда не было
никакого доступа, потому что деревянная лестница,
что когда-то вела туда, давным-давно сгорела во
время большого пожара. Когда обитатели замка и
горожане заметили таинственное белоснежное веде¬
ние и стали на него со страхом указывать, оно не
пропало сразу. Белая дама постояла у окна, а потом
начала делаться меньше и меньше, словно опускаясь
вниз, в пустую башню, и, наконец, исчезла совсем.
По ночам являлась она также вся в белом,
в белоснежном покрывале; взор ее был серьезен, но не
суров. То медленно прохаживалась она по коридорам,
то быстрыми шагами, словно торопясь куда-то, обхо¬
дила комнаты со связкой ключей у пояса, отпирая и
замыкая двери одну за другой. Белая дама никого не
обижала. На приветствие случайного встречного, во
271
время этой таинственной прогулки, величаво отвечала
молчаливым кивком головы или ласковым словом.
И голос ее звучал, как шелест ветвей, как дуновение
тихого ветра.
О дружественных родах Золотой и Красной розы,
о панах из Градца и Роземберга, с которыми ггри
жизни связывали ее кровные узы, проявляла она
особую заботу и попечение.
В 1539 году родился в Крумловском замке у
розембергского пана Иошта, страдавшего тогда тяже¬
лой болезнью, самый младший сын—Петр Вок. Был
он последним в своем старинном роду. К мальчику
приставили няню и кормилицу, которые не спускали
с него глаз. Но, кроме них, была у него еще одна
заботливая и ласковая покровительница.
Появлялась она ночью, в тот час, когда затихал
величественно высящийся над Влтавой Крумловский
замок, когда вместе со всеми засыпали и няни. То
была Белая дама. Не шелохнуться в спальне Петричка
ставни, не скрипнут двери, а белое видение, появив¬
шись неизвестно откуда, уже стоит посреди комнаты.
И все вокруг сразу освещалось, словно луч месяца
проникал через закрытые ставни. Белая дама подхо¬
дила к колыбели, приоткрывала легкий балдахин и,
склонившись, долго глядела на последнего отпрыска
старинного розембергского рода. Сидящие неподалеку
кормилица с няней сладко дремали и не просыпались
при появлении таинственной посетительницы. И когда
мальчик начинал плакать, брала его Белая дама на
руки, улыбалась ему, целовала, ласкала, нянчила и
укачивала его до тех пор, пока он не утихал и не
засыпал тихим сном. Затем исчезала она, как исчезает
последний луч месяца.
Однажды няня проснулась. От страха она слова не
могла вымолвить. Дрожа всем телом, смотрела она на
таинственное видение, догадываясь, что это и есть та
самая Белая дама, о которой ей столько рассказывали.
Не в силах пошевельнуться, молча следила она, чтобы
не обидела ребенка новая няня. Как только Белая
дама исчезла, разбудила няня свою подружку и,
дрожа и запинаясь, рассказала о том, что видела, что
случилось. Бросились |Няня с кормилицей к колыбели.
273
Но все было в порядке. Разрумянившийся ребенок
крепко спал и проснулся лишь утром, здоровый
и бодрый. К весь день был Петричек резв и весел.
Со страхом ждали няни следующей ночи. Убаюкав
ребенка, уселись они, как и вчера, поближе к колыбе¬
ли и решили не смыкать глаз. Долго сидели они,
поглядывая то на двери, то на окна, пугаясь каждого
шороха. Вдруг, когда на башне замка пробило ровно
полночь, комната осветилась, и в бледном сиянии
появилась Белая дама.
Она направилась к колыбели, заглянула в нее,
взяла на руки заплакавшего было ребенка и стала его
качать и убаюкивать, пока он не заснул. Потом она
исчезла, как накануне, а оцепеневшие няни так и не
поняли, куда и как она скрылась. И показалось им
только, будто растаяла она где-то около стены. Здоро¬
венькое дитя спало райским сном.
Женщины перестали бояться и следующей ночи
ожидали спокойнее. Все произошло, как в минувшую
ночь. Появилась Белая дама, приласкала дитя и
исчезла. Няни вскоре уснули и уже не волновались
и не бодрствовали, как накануне, до самого утра.
Когда же потом Белая дама стала приходить каждую
ночь ухаживать за ребенком, привыкли они к ее
появлениям и спали спокойно. Доверяли они Белой
даме и не боялись ее.
Но случилось, что одна нянюшка заболела и на ее
место наняли новую. Ночью она не спала и, увидев
белое видение, так испугалась, что даже крикнуть не
могла. Утром новая няня поведала обо всем подругам.
Те успокоили ее, посоветовали молчать и спокойно
спать, ибо Белая дама и без нее укачает ребенка. Няня,
однако, с ними не согласилась и повторяла, что не
доверяет она этому духу. Как будет она отвечать перед
богом и перед своим господином, если с мальчиком
что-нибудь случится?
Наступила ночь, но няня не могла уснуть, со
страхом ожидая двенадцати часов и появления Белой
дамы. И вот Белая дама явилась. Как и всегда,
направилась она к колыбели и, лишь только мальчик
заплакал, вынула его, взяла на руки и стала укачи¬
вать.
274
Но словно наседка, охранлющая своих цыплят,
кинулась х Белой даме новая няня и стала вырывать у
нее дитя. Белая дама уступила. Неподвижно стоя,
печально н строго глядела она на смелую няню и,
наконец, промолвила:
— Знаешь ли ты, дерзкая, что делаешь? Я род¬
ственница этого ребенка и имею право о нем заботить¬
ся. Но больше вы меня здесь не увидите.
И тут няня заметила, как подошла Белая дама
к стене и сотворила крестное знамение. Стена раздви¬
нулась, и видение исчезло. От Белой дамы не осталось
и следа, сияние померкло, и мрак окутал комнату.
Придя в себя, няня с трудом отнесла мальчика
и уложила его в колыбель. Ноги ее подкашивались.
я* * *
С тех пор не видели Белой дамы ни новая няня, ни
ее подруги. Не приходила больше она побаюкать
господского сынка.
Когда мальчик вырос, рассказали ему о его таин¬
ственной покровительнице и о том, как чудесно исчез¬
ла она в двух шагах от его колыбели. Часто потом
заходила об этом речь. И вот однажды пришла пану
Петру Воку в голову мысль приказать проломить
стену в своей детской, в том месте, где, как говорили,
исчезла Белая дама. И как только взломали камен¬
щики часть стены, наткнулись они на большой клад.
Это было наследие предков.
Складывая в подвалы золото и драгоценности,
вспоминал с благодарностью пан Петр Вок Белую
даму, указавшую ему путь к богатству.
* * *
Сослужила службу Белая дама и последнему
отпрыску дружественного рода градецких панов —
пану Яхиму.
В 1604 году пан Яхим тяжело заболел; никто,
однако, не знал, что он близок к смерти.
Дело было зимой, в январе месяце. Однажды
ночью, когда на дворе дул такой сильный ветер, что
275
ставни дрожали, духовник пана Яхима внезапно прос¬
нулся. Ему показалось, что кто-то его зовет. Он
вскочил и лишь успел наскоро одеться, как открылись
двери и перед ним белым облаком в темноте предстала
Белая дама.
— Не медли и следуй за мной,—торжественно
промолвила она.
Священник хотел высечь огонь и зажечь свечу.
— Не заботься о свете,— молвила Белая дама,
достала фонарь, дохнула на его стекло, и вспыхнуло в
фонаре яркое пламя, озарившее все вокруг.
Освещая путь фонарем, Белая дама вышла из
комнаты и направилась быстрыми, торопливыми ша¬
гами по длинному коридору к часовне. Священник
следовал за ней.
Войдя в часовню, священник сильно изумился: в
алтаре горели свечи, словно во время мессы. Белая
дама сделала ему знак взять святые дары и Повела его
прямо к спальне пана Яхима. Перед дверью таин¬
ственный свет погас, и Белая дама исчезла. Священ¬
ник уже все понял. Быстро вошел он в комнату.
Сиделки, что должны были смотреть и ухаживать за
больным паном Яхимом, крепко спали, а он боролся со
смертью. И успел духовник причастить пана Яхима и
прочитать над ним отходную молитву.
я* * *
В Индржиховом Градце сохранилось и другое
предание о Белой даме — о раздаче «сладкой ка¬
ши»— пире бедняков.
Каждый год несколько дней подряд высокая свод¬
чатая кухня в Красной башне служила для бедных со
всего поместья. Во вторник и в среду, накануне
страстного четверга, и в самый страстной четверг
пылал там в огромном очаге большой огонь, на
котором на таганах стояли горшки и другая посуда, а
над ними висел изрядной величины котел с широким
дном. С утра до вечера варили в горшках что-нибудь,
чаще всего множество рыбы, и подбрасывали поленья
в огонь. Дым валил столбом и через пять отверстий
в своде поднимался в верхнее помещение, где была
276
коптильня. Оттуда он выходил наружу по особым
трубам, сделанным в форме чаши.
Утром в страстной четверг, между семью и. во¬
семью, начинали звонить в колокол на старой Круглой
башне, сзывая горожан, сельских старост, лесни¬
чих— всех, кто должен был помогать в раздаче еды
и следить за порядком. А между тем перед замком
и в городе уже толпились деревенские гости в кожу¬
хах, сукнях и грубых плащах. Народ все прибывал
и прибывал, все новые толпы стекались со всех
сторон. Обыкновенно набиралось тысячи четыре, ино¬
гда—пять и больше, но так как с годами жить
становилось тяжелее и нищета умножилась, особенно
после Тридцатилетней войны, число бедных достигало
девяти тысяч.
В толпе царило оживление, несся гул голосов, и эхо
их долетало до замка.
Многоголосый шум увеличивался, когда в девять
часов снова раздавался звон колокола, объявляя, что
все уже приготовлено, что каждый помощник занял
свое место. Затем били в колокол в третий раз. И тут,
словно прорвавший плотину бурный поток, толпа
устремлялась вперед.
Крик и шум раздавались повсюду; люди теснились
и рвались к замковым воротам. Но впускали на
первый двор только часть, тотчас замыкали все
ворота и у каждых ставили стражу.
Те, что попадали на первый двор, получали тут
булку, а в посуду, что приносили с собой, наливали им
пива. Затем их подводили к кухне и каждого наделяли
хлебом и куском вареного карпа. На последнем дворе
усаживали бедняков за стол. Подавали им жирный
суп, рыбью икру и молоки, мясо с кореньями, а на
последнее блюдо — сладкую кашу из пшеничной кру¬
пы, сваренную на меду и политую маковым маслом,
а к ней кружку теплого пива.
Когда первая партия насыщалась, выпускали ее из
замка через калитку, за которой хорошо присматри¬
вали, чтобы никто не прошел через нее обратно. В эту
минуту открывались опять ворота на первом дворе
277
и впускали в замок новую партию. Так повторялось,
пока все не были наделены и накормлены.
Говорят, что первый «пир бедняков» устроила
Белая дама, когда она еще не блуждала, как добрый
дух, по Гр ад едко му замку, а была владетельницей его
и хозяйкой, доброй и заботливой.
При ней старый замок был частично перестроен.
Белая дама, ходившая в поле присматривать за
жнецами, успевала также наблюдать и за перестрой¬
кой. Поторапливала она рабочий люд и обещала
угостить всех сладкой кашей, если они постарают¬
ся. Обещала Белая дама, что не только для них, но
и для их потомков учредит она на вечные времена
устройство таких пиров в память о старательных
предках.
Поздней осенью стройка была окончена, и Белая
дама устроила обещанный пир. Но когда множество
людей, которым не хватало места в замке, уселись
с полными мисками на улице, начал вдруг падать
снег—прямо в «сладкую кашу».
Вот почему Белая дама распорядилась, чтобы этот
пир впредь происходил в начале весны, в зеленый
четверг. Так это и делалось из года в год.
* * т
Давно уже не появлялась Белая дама. Тихо
в страстной четверг во дворах Индржихова Градца.
Но о «пире бедняков» нам здесь живо напоминает вы¬
сокая сводчатая кухня и ее широкое, разделенное ка¬
менным крестом окно, через которое много лет то¬
му назад выдавали всем бедным поместья «сладкую
кашу».
Есть здесь еще одно место, пробуждающее в нас
воспоминания о Белой даме: это нарядная часовня
пресвятой девы Марии, что стоит на третьем дворе,
близ покоев градецких панов. Ведут в нее тяжелые
двери, на стенах видна старинная роспись—русоволо¬
сая дева Мария с ангелом, пан и пани градецкого рода,
коленопреклоненные перед образом матери божьей,
ангелы, святые, а на синем своде и кое-где на сте-
278
нах— гербы градецких панов, кх жен и белесые
полоски с выцветшими старочешскими надписями.
Тут, в этой тихой часовне, перед алтарем, украшен¬
ным резьбой, преклоняла когда-то колени Белая дама.
Тут, как рассказывают, молилась она богу за весь свой
род, и любовь ее не угасла даже со смертью. Побужда¬
емая этой любовью, поднималась она из гроба, обхо¬
дила дозором замки своих потомков, заботилась об их
маленьких детях, пророчила своим потомкам неждан¬
ную радость или печаль и возвещала тот час, когда
суждено было им отойти к праотцам.
ЛУЖАЙКА РОЗ
В глуши, среди волнующихся нив, за которыми
темнеют сосновые перелески, спряталась не¬
большая лужайка, немногим больше двадцати
шагов в длину и пятнадцати в ширину. По краям ее
разрослись низкие кусты пышных красных роз. Они
особенные, необыкновенные. Нигде далеко вокруг не
найдется таких. На другой земле они не растут.
Пробовали их пересаживать — не принялись. Хотели
их истребить, выкорчевать — в том же году они зазеле¬
нели снова. Буйно раскинули они свои ветви и тянутся
к середине лужайки.
Это укромное место * освященное скорбью наших
благочестивых предков, зовется Лужайкой Роз. Лежит
оно на возвышенности, от которой до деревни Мора-
шице добрый час ходьбы по дороге, что идет на запад
от Литомышля.
Чудесный оттуда открывается вид на окрестности:
вдали высится Маковская башня, окруженная пере-
280
лесками, кое-где среди зелени белеют деревни. Но
особенно красив вид на восток — на возвышенности и
лесистые холмы у Чешской Тршебовы и на древний
Лит о мышлъский замок, прекрасный; по своей архи¬
тектуре.
Здесь четыреста лет тому назад, когда стоял еще
прежний замок, жили паны Костки из Поступиц,
верные защитники Чешских братьев. Близ этого за¬
мка был в городе дом, где братья собирались для
молитвы. Большая часть горожан принадлежала к
общине братьев.
Когда Фердинанд I, преодолев сопротивление
чешских сословий, отнял у пана Костки из Поступиц
Литомышльское поместье и замок, братья из города и
окрестностей должны были отправиться в изгнание.
Именно тогда был схвачен старшина общины
Чешских братьев Ян Аугуст. Переодетый крестьяни¬
ном, скрывался он в окрестностях Литомышля. Но
сам себя выдал: забыв о своем сельском обличье,
вытащил он, как рассказывают, из-за пазухи алый
шелковый фуляр, чтобы отереть пот со лба. Увидели
то люди королевского гетмана Шейноги, бывшего в ту
пору затравителем Литомышльского замка, схватили
Аугуста и отвели в Литомышль, откуда он был отвезен
вместе с писарем Билеком, своим братом, в замок
Кршивоклат.
Там томились они в словом заключении больше
четырнадцати лет.
Спустя многие годы, при короле Максимилиане,,
сыне Фердинанда, настали более вольные времена.
Братья воротились из изгнания и поселились опять
в Литомышле и его окрестностях.
Но недолго пользовались они свободой. В 1618 году
налетела и разразилась великая бзфя. Тяжелое горе
обрзаыилось на Чешскую землю, религиозные войны
следовали одна за другой, и после Белогорской битвы
наступили суровые времена. Кто не был католиком
или не отрекся от своей веры, был обречен на
изгнание. Та же участь постигла и Чешских братьев из
Литомышля и его округи. Но прежде, чем покинуть
отчизну, решили они тайно собраться и, совершив
общее богослужение — открыто молиться они уже не
281
смели:,— проститься вместе с родною землею. Для этой
встречи избрали: они лужайку в лесу за Морашицами.
Избегая опасности, сошлись они ночью, среди
безмолвных дремучих сосновых лесов, под звездным
сводом вечных небес; в последний раз на родной земле
принимали Чешские братья причастие под обоими
видами, в последний раз молились богу и пели набож¬
ные песнопения.
А потом простились, все вместе, с отчизной. Многие
из них взяли на память горсть родной земли и
целовали землю, орошая ее слезами.
И выросли на этой земле, политой слезами, алые
розы — свидетельство преданности и любви к вере
и родине.
В ту же ночь, когда было окончено богослужение,
закопали, говорят, Чешские братья на лужайке золо¬
тую чашу, из которой они причащались, и чаша та
и поныне лежит глубоко под землей.
Шли годы, и люди забыли о тех братьях, но место,
где прощались они с родною страной, осталось
в почете. Лужайка в то время была больше, а
окружающие ее леса — темнее и гуще. Теперь на месте
дремучих лесов зеленеют лишь перелески и широкие
поля; лужайку запахали со всех сторон, и остался от
нее лишь небольшой участок. Но и тот собрались
распахать и засеять, ибо повсюду вокруг уже прости¬
рались возделанные нивы. Среди них затерялась
лужайка и была у всех как бельмо на глазу. Пришла
и ее пора.
Но словно само провидение хранило то место.
Случилось тут подобное тому, что было на «Жижки-
ном поле» у Пршибиславы. Лишь только примутся
пахать лужайку—либо плуг поломается, либо конь
падет.
Наконец посеяли на ней лен. Вырос лен, созрел,
выдергали его, вымочили, высушили и уже начали
трепать, тут вспыхнул лен пламенем. От того пламени
загорелся сарай, где трепали лен, а за ним—вся
обширная усадьба того хозяина, что засеял лужайку
льном, и в том пожаре погибла его молодая дочь.
С той поры Лужайку Роз никто не отваживался
пахать.
282
В 1813 году проходили мимо русские, преследовав¬
шие Наполеона I. Они расспрашивали местных жите¬
лей о Лужайке Роз и, выслушав всю историю, спеши¬
лись, преклонили на лужайке колена и горячо моли¬
лись.
Есть старое пророчество о той лужайке: говорят,
настанет пора — и разразится на ней битва, и такая
грозная, что потечет кровь потоками.
А затем сойдутся на ней семь королей и договорят¬
ся о вечном мире. И произойдет все это тут, среди роз,
на том месте, где Чешские братья, ненавистники
войны и кровопролития,.прощались со своей родиной.
Цветут розы на лужайке, вокруг плавно волнуются
и шелестят колосьями нивы, мелькают бабочки. Тихо
и отрадно здесь... И невольно вспомнишь своих пред¬
ков, вспомнишь, какая печаль сжимала их сердца,
когда пришла горькая минута прощания с отчизной,
когда орошали они слезами родимую землю, и живее
поймешь трогательные строки песни чешских изгнан¬
ников:
Бог да благословит тебя, Чешская земля,
С тобою я с грустью прощаюсь.
И перед мысленным взором пройдет вереница
несчастных изгнанников; останавливаются они на
своем скорбном пути и со слезами на глазах оглядыва¬
ются назад, на благословенный, милый край, где «был
их дом — родина любимая».
СУД БОЖИЙ
Важнейшую дорогу, ведущую от Домажлиц, че¬
рез Шумавский дремучий лес, в Немецкую зем¬
лю, с незапамятных времен охраняли хо¬
ды— народ мужественный, закаленный и бесстраш¬
ный. Расположенные в долинах и по склонам гор
деревни их: Льгота, Поциновице, Кичов, Медаков,
Тлумачов, Страж, Уезд, Драженов, Постршеков, Хо¬
дов и поныне существующее местечко Кленч, некогда
находившееся на самом краю королевских погранич¬
ных лесов, тянулись полосой примерно на шесть миль
вдоль границы и стояли у важнейших троп и горных
перевалов.
Ходы, старочешская пограничная стража, ходи¬
ли вдоль рубежа и следили, чтобы соседи-немцы не
нарушали чешских границ, не рубили самовольно
чешский лес, не охотились в нем и не чинили самоуп¬
равства. Во время вражеских нападений защищали
они тропы и дороги: перекапывали их рвами, строили
284
на них бревенчатые укреплении, делали засеки и
принимали участие во всех стычках и схватках,
которые когда-либо происходили в тех краях.
Верным другом их был чекан, а в более поздние
времена — длинные и короткие ружья, надежными
помощниками — большие и сильные псы. Оружие они
носили всегда, даже в ту пору, когда остальным
жителям Чешского королевства носить оружие запре¬
щалось.
Когда чешский король проезжал через край ходов,
встречали они его в полном вооружении, под своим
знаменем: было оно белого цвета, с изображением
песьей головы. Поднеся своему королю, по старинно¬
му обычаю, бочонок меду, провожали его ходы, как
почетная стража, через горы на другую сторону
границы.
За свою трудную и нередко опасную службу поль¬
зовались ходы особыми правами и привилегиями.
Издавна были они свободны и, кроме своего короля, не
знали другого господина. Барщины и других крепо¬
стных повинностей не несли, лесами, которые они
охраняли, распоряжались свободно и беспрепятствен¬
но охотились в них.
В Домажлицах, в замке, был у них свой суд. Во
главе того суда стоял «ходский староста», назнача¬
емый королем. В Домажлицком замке хранили они и
свое знамя, печать и грамоты, пожалованные им
королями Яном Люксембургским, Карлом IV, Вацла¬
вом IV, Иржи Подебрадским и иными.
В последний раз несли ходы сторожевую службу
в роковом для Чехии 1620 году, когда заградили они
баварскую границу засеками в самых важных местах.
В последний раз перекликалась тогда в дремучих
Шумавских лесах ходская стража, в последний раз
развевалось над головами чешских пограничников
белое знамя с изображением песьей головы, обрам¬
ленное черной каймой.
Грянула Белогорская битва.
Всенародное бедствие докатилось и до горных
уединенных мест вольного Ходского края. На сороко¬
вой день после казней на Староместской площади
императорский наместник Карл фон Лихтенштейн
285
отдал ходов под власть барона Вольфа Вильгельма
Ламмингера фон Альбенрейта, императорского ко¬
миссара, который был одним из виновников страшной
трагедии 21 июня 1621 года.
Девять лет спустя ходы были проданы тому же
Ламмингеру в полное потомственное владение за
пятьдесят шесть тысяч золотых. Новый господин не
пожелал признать их вольностей и привилегии и стал
обращаться с ними как с людьми крепостными и
подневольными. Но храбрые ходы не покорились и не
захотели без борьбы поступиться своей свободой и
своими правами, унаследованными ими от своих от¬
цов. И повели они тяжбу с новым властелином,
отказываясь ему повиноваться. Долго длилось судеб¬
ное разбирательство. Тем временем Вольф Вильгельм
Ламмингер умер, и тяжба закончена была только при
сыне его Максимилиане, который ее выиграл.
Ходам был вручен приговор, гласящий, что прось¬
ба их раз и навсегда отклоняется, привилегии их уже
недействительны и предписывается им под страхом
суровой кары соблюдать perpetuum silentium1.
Это было в 1668 году.
Сильно поразило ходов решение суда, и на долгое
время наступила в их крае могильная тишина. Но
тишина та не была вечной. Не забыли ходы о своих
привилегиях и былой вольности и, как самый драго¬
ценный клад, хранили их доверенные лица старые
грамоты чешских королей, пожалованные предкам
ходов. Верили ходы, что, пока в их руках эти грамоты,
еще не пришел конец их вольности, еще могут они
постоять за свои права.
Дознался молодой Ламмингер о тайной надежде
ходов и приказал, чтобы выдали ему старые грамоты.
Это еще больше утвердило ходов в мысли, что их
грамоты не утратили силы. Иначе зачем бы понадоби¬
лись они пану? Не послушались ходы приказа и
грамот не выдали. Ламмингер пригрозил взять грамо¬
ты силою, но ходы продолжали сопротивляться. Тогда
применил он силу и отнял у ходов грамоты, укрытые в
ту пору в Уезде. Но не все грамоты удалось ему найти.
1 Вечное молчание (лат.).
286
Две, самые важные, ходы спасли и вскоре опять
начали тяжбу с Ломикаром, как называли они Лам-
мингера.
Прежде всего послали они в 1692 году депутацию
к императору в Вену. Пришла весть, что император
принял посланных милостиво. Воспрянули духом хо¬
ды, укрепилась их вера, что правда восторжествует;
еще до объявления решения суда отказались они
платить Ламмингеру оброк и перестали ходить на
барщину. Тогда Ламмингер подал жалобу, представив
в ней ходов опасными бунтовщиками. В Ход-
ский край был направлен пльзеньский краевой
гетман Гора.
Ходы со всех деревень были созваны в Трга-
нов — панскую резиденцию. Побелел замковый двор
от суконных ходских жупанов. Плотно, плечом к
плечу, стояли ходы; их тяжелые широкополые шля¬
пы черного цвета задевали полями одна другую, там и
сям виднелись барашковые и шерстяные шапки. Все
затаив дыхание ждали, что объявит им краевой
гетман: почти все твердо надеялись услышать радо¬
стную весть, что тяжба и£ благоприятно разрешена.
Наконец в окне замка появился пан в длинном
кудрявом парике, в расшитом золотом кафтане. Это
был краевой гетман. Вместе с ним к окну подошел его
писарь и прочитал напряженно ожидавшим ходам
официальное решение — что давно уже лишились они
своих прав, что хотя и было им предписано perpetuum
silentium, они, однако, не соблюдали его и в том
виноваты, а потому заслуживают наказания. Тем не
менее будет им все прощено, если они откажутся от
своих привилегий и обещают повиноваться своему
пану.
Вознегодовали ходы, услыхав такой приговор.
Чуть было не бросились на Ламмингер а, стоявшего
рядом с гетманом. И тогда молодой крестьянин из
Уезда, Ян Сладкий, по прозвищу Козина, решительнее
других отстаивающий ходские права, прямо в глаза
сказал краевому гетману, что не верят они прочитан¬
ному, ибо противно это всякому праву.
Не исполнили ходы волю суда и продолжали
бороться за свою свободу. Жалоба их пошла на новое
287
рассмотрение в апелляционный: суд в Праг.у, а им
приказали направить туда же семерых толковых и
надежных доверенных. Наряду со старым Кришто-
фом Грубым, драженовским старостой, посла¬
ли в Прагу и Яна Козину—главного заступника.
Но не о старых привилегиях повели речь с ходами в
Пражском апелляционном суде, а об их неповинове¬
нии Ламмингеру и о всяких «бесчинствах», число
которых в каждом донесении, в каждой жалобе
тргановского пана все увеличивалось. Ходы опять
сослались на свои права. В доказательство предъяви¬
ли они две уцелевшие у них самые важные грамоты.
Но судьи оторвали у грамот печати, изрезали перга¬
мент и, заявив, что грамоты эти уже давно недействи¬
тельны, потребовали у всех семерых посланцев, что¬
бы покорились они и принесли Ламмингеру, как
своему господину, присягу в повиновении и верности.
Когда же посланцы того не исполнили, бросили их
в тюрьму.
Между тем управляющий Ламмингера, Кош, тво¬
ривший по воле своего хозяина притеснения и наси¬
лия, так возмутил ходских крестьян, что напали они
на него и помощников его. Силой ворвался Кош в дом
Криштофа Грубого, жившего в Драженове, чтобы
завладеть письмами, полученными от посланцев из
Вены. А когда начал он и в Уезде так самовольничать,
восстали против него ходы. Управляющий Кош при¬
казал сопровождавшим его панским егерям стрелять в
народ. Но ходы разоружили панских егерей, их на¬
чальника взяли в плен, а сам управляющий Кош едва
успел ускакать верхом.
Но всем этим ходы только лили воду на мельницу
Ламмингера. Он тотчас же попросил у властей солдат.
Солдаты, не мешкая, прибыли и прежде всего заняли
Уезд.
Не дожидаясь прибытия солдат, уездские жители
покинули деревню и собрались в лесах у выселка
Гамри. К ним присоединились ходы из окрестных
деревень. Оттуда под натиском более сильного врага
пришлось ходам отступить в Поциновице. И здесь
начался бой между ними и преследующим их войском.
288
* * *
Много крови пролили ходы в этом бою за искон¬
ную, золотую свободу, но все было напрасно. Одолели
их силою.
Семьдесят, а то и больше из взятых в плен бросили
в тюрьмы в Пльзени, в Тыне и в Стршибрже, где их
избивали наравне с бродягами и ворами. Остальных
же ходов, деревню за деревней, вызывали—а было то
перед самой жатвой—в Тргановский замок, и там
должны были все крестьяне, бедные и богатые, при¬
сягнуть на святом евангелии, нто отныне и на вечные
времена останутся ходы и потомки их подданными и
крепостными людьми его милости высокородного па¬
на Ламмингера фон Альбенрейта и его наследников,
что признают они недействительными все свои ста¬
ринные права и королевские грамоты и будут свято
соблюдать предписанное им perpetuum silentium.
Тяжким был путь в Трганов; удрученные горем,
молча стояли ходы перед канцелярией, ожидая, когда
их позовут. Уныние овладело всеми, и даже те, кто не
пал духом, хорошо понимали, что сопротивление
бесполезно. Глухим голосом повторяли они слова
присяги; многие при этом запинались, у многих дро¬
жал голос. Доверенные ходов — Козина, Криштоф
Грубый и остальные — все еще томились в Новомест-
ской ратуше в Праге. От них требовали повиновения
Ламмингеру.
И когда услышали узники о том, что сталось в
родном крае, дали они свое согласие. Но не все. Не
поставили своей подписи старик Грубый и Козина.
И сказал панам Козина:
— Ломикар может силой заставить нас ходить на
барщину; но как я скажу, что наши права недействи¬
тельны? Нет, они всегда останутся в силе. Положимся
уж на бога!..
Тех, кто подписал бумагу, отпустили домой.
А драженовский староста и его племянник Козина
продолжали томиться в тюрьме.
Но даже и теперь Ламмингер не был доволен.
Приговор суда казался ему слишком мягким. Подал
он апелляцию в Уголовный суд. И замысел его удался.
10. А. Ирасек
289
Уголовный суд решил Криштофа Грубого, Козину и
Четверака, как зачинщиков и главных бунтовщиков,
повесить, а остальных ходских вожаков поставить к
позорному столбу и затем во искупление их дерзости
подвергнуть суровому заточению.
В Вене тот ггриговЬр утвердили не полностью: не
троих, а одного постановили повесить. Тем временем
Криштоф Грубый, некогда самый уважаемый старо¬
ста Ходского края, умер в пражской тюрьме. Остава¬
лось решить, кого из двух—Четверака или Кози¬
ну— обречь на смерть. И суд решил повесить Козину,
ибо был он «очень речистый и, следовательно, самый
опасный, из всех наиболее закоренелый, не жела¬
ющий просить о помиловании бунтовщик».
Для исполнения приговора привезли Козину
в Пльзень. Когда приблизился день казни, приказал
Ламмингер, чтобы шестьдесят восемь ходов, собран¬
ные из разных деревень, все с малыми детьми,
пришли в Пльзень смотреть, как будут вешать Кози¬
ну; хотел он, чтобы запомнили ходы и дети их
и передавали из поколения в поколение, как нака-
зуются сопротивление и бунт против пана.
Сам Ламмингер тоже приехал в Пльзень посмот¬
реть на казнь Козины.
Мужественно готовился Козина к позорной смерти
и утешался той мыслью, что если вьщграл Ломикар на
суде человеческом, то там, на суде божьем, выиграет
он, ибо дело их правое и умирает он безвинно.
В день казни, 28 ноября 1695 года, собралось
в Пльзени множество людей — местных и окрестных
жителей. Толпы народа повалили за осужденным,
вслед за которым шла его семья и земляки—шестьде¬
сят восемь ходов, высоких и статных мужей в плащах
и кожухах, но уже без чеканов. Ведя за руки своих
детей, угрюмо шагали они и с жалостью смотрели на
несчастного Козину. Исхудал он от долгого заточения,
но шел бодро, высоко подняв голову. Со всех сторон
его окружали солдаты.
Шествие выступило из города. Барабан, обтянутый
черным сукном, глухо отбивал дробь, и эти мрачные,
печальные звуки сливались с заунывным звоном
похоронного колокола.
290
За городом, на холме, возвышалась виселица.
Вокруг нее выстроилось войско, а в центре каре
стояли судьи и чиновники; дальше, на конях,—офи¬
церы, краевой гетман Гора и рядом с ним — сам
Ламмингер фон Альбенрейт.
Козину ввели внутрь каре. Все вокруг замерло,
в печальной тишине слышались лишь рыдания его
близких и земляков. Молодой ход, остановившись под
виселицей, поцеловал крест, поданный ему священни¬
ком, и в последний раз обвел взором толпу, в которой
стояли его жена, мать, дети и земляки. Но вот рядом с
офицерами на конях увидел он того, кто был виновни¬
ком всего случившегося,— Ламмингер а.
Выпрямился Козина, посмотрел ему в лицо и вдруг
воскликнул громким голосом, ясно прозвучавшим в
чистом морозном воздухе:
— Ломикар! Ломикар! Не пройдет и года, как мы
вместе с тобой предстанем перед судом всевышнего!
Он скажет, кто из нас...
Офицер, распоряжавшийся церемонией, встрепе¬
нулся. Его обнаженная шпага блеснула в воздухе,
палач выбил скамейку из-под ног осужденного, и
голос Козины умолк навсегда. Яна Сладкого, по
прозвищу Козина, не стало.
Бледный, как смерть, смотрел на виселицу Лам¬
мингер, потом повернул коня и стремительно поска¬
кал в город.
Ходы и весь народ, стоявший вокруг, пали на
колени и, потрясенные виденным, горячо молились за
казненного.
Плакали и рыдали не только близкие и земляки, но
и совсем чужие люди; в волнении повторяли они, что
ход Козина позвал тргановского пана на суд божий...
* * *
Не поехал Ламмингер из Пльзени в Тргановский
замок. А послал нарочного к своей жене, приказав ему
сопровождать жену в Пльзень* где он будет их
ожидать.
В Тргановский замок вернулся Ламмингер только в
конце года, осенью. Все, кто видел его, говорили, что
291
он сильно изменился: осунулся, стал еще брюзгливее
и суровее. Никогда не выезжал он теперь, как бы¬
вало, один; всегда под охраной. Не доверял он
ходам.
Дома, в уединении, он часто и подолгу ходил по
комнате, обеспокоенный, очевидно, какими-то дума¬
ми. Сон покинул его; а когда все же смыкались его
веки, он стонал и кричал, мучимый страшными
сновидениями. Слова Козины не выходили у него из
головы, и он с трепетом считал дни.
Год был уже на исходе, но ничто не предвещало
Ламмингеру близкую смерть. И стал он надеяться, что
слова Козины были пустою угрозою. Но приходили
минуты, когда он снова начинал думать о Козине, не
мог не думать о нем—и снова Козина являлся к нему
во сне бледный, с пылающим взором и звал его на суд
божий.
Чтобы рассеяться, созывал Ламмингер многочис¬
ленных гостей в Тргановский замок, устраивал гран¬
диозные охоты и шумные пиры.
Не облегчил он участи ходов. Должны; были ходы
отбывать барщину, а когда Ламмингер с гостями
выезжал на охоту—гнать на охотников зверя из тех
лесов, где когда-то они сами и отцы их, как полновла¬
стные хозяева, охотились.
Октябрь прошел, наступил ноябрь.
Однажды вечером, после охоты, сидел Ламмингер
со своими гостями за столом; на дворе собиралась
гроза. Ламмингер был в добром расположении духа,
ибо в последние дни вполне уверился, что Козина
бросил слова на ветер. Мол, если до сих пор ничего не
случилось, то ничего уже и не случится, переживет он
и ноябрь, как пережил прошедшие месяцы. Разгоря¬
ченный вином, Ламмингер встал и заговорил о том,
что обычно таил от людей: о сроке, назначенном
Козиной. Начал он над словами Козины глумиться и,
наконец, дерзко воскликнул:
— О Козина, плохой ты пророк! Год уже на исходе,
ты там, а я до сих пор здесь!
И вдруг упал обратно в кресло.
Поднялся вихрь на дворе, деревья под окнами
зашумели, двери в панском кабинете открылись сами
293
собой, оконные стекла задребезжали, и по столовой
медленно проплыла белая фигура.
Тргановский пан лежал бездыханный, глаза его
закатились. Ушел он туда, куда позвал его Козина.
Окружившие его гости, кавалеры и дамы, дрожали от
ужаса.
Весть о смерти Ламмингера разлетелась по всему
Ходскому краю. Всюду славили справедливость
божью, вспоминали с любовью Козину и повторяли:
— Божий суд свершился! Божий суд!
Тело барона Ламмингера фон Альбенрейта отпева¬
ли в Кленечском костеле и положили там в склеп.
Проклятия ходов сопровождали его.
Тотчас после похорон вдова Ламмингера с дочерью
уехала из Трганова и больше туда не возвращалась.
В том же году продала она это имение, а также Кут,
Роземберг и другие.
Свято хранили память о храбром Яне Козине все
его земляки и после смерти его стали носить в знак
траура шнурки черного цвета на своих белых
жупанах.
До сих пор жива молва о невинно казненном Яне
Козине, и утверждают жители Ходского края, что он
был святой.
О ЯНОШИКЕ
Кралова Голе, что высится над обширными леса¬
ми и живописной долиной верхнего Грона,— го¬
ра историческая. Ее могучая вершина безлесна;
никогда не затихает ветер на ее вольных просторах,
залитых солнцем. В туманы и грозы, под ветром и
солнечными лучами одиноко стоит на Краловой Голе
поросший мхом старый каменный стол. Всеми забы¬
тый, выглядывает он из травы, вереска и зарослей
низкорослого горного сосняка.
Когда-то, очень давно, видывал он гостей и широ¬
кие просторы Краловой Голи оглашались криками
охотников и звуками рога. Это было в ту пору, когда
навещал его владыка Венгерской земли—веселый
король Матей.
Каждый раз, охотясь в окрестностях — в Литов¬
ских горах или Зволенских лесах—на медведей и
диких кабанов, отдыхал он тут со своей многочислен¬
ной свитой. Король был в охотничьем костюме, ЗОЛО-
295
той рог висел у него на перевязи. Магнаты щеголяли
богатыми доломанами, блестящими коваными пояса¬
ми и шапками из дорогого меха с перьями, В руках
у них были копья, за поясами — охотничьи ножи.
Пышные усы украшали их бритые, загорелые лица.
Взобравшись на гору, все усаживались вокруг
каменного стола. Своры гончих, овчарок и волкодавов
ложились у ног охотников и, высунув языки, жадно
хватали прохладный горный воздух. Слуги и кресть¬
яне из близлежащих сел выкладывали из корзин на
стол яства и вина. И, сидя за каменным столом,
высоко-высоко над долиной, весело пировал король со
своими панами. С наслаждением обозревал он величе¬
ственные горы, спускающиеся по их обширным скло¬
нам темные дремучие леса, затопленные потоками
золотого света зеленые долины. Солнце ярко освеща¬
ло и белые дома земанов и рдеющие крыши замков,
что высились над земанскими усадьбами и крестьян¬
скими хатами. Широко и далеко раскинулась прекрас¬
ная Словацкая земля.
Так бывало при короле Матее.
После его смерти тишина настала на Краловой
Голе, каменный стол был надолго забыт. А между тем
у подножия гор, в долинах и на равнинах, многое
изменилось. В замках и поместьях бесчинствовали
своевольные паны, а в деревнях давили крестьян
неволя и непосильный труд. Великие обиды чинились
народу. Паны и земаны заставляли крестьян дни
и ночи гнуть спину на барщине. В страхе перед
солдатчиной неспокойно спали парни.
Невмоготу стало людям. Спасаясь от панского
гнета, бежали молодые словаки из тихих деревень
в далекие горы. Становились они там вольными
«горными хлопцами». Леса были для них жилищем,
а карпатские голе — вольными нивами.
В те тяжелые времена снова оживилась Кралова
Голе. Снова садилась за каменный стол дружина со
своим предводителем. Но не король то был, а «горный
хлопец» — Яношик из Тярховой, что в Горнотренчин-
ском крае. И с ним не магнаты, не ясновельможные
паны в доломанах и кованых поясах, а «вольни¬
ца»—одиннадцать удалых молодцов в широкополых
296
войлочных шляпах, зеленых рубахах, в белых сукон¬
ных штанах с широкими поясами и кожаных
поршнях. Не было у них мечей и дорогого оружия,
зато у каждого на боку—нож в ножнах, два пистолета
за поясом, валашка в руке да ружье-самострел за
плечами. Звались удальцы— Суровец, Адамчик, Грай-
нога, Потучик, Гарай, Угорчик, Тарко, Муха, Дюрица,
Михальчик и Илъчик-Хитрец, большой мастер играть
на волынке.
Лишь в суровую зимнюю пору не собирались
молодцы вокруг каменного стола на Краловой Голе.
С ранней весны до студеной зимы ходили они на
особую охоту. Водил их Яношик отбирать у панов
неправедно нажитое богатство, бороться с несправед¬
ливостью, защищать бедных и обездоленных. Всем
сердцем жалел Яношик томящийся в тяжелой неволе
народ Словакии, сыном которого он был. И если не
мог помочь ему выйти из неволи, то хоть мстил за
него.
Были и свои счеты у Яношика с панами. Вдоволь
натерпелись и он, и отец его жестокого насилия и горя.
Так и не узнал старик отец, что такое счастье. Одно
горячее желание было у старого газды: чтобы жилось
сыну лучше, чем ему самому. По совету дальнего
родственника, приходского священника, решил он
отдать бойкого и сметливого мальчика в школу. И стал
учиться Яношик, говорят, в Кежмарке латыни и иным
наукам, чтобы когда-нибудь тоже стать священником.
Ради ученья сына старик урывал у себя последние
крохи.
Не понравилось его светлости, вельможному маг¬
нату, что задумал крестьянин сделать своего сына
паном; разгневался он, что уйдет Яношик из-под его
власти, и стал притеснять старого газду как только
мог. А власть магната в то время не знала предела;
чинил владыка произвол и обиды людям, а управы на
него нигде не найдешь. Никто не смел карать вель¬
можного пана.
Бывало, только возьмется отец Яношика за работу
на своем поле, а уж зовут его — бросай все да беги на
барщину. И, как назло, только придет самая пора либо
луг косить, либо сено сушить, либо хлеб убирать,
297
глядишь — уж бежит за ним панский гайдук. А на
барщине держат до тех пор, пока свое сено промокнет
да сопреет, а колос прорастет. Тяжелым испытанием
была для старика и десятина. Никак не мог он угодить
пану, все было тому не по вкусу. Привезет, бывало,
старый газда кур либо гусей, глядишь — гонят его из
замка, говорят, что, мол, худа и мала птица, давай
пожирней да покрупней.
И так и сяк притесняли и мучили старого газду, но
ради сына тот все терпеливо сносил. А когда подчас
становилось ему невмоготу и приходила горькая
мысль, что не уйти ему от тяжкой доли, утешался
старик думами об Яыошике: не будут паны властны
над сыном, сам он паном станет. Не оставит тогда
Яношик и своего отца. Даст ему хоть перед смертью
пожить на покое...
Яношик учился охотно; легко давалась ему наука.
Но вдруг пришел конец его ученью. Из родной деревни
приехал человек с вестью, что мать лежит в тяжком
недуге, что близка ее смерть. Просит она, чтоб поспе¬
шал он домой: хочет старушка проститься с един¬
ственным сыном.
Исполнился тогда Яношику двадцать один год. Не
мешкая, пустился он в путь. Вот перед ним и родная
деревня. Но лишь только перешагнул он порог, лишь
только свиделся с матерью, как следом за ним вошел
загорелый панский гайдук с черными усами и прика¬
зал строго-настрого, чтобы завтра утром старый газда
с сыном-студентом явились на барщину: сено сушить.
Убитый горем, Яношик едва заметил появление
гайдука и на слова его не обратил внимания. Старик
отец хорошо слышал приказание. И хоть всегда шел
на барщину беспрекословно, на этот раз медлил. Ведь
жена при смерти, того и гляди умрет. Гайдук видел это
своими глазами. Авось доложит в панской канцеля¬
рии. Конечно, ничего старику не будет, если он
останется дома. В первый раз ведь ослушался; такая
причина. А Яношик?.. Не для того вызвал он сына из
города, чтоб работать на барщине. Да и студент он,
скоро будет священником... И как уйти ему от умира¬
ющей матери? Должна же быть у панов хоть капля
жалости!
298
Но нет у панов жалости. В поддень опять прибежал
гайдук, но на этот раз не один, а с подручными. На
глазах умирающей женщины с бранью и криком
набросились они на ее мужа и сына, схватили их,
связали и поволокли в замок через три деревни.
Там, в сводчатом покое, поджидал их пан — «зем¬
ной бог». На приготовленных скамьях лежали связки
ореховых прутьев. Увидев газду с сыном, он пришел в
ярость. Крича и ругаясь, приказал пан положить
обоих на скамьи да покрепче прикрутить ремнями.
А сам уселся на стул, скрестил ноги и, закурив трубку,
стал покрикивать:
— А ну-ка, всыпьте им! Эй, эконом, считай! По
сотне розог каждому да погорячее! А ты,— обратился
он к Яношику со злой усмешкой,— сейчас увидишь!
Я тебе покажу латынь! Я тебя выучу на пана!
Начали гайдуки бить их изо всей силы, без всякого
милосердия, и старый газ да вскоре потерял сознание.
Не успел эконом досчитать до ста, как скончался он в
страшных муках.
Сын побои выдержал. Не мог только ни стать, ни
сесть и на ногах не держался. Тогда бросили Яношика
и его забитого до смерти отца на телегу с навозом и от¬
везли их домой, в родную деревню. Мать еще дыша¬
ла, но, увидев мертвого мужа и едва живого сына,
вздохнула и умерла, сокрушенная горькой печалью.
А Яношик, едва поправился и набрался сил, исчез
из деревни. Не возвратился он в город, в школу, а
тайно ушел в горы. Спрятали его пастухи в своих
уединенных шалашах. Там-то и приключилось с ним
дивное диво.
Однажды пошел Яношик к роднику набрать ведро
воды. Верный пес, единственная память о родном
доме, бежал за ним. Родник выбивался из-под скалы,
заросшей кустами боярышника и диких роз. Пока
хозяин черпал воду, пес бегал по зарослям. Вдруг он
принялся так неистово лаять, что Яношик невольно
повернулся и прислушался. Ему показалось, что в
кустах кто-то плачет. Прикрикнув на собаку и отогнав
ее, Яношик полез в кустарник.
Вдалеке, среди зарослей диких роз, увидел он
прекрасную деву в белой одежде. Через минуту, как
299
дивное видение, она предстала перед ним. Поблагода¬
рив Яношика за то, что отогнал пса, спросила дева,
чего бы он желал и чем бы она могла отслужить ему.
— Силы хочу!—недолго думал, воскликнул
Янонгик.
Неспроста пожелал силы Яношик. Решил он нака¬
зать жестоких панов за все те обиды, что причинили
они народу.
И дала ему горная дева пояс с волшебным корнем
да валашку. В той валашке таилась сила целой сотни
человек. И пока оставалась в руках у Яношика та
валашка, никто не мог его одолеть.
* Ф *
С той поры и начал Яношик ходить на «особую
охоту» — мстить за себя и за исстрадавшийся словац¬
кий народ. И стали все угнетенные называть Яношика
и его «вольницу» добрыми хлопцами. Всюду принима¬
ли их как желанных гостей, а в минуту опасности
укрывали в горных шалашах и деревнях. Когда же
ударяли морозы и глубокие снега засыпали горы
и леса, Яношик и его молодцы спокойно жили в домах
у хозяев под видом работников или кого-нибудь еще.
Но лишь только бук начинал распускаться—спешили
они в горы на «добычу»... Не проливал Яношик крови.
И сам не убивал и товарищам не велел. Нападали они
лишь на богатых и сильных.
— Отдавай богу душу, а нам деньги!—кричали
хлопцы, угрожающе замахиваясь оружием.
Чаще всего подстерегали они жестоких панов
и земанов. Выследив «добычу», выходил из засады
Яношик и кричал громовым голосом:
— Поди-ка сюда, пан! Хбатит тебе драть с крестьян
семь шкур!
Завладев панским добром, Яношик делил его по¬
ровну между товарищами. Свою долю он либо отдавал
бедным и обездоленным, либо прятал в расселинах
скал, пещерах и дуплах старых деревьев. Много у него
было тайников, где хранились и деньги, и сукна,
и разное оружие. Говорят, что немало кремницких
зоо
Wm
дукатов доброй чеканки закопал он в ямы, чтобы че
воспользовались ими ни паны, ни разбойники.
Хаживал Яношик и в пещеру, что на горе Вапоре,
где тоже хранился драгоценный клад. С Вапора,
говорят, был у него протянут ременный мост прямо на
Новый Замок. Видывала Яношика в гостях у себя и
крутая скалистая гора Гр адова, что над самым Ти-
совцем.
Любил Яношик музыку и песни. Сидя вечерами в
шалаше среди пастухов, охотно слушал он игру на
свирели. Очень любил Яношик, когда девушки, соб¬
равшись в кружок на лужайке, заводили песни. Если
они почемутлибо замолкали, он сам просил их петь
еще и еще и не жалел золота в награду.
Бывало и так: соберется «вольница» высоко
на Краловой Голе, в темном ущелье или безопасном
месте в лесу, разожгут хлопцы костер, и прикажет тут
Яношик бойкому Ильчику играть на волынке. И
заиграет Ильчик на своей звонкой волынке с тремя
дырочками. А играл Ильчик так, что звуки далеко¬
далеко разносились по горам и лесам и веселили
сердца горных хлопцев. Сидит Яношик, покуривает
свою деревянную трубку в медной и латунной оправе,
выложенную рыбьей костью, и разглаживаются
складки на его хмуром лице.
Иногда и более тихо проводила этот поздний час
«вольница» на Краловой Голе. Бывало это тогда, когда
попадался в лесу хлопцам в руки прохожий или
путешествующий студент. Знал каждый хлопец, что
угодит этим Яношику.
И будь то начинающий или студент старшего
курса — всякий бледнел и дрожал от страха, попав на
Кралову Голю и увидев там за каменным столом
вооруженных с ног до головы хлопцев, озаренных
пламенем костра, а у их ног злых псов, которые
рычали и лаяли. Но псы затихали, Ильчик клал
волынку на камень, и никто не смел слова вымолвить,
когда Яношик начинал говорить со студентом. Не
ругался он, не кричал, а, как настоящий священник,
говорил по-латыни. Расспрашивал он студента обо
всем, задавал ему вопросы, как на экзамене, потешал¬
ся над его изумлением и растерянностью, смеялся над
302
его ошибками и хвалил за удачные ответь:. А если
студент был со старшего курса, приказывал ему
Яноших читать хлопцам проповедь. Хлопцы подбра¬
сывали хворост в костер, огонь весело трещал, дым
поднимался вверх в темноту, пламя высоко взвива¬
лось и озаряло Кралову Голю и вершины горных
хребтов-великанов, теряющиеся в ночном мраке. Сту¬
денту приказывали стать на камень, и волей-неволей
приходилось ему читать проповедь. Плавно текла его
речь о благочестивых людях, об их добрых, делах, о
награде в загробной жизни...
Высоко в горах, под звездным небом, становилось
тихо, торжественно, как в костеле. Лишь порой слы¬
шались вздохи охваченных порывом набожности
хлопцев, а кто и слезу утирал. И сам атаман, слушая
слова проповеди о смерти, конце всего сущего, задум¬
чиво склонял голову. Студент умолкал. Все говорили
«аминь», и вновь раздавался голос Яношика. Напоми¬
нал он товарищам, что, услыхав слово божие, должны
они не забывать, какой клятвой связали себя, должны
с неправдой бороться, а без причины не обижать
никого.
Угощал Яношик студента-пр оповедника чем толь¬
ко мог. А утром, когда отпускал его, насыпал полную
шапку дукатов либо приказывал хлопцам отмерить
ему сукна на новое платье. Притаскивали хлопцы
штуку сукна и мерили его диковинной мерой: от
одного бука к другому. Далеко стояли друг от друга
старые, могучие буки. Еле-еле уносил студент такой
подарок.
На Краловой Голе оставался Яношик всего дольше:
она была его любимым местом. Тут-то и довелось ему
раз схватиться с тремя жупами сразу. Выслали паны
гайдуков и целое войско изловить Яношика, да не
вышло у них ничего, и с позором повернули они
вспять. А расправился с ними Яношик один со своей
валашкой, что рубила как сотня бойцов.
Бывал Яношик и в других местах, в Просечной
и в Римавской долинах. Убил он там в бою генерала,
что шел на него с шестьюстами солдат. Как пал
в бою генерал—разбежались солдаты во все сто¬
роны.
зоз
Любил Яношик ходить переодетым. То бродил он от
деревни к деревне в обличье нищего, то появлялся в
городе в одежде монаха. А то, нарядившись паном,
верхом на хоне являлся нежданно-негаданно в замок
и принимал почести, подобающие знатному гостю.
Потом забирал все, что хотел, подчас наказывал
высокомерного хозяина и уезжал себе спокойно со
своими хлопцами, переодетыми слугами и гайдуками.
Словом, появлялся то здесь, то там. Случалось, изве¬
стит он треугольным письмом, чтобы ждали его
в Липтове, а на другой день, словно дикий овес
взойдет, где его не сеяли, окажется там, где его и не
ждали — на другом конце Словацкой земли.
Расставят на него сети—ускользнет, как угорь.
А не то зайдет в корчму недалеко от деревни, ест, пьет,
веселится с парнями — и вдруг скроется с глаз.
И только тогда узнавали паны, где Яношик был, что
делал и как ушел от них почти из-под рук.
Так ходил он по горам много лет. Мстил панам,
помогал бедным, защищал обездоленных. Не в одном
поместье, не в одном замке паны стали лучше обра¬
щаться со своими крепостными — не из милосердия,
конечно, а из страха перед местью Яношика.
Сгубила Яношика измена. Коварный музыкант
Ильчик выдал панам место, где скрывался Яношик, и
сказал, как его поймать. Помогал изменнику за Иуди¬
ны сребреники какой-то газда. Этого газду Яношик
хорошо знал. И позвал он горного хлопца однажды
зимой к себе в гости, и сам приехал за ним. Не
подозревая измены, Яношик доверчиво сел к нему
в сани. Когда приехали они и стали вылезать из саней,
выманил газда у Яношика его могучую валашку.
А в избе уже сидели в засаде гайдуки с солдатами.
Едва переступил Яношик порог, как поскользнулся
и упал: насыпали ему враги гороху под ноги. Навали¬
лись гайдуки на Яношика и связали его. Но одним
рывком разорвал Яношик веревки и давай хлестать
ими солдат и гайдуков, приговаривая с насмешкой:
— Эй, сколько вас сушеных пойдет в одну меру?
Плохо пришлось гайдукам, начали они отступать к
дверям. Но тут какая-то сморщенная старуха визгли¬
во крикнула с печи:
304
— Рубите его в пояс!
Ударил один солдат да так метко, что сразу переру¬
бил волшебный корень в том поясе, что подарила
Яношику горная дева. Лопнул корень—и пропала
сила Яношика. Без валашки и пояса не мог одолеть он
врагов. Было это в Кленовце, близ Тисовца, у газды
Благи. Снова связали его, положили в сани
и отвезли в тюрьму.
Держали Яношика сначала в старой Граховской
башне, что высится в Римавской долине, а потом
перевезли во Врановский замок, что близ города
Липтовский Святой Микулаш. В мрачном подземелье
лежал Яношик, прикованный к стене, и лишь для
допросов и пыток выводили его из темницы.
Горько и тяжко было ему. Но не о себе, не о своей
судьбе думал Яношик, а о друзьях и больше всего
о бедном народе. С грустью вспоминал он свободу и
свою «вольницу», вспоминал, как сиживал он с хлоп¬
цами на Краловой Голе, как ходил с ними по зеленым
лесам, по горам и долам на утренней заре и под
мерцающими звездами, под солнечными лучами и при
сиянии месяца. Вспоминал Яношик о словацком наро¬
де и глубоко вздыхал:
— Ох, бедный люд, кто теперь заступится за тебя?
Один всемогущий бог остался твоей защитой!
Наконец, привели Яношика на суд в Липтовский
Святой Микулаш и осудили на смерть. Было это в 1713
году, в тринадцатый день марта месяца.
Окруженный солдатами, сопровождаемый толпой
народа, шел Яношик к виселице. В последний раз
видел он леса и горы, в последний раз видел прекрас¬
ное солнце. Был он молод и полон сил. Но не пал он
духом, а твердо шагал, гордо подняв голову. И четыре
раза прошелся в танце Яношик вокруг виселицы,
чтобы знали паны, что не страшна ему смерть.
Так кончил свои дни Яношик, «добрый горный
хлопец».
$ $ $
А его могучая валашка?
Завладев валашкой, паны укрыли ее за семью
замками, за семью дверями. Но не сидела она взапер-
11. А. Ирасек
305
ти- Начала валашка рубить первую дверь. Рубила-
рубила, прорубила одну—принялась за* другую,
за третью... И так добралась она до седьмой. Ру¬
бит валашка последнюю дверь, а Яношика на казнь
ведут. Одолела валашка и седьмую, последнюю дверь,
но уже поздно было — отдал Яношик свою душу
богу.
И валашка скрылась в вольных горах. На любимой
Яношиком Крал о вой Голе вонзилась она в тополь и
осталась там навеки.
А горные хлопцы?
Недобрый был их конец. Лишившись атамана, не
смогла «вольница» противиться панской силе. Пере¬
ловили хлопцев одного за другим, побросали в тюрь¬
му, и там окончили они дни свои. Многие, как и
Яношик, приняли лютую смерть. Тяжкие муки выпа¬
ли на долю Якуба Суровца: колесовали беднягу. Не
помогло ему и самодельное ружье—двустволка-
самопал, громовой выстрел которой наводил, бывало,
страх на врагов и прохожих.
Погибли горные хлопцы, но не забыты их имена.
С особой любовью хранит народная память имя Яно¬
шика. Помнит народ все места, где он хаживал
и жил, помнит все его тропинки, пещеры. А боль¬
ше всего ходит рассказов о кладах с дукатами, что
прятал он в дупла старых дубов или в расселины на
обрывистых скалах. Говорят, что и Грайнога таким
же образом прятал свои дукаты, только под Белой
горой.
До сих пор кое-где в словацких деревнях висят
в хатах картинки с изображением «добрых хлопцев»,
нарисованных красками по стеклу,— в зеленых ру¬
башках, белых штанах и широких поясах, с валашкой
в руке и ружьем за плечами.
В длинные зимние вечера вспомнит старый газда
давно минувшие времена и обязательно начнет
рассказ о горных хлопцах. Он покажет вам на картин¬
ке и коварного музыканта, и Суровца, размахивающе¬
го валашкой над головой, и Грайногу, перескакива¬
ющего через молодые буки и ели, и всех остальных
306
добрых хлопцев, а прежде всех — Яношика. Поведает
старик о его силе и о том, сколько он претерпел, как
мстил панам за словацкий народ, как преследовали
его за то и как погубили.
Тихо в избе—разве только у кого вздох тяжелый
сорвется. Жалко всем доброго хлопца.
А убеленный сединами газда махнет рукой и
добавит:
— Да воздаст ему бог! Ведь за то пострадал он, нто
защищал свой народ... Но есть старинное пророче¬
ство— верьте ему, дети: опять придет Яношик на
помощь словакам. И тогда жизнь станет лучше... Уж
поскорей бы пришел!
ИЗ СТАРИННЫХ
ПРОРОЧЕСТВ
Если слеза затуманит вам вежды,
если пробьет тяжкий час,
я протяну вам ветку надежды,
мой прозвучит для вас вещий глас1.
Эрбен
Закрывается книга старинных сказаний. Немер¬
кнущая слава сияет в них; они доносят глухое
эхо промчавшихся бурь и великих бедствий
народных.
Те черные дни мрачными тенями легли на последу¬
ющие века; глубокие следы, заметные и поныне,
оставили они за собой.
Тяжело жилось ввергнутым в рабство чехам в
родимой стране. Люди изнывали в неволе; непомер¬
ные подати и жестокая барщина давили их и высасы¬
вали из них кровь. Вынужденные гнуть спину, посто¬
янно унижаемые, не теряли они надежды на лучшие
времена.
Непрерывные войны и голод изнуряли подневоль¬
ный народ в то жестокое и грозное время, родной язык
Перевод Н. Асеева.
311
был поруган и обречен врагами на полное уничто¬
жение.
Невыносимой стала жизнь, и начали люди отпа¬
иваться; подавленный дух ждал спасения лишь от
бога, ждал чуда. Единственным источником веры в
лучшее будущее были старые хроники и устные
сказания; и таинственное древо старинных проро¬
честв начало давать молодые побеги.
Вырастали эти побеги в летние ночи, когда, собрав¬
шись под старыми липами, жаловались крестьяне
друг другу на свою тяжелую долю, вырастали в
зимние вечера, когда в печальных сумерках или при
слабом свете тлеющих в очаге углей седобородый дед
вспоминал минувшие дни. Вырастали они в тяжелом,
повседневном труде и в священном воскресном отдыхе
в те часы, когда деревенский грамотей рассказывал
соседям о прошлом и толковал, какие знамения еще
будут, какие бедствия постигнут нашу землю и наш
народ, прежде чем наступят новые, лучшие времена.
С трепетом внимали тем словам слушающие его.
И расцветал в безысходном мраке благоуханный,
волшебный цветок надежды и силы; живительный
ветер, веющий от старинных пророчеств, раздувал в
сердцах чехов жаркую любовь к родной угнетенной
стране.
Пророческий глас, раздавшийся у Стадицкого плу¬
га, предсказания одаренной вещим духом княжны
Либуши, речи Сивиллы, прорицания слепого юноши,
надежда на святого покровителя Чешской земли
утешали обездоленный люд, подкрепляли его и прида¬
вали ему новые силы.
Послушайте эти пророчества, а также и те, что
пробились ключом из бесплодной скалы в некоторых
уголках Чешского королевства. Поколение за поколе¬
нием приходили туда, чтобы благодатной вещей росой
оживить дух, угасающий под палящим дыханием бурь
и гроз тех далеких времен.
Внимайте же древним пророчествам!
ПРОРОЧЕСТВА СИВИЛЛЫ
Сивилла, царица Савская, девушка умная и про¬
зорливая, прослышав о великой мудрости царя
Соломона, страстно пожелала увидеть его и
услышать его речи. Решила она поехать к нему в
Иерусалим.
Приказала Сивилла положить на верблюдов доро¬
гие дары, взяла с собой многочисленную, хорошо
снаряженную свиту из приближенных девушек и
вооруженных слуг и отправилась в путь.
Царство ее и город Сава были расположены на
расстоянии двухсот сорока одной мили от Иерусали¬
ма, в южной части Африки. Долго путешествовала
она, покинув свой город и государство, по арабской
земле, по Египту, по странам Красного моря, по
Аравийской пустыне, пока не попала в царство царя
Соломона.
И когда подъехала царица к Иерусалиму, покинула
она колесницу и пошла босиком, чтобы видели все, что
313
землю эту считает она священной. И пришла она так
прямо к Кедрону, через который было переброшено
дерево.
Но не перешла царица Савская по нему реку, как
сделали это другие, а, преклонив колена, поцеловала
его и затем переправилась через поток вброд, подаль¬
ше от этого места.
Когда же подошла царица к горе Голгофе, пала она
на землю, словно убитая горем, и долго лежала с
простертыми руками. А затем, поднявшись, устремила
Сивилла на гору Голгофу свой взор и, заплакав,
воскликнула:
— Привет вам, святые места! Священны вы, и
священными пребудете во веки веков и до конца света!
Узнав о прибытии царицы Савской, вышел ей
навстречу Соломон со свитой, во всей славе своей,
принял ее ласково, с великим почетом и произнес:
— Приветствую тебя, желанная гостья!
И вошла с ним Сивилла во дворец, и раскрыла тут
перед ним свои сокровища, и подарила их царю — ве¬
ликое множество золота, дорогие каменья* и красивую
утварь искусной работы, а также редкостные травы и
ветви, источающие целебный бальзам.
И пробыла царица в Иерусалиме девять месяцев.
Царь отвел ей в своем дворце, окруженном роскош¬
ным садом, великолепные залы и покои, воздух
которых был напоен ароматами, и чествовал ее как
подобает славной царице.
В частых беседах познал царь, что наделена дев¬
ственная царица великим умом, и постоянно слы¬
ша от нее речи о грядущих временах, попросил он,
чтобы приоткрыла царица перед ним завесу гряду¬
щего.
И вот, когда сидели они в цветущем саду в тени
Старых кедров, олив и кипарисов, устремила Сивилла
в темноту грядущих веков свой взор и начала гово¬
рить.
Прежде всего поведала она царю о судьбе его
государства, о том, что после смерти его будет царство
разделено надвое, что народ и правители позабудут
о боге и в наказание за то придут чужеземцы и отведут
царя в плен в страну Вавилонскую.
314
Падет слава Иерусалима, и храм, который постро¬
ил он, царь Соломон, будет раз рушен, как и весь город.
Но спустя много лет, когда народ израильский
смиренно раскается и обратится к единому богу,
настанет лучшее время: возвратятся люди на родину и
восстановят Иерусалим и храм Соломонов.
Но царей своего племени не будет у них с тех пор:
начнут властвовать над ними цари чужеземные, язы¬
ческие и, под конец, придут цари из далекого Рима.
Узнай царь, что тогда родится мессия, который будет
творить великие чудеса. Свои, однако, его не призна¬
ют, и будет он оплеван и осужден на смерть. Примет он
смерть на кресте и сам понесет его на скорбную гору
Голгофу. Тот крест будет сделан из райского Адамо¬
ва дерева, ныне перекинутого через реку Кедрон.
И освятит мессия своей жизнью и смертью многие
места, и Голгофа, на которой спаситель отдаст богу
дух свой, станет священной.
За страдания мессии падет на Иерусалим божья
кара, и драгоценные сосуды, пожертвованные тобой
храму, будут увезены в Рим как добыча.
Но победит Христос языческий Рим и учение его
распространится по всей земле и пребудет до конца
мира.
Сивилла умолкла и в тот день больше ничего не
сказала. Царь же, когда злила она, долго размышлял
об услышанном и, приказав позвать своего писца,
поведал ему все, что открыла Сивилла, а тот записал
все от слова до слова. Царь же сохранил, что было
записано, вместе с иными своими книгами.
* * *
Когда же на другой день сидел опять царь Соломон
с Сивиллой в саду, попросил он ее, чтобы открыла она
ему, что станется с иными землями, прежде чем
придет судный день.
И поведала Сивилла, что христиане распростра¬
нятся по всей земле и будут иметь императоров и
королей, евреи же будут занижены и отнимут у них
власть государственна. Христиане же со временем
отвернзггся от добра и предадзпгся порокам.
315
Пропадет среди них вера к доверие, уста их будут
говорить ложь и сердца о же стона тел. Справедливость
исчезнет, бедный человек будет угнетен, измучен и
отвергнут- И пошлет бог много знамений, желая,
чтобы люди исправились. Когда же они не послушают
его, уничтожит он третью часть людей за их неверие.
И открыла Сивилла царю, что это будут за знаме¬
ния, а когда кончила свою речь, удалилась в свои
покои. Соломон же повелел опять записать и сохра¬
нить все, что услышал.
На третий день снова пришла Сивилла в чудесный
сад и встретила тут царя Соломона под тамарисками,
кипарисами и оливами. Было утро, солнце подыма¬
лось из-за горы. И снова заговорил царь с Сивиллой
о грядущем. На этот раз царица сама попросила,
чтобы позвал Соломон писца, который бы записал все,
что скажет она, и чтобы сохранились те письмена на
вечную память потомству.
И лишь начала говорить царица, одетая в белые
одежды, изменилось лицо ее, изменились глаза и
засияли вещим огнем. Стоя на возвышении под де¬
ревьями, вдохновенно молвила она:
— Царь! Бог одарил тебя такой мудростью, что
равного тебе не было и не будет, хотя мир увидит
многих царей и императоров. И будут править новые
властители новыми империями. Одна из тех империй,
королевство, плодородное и богатое хлебом, просла¬
вится и превознесется. Имя ему—Чехия. Будет та
земля также изобильна хмелем и вином. Народ той
земли выстроит много городов, и один из них будет
величайшим, насчитывающим более чем тысячу
домов.
Будет тот город славен, и станет он столицею
страны, ибо поселятся в нем короли. Но распростра¬
нятся в городе многие грехи и пороки, и обитатели его
столь провинятся перед богом, что лишит он их своего
короля и поставит над ними властителя чужеземного
рода. И повелит тот король преследовать их с такой
жестокостью, что со временем страстно пожелают они
иметь короля своего языка.
Набросятся на Чешскую землю толпы чужеземцев,
и принесут они с собой много зла. С каждым новым
316
королем настолько возрастут повинности людей, что
станут они отбывать барщину у господ своих четыре
дня в неделю, для себя же будут работать два дня.
Один из тех королей введет неслыханные еще новше¬
ства, которые снанала простому народу понравятся,
ибо не разглядит народ, что с помощью новых поряд¬
ков отнимут у него исконное право. За те нововведения
будет сельский люд хвалить короля, но знатным
панам они придутся не по вкусу. И провозгласит тот
король, что каждый может свободно исповедовать
свою веру, ибо невзлюбит он духовенство и разрушит
много храмов и церковных имений.
Король тот прикажет перемерить всю землю и даст
народу облегчение в барщине. Но рано постигнет
короля смерть, и умрет он на своем ложе, а не в бою.
Смерть та покажется народу удивительной и стран¬
ной, и долго не будут верить, что король умер.
После него воцарится такой король, который от
многих нововведений откажется. Недолгим будет его
правление и сменит его на престоле молодой король, в
правление которого начнутся великие войны. Будут
сельский люд принуждать даром привозить хлеб,
отдавать почти весь свой урожай. Соберут в стране
пять разных войск и многих возьмут на войну,
каждому войску дадут особое название, и придется
народу кормить всех и обеспечивать одеждой.
Тогда настанут в Чешской земле неурожаи, и бог
пошлет на нее большие пожары, пронзительные вет¬
ры, град, глубокие снега и великие воды.
Год от году будет все хуже и хуже, тяжко придется
и старым и молодым, а больше всего простому народу,
особенно когда разразятся такие великие войны, что у
многих крестьян возьмут в солдаты последнего сына.
Но не исправятся от этого люди. Будут они упор¬
ствовать в своих пороках и косности. Настанет вели¬
кая перемена в нравах и одежде. И тут прогневается
бог и покарает людей, и будут все города уничтожены.
Лишь Табор, Усти, Собеслав и Мельник избегнут той
участи, если не изменят правде и справедливости.
Кутная Гора провалится; Пльзень, Жатец, Градец
Кралов, Коуржим, Часлав и иные города королевские
будут разграблены неприятелем.
317
Прагу, однако, бог накажет больше других городов.
Огонь и: грозное наводнение разрушат ее, и враг
довершит дело уничтожения. Развалины ее зарастут
сосняком и боярышником, в чаще которых будут
укрываться куницы и лисы. Запустеет славный неког¬
да город, и фурман, что поедет со временем по
Каменному мосту, остановившись, щелкнет бичом в
мертвой тишине и скажет своему сыну:
— Тут некогда был великий город Прага, а там
вон—стояла Староместская ратуша.
Раньше, однако, чем до того дойдет и настанут
смутные времена, покажутся разные знамения. Век
людской укоротится, солнце перестанет светить как
светило, зима будет встречаться с зимой, и людям
в шубах придется убирать хлеб.
Затем начнутся войны, и налоги возрастут настоль¬
ко, что народ не сможет их выплачивать. И станут
людей за это тиранить, заключать в тюрьмы и сечь
плетьми, пока они не воскликнут:
— Давали мы вам, паны, пока имели. Нынче
ничего у нас нет, все вы позабирали и не оставили нам
ни зерна, и мы не можем даже с детьми поесть досыта.
Но не помогут те речи, и по-прежнему будут паны
выколачивать без милосердия поборы. И тут простой
народ единодушно скажет:
— Теперь, паны, платите сами за нас, ибо вы много
получили от трудов наших мозолистых рук. Мы
платить не можем, ибо ничего не имеем.
Тут паны ввергнут в тюрьмы многих людей, но
возмутится народ и начнет кровавый бой с панами со
словами:
— Уж лучше погибнуть в бою, чем видеть своих
детей, умирающих с голода!
И пошлет бог на панов всякие напасти, ибо при¬
тесняли они своих подданных барщиной и побо¬
рами.
И когда Чешская земля будет ослаблена всякими
бедствиями и смутами, окружат ее со всех четырех
сторон света сильные враги, которые потом вторгнут¬
ся в нее. В четырех концах придется биться чешскому
войску. От столицы потечет кровавый поток прямо к
горе Бланик, и как раз между Блаником и Начерад-
318
цем, у деревни Бейковице, встанут войска друг про¬
тив друга. И грянет тут решительный бой.
А перед тем беем неприятель, подходя к Бланику,
погубит столько безбожников, что оставшиеся в жи¬
вых могли бы легко укрыться под крытым верхом
повозки.
Где будет та великая битва, там ныне блестит пруд.
Но перед тем временем растаскают из него аисты и
разные птицы весь камыш и тростник, и несколько
лет перед Бланицкой битвой будет стоять он высох¬
шим й пустым. А во время той битвы наполнится пруд
кровью, и хлынет она прямо через плотину. Тут будет
слышен великий крик и ржание коней, треск бараба¬
нов и такая оглушительная пальба, что разнесется тот
шум на двадцать четыре мили вокруг. Бой продлится
целых двенадцать дней. На тринадцатый день пошлет
бог своим верным сынам помощь: из горы Бланик
выйдет схороненное там богом воинство. И как по¬
явится оно, нападет страх на врага, и обратится он в
бегство. Божье войско сотворит великие чудеса и
погонит из Чехии неприятеля, который, убегая, разру¬
шит Прагу так, что не останется в ней камня на камне.
Но ничто врагу не поможет: будет он изгнан из страны
и побежит к Рейну до самого Кельна. Там исчезнет и
Бланицкое войско: бог знает куда денется оно, ибо в
Бланик оно больше не возвратится, и никто его уже не
увидит. После Бланицкой битвы высохнет опять пруд,
и на шестнадцатый день верующие люди, оставшиеся
в живых, станут друг друга разыскивать. И будут они
радоваться, обниматься и дивиться, что бог их сохра¬
нил. И все затем пойдут к тому пруду, где увидят груды
мертвых тел и убитых коней, которых будут клевать
птицы небесные, ибо не хватит людей, чтобы хоронить
трупы и падаль. И отслужит священник перед собрав¬
шимися святую мессу на пне посреди высохшего
пруда, и будут они славить господа бога.
Затем вернется каждый в свое жилшце, и тут
воцарится между людьми согласие, истинная любовь,
и все они будут как одно сердце, паны и простой народ.
И будет пятьдесят лет добрых и урожайных, и настанет
в Чешском королевстве великая дешевизна. Корец
жита будет стоить семь грошей, корец пшеницы—две-
319
надцать грошей, старая чешская пинта пива—два
крейцера, либр оленьего мяса — два крейцера. Во всем
будет изобилие, и повсюду настанет мир и божья
благодать.
Сивилла умолкла. Царь Соломон, желая узнать
большее, попросил ее, чтобы открыла она ему, когда
придет судный день. И ответила ему Сивилла:
— Царь, того я не знаю, ибо о том не объявил бог
даже своим ангелам. Но вот что скажу тебе: есть у тебя
слуги добрые и злые. Даешь ли ты злому столько же,
сколько доброму?
— Добрый живи хорошо, злой—будь нака¬
зан,— ответил царь.
И тут Сивилла сказала:
— Хорошо ты ответил. А потому, если будут люди
добро чинить, бог добавит им дней. Но если прогневят
они бога, сократит он годы и дни, которые установил
он от сотворения мира. «Лишь это немногое известно
мне о дне страшного суда. А еще и то, что покажутся
на солнце и на луне, на небе и на земле многие
знамения, прежде чем спустится господь бог на землю.
Помолчала она и затем добавила:
— Вот пророчество мое, о царь Соломон! Запиши
и сохрани его. Минуют века,и подтвердятся слова мои,
и грядущие поколения убедятся, что Сивилла открыла
тебе истину.
И премудрый царь Соломон сделал так, как повеле¬
ла ему молоденькая царица, стоящая перед ним на
ступеньках под тамарисками, кипарисами и оливами,
чудесный сад обвевал ласковый ветерок и наполняло
нежное благоухание, над ним сияло ясное утреннее
небо.
ПРОРОЧЕСТВА СЛЕПОГО ЮНОШИ
Когда император Карл IV, чешский король, воз¬
вращаясь в 1362 году из Германии через Нюрен-
берг на свою родину, достиг границ Шумавских
лесов, услышал он, что в деревне Кут, недалеко от
Домажлиц, живет слепой от рождения юноша, набож¬
ный и одаренный пророческим духом, почитаемый
всей округой.
Поехал Карл IV в ту деревню и, разыскав избушку
слепого юноши, слез с коня и вошел в нее. Слепой
сидел за столом.
— Мир тебе, добродетельный юноша! —промолвил
король.
Юноша поблагодарил его за приветствие и сказал:
— Будь здоров, император, муж святой и король
наш!
— Почему называешь святым меня, грешного че¬
ловека?— спросил король.— И как узнал, что я импе¬
ратор? Ведь ты слепой, а о том, что я буду здесь,
сказать тебе никто не мог.
321
— Воистину ты муж, угодный богу,—ответил сле¬
пой,— ибо доказываешь то своими делами. О том
свидетельствует бедный люд, которого ты не забыва¬
ешь, свидетельствуют величественные храмы, кото¬
рые ты воздвиг и продолжаешь воздвигать. Возвели¬
чил ты нашу страну и, как добрый отец, заботишься о
чешском народе; неустанно печешься ты о нем и о его
языке. А между тем не пройдет и трехсот лет, как
будет чешский язык унижен и поруган.
Так сказал слепой юноша и пригласил короля сесть
за стол.
Сел рядом с ним Карл и, побеседовав о разных
предметах, сказал:
— Милый юноша, я так сужу, что бог лишил твои
очи света для того, чтобы ты лучше мог проникнуть во
тьму грядущего. А потому поведай мне то, о чем
раньше сказал лишь намеком: какая судьба постигнет
мою милую родину, как долго еще мое королевство
пребудет в славе и силе?
Не промолвив ни слова, взял юноша мел и написал
на столе, в отдалении одна от другой, такие буквы:
«К. В. С. А. Л. И. В. Л. Ф. М. Р.».
А написав, сказал:
— Сколько букв, столько и королей. Это имена
твоих преемников! После смерти твоей, в царствова¬
ние твоего сына, начнутся междоусобия и много крови
прольется. Но не оскудеет наша страна воинской
славой и богатством, не погибнет земля Чешская и
храбро отразит многих врагов.
Но с годами изменятся чехи, снова пойдут между
ними раздоры и несогласия, добрые нравы забудутся.
Чужеземцы — немцы, итальянцы, французы — станут
чехам всех милее, и будут чехи с гордостью носить
чужеземную затейливую одежду. Отцы города поль¬
стятся на подкупы, справедливость исчезнет, ибо
судьи будут судить, глядя лишь на знатность, богат¬
ство и влиятельность.
Смолкнет неуслышанным голос бедняка,и не будет
ни нрава, ни порядка. И разгневается бог.
Начнут люди распахивать новые земли, но хлеба
больше не станет, ибо покинет Чехию божье благосло¬
вение. Тогда лягут на народ неслыханные подати,
322
налоги и всякие тяготы, пойдут битвы за битвами и
будут мужей у жен, отцов у детей силой брать на
войну. Возненавидят светские и духовные владыки
чешский язык. Немцы овладеют Прагой, и многие
чехи впадут в заблуждение и грех, отрекутся от
родного языка и начнут стыдиться его.
Тогда на одной из гор Коуржимского края засохнут
вершины деревьев, наступит великий голод. И, подоб¬
но грозе, подобно туне саранчи, налетят на чехов
враги; Останется невредимым лишь край, что лежит
между Упой и Орлицей. И тот, кто все эти ужасы
переживет, дождется счастливых времен.
Умолк слепой юноша, и Карл IV проговорил:
— Милый юноша! Печальное будущее раскрыл ты
передо мной. А теперь растолкуй мне, что хотел ты
сказать написанными тобой на столе буквами?
— Славный король, вот что означают те буквы:
К.—это ты сам.
B. — Вацлав, твой сын.
C. — Сигизмунд, твой второй сын.
A. — Альбрехт, австриец, его зять.
Л.— Ладислав, сын Альбрехта.
И.— Иржи, король, чех.
B. — Владислав, поляк.
Л.— Людвиг, венгр.
Ф.— Фердинанд, испанец.
М.— Максимилиан, чех.
Р.— Рудольф, сын Максимилиана.
— А что будет потом? — спросил Карл IV, когда
слепой юноша замолчал.
— Продет пора смут, и шаткой станет королевская
власть. Но горше всего будет, когда угаснет последний
мужской отпрыск королевского рода и на престол
взойдет королева. Множество врагов составят заговор
против нее, и тут начнет Чешское королевство кло¬
ниться к упадку. Паны озлобятся и так жестоко будут
притеснять простой люд, как этого еще не было с
сотворения мира. И тогда покарает бог Чешскую
землю.
Карл IV опечалился и вздохнул:
— О, если бы можно было,— сказал он,— предот¬
вратить все те бедствия Все, даже жизнь свою, отдал
323
бы я за счастье моего королевства. Не дай бог, чтобы я,
грешный человек, был причиной всего того зла!
— Говорил я,— продолжал юноша,— что ты муж,
угодный богу. Каешься ты и постишься в своем замке
Карлштейне и молишься за свой народ. Святым
будешь ты, и золотое ложе твое, на котором ты теперь
отдыхаешь, станет священным и никого недостойного,
даже сына твоего, оно не потерпит.
И тут, взяв опять мел, написал слепой юноша
буты: «С. Ю. В. 3.— и сказал:
— С.—означает народ с севера, вторгнется он
в нашу землю, поработит ее и разграбит.
— Ю.—означает народ с юга; это турки и иные
басурманы, с которыми римскому императору придет¬
ся много и жестоко воевать. В тех войнах будут чехи
ему помогать, много крови прольют в них они и много
денег потратят.
— В.— означает народ с востока, народ могуще¬
ственный, который будет бороться со своими соседя¬
ми, но чехам никакого вреда не причинит.
— 3.— последняя буква, и означает она грозные
вооруженные толпы французов, немцев и других
людей с запада, которые хлынут в нашу страну как
поток, прорвавший плотину. И тогда придет время
самой жестокой и решительной битвы. Люди в стра¬
хе воззовут к богу и со слезами будут умолять его
о помощи.
И смилуется господь над Чешским королевством и
пошлет ему помощь. Из горы Бланик выйдет рыцар¬
ское войско и ринется на всех врагов Чешской земли,
а святой Вацлав на белом коне поведет бланицких
рыцарей на грозную битву, которая будет длиться
несколько дней. В той битве погибнут чужеземцы и
враги; а те, что останутся живы, будут изгнаны из
страны. Попытаются они спрятаться, но всех их
выгонит святой Прокоп своим посохом!
Не останется ни одного врага в Чешском королев¬
стве, освободиться оно и таким пребудет вовеки.
И наступит святой и прочный мир в Чешской
земле; все чехи соединятся воедино,и расцветет между
ними братская любовь, язык их, некогда поруганный
и униженный, возвеличится, и уже никто не станет от
324
него отрекаться. Все будут гордиться своим происхож¬
дением, своими предками и тем, что сумели за себя
постоять; легок и радостен будет им труд и жертвы во
имя отчизны, ибо будут они меньше говорить, но
больше делать, движимые той великой любовью, во
имя которой и ты, король, возвеличиваешь нашу
родину!
Карл IV вздохнул и сказал:
— Дай, милостивый бог, чтобы хоть тогда была
Чешская земля счастлива!
И встав, взял слепого юношу за руку и сказал ему:
— Пойдем со мной в. Прагу, в мой замок. Там будет
тебе хорошо и спокойно.
Согласился юноша, поехал с королем Карлом в
Прагу и оставался при его дворе до самой своей
смерти.
ПРОРОЧЕСТВА ГАВЛАСА ПАВЛАТЫ
Когда Гавлас Павлата, житель лежащего у подно¬
жия Крконошских гор местечка Высокого, по¬
чувствовал приближение смерти, было ему сто
пятнадцать лет. Вся семья старика — сыновья, дочери,
внуки и правнуки собрались вокруг его смертного
ложа. Благословил Гавлас Павлата свое потомство и
сказал:
— Сыны и дочери, дети и друзья мои, разлучаюсь я
с вами навсегда и отхожу в вечность. Довольно я
пожил на белом свете: сто пятнадцать лет отпустил
мне господь. Много хороших, урожайных лет выпало
на мой век при нашем чешском короле Владиславе-и
накопили мы немало грошей, геллеров, талеров, крон
и крейцеров.
И вам, сыновья мои, удастся еще отложить талер-
другой. Но настанет скоро великий мор и неслыханная
дороговизна. Раньше, чем минет пятьдесят лет, придет
новая моровая язва, и такая жестокая, что даже в
326
горах люди вымрут и волки будут рыскать по
деревням, заглядывать в окна хижин к выть, зачуяв
мертвечину.
Но самый страшный мор будет потом; начнется он,
к примеру, зимой, на масленицу и продержится опять
же до зимы, до рождества и столько людей истребит,
что хлеб на полях останется несжатым до дня святого
Вацлава, а кое-где и до святого Мартина, ибо некому
будет его убирать. А скоро за тем наступит судный
день.
Разразится тогда в Чехии великая война, еще
грознее и сильнее, чем при Жижке. Чехи сами накли¬
чут беду на свою голову, ибо возьмут себе в короли
Фердинанда. Неслыханные народы — итальянцы, ни¬
дерландцы, французы, а с ними и немцы—вторгнутся
в Чехию, заберут у нас все золотые деньги и будут
ходить в наши горы за драгоценными каменьями.
А перед теми несчастьями воцарятся в Чешском коро¬
левстве вражда и неправда. Начнут паны безжа¬
лостно притеснять подневольный люд, и никто не до¬
ждется от них и управителей их праведного суда
и защиты. Самого бога будут они хулить и начнут
утверждать, что лучше горсть силы, чем мешок спра¬
ведливости.
Й подымутся все крестьяне против своих панов,
выгонят их из замков и побьют всех. А накануне тех
бедствий наступят в Чехии суровые зимы: насыплют¬
ся снегу великие сугробы и будут бушевать сильные
ветры. Грянут морозы еще более лютые, чем были в то
время, когда я, Гавлас Павлата, жег дрова для угля у
Рокитниц. Тогда и медведь не выдержал в лесу лютых
холодов и пришел погреться у моего костра.
Была ночь, трещал мороз; грелся медведь с одной
стороны костра, а я стоял с другой и бросал ему хлеб.
Все, что было у меня, все ему отдал. Пришел ко мне
медведь и на следующую ночь, и опять я кормил его
хлебом. И по мере того как медведь насыщался,
становился он все смирнее и смирнее.
Настала третья ночь, и опять пришел медведь
к моему костру. Тут уж приготовил я для него
лыковый ремень. Дал я медведю хлеба, погладил его,
да и продел ему то лыко через ноздри, а потом повел
327
его к нам в Высокое. Позднее пошел я с ним в Прагу, и
Брож Врхлабский отправился вместе со мной.
Жестоки были морозы в мои молодые годы, но в
будущем следует ожидать еще более жестоких.
Что должен я еще поведать вам? Печально все, что
я сказал, но люди, дожившие до того времени, убедят¬
ся, что Гавлас Павлата говорил правду.
Тем бедам и несчастьям чехи сами будут причиной,
ибо неслыханная перемена произойдет в них и пере¬
станут они соблюдать добрый порядок, позабудут
о боге и дне страшного суда. Мои милые дети! Увидите
вы еще несколько счастливых лет при нашем короле
Владиславе. После него будет править Фердинанд,
и начнутся уже при короле Фердинанде те тяжелые
годы. А при короле Матее и при короле Фридрихе
будет горше всего, и пожалеют люди, что родились на
свет.
Годы войны продлятся до тех пор, пока не займет
чешский престол король по имени Анбестас. Тут
наступят лучшие времена, и будут люди называть того
короля двойным именем: добрый и набожный.
Вот что поведал о чешских королях, о грядущих
бедах и междоусобицах Гавлас Павлата.
РАЗНЫЕ ПРОРОЧЕСТВА
Недалеко от развалин Потштынского замка под¬
нимался из бурных и стремительных вод Дикой
Орлицы огромный обломок скалы. Как раз
посреди реки высился он, и волны непрерывно бились
и пенились у его подножия. Окрестные жители наблю¬
дали по нему во время весеннего паводка и дожливой
осенью — быстро ли прибывает вода. Иногда этот
огромный камень краснел: из расщелины на его
поверхности выступала красная влага и стекала,
струилась кровавыми ручейками по его бокам. И тогда
люди пугались, ибо та красная вода предвещала лихие
события: войну, голод или мор.
Века стоял тот камень среди непрерывного шума
и рокота волн быстрой Дикой Орлицы, но и ему
суждено было рассыпаться в прах.
«Прилетит сорока, расклюет камень, и тут постиг¬
нет Чехию горе. Вторгнется неприятель в страну,
и начнутся притеснения и злые болезни».
329
Так гласило старинное пророчество.
В 1866 году воздвигали в Потш тыне ком поместье
какое-то здание. На постройку его потребовался ще¬
бень, и приказал управляющий взорвать каменную
глыбу, что стояла посреди Дикой Орлицы, недалеко от
старого замка. Старые люди жалели о поросшей мхом
каменной глыбе и не сулили ничего доброго.
И действительно, вскоре вторглись пруссаки в
страну. Старинное пророчество ожило в памяти наро¬
да, и каждый убедился, что предсказанное исполни¬
лось. Камень расклевала Сорока: фамилия управля¬
ющего была — Сорока; началась война, и вскоре за
тем посетила Чехию злая болезнь.
# * *
Давным-давно стоял над рекой Орлицей, там, где
ныне город Костелец, великолепный костел. На башне
того костела висел золотой колокол. Но и костел,
и башня, и колокол провалились сквозь землю, когда
грехи людские превысили меру.
Но вознесется костел опять над долиной на своем
старом месте, и золотой колокол возвестит новый
золотой век. Прежде, однако, чем наступит то время,
засеет ветер косогор за рекой молодым сосняком,
и превратится он в темный, дремучий лес.
И когда крайняя сосна в том лесу высохнет
и корень ее истлеет, придет черная свинья, подроет
корень и найдет под ним тот золотой колокол, который
долгим подземным путем пришел к корям старой
сосны от того места, где он провалился.
* * *
Над обширной равниной белеют скалы таинствен¬
ной горы Ошкоборг, склоны которой покрыты зеле¬
ными рощами.
В тени дубов, яворов, вязов, ракит и ильмов,
дрожащих осин, ясеней и белых берез, в местах, где
буйно переплетаются орешник, молодые липы и кле¬
ны, расцветал некогда волшебный цветок, росли ред¬
костные чудодейственные травы, обладающие цели¬
тельной силой.
330
На ту гору поднималась в старые годы Либуша
деревлиной лестницей, которая вела из замка Либице
до самой вершины.
Недра Ошкоборга хранят свою тайну; много веков
дремлет тут священное воинство. Спит оно, но пробу¬
дится, выйдет из темных глубин, когда нагрянут на
чехов самые страшные бедствия.
И тогда разнесется под горой по широкой равнине
шум яростной битвы. С севера, из Прусской земли,
ворвутся враги и полонят все королевство, но между
Цидлиной и Мрлиной погибнут они почти все. Тут
разыграется последняя битва, и разбитый наголову
прусский король обратится в бегство.
А когда будет прусский король с остатками своего
войска спасаться из Чешской земли, остановится он
отдохнуть в тени старой сосны, в чистом поле, что за
Находом и Гроновом, близ самой границы. Уместит
тут король на отдых все свое войско, ибо воинов
останется у него не больше, чем может сесть вокруг
барабана. Тут, на границе, под красноствольной сос¬
ной, в последний раз отдохнут они на Чешской земле,
а затем перейдут границу, и Чешское королевство
освободится от них навсегда.
« $ $
И будут еще бури, битвы, кровь будет литься
ручьями, но, наконец, наступит мир в Чешском коро¬
левстве и шпага с мечом отдохнут. Сбудется это, когда
кусты роз, что растут по краям Лужайки Роз, сомкнут
свои ветви на ее середине. Тогда соберутся тут семь
королей, и установят они на лужайке среди роз свя¬
той, нерушимый мир, и настанет счастливая жизнь
в нашей стране.
* * *
Но ничто не вечно в мире, и сам мир тоже. Придет
день, когда и мир со всеми его чудесами погибнет. Это
свершится, когда каменный крест на холме у Солнице,
который с каждым годом уходит все глубже в землю,
весь скроется в глубине.
331
Высоко на горе Бор, б диких скалах, сидит камен¬
ная дева с не^ о шитой рубахой на коленях. Каждый
год, в великую пятницу, когда в костеле читают
страсти господни, делает каменная дева на той рубахе
стежок.
Что год, то стежок. И когда сделает она последний,
когда будет рубаха дошита, погибнет все, что под
солнцем, и наступит судный день.
БЛАНИЦКИЕ РЫЦАРИ
Слушайте последнее старинное сказание и пос¬
леднее пророчество, которое поведал слепой
юноша блаженной памяти королю Карлу.
Посмотрите, вон Бланик-гора, одетая темным
лесом, что спускается по всем ее склонам с самой
вершины. Важно и хмуро оглядывает Бланик удален¬
ный от всего мира край, его холмы и почти бесплодные
равнины. Издалека вредна его вершина, и люди со всей
округи часто пытлргво обращают к ней свои взоры.
Если окутана она тучами — быть нецогоде, если синеет
она на ясном небе — быть ведру.
На верпшне Бланика, в тени буков, елей и сосен,
увидишь ты старинную каменную полуразрушенную
ограду. Мхом и кустарником заросла она; деревянных
стен замка, который когда-то она окружала, нет и в
помине.
Под той оградой, в глубине горы, дремлют воору¬
женные рыцари, «войско святого Вацлава», дремлют
333
и дожидаются дня, когда понадобится их помощь,
когда ггозовут их на бой.
На восточной стороне скалистой вершины Бланика
есть скала, похожая на готический свод. Там вход в
недра горы, а около него бьет родник. Из того родника
поят бланицкие рыцари своих коней, когда выезжают
они в лунном сиянии из Бланика на луг, что лежит
среди лесов под горой. В такую ночь далеко по
окрестностям разносится глухой топот копыт, приглу¬
шенный грохот барабанов и звуки трубы. К утру все
разом стихает, рыцари и кони скрываются в скали¬
стых воротах и исчезают в таинственных недрах горы.
На лугу остаются лишь следы их ночной прогул¬
ки—отпечатки множества конских копыт.
В каменных пещерах, где дремлет войско святого
Вацлава, побывал уже не один человек.
Случилось раз одной девушке косить траву под
Блаником. Вдруг, как из-под земли, вырос перед ней
рыцарь и попросил ее войти с ним в пещеру и там
прибрать. Не испугалась девушка и пошла. Ворота,
ведущие в недра горы, были открыты. И увидела она
перед собой сводчатые каменные залы, украшенные
могучими колоннами с развешанным на них оружием.
Во всех залах, озаренных таинственным желтоватым
светом, царила глубокая тишина, какая бывает лишь
в костеле. Вдоль стен, у кормушек, стояли рядами
оседланные кони, за каменными столами, склонив на
них головы, сидели рыцари Бланика. Спали рыцари,
неподвижны были кони; не трясли они гривами, не
били копытами, даже хвостами не махали.
Девушка вошла, осмотрелась. Никто не шевель¬
нулся. Она принялась подметать. Работа у нее спори¬
лась, и скоро все было убрано. Но даже теперь никто
не остановил ее, никто не заговорил с ней, никто не
пробудился. Как вошла она, так и вышла.
Когда девушка вернулась домой, стали ее спраши¬
вать, где она пропадала так долго. Удивилась девушка
и ответила, что ведь она вернулась быстро, как и
всегда, ни чуть не задержалась. Она страшно испуга¬
лась, узнав, что ушла в последний раз на покос в
прошлом году и целый год ее не было дома. Тогда
рассказала она, куда попала, и все поняли, почему ей
334
год показался таким коротким. Через три дни девушка
умерла.
Подобно тому, нто случилось с ней, было с лОуно-
вицким кузнецом, которого позвал в гору неведомый
рыцарь, чтобы подковать лошадей. Пошел кузнец, а
когда выполнил работу, дали ему в награду мешок
сору. Со злости кузнец вытряхнул сор под горой. Дома
узнал он, что его уже оплакивают, ибо исчез он
бесследно и целый год не было о нем ни слуху ни духу.
Поведал он обо всем, что с ним случилось, а когда
потряс мешок, выпали из него вдруг три дуката. Тут
только кузнец сообразил, что дал промах. Тотчас
побежал он обратно к Вланицким воротам, туда, где
высыпал сор из Мешка. Но напрасно! Ни сору, ни
дукатов не было и в помине.
Рассказывают еще о пастухе, который, отыскивая
заблудшую овцу, забрел в Бланик; о юноше, который,
как и тот пастух, пробыл в горе целый год и сам о том
не догадывался.
Но все это было давно... Заперт Бланик. Важно и
хмуро взирает он с высоты на одинокий край, удален¬
ный от мира; и кажется, что погружен он и все вокруг
в тяжелую, печальную думу. Спит войско святого
Вацлава. Еще не пробил час его пробуждения. Прос¬
нется оно лишь в минуту грозной опасности, когда
обрушится на нашу родину столько врагов, что смогут
кони их своими копытами растоптать все Чешское
королевство.
Тогда появятся знамения: засохнут в Бланицком
лесу макушки деревьев, зазеленеет на вершине горы
старый, засохший дуб, а ключ у скалы забьет с такой
силой, что вода бурным потоком понесется вниз.
И грянет в краю между Блаником и Начерадцем
жестокая и кровавая битва. Высохший пруд, на берегу
которого перед битвой покроется листьями старое
голое дерево, наполнится ручьями пролитой крови.
И будет плач великий и великая печаль; но герой¬
ски будут чехи сопротивляться более сильному врагу.
И в решительную минуту откроется гора Бланик, ры¬
цари в полном вооружении ринутся из ее глубины,
и святой Вацлав на белом коне поведет их на помощь
чехам.
335
Ошеломленный и объятый ужасом, неприятель
побежит к Праге, и там завершится тот грозный бой.
Будет он столь яростен, что кровь рекой потечет от
Страгова прямо к Карлову мосту. А святой Вацлав на
белом коне, с хоругвью в руках, поведет чехов вперед
и изгонит всех чужеземцев и врагов за пределы
Чешского королевства. Святой Прокоп, игумен Сазав-
ский, со своим посохом будет ему верным помощ¬
ником.
И тогда наступит святой мир, и легко вздох¬
нет земля Чешская. Хоть и много чехов погибнет
в жестоких боях, но те, кто останется, будут сильны
и крепки духом. Познав ошибки отцов и свои, грудью
встанут они на защиту своей родины, и неприятель не
одолеет их.
Таковы сказания минувших лет и старинные про¬
рочества о земле нашей.
Счастлива будь, о любимая родина! Пусть крепнет
народ твой из поколения в поколение, да превозможет
он всех противников и свято сохранит наследие
предков—родной язык и старинные добрые права
свои.
Пусть, мужая в труде, воодушевленный им, станет
народ твой несокрушим, как скала, и исполнится
неисчерпаемой силы.
АЛОИС ИРАСЕК И ЕГО СКАЗАНИЯ
Летописцем своего народа назвал Алоиса Ирасека заме¬
чательный чешский ученый Зденек Неедлы. И действитель¬
но, творчество этого известного писателя явилось летописью
прекрасных героических, и трагических эпох родной
истории.
Алоис Ирасек родился 23 августа 1851 года в Чехии, в
Находском крае, в небольшом городке Гронове. Предки его
были крестьяне. Отец, бывший ткач, стал пекарем, владел
пекарней. «Я происхожу собственно из крестьянского ро¬
да,—писал Ирасек в своих воспоминаниях.— История его
проста, его судьбы — судьбы чешского крестьянства. Много
здесь притеснений, а из них в старые времена тяжелее всего
была несвобода да барщина». Впечатления захолустного
Гронова и всего Находского края с его древней историей
легли в основу многих творений писателя. Одиннадцатилет¬
ним мальчиком Алоис был отправлен в Броумов, располо¬
женный неподалеку от родного города, чтобы сначала
овладеть немецким языком, а затем уже поступать в гимна¬
зию. Прошло уже два с половиной века с тех пор, как Чехия
потеряла независимость и стала частью Габсбургской импе-
12. А. Ирасек
337
ршз. Без знания немецкого языка путь к образованию чеху
был закрыт.
Гимназия в Броумове, затем старшие классы гимназии в
Градец Крало ве_ А в 1871 году Ирасек отправляется в Прагу
и поступает на философский факультет Карлова универси¬
тета. Отныне его специальностью становится юпгория, кото¬
рой он был верен, всю жизнь и как преподаватель и как
писатель. Со студенческих лет крепкая дружба связала его с
замена тельным чешским художником Мику л а гнем Алешем.
Оба они трепетно относились к истории Чехии, оба понимали
ее как историю героическую, народную, и недаром Алеш
стал едва ли не лучшим иллюстратором творчества Ирасека.
Каникулы будущий писатель проводит в Гронове. Встречи
с людьми родного края, его прошлое дали ему материал для
многих произведений. По окончании университета в 1874
году Ирасек получает место гимназического учителя в
городе Литомышль, где трудится почти полтора десятиле¬
тия. Затем перебирается в Прагу, в которой.работает до
выхода на пенсию в 1909 году. Потом он возвращается
в Гронов, покупает виллу «Гвезда» (Звезда) — там теперь
музей Ирасека — и живет на родине до конца жизни.
Проболев последние годы, Алоис Ирасек умер в Праге
12 мая 1930 года, и прах его захоронен в Гронове.
Признание рано пришло к Ирасеку, но признание это
было весьма своеобразным. Как замечает 3денек Неедлы,
писатель завоевывал своих читателей «снизу вверх», то есть
сначала свое веское слово сказал широкий патриотический
читатель, а уже потом — официальная критика. Пожалуй, не
будет ошибкой сказать, что атмосферу, создавшую и самого
Ирасека и того читателя, который его принял, признал
и полюбил, подготовила эпоха славянского национального
возрождения и последовавшие за ней годы борьбы за права
чешского народа, за права родного языка.
Высоким духовным подъемом ознаменовался для Чехии
конец ХУНТ—первая половина XIX века. Это был период
формирования чешской нации, становления литературного
языка и новой литературы. Трудны были условия, в кото¬
рых приходилось работать чешским патриотам, как их
называли, будителям. В составе Габсбургской империи
Чехия не имела национальных прав, освободительное дви¬
жение подавлялось, в школах господствовал немецкий
язык. Революция 1848—1849 годов отменила барщину в
чешской деревне, но национальный вопрос не был решен.
После ее подавления наступила реакция, а в 60-е годы
338
последовал новый: взлет борьбы. Чешские либералы, взяв¬
шие инициативу в свои руки, надеялись договориться с
габсбургским правительством — добиться для Чехии нацио¬
нальных прав в рамках империи и потерпели крах. В 1867
году Австрийская империя была преобразована в Австро-
Венгрию. Из всех угнетенных народов национальные права
получили только венгры, острые социальные противоречия
разрешения не нашли.
Именно эти годы надежд и разочарований пали на
юность Ирасека. Он отдал дань пессимизму в ранних стихах,
но скоро заявил о себе как писатель-реалист, смотревший на
события родной истории с точки зрения выходца из народа.
«Ах, ведь я — сын бури!» — восклицает Алоис Ирасек в
одном из стихотворений. И действительно, темой его произ¬
ведений были прекрасные, суровые и героические, часто
трагические страницы истории своей страны. Первый же
роман, «Скалаки», то есть жители скал, повествующий
о крестьянском восстании 1775 года, вышел в свет через сто
лет после этих событий. А написан он был не только по
книгам, но и по воспоминаниям стариков, гроновских
старожилов. Недаром именно Находский край стал центром
восстания.
После «Скалаков» Ирасек создает множество романов,
рассказов, 12 пьес (все были поставлены в национальном
театре). Собрание его сочинений насчитывает 52 тома. Это не
только плод вдохновения писателя, но и результат упорной
работы историка. Ирасек изучает документы в архивах,
совершает пешие путешествия по родной стране, записывая
песни и легенды. В 1890 году он посещает Констанц—место
казни Яна Гуса. Героическая история гуситского револю¬
ционного движения XV века вдохновила Ирасека на соз¬
дание множества произведений. Эта тема проходит красной
нитью через все творчество писателя. В своих романах он
повествует о зарождении движения, его первых шагах
(«Конец и начало», 1882; «Между течениями», 1887—1890),
об эпохе подъема революционной борьбы («Против всех»,
1893; «Братство», 1899—1900) и о ее последних этапах
(«На чужой службе», 1886; «Гуситский король», 1915—
1920). Героям гуситского движения посвящены и три
пьесы—«Ян Гус» (1911), «Ян Жижка» (1903) и «Ян Рогач»
(1914).
В ряде произведений пйсатель-патриот рассказывает о
трагической судьбе Чехии после поражения при Белой Горе
и потери независимости— «Скалы» (1887), борьба крестъян-
ходов воссоздана в романе «Псоглавцы» (1884). С огромной
любовью говорит Ирасек об эпохе национального возрожде¬
ния и энтузиастах-будителях. Об этом повести «Философ-
339
скал история » (1887), «При герцогском дворе» (1881), «Клад »
(1885), пятитомная эко пел «Ф.Л.Век» (1888—19 06) и, нако¬
нец, роман под простым заглавием «У нас», в основу
которого легли собственные впечатления автора от Гронова
и его людей.
Именно как писатель-патриот участвовал Ирасек
в борьбе за национальные права, развернувшейся в Чехии
с 80-х годов XIX века. Во время первой мировой войны он
подписал манифест писателей от 27 мая 1917 года, призы¬
вавший чешских депутатов парламента добиваться государ¬
ственной независимости Чехии. Когда в 1918 году рухнула
Габсбургская империя и возникла Чехословацкая республи¬
ка, Ирасек был введен в состав правительства, но из старого
народного писателя не получилось буржуазного политиче¬
ского деятеля...
«Старинные чешские сказания» (1894) написаны Ало¬
исом Ирасеком в пору расцвета его дарования. Это едва ли
не самое популярное произведение писателя. В доходчивой
форме ему удалось довести до читателя все важнейшие
периоды родной истории, причем не в сухом изложении
фактов и дат, а в сказаниях, сюжеты которых почерпнуты
из хроник, легенд, преданий и фольклора. Неторопливое
повествование, описание исторически верных подробностей,
переносящих читателя в атмосферу той эпохи, о которой
идет речь, придают произведениям Алоиса Ирасека особое
очарование. Это свойство прозы писателя особенно ярко
проявилось в «Сказаниях». Пересказ легенд соединяется
с точными историческими данными, сообщаются древние
места событий, и тут же автор в собственных примечаниях
указывает, где искать это место ныне, какова народная
память о рассказанных легендах. Для читателя-чеха «Ска¬
зания» становятся почти краеведческим материалом.
Первый раздел носит название «Сказания времен язы¬
ческих». Повествование автор начинает с прихода славян на
территорию Чехии. Современные историки считают, что
массовое расселение славян на чешской территории отно¬
сится к V—VI векам н. э. В начале УП века, в 623 году, ввиду
угрозы набегов авар, князь Само, по сведениям хроники
Фредегара,—франкский купец, по другим данным—славя¬
нин, объединяет славянские племена в единое государство.
35 лет существует оно, потом распадается,и лишь в IX веке
источники сообщают о Великоморавской державе и княже¬
нии первого исторически известного чешского князя Бор-
живоя. Археологические находки показывают зарождение
340
феодальных отношений в ту эпоху. Но, .кроме открытий
археологов, существует еще один истопник, зыбкий и непри¬
знанный,—древние легенды, приводимые чешскими хрони¬
стами. Из хроники Козьмы Пражского начала ХП века, из
так называемой хроники Далимила XIV века, из хроники
Гайка из Либочан, вышедшей из печати в середине XVI века,
и других источников берет Ир а сек сведения о Чехе и Кроке,
Либуше и Пршемысле-Пахаре. Историки долго отбрасывали
эти сведения как явно заимствованные из легенд, сейчас все
громче раздаются голоса, что и в них есть доля исторической
правды. В науке этот комплекс полулитературных, полу-
исторических сведений называется Stare povesti ceske, то
есть именно такое название дал Ирасек всему своему произ¬
ведению. Автор не собирается продолжать давний спор, ко¬
торый вели еще чешские ученые XVIII века: а был ли в
действительности праотец Чех и сохранилась ли его могила
(до сих пор не найденная)? Нет, Ирасек просто рассказывает
нам легенду, в которой оживают и жизнь славян в период
их расселения в Чехии, и пережитки матриархата («Деви¬
чья война»), и начало чешской государственности, и построй¬
ка Праги и Вышеграда (ныне части чешской столицы), и
приход к власти Пршемысла-Пахаря прямо от плуга. Ряд
сведений из легенд ныне считаются историческими. Напри¬
мер, Лучанская война и присоединение к чешскому княже¬
ству лучан, живших некогда в Жатецком крае, относится
к середине IX века. Первый исторически известный
князь Борживой (родился приблизительно в 852-м, умер
в 889-м) был, согласно сказаниям, девятым Пршемысло-
вичем.
«Сказания времен христианских»—так называет Ира¬
сек второй раздел книги, начинающийся с событий IX века,
зафиксированных историей. Усиление франкской агрессии,
то есть начало того германского натиска, который испыты¬
вали славянские земли на протяжении многих веков, спо¬
собствовало созданию раннефеодального государства Вели¬
кой Моравии (830—906).
В пору расцвета в Великую Моравию входили террито¬
рии Словакии, Лужиц, Паннонии, в зависимости от Велико¬
моравской державы находилось одно время и Чешское
княжество, сохранявшее, однако, власть собственного князя
Пршемысловича. Ядром государства была Моравия, а сто¬
лицей— Велеград, местоположение которого доныне явля¬
ется предметом ученых дискуссий. Это было экономически
высокоразвитое, сильное государство, способное отражать
германский натиск, осуществляемый не только военным
путем, но и через немецких христианских проповедников,
которые вместе с латинским обрядом несли и немецкое
341
влияние. Второй князь Великой Моравии, Ростислав, обра¬
тился к лапе с просьбой прислать учителя для моравского
духовенства. (Формально ортодоксальная христианская
.•церковь в ту пору была еще едина, официальное разделение
на западную католическую и восточную православную
произошло липль в 1054 году, хотя разногласия уже намеча¬
лись.) Однако просьба успеха не имела, и тогда Ростислав
обращается к византийскому императору Михаилу ГП, кото¬
рый и присылает в 863 году в Моравию проповедников
Константина Философа, впоследствии в монашестве Кирил¬
ла (827—869), и его старшего брата Мефодия (820—885).
Уроженцы Солуни (ныне Фессалоники), города со значи¬
тельным славянским населением, они великолепно знали
язык славян. По мнению ряда ученых, и сами были
славянского происхождения. Перед отъездом в Великомо¬
равскую державу Кирилл создал славянскую азбуку (уче¬
ные до сих пор спорят—кириллицу или глагол иду) и вместе
с Мефодием перевел на славянский язык ряд богослужеб¬
ных книг.
Прибыв в Великую Моравию, братья начали проповедь
и литургию на славянском языке. Среди крестившихся
были князь Ростислав и его приближенные. Происки немец¬
кого духовенства привели к тому, что оба брата были
обвинены в ереси и вынуждены искать защиты в Риме, где
Константин и скончался, завещав Мефодию продолжать
начатую деятельность. Став епископом Паннонским
и Моравским, Мефодий и в дальнейшем распространяет
славянскую грамоту и богослужение. Но в 870 году не¬
мецкому духовенству удается похитить проповедника и
отправить в Баварию, где его заключают в темницу, под¬
вергают всяческим издевательствам, наконец, устраи¬
вают суд. Обвинение гласит: «Ты учишь в нашей области».
После суда Мефодия переводят в заключение в Швабию.
В этот момент в Великой Моравии к власти приходит
Святополк, свергнувший и ослепивший своего дядю
Ростислава. Сначала он пользуется поддержкой вос¬
точнофранкского (немецкого) короля, признает себя
вассалом Людовика Немецкого, затем добивается неза¬
висимости Великоморавской державы, борется с немец¬
ким проникновением и расширяет границы своего госу¬
дарства.
В 873 году по настоянию папы Мефодий был, наконец,
освобожден, его с радостью принял Святополк, только что
изгнавший немецкое духовенство из страны. Но вскоре
начались новые интриги, поддержанные Святополком. Ме¬
фодий умер в 885 году в обстановке начавшегося преследо¬
вания. Его ученики были изгнаны, но нашли приют в
342
Болгарии. Славянская азбука и богослужение распр(Устра¬
нились на Руси, в Румынии, Сербии, других южных славян¬
ских странах. Несмотря на победу западного обряда, в
чешских землях дело Кирилла и Мефодия продолжает
жить. Так, в 1032 году монах Прокоп основывает Сазавский
монастырь — крупный центр в Чехии славянской письмен¬
ности и литургии, сохранявшейся до 1097 года. В XIV веке
(1347) в Праге возникает Эмаусский монастырь со славян¬
ским богослужением, а кириллица встречается в Чехии
вплоть до XV века.
«Сказания времен христианских» Ирасек открывает
поэтическим рассказом о том, как была встречена деятель¬
ность Кирилла и Мефодия в Чехии. Немало места уделено
злоключениям Мефодия при Святополке (Сватоплуке), но и
здесь автор выступает в роли народного сказителя. История
с собаками, как и раскаяние Святополка,— это легенды, но
они верно отражают тяжелые условия, в которых проходила
деятельность проповедника.
В начале 80-х годов IX века при дворе Святополка
принял крещение у Мефодия первый исторически изве¬
стный князь Чехии Борживой, по сказаниям девятый
Пршемыслович, преемник Гостивита. Ученики Мефодия
крестили и жену князя Людмилу. Чехия входила тогда в
состав Великоморавской державы, но вскоре от нее отколо¬
лась. В 903—907 годах ослабленная внутренними раздорами
и борьбой с германской агрессией Великоморавская держа¬
ва пала под ударами венгров. Словакия с тех пор входила в
состав венгерского королевства вплоть до 1918 года. На
территории Чехии сложилось феодальное государство.
Лишь постепенно в нем распространялось христианство
уже в западной, латинской форме. Особенно энергично
христианизировал Чехию князь Вацлав, внук Борживоя
(родился около 907—929 или 936). Его бабка Людмила
погибла от руки невестки-язычницы, а сам Вацлав был убит
собственным братом. Жития канонизированных Вацлава и
Людмилы, сохранившиеся в древнеславянских вариантах,
записанные как кириллицей, так и латиницей,— один из
наиболее древних памятников чешской письменности. Име¬
на святых Людмилы и Вацлава — Вячеслава рано получают
распространение на Руси, а сам Вацлав издревле считался
покровителем Чехии.
Ирасек избегает в своих сказаниях каких бы то ни было
клерикальных сюжетов. Имя Людмилы он только упомина¬
ет, зато святой Вацлав как покровитель Чехии не раз
появляется на страницах сказаний, его знамя спасает страну
от рук врагов.
343
Б эпоху классического средневековья: Чехич—значи¬
тельное государство Европы. Чешские князья, а позднее
короли, приносили ленную присягу императору Священной
Римской империи. Однако этот акт носил формальный
характер, и германские монархи в дела страны не вмешива¬
лись. Когда же император Лотаръ, попытавшись навязать
в князья Чехии своего ставленника, начал войну, чехи во
главе с князем Собеславом I наголову разбили немцев
у Хлумца (1126). Об этом восторженно повествует сказание
Ирасека. В 1212 году закончилась и эта формальная
зависимость от империи.
Сильная сословная средневековая монархия со своим
сеймом, с растущими городами, монархия, претендовавшая
на роль многонациональной державы, не привлекла внима¬
ния Ирасека. Легенды этого периода носят почти всегда
сказочный характер. Король Ячменей вышел из легенды,
Брунцвика пытались отождествлять с одним из чешских
королей, чаще всего с Пршемыслом П Отакаром, правив¬
шим в 1253—1278 годах. Однако Брунцвик совсем не по¬
хож на исторического Пршемысла П, пытавшегося соз¬
дать под своей властью огромную державу. Только послед¬
нее сказание, «Опатовицкий клад», вводит нас в мир
чешской истории, чешского краеведения и впервые зна¬
комит читателя с Карлом IV — героем многих сказаний
Ирасека.
С конца XII века в хозяйственной жизни некоторых
стран, в том числе и в Чехии, наблюдается оживление,
подъем. Пустующие земли превращаются в пашни, возника¬
ют новые села. Развиваются товарно-денежные отношения,
доходы с крестьян взимаются в денежной форме. Увеличи¬
вается добыча серебра. В Чехии чеканится полноценная
монета. Растут города, которые в ХШ—XIV веках экономи¬
чески крепнут (развиваются торговля, ремесла, создаются
цехи), в них оседает значительный немецкий элемент.
Самым богатым и цветущим городом становится Прага,
столица Чехии, где уже с ХП века появляется зажиточная
прослойка немецкого патрициата. В конце ХД1—первой
половине XIV века возле Пражского Града (Градчан) и
Вышеграда возникают три отдельные торгово-ремесленные
части, получающие привилегии городов. Это Старе Место
(Старый город, 1220), Мала Страна (Малый город, 1257) и
Нове Место (Новый город, 1348). Прага становится одним из
крупнейших экономических, политических и культурных
центров Европы.
Расцвет Праги, строительство многочисленных зданий,
сохранившихся до наших дней, связаны с правлением
Карла IV. В 1306 году угасла мужская линия династии
344
Пршемыс л о вич ей, поэтому с 1310 года на чешском троне
оказывается Ян Люксембург, женатый на сестре последнего
Пршемыс л о вич а. Их сын Карл IV, но сказанию о Либуше
«последний отпрыск Пршемысла», становится в 1555 году
германским императором и делает Прагу центром империи.
В 1348 году он основывает пражский Карлов университет,
существующий доныне, ставший центром науки и просве¬
щения. По его указанию и плану построено Нове Место
пражское. От эпохи Карла сохранился собор св. Вита,
знаменитый Карлов мост через Влтаву, украшенный стату¬
ями, ратуша в Старом Месте, замок Карлштейн в 28
километрах от Праги и многие другие памятники. Чешское
государство' при Карле становится мощной феодальной
монархией. Средневековые хронисты, а за ними и новейшие
буржуазные историки называли «золотым веком» чешской
истории эпоху правления Карла. В этом ключе написаны и
сказания о нем у Алоиса Ирасека. В то же время в эпоху
Карла IV обострялись социальные противоречия в стра¬
не, ярко выявившиеся в царствование его сына Вац¬
лава IV.
Первое сказание из цикла, названного Ирасеком «Ска¬
зания о старой Праге», посвящено Карлу IV. А далее мы как
бы совершаем прогулку по древнему городу, по его памят¬
ным местам. С большой симпатией, хотя и с долей снисхож¬
дения, рассказывает писатель о сыне Карла IV Вацлаве IV,
правившем с 1378 по 1419 год, год начала гуситских войн.
Королевская власть при нем сильно ослабела, усилились
выступления крупных панов, составивших коалицию, к
которой примкнул и младший брат Вацлава Сигизмунд IV,
получивший венгерскую корону в результате брака с до¬
черью венгерского короля. Дважды, в 1394 и 1402 годах,
Вацлав попадал в плен. Лишь путем уступок он добился
примирения, хотя с 1400 года потерял императорскую
корону, доставшуюся в 1410 году Сигизмунду. В сказаниях
мы видим Вацлава-пленника, когда он бежит из своего
заключения в лодке, управляемой банщицей Зузаной, везу¬
щей своего короля закутанным в банную простыню по
сверкающей на солнце Влтаве.
Переход на денежную ренту и оброк обострил рассло¬
ение чешского крестьянства: число беднейших крестьян
катастрофически увеличивалось. Повышается роль католи¬
ческой церкви как самого богатого феодала страны, на
протяжении всего средневековья преумножающего в Чехии
свои богатства; но особенно этот процесс усилился со второй
половины XIV века. В руках высшего духовенства сосредо¬
точиваются огромные земельные владения, церковные по¬
боры ложатся тяжелым бременем на население, громадные
345
суммы вдут за границу в казну папской курки. В Чехии в
среде разных слоев населении, включая и низшее духовен¬
ство, нарастает негодование против богатства и: коррупции
католической церкви. Ей в начале XV века принадлежало
уже около половины всей обрабатываемой земли. К доходам
от десятины прибавляются доходы от симонии, то есть
продажи церковных должностей, что строго запрещено
уставами церкви, а также от продажи индульгенций, то есть
отпущения грехов. В городах растет расслоение, увеличива¬
ется процент городской бедноты. Социальные противоречия
усиливались национальными. Значительная часть высшего
духовенства и патрициата в городах были немцами, онеме¬
чившимися чехами или немцами были и многие богатые
паны. Против национального гнета и злоупотреблений
католической церкви в начале XV века выступил
великий чешский патриот и реформатор Ян Гус из
Гусинца (1369—1415). Его проповеди всколыхнули все
общество. Зажиточные слои населения мечтали о ликви¬
дации непомерного богатства церкви, злоупотреблений
в ней и хотели некоторых реформ. Городская и деревен¬
ская беднота шла гораздо дальше и требовала уничтоже¬
ния жестокой эксплуатации и социального переустрой¬
ства.
Напуганные проповедями Гуса немецкие феодалы во
главе с императором Сигизмундом расправились с чешским
реформатором. Он был вызван на церковный собор в горо¬
де Констанц (ныне на юге ФРГ), предательски схвачен
и в 1415 году сожжен на костре как еретик. Однако волнения
в Чехии не прекратились, ожесточение росло, и в 1419 году
вспыхнула война между сторонниками Гуса — гуситами — и
немецкими феодалами и католическим духовенством во
главе с императором Сигизмундом, после смерти брата
претендовавшим на чешский престол. В лагере гуситов было
два крыла — умеренные и крайние. К умеренным принадле¬
жали в основном земаны (мелкопоместные рыцари) и
состоятельные горожане, отчасти паны, то есть крупные
феодалы, составлявшие в Чехии отдельное сословие. К
крайним принадлежали городская беднота и крестьянство, а
также часть беднейшего рыцарства. Требование разрешить
причащение «под обоими видами», то есть хлебом и вином,
не только священникам, как признает католическая цер¬
ковь, но и мирянам, было выдвинуто всеми гуситами, чаша
стала символом их движения. Умеренные ограничивались
разрешением причащаться под обоими видами и некоторы¬
ми реформами, отсюда их название «подобои», «чашни¬
ки». Широкие слои городской и деревенской бедноты это не
могло удовлетворить. Жестоко эксплуатируемые крестья-
346
не, городские низы, а также "часть низшего духовенства и
беднейшего рыцарства уходили в горы и основывали там
военно-религиозные братства. По имени братства, создан¬
ного близ горы Табор в Южной Чехии, крайних гуситов
стали называть таборитами. Их требования носили ярко
выраженный антифеодальный характер. Во главе вой¬
ска, боровшегося за независимость страны, встал бедный
дворянин Ян Жижка из Троцнова (около 1360—1424). Под
его руководством табориты не знали поражений. Жиж¬
ка создал новую военную тактику, применил в сражени¬
ях легкую артиллерию. Пять походов организовал Сигиз-
мунд против патриотов, и все они окончились поражением
крестоносцев. Но Жижке пришлось бороться и с чашника¬
ми, которые во время наступления войск СигизмуЦда со¬
единялись с таборитами, а затем вели предательскую по¬
литику, стремясь выгодно столковаться с их врагами. Же¬
лезной рукой объединял Жижка Чехию в ее борьбе с врага¬
ми и не щадил тех, кто нарушал это единство. Так он унич¬
тожил в 1421 году пикартов—представителей наиболее
радикального крестьянско-плебейского течения среди табо-
ритов.
В Праге с самого начала разгорелась борьба между
чашниками и городской беднотой, руководимой гетманом
Яном Гвездой из Вицемилиц, другом Яна Жижки, и священ¬
ником Яном Желивским. Власть несколько раз переходила
из рук в руки, наконец 9 марта 1422 года чашникам,
стоявшим в этот момент у власти, удалось заманить Желив-
ского в ратушу и казнить его. Узнав об этом, охваченные
гневом массы бедноты Праги вновь захватили власть в
городе, но не смогли надолго ее удержать. В 1423 году
пражские горожане-чашники объединились с панами-чаш-
никами и сделали попытку подавить революционное движе¬
ние таборитов. 7 июня 1424 года на холме у Малешова в
Центральной Чехии Жижка наголову разбил объединенные
войска пражан и панов. Прага подчинилась Жижке.
После смерти Яна Жижки в конце 1424 года табориты
под руководством его преемника Прокопа Великого про¬
должали успешно вести борьбу. Лишь через десять лет,
в 1434 году, Сигизмунду удалось окончательно расколоть
лагерь гуситов, сговориться с чашниками и разбить табори¬
тов при Липанах. На чешский престол вступил убийца Гуса
Сигизмунд IV.
Сказанием «О Яне Жижке» открывается раздел «Из
средневековых сказаний». Ирасек рисует Жижку как народ¬
ного полководца, с большим военным талантом, глубоко
преданного отчизне. К его образу писатель возвращался не
раз. В 1894 году вышел отдельным изданием роман «Против
347
всех» о иервых годах гуситского революционного движения,
в котором автор стремился разобраться в исторической
обстановке того времени, показать сложное положение
Жижки, оправдать его расправу с пикартами. В сказании не
ставится этих сложных проблем. Жижка представлен таким,
каким он сохранился в народной памяти. Ирасек рассказы¬
вает о его героизме, военной хитрости, патриотизме, о со¬
хранившихся местах, связанных с именем этого замеча¬
тельного человека, и в этом своеобразное очарование' ска¬
зания.
Несмотря на поражение народной реформации, борьба
гуситов не прошла даром. Чехия избавилась и от немецкого
засилья и от гнета католической церкви, экономическое
положение и влияние которой были подорваны. Католиче¬
ская церковь не получила от Чехии за весь век ни одного
талера, у нее, как и у панов-католиков, были отняты
поместья. За 15 лет войн крестьяне отвыкли нести повинно¬
сти, и на время им стало легче. Расцвели города, ставшие
крупной политической силой. На XV—XVI вв. падает
расцвет чешской национальной культуры. Для чешского
народа гусизм надолго стал знаменем борьбы за свободу.
Табориты были разгромлены при Липанах. Но остатки
их объединились в середине XV века в религиозную Общину
чешских братьев, которая продолжала таборитские тради¬
ции, хотя полностью отказалась от революционной борьбы и
насилия. Это была сильная протестантская организация,
независимая от Рима. Чешские подобои, сохранившие свое
право причащения под обоими видами, оставались в лоне
католической церкви, к ним в основном принадлежали
средние, а частично и высшие слои общества. Братья были
первоначально общиной крестьян и ремесленников. Они
требовали по примеру ранних христиан соблюдать правила
морали, жить в бедности, не занимать общественных долж¬
ностей. В их среде сохранилось возрожденное во время
гуситских войн богослужение на родном языке, уже в
протестантской форме. Позднее к ним примкнули более
зажиточные горожане, рыцари и даже паны. Требование
всеобщей бедности и общественной индифферентности не
соблюдалось уже так строго, но на всем протяжении своего
существования община сохраняла антикатолический ха¬
рактер и постоянно подвергалась преследованиям. Но, нес¬
мотря на гонения, учение Чешских братьев распространя¬
лось по стране. В 1579—1593 годах в основанных ими
типографиях в Иванчице и Кралице в Моравии был издан
полный чешский перевод Библии—знаменитая Кралицкая
Библия, ставшая на многие десятилетия и даже столетия
образцом чешского литературного языка. Из среды братьев
вышли многие ученые, среди них—отец новой педагогики
Ян Амос Коменский (1592—1670).
348
После смерти Сигизмунда IV (1437) Чехия становится
ареной бесконечных феодальных смут, пока в 1452 году
королем не избирается малолетний Ладислав Погробек (то
есть родившийся после смерти своего отца), а правителем
при нем становится чех-чашник пан Иржи из Подебрад
(1420—1471). Иржи был сыном Викторина из Подебрад,
сподвижника Жижки, и, согласно сказанию, крестником
самого Жижки. После смерти Ладислава (1457) королем
избирается Иржи (Юрий) Подебрад — «Гуситский король»,
как назвал свой последний, незаконченный роман о нем
Ира сек. Иржи старался установить мир в стране, ограни¬
чить своеволие крупных панов, покровительствовал ремес-
•лу и торговле. Однако ему не удалось создать сильногр
государства. Он опирался на средние слои населения. Кре¬
стьяне, все более закабаляемые панами, не видели в нем
своего защитника. Крупные паны выступили против него,
объявив при поддержке папы кандидатом на чешский
престол зятя Иржи, венгерского короля Матвея или Мати-
аша Корвина, того самого веселого короля Матея, о котором
упоминается в легенде о Яношике. После смерти Иржи
магнаты избирают королем Владислава, Ладислава П, из
польской династии Ягеллонов. Памятью о его царствовании
остался сделанный по заказу в пражском граде (кремле)
великолепный Владиславский зал, упоминаемый и в сказа¬
ниях. Ныне в нем происходят выборы президента республи¬
ки, правительственные и партийные заседания. В конце
XV — начале XVI в. ухудшается положение крестьян¬
ства— увеличивается оброк, феодалы начинают вести в
своих поместьях крупное хозяйство, усиливается барщина.
Это вызывает крестьянские восстания и волнения. Одно из
них (1496 г.) отразилось в сказании о Далиборе. Несчастный
рыцарь действительно был казнен в 1498 году, а башня
Далиборка и ныне украшает пражский кремль.
В конце XV в. наблюдается расцвет горного дела в
Чехии — и одновременно ухудшается положение горняков.
В 1494 году более 400 рудокопов в Кутной Горе потребовали
от владельцев рудника отменить наиболее тяжелые условия
работы и повысить вознаграждение. Два года продолжались
волнения, пока в 1496 году не вспыхнуло восстание, жестоко
подавленное. Десять человек были казнены, в народной
памяти их имена сохранялись как имена мучеников — имен¬
но о них сказание «Кутногорские рудокопы».
Владиславу П пришлось вести долгую борьбу с Мати-
ашем Корвином. По договору 1478 года Моравия, Силезия,
Лужицы переходили в пожизненное владение бездетного
Матиаша, а после его смерти возвращались в состав Чехии и
349
Вла дислав становился одновременно чешским и венгерским
королем. После того, как Матиаш умер, объединение состо¬
ялось, однако и Чехия и Венгрия были ослаблены феодаль¬
ными смутами и не смогли оказать сопротивления турецким
завоевателям. Наследовавший Владиславу сын его Людо¬
вик П погиб в 1526 году в битве с гурками при Мохане, где
чешско-венгерское войско было наголову разбито. Опас¬
ность турецкого порабощения вынудила чешских феодалов
призвать на престол Фердинанда Габсбурга, ставшего вско¬
ре императором под именем Фердинанда I, давшего ряд
обещаний: обеспечить участие в управлении чешских совет¬
ников, пребывать со своим двором в Праге и т. п.. Ни один из
этих пунктов выполнен не был. Приглашение Габсбурга на
чешский престол еще не означало включения страны в
состав австрийских наследственных земель, но именно это¬
го начали добиваться сам Фердинанд I и его преемники.
В 1547. году, когда император хотел использовать Чехию в
борьбе против немецких протестантов, против него подня¬
лось население чешских городов во главе с Прагой. К ним
примкнула часть низшего дворянства и некоторые паны.
Нерешительность руководства, его страх перед начинав¬
шимся антигабсбур гским крестьянским движением погуби¬
ли восстание. Фердинанду удалось расколоть лагерь вос¬
ставших и добиться сдачи Праги. В результате поражения
восстания была ослаблена власть сейма, города лишились
своих привилегий, заплатили огромную контрибуцию и
были фактически лишены самоуправления. Жестокую по¬
литику проводил Фердинанд в отношении чешских проте¬
стантов. Начались гонения на Чешских братьев, в страну
были приглашены иезуиты. Император оказывал покрови¬
тельство иноземцам, в особенности немцам, вновь появив¬
шимся в стране. В правление Максимилиана И, сына
Фердинанда I (1564—1576), проявлялась веротерпимость,
однако попытки узаконить так называемую «Чешскую
конфессию 1575 г.», обеспечивавшую свободу вероисповеда¬
ния для Чешских братьев и лютеран, не увенчались успехом.
На протяжении второй половины XVI и начала XVII в.
Габсбурги продолжали свою прокатолическую и антинаци¬
ональную политику в Чехии. Борьбу за национальные и
религиозные права чехов возглавили главным образом
представители протестантского высшего и низшего дворян¬
ства. Угрожая восстанием, сословиям удалось вырвать в
1609 году так называемую Грамоту величества, обеспечивав¬
шую права чешских протестантов. Подписавший грамоту
император Рудольф II, сам сторонник католицизма, вскоре
отрекся от престола. (Читатель встречается с ним в сказании
350
о пражском гетто—именно над ним начал прогибаться:
потолок залы.) Сменивший Рудольфа император Матвей
постоянно нарушал «Грамоту». Б ответ на усиливавшиеся
преследования протестантов в мае 1618 года вспыхнуло,
наконец, антигабсбургское восстание. Руководили им паны,
а главную силу составляло мелкое дворянство. Среди вос¬
ставших протестантов были и немцы. Чешский сейм в Праге
избрал правительство—Директорию — из 30 человек, по
десять от каждого сословия панов, земанов и королевских
городов. Главными требованиями участников восстания
были отмена всех антипротестантских постановлений Габ¬
сбургов и принцип выборности чешского короля. Все более
закрепощаемое крестьянство, требовавшее уничтожения
крепостной зависимости, было отстранено от борьбы, фе¬
одалы не стремились облегчить его участь, интересы городов
не учитывались. Выбранный в короли после смерти Матвея
протестантский немецкий курфюрст Фридрих V Пфальц-
ский оказался фигурой неподходящей—он процарствовал
всего одну зиму и получил насмешливое прозвище
«Зимний король». 8 ноября 1620 года при Белой Горе
около Праги войско восставших было наголову разбито
претендовавшим на чешский престол Фердинандом П
Габсбургом (1620—1637). Началась жестокая расправа.
21 июня 1621 года на Староместской площади были каз¬
нены 27 руководителей восстания, среди них знаменитый
путешественник Гаррант, прославленный врач Есенский,
ректор Карлова университета... Торжественно и сурово
звучит сказание «Скорбные места», рассказывающее, как
все казненные каждый год ночью в годовщину казни при¬
ходят на Староместекую площадь...
Жестокими мерами насаждался католицизм. Были за¬
прещены исповедание подобоев и Община чешских братьев,
крестьян обращали в католичество насильно, горожанам,
рыцарям и панам предлагалось или стать католиками, или
навсегда покинуть родину. И за рубеж потянулись изгнанни¬
ки, среди них цвет интеллигенции Чехии. Трогательно
описывает прощание Чешских братьев с родиной сказание
«Лужайка роз». Начались массовые конфискации имений,
принадлежавших протестантам, и передача их в руки
немцев или онемеченных чехов, приверженцев победителей.
Немецкий язык формально вводился наравне с чешским,
фактически же на родной язык начались гонения. Страна
потеряла свою государственную независимость, отныне она
управлялась из Вены. Триста лет, вплоть до 1918 года, Чехия
входила в состав наследственных земель Габсбургов. Три¬
дцатилетняя война (1618—1648), принесшая неисчислимые
бедствия народу, бесчинства наемных войск довершили
351
трагедию страны. Завершается закрепощение крестьянства,
самой тяжелой повинностью которого становится непосиль¬
ная барщина. От нее страдали по всей территории: страны,
в том числе и в Словакии. Судьба Яношика (исторического
персонажа ХУШ века), прослеженная писателем в сказании,
типична для крестьянина Габсбургской империи. Крепо¬
стная зависимость распространяется после Тридцатилетней
войны и на тех крестьян, которые раньше были свободными.
Так были закрепощены ходы, несшие стброжевую службу
на юго-западной границе Чехии. В сказании «Суд божий»
история борьбы ходов за свои права воссоздана почти
с летописной достоверностью.
Более полутора столетий продолжалось гонение на
чешскую культуру и язык. Поражение при Белой Горе было
национальной трагедией народа, и недаром за этой эпохой
закрепилось название «тьма», «эпохатьмы». (Такназывает¬
ся и один из романов Ирасека об этом периоде.) Но народ не
покорился. В его недрах продолжали жить старинные
сказания, предания о героических подвигах предков, сохра¬
нялся родной язык. Новейшие исследования показали, что
не только в крестьянской, но и в городской среде жили
национальные, гуситские традиции, существовавшие под
внешним покровом официальной идеологии.
Одной из форм народного творчества в Чехии были
пророчества, в которых выражались вековые чаяния нации,
ее твердая вера в грядущую справедливость на родной
земле; и недаром политический трактат конца ХУШ в.,
восхваляющий реформы императора Иосифа П, имеет под¬
заголовок: «Наполовину свершившееся, наполовину проро¬
чество». Разделом «Старинные пророчества» кончает Ира-
сек свою книгу.
После эпохи «тьмы» наступает эпоха генезиса капита¬
лизма и национального возрождения. Рубежом ее в какой-то
мере являются реформы Иосифа П. В 1781 году была
отменена личная зависимость крестьян и издан «Толе¬
рантный патент»—разрешение некатолических вероиспо¬
веданий, положившие начало веротерпимости. Реформы эти
были, безусловно, прогрессивными, и недаром в сказании о
Ячменьке крестьянам на миг показалось, что Иосиф и есть
их легендарный король. Но это не решило наиболее острых
проблем — не была отменена барщина, национальные права
чехов не были гарантированы, наоборот, усиливались цен¬
трализация империи и ее германизация. Социальные проти¬
воречия обострялись...
«Старинные чешские сказания» охватывают события
истории родной страны с древнейших времен до конца
352
XVDJ в., до эпохи национального возрождении;, которал
описана Ирасеком уже не в сказаниях, а в романах-эпопеях.
В своем повествовании писатель шел в русле современной
ему чешской историографии, пользовался ее достижениями,
повторял порой ее слабости. Но всегда он был верен правде.
Вся история Чехии в «Сказаниях» прочитана художником-
патриотом и рассказана народным сказителем, каким и был
всю жизнь скромный гимназический учитель Алоис Ирасек.
Издавая свои «Сказания», он снабдил их краеведческими
комментариями, объяснениями непонятных слов, древних
понятий, точными датами событий. Так, бродя по Праге,
сохранившей и сегодня в неприкосновенности древние зда¬
ния, названия улиц, читатель, мог увидеть собственными
глазами те места, где развертывались события «Сказании».
Русский читатель рано познакомился с произведениями
Ирасека. Первой публикацией на русском языке стали
ранние «Горные рассказы», вышедшие на родине писателя в
1878 году.,В 1882 и 1883—1884 годах они были выпущены
двумя изданиями в Киеве в переводе известного русского
слависта литературоведа А. Степовича. Много раз выходили
романы Ирасека, особенно часто переиздавались «Псоглав-
цы». «Старинные чешские сказания» впервые были опубли¬
кованы на русском языке в переводе Лялиной с иллюстра¬
циями Вацлава Черного в 1899 году, через пять лет после их
появления в Чехии. Потом они выходили на русском языке
более 10 раз. В 1943 году, в самый разгар Великой Отече¬
ственной войны, когда Чехия находилась под пятой окку¬
пантов, в Москве в серии «Славянская библиотека» изданы
избранные «Сказания» с предисловием Зденека Неедлы,
преподававшего тогда историю славян в Московском уни¬
верситете. Вынужденный покинуть родину, ученый-антифа¬
шист писал: «Сказания повествуют о великих страданиях
чехов, но всегда кончаются словами надежды, нет, твердой
веры в неминуемое возвращение счастливых времен. Глав¬
ное в этом грядущем счастии—прочный мир и спокойный
труд — ведущие идеалы чешского народа».
Н. Пашаева
КОММЕНТАРИИ
Стр. 3. Бартош Франтишек (1837—1906)—известный чеш¬
ский этнограф и филолог, исследователь моравских диалектов,
составитель сборников моравских народных песен.
Стр. 10. Чех и Лёх—легендарные вожди племен, из которых
произошли чехи и поляки (ляхи).
Стр. 14. Сукни—так назывались мужские и женские верхние
рубахи из домотканого сукна, на талии стянутые поясом. Бога¬
тые люди украшали сукни цветной каймой или меховой ото¬
рочкой.
Язинки, иначе езинки, ескинки^- по верованиям древних чехов,
лесные ведьмы, жившие в лесу в пещерах.
Стр. 16. Морана или Маржена — персонификация смерти и
зимы. На играх весной девушки топили чучело зимы — Маржены.
Стр. 18. Коуржим—город на юго-востоке от Праги; «коурж»
по-чешски «дым».
Стр. 21. Гнездно—город в Польше. Легенда приписывает его
основание Леху.
Краков—польский город. Первоначально с именем Крока
легенда связывала замок Краковец, или Краков, в Западной Чехии.
В начале ХПв. этот замок был разрушен, однако долгое время
название Краковец сохранялось за соседней деревней и усадьбой.
Построенный здесь в начале XVTII в. и сгоревший в 1783 году замок
назывался уже Красный замок. Позднее легенда связывала имя
Крока не с разрушенным Краковцем, а со средневековой столицей
354
Польши городом Краковом, подчеркивая этим родственную связь
и близость чешского и польского народов.
Будеч— древнее славянское городище в Чехли в округе Кладно.
Археологические находки говорят о его заселении в IX—ХШ вв.
Было то летом в ту таинственную священную ночь...—
в ночь накануне Ивана Купалы, то есть с 23 на 24 июня.
Стр. 23. Выьиеград—один из древнейших городов Чехии на юг
от Праги, в настоящее время (с 1884 г.) район Праги.
Пршемысл из Стадии,—родоначальник династии Пршемысло-
вичей. Легенда о происхождении рода Пр темы ело виней от Прше-
мысла из Стад ид долго жила в народе. Чешский король Карл IV,
искавший популярности в Чехии, -велел возвратить стадицким
крестьянам их свободные наделы, перезаложенные- его предше¬
ственниками, а поле Пршемысла около Стадиц объявил королев¬
ской собственностью. На этом поле в 1841 году поставили памят¬
ник с надписью: «Здесь Пршемысл был призван на воеводство...»
В 1945 году было прибавлено: «Власть вернулась в твои руки, о
народ чешский. 1945».
Стр. 36. ...прибыли многие...—далее перечисляются древние
племена, жившие в VI—ХПвв. на территории современной Чехии
и составившие ее коренное население.
Стр. 42. ...один господин и правитель останется...—на¬
мек на то, что в роде Пршемысловичей произойдут усобицы, но
в конце концов будет создано государство с единой сильной
властью.
Стр. 45. Волчьи ворота—холм, на котором расположено Нове
Место —один из районов Праги.
Стр. 46. ...Петршин, Страгов—холмы, на которых стоит
Прага.
Гон—старинная мера длины, сто двадцать пять шагов.
И назовете вы город, что на том месте построите, Пра¬
гой..— Дата основания Праги неизвестна. Народная легенда связы¬
вает ее основание с именем Либуши. По другой версии, Прагу
основали поселенцы, осевшие у порога Вышеграда — княжеской
резиденции («праг» по-чешски «порог»).
Стр. 49. Бржезовая гора... Иловая... гора с тройной вершиной...
Крупнатая...— Гора Бржезовая известна своими серебряными и
свинцовыми рудниками, Иловая — золотыми, Крупнатая — оловян¬
ными. Гора с тремя вершинами—Кутная, в Центральной Чехии,
славилась серебряными рудниками. Легенда предвещает трехкрат¬
ный упадок кутногорских рудников и трехкратный их расцвет.
Первый раз упадок наступил в правление Пршемысла II Оттокара
(Х1П в.), когда Пршемысл велел забрать из шахт для военных нужд
всех лошадей. При его сыне Вацлаве П начался расцвет рудников.
Вторично упадок наступил во время гуситских войн-. Во второй
половине XV в. рудники снова процветали. В третий раз упадок
начался в конце XVI в. и усилился во время Тридцатилетней войны.
Приводя это пророчество, Ирасек выражает веру в лучшее будущее
своей родины. Перевел стихотворение Л. Белов.
Стр. 51. Грядущий спаситель родины— имеется в виду Карл IV.
...до жупы Бехинской—в Южной Чехии.
Стр. 52. Либушин—в настоящее время село в Средней Чехии,
недалеко от Кладно. Вблизи древне славянское городище. Средневе¬
ковая легенда связывает его с именем Либуши. Наиболее древние
археологические находки относятся к X в. н. э.
355
Могила ее в замке Либицком. Либице над Дидлиной—поселе¬
ние в Средней Чехии; славянское городище с поселением относится
к УШв. н.э.
Стр. 53. ...последний отпрыск Пршемысла...—имеется: в виду
чешский король и император Священной Рюшкой империи
Карл IV, по женской линии происходивший из династии Пршемыс-
ловичей. (Его мать была сестрой последнего Пршемысловича.)
Карл ГУ украсил Прагу великолепными сооружениями (например,
Карлов мост, существующий и поныне, основал в 1348 году
Пражский Карлов университет). Карл был представителем осно¬
ванной его отцом Яном Люксембургской династии.
Карлштейн—замок в двадцати восьми километрах от Праги,
заложенный Карлом IV в 1348 году. Со времени основания замка до
потери Чехией независимости, точнее, до 1625 года, здесь хранились
чешская коронаг архив и различные реликвии.
Стр. 55. Девин—некогда град, ныне гора недалеко от Праги.
Стр. 59. Окоржин—ныне село в Чехии, раньше здесь была
крепость.
Стр. 61. ...ущелье... по сей день носит имя той девушки.—
Шарка—в настоящее время один из окраинных районов
Праги.
Так замучили его воительницы. «Место, где похоронен был
Цтирад, на холме против Вьпнеграда, называется теперь Белая
скала, а прежде называлось У Цтирада; старые люди, наверное, и
сейчас его так называют». (Примечание Ирасека.)
Стр. 69. Кметы—здесь—приближенные князя.
Стр. 70. Земаны— низшее дворянство в старой Чехии в отличие
от панов—высшего дворянства.
Стр. 71. Лучане—славянское племя в Чехии, подчиненное
Пршемысловичами в IX в.
Стр. 72. Жалов—деревня на север от Праги. Здесь совершались
языческие жертвоприношения.
Великий путь—торговый путь из Западной Европы на Восток
до XIV века проходил через Прагу.
Летненская равнина—равнина на север от Праги.
Стр. 74. Жупа—единица административного деления у южных
и западных славян; управлялась жупаном.
Стр. 80. Шли Нетворжичи и Туржане...— Здесь перечисляются
имена древних чешских родов.
Стр. 89. Еще не коснулись их острые ножницы.— По¬
стриг— «старинный славянский обряд. Мальчику, достигшему семи
лет, впервые остригали волосы в знак того, что он из младенческого
возраста перешел в отроческий». (Примечание Ирасека.)
Стр. 93. На Скалках—место в Праге, где позднее, в XIV в., был
построен храм св. Иеронима. (См. примечание к стр. 163.)
Стр. 97. ВрхлицкийЯрослав—псевдоним Эмила Богуша Фриды
(1853—1912), выдающийся чешский поэт. Приведена строка из
стихотворения «Короне св. Вацлава».
Стр. 98. Мефодий с братом своим Кириллом.— Константин
Философ, в монашестве Кирилл (около 827—869), и Мефодий
(820—885) — славянские просветители, проповедники христианства,
создатели богослужения на древнеславянском языке и славянской
письменности.
Велеград—столица древнеславянского государства Велйкая
356
Моравия, упоминаемая в источниках. О местоположении ее в нау¬
ке ведутся споры.
Борживой—первый достоверно известный князь Чехии, кре¬
щенный Мефодием между 874 и 885 годами.
«Господи, помилуй нас» — наиболее древнее из сохранившихся
чешских песнопений. Относится к IX в. Исполнялось как духовная
и военная песня.
...закладывал церкви во имя святого Климента.— Св. Кли¬
мент— один из отцов церкви 1в. н. э., с 92 года епископ римский,
мученически скончался в Херсонесе Таврическом в Крыму около
103 года. Во время своего путешествия к хазарам Кирилл и
Мефодий отыскали его мощи. Они возили их с собой в Моравии,
а потом доставили в Рим; это способствовало международному
признанию славянской церкви.
Стр. 101. Сватоплук, Святополк—великоморавский князь
(870—894). Сначала поддерживал Мефодия, затем способствовал
утверждению латинского обряда, после смерти Мефодия изгнал его
учеников из страны. Рассказ о раскаянии Святополка—легенда.
Стр. 107. Гана—равнина в Моравии на реке Мораве и ее
притоках Гане, Бечве и др.; славится своим плодородием. Гана-
ки—жители Ганы — были известны как инициативный, опрятный,
веселый и выносливый народ. Деревни ганаков считались образцом
благосостояния.
Стр. 111. Император Иосиф—император Священной Римской
империи (1765—1790), представитель так называемого просвещен¬
ного абсолютизма. В 1781 году издал Толерантный патент, обеспечи¬
вавший определенную свободу вероисповедания в Австрийской
империи, и в том же году отменил личную крепостную зависимость
крестьян, оставив, однако, в неприкосновенности барщину. Его
реформы почти не улучшили бедственного положения крестьян,
преемник его ЛеопольдП (1790—1792) фактически свел на нет
большую часть преобразований Иосифа. В легенде о Ячменьке
отразилась несбыточная мечта крестьян о добром короле.
Стр. 114. Святой Вацлав—чешский князь Вацлав (около
907—929 или 936), внук Борживоя из династии Пршемысловичей,
интенсивно вводивший христианство в Чехии. Был убит собствен¬
ным братом. После смерти канонизирован. Считался покровителем
Чехии.
День св. Штепана—двадцать шестое декабря.
Стр. 115. Оломоуцкий князь Отик, по прозванию Черный,
уехал в Баварию... к немецкому императору, не желая уступить
двоюродному брату Собеславу княжеский престол, на который
тот был посажен волею народа.— Собеслав I (1125—1140) — чеш¬
ский князь, взошел на престол после смерти брата. Чехи признали
его законным князем. Оломоуцкий князь Отик Черный, не желая
уступить Собеславу великокняжеский престол, отправился в Реген¬
сбург к германскому императору ЛотарюП. Пытаясь навязать
чехам в князья своего ставленника, Лотарь в 1126 году начал войну
и вторгся в Чехию. В битве у Хлумца чехи наголову разбили не¬
мецкое войско, Лотарь признал себя побежденным и запросил мира.
Св.Войтех—Адальберт (около 956—997), епископ Пражский
(982—994) из рода зличанских князей Славников, соперничавших
с Пршемысловичами. В 995 году Болеслав П Пршемыслович уни¬
чтожил весь род Славников. Войтех отправился миссионером
357
к язычЕшхам-пруссам и там погиб. Автор легенды, ставя рядом
святьех ПршемыслювРЕча и Ставника, хоне г подчеркнуть необ¬
ходимость единства перед лицом захватчиков-чужеземце в.
Стр. 1L6. Вито раз — город в Венгрии, раньше принадлежал
Чехии.
Стр. 11/7. Святой Прокоп (умер в 1053)—монах-пустынних,
основавший в 1032 году Сазавский славянский монастырь, центр
славянской литургии, сохранявшейся здесь до 1097 года. Город
Сазава, где находится: монастырь, расположен в 50 км к востоку от
Праги. Св. Прокоп считался покровителем Чехии.
Стр. 120. Альбрехт Медведь (около 1100—1170) — один из
крупных немецких феодалов, маркграф Бранденбургский.
Стр. 123. Генрих Тройский—племянник Собеслава I.
Здик Индржих—епископ Оломоуцхий с 1126 года. Сын Козьмы
Пражского (около 1045—1125)—первого чешского хрониста, из
хроники которого почерпнуты многие сказания Ирасека.
Стр. 124. Король 'ПршемыслД воевал с венграми.—Прше-
мыслП Оттокар (1253—1278) создал обширное государство, прости¬
равшееся до Адриатического моря. Предпринял ряд походов против
пруссов и Венгрии. В битве у Крессенбруна в 1260 году нанес
поражение венгерскому королю Бэле IV, который затем отказался
от Штирии.
Главный коморник, подкоморжий— придворные должности.
Главный коморник—хранитель земских досок, то есть документов
о владении землей; подкоморжий—помощник коморника, ведает
королевскими доходами.
Стр. 127. Пять братъев-мучеников.— Имеются в виду Бене¬
дикт, Матоуш, Изак, Кристиан и Ян—монахи-пустынники, про¬
поведовавшие в польских землях и замученные разбойниками
в 1004 году.
Стр. 129. Брунцвик, Жибржид (Зигфрид) — герои средневеково¬
го эпоса. Легенда о Брунцвике была широко распространена в
средневековой Чехии. Возникновение хроники Брунцвика, пове¬
ствующей о подвигах этого князя, относят к середине ХШ в.
Предполагают, что под именем Брунцвика подразумевался король
Пршемысл II, много сделавший для укрепления чешского государ¬
ства. На Карловом мосту в Праге среди других статуй высится
статуя Брунцвика.
Стр. 144. На чешском знамени изображать льва — белого льва
на красном поле.— С именем Брунцвика связывают возникновение
чешского герба, сохранившегося до наших дней; в герб современной
Чехословакии также входит изображение белого льва на красном
поле.
Стр. 146. Бланик—гора в северо-западной Чехии, с которой
связано много патриотических легенд. Одна из них обработана
Ирасеком (см. далее «Бланицкие рыцари»).
Стр. 147. Опатовицкий бенедиктинский монастырь — нахо¬
дился на Лабе в западной Чехии. Основан чешским королем
Бржетиславом П в конце XI в. В 1421 году во время гуситских войн
был сожжен крайними гуситами во главе с Дивишем Боржеком
из Милетина.
Стр. 149. Монте Кассино—монастырь в Южной Италии. Осно¬
ван в 529 году. В средние века был крупным центром по изучению
богословия. Известен обширной библиотекой.
358
Я Каря, римский император, чешский король и господин
ваш. — Карл IV (правил в 1346—1378). См. примечание
к стр. 53.
Стр. 153. Вацлав IV (1361—1419)— чешский король (1378—
1419). Как и его отец, Карл IV, был императором Священной Рим¬
ской империи. Первая половина его царствования ознаменова¬
лась феодальными смутами, сильно ослабившими страну, в резуль¬
тате которых ВацлавIV потерял корону императора, но остался
чешским королем (с 1400 года). Изданный им в 1409 году под
влиянием проповеди Гуса Кутногорский декрет освобождал
Пражский университет от немецкого засилья и делал его
центром чешской культуры. Долгая борьба Вацлава IV с крупны¬
ми панами, ненавистными народу, а также в общем благоприятное
отношение его к учению Гуса много способствовали его попу¬
лярности.
Магистр Ян из Гусинца.— Ян Гус (1369—1415)—национальный
чешский герой, проповедник, мыслитель, реформатор. Его пропове¬
ди в Вифлеемской часовне в Праге собирали огромную аудиторию.
Гус выступал против злоупотреблений католической церкви,
ее богатства и развращенности духовенства, против немецкого
засилья. Был предательски схвачен и сожжен в Констанце
в 1415 году.
Ян из Есениц—друг и сподвижник Гуса. Ученый, магистр
свободных искусств и доктор прав. Горячо защищал дело Гуса и его
учение. В 1412 году был отлучен от церкви, однако продолжал свою
деятельность; жил в Праге. В 1415 году Констанцский собор
наложил на Прагу интердикт (запретил церковную службу
в городе), требуя удаления Яна. Интердикт был снят только
в 1419 году, когда по настоянию короля Вацлава IV, стремившегося
к примирению между католическим и гуситским лагерем в стране,
Ян покинул Прагу. Имеются сведения, что впоследствии он высту¬
пал на стороне чашников и, схваченный католиками, умер в
тюрьме, не желая отречься от 1уситского учения.
Стр. 156. Император Сигизмунд—Сигизмунд IV, чешский ко¬
роль в 1419—1421 и 1436—1437 годах. Ярый враг гуситов, организо¬
вал вместе с римским папой пять крестовых походов против
гуситской Чехии.
Градецкие гуситы—жители города Градец Кралове. Под ко¬
мандованием священника Амброжа в 1420 году отбили город
у Сигизмунда и соединились с военно-религиозным гуситским
братством крайнего направления — с Оребскими братьями, состав¬
лявшими часть войска Жижки. Вождем Оребских братьев одно
время был Дивиш Боржек из Милетина, известный своей жадно¬
стью и беспринципностью. С помощью польского королевича
Корибутовича, которого гуситы-чашники в начале 20-х годов
прочили на чешский престол, Дивиш укрепился в королевском
замке в Градец Кралове. Когда войска Жижки подошли к замку, он
оказал вооруженное сопротивление, однако градецкие 1уситы и
Оребские братья помогли Жижке изгнать Дивиша. В битве при
Липанах (1434) Дивиш боролся на стороне Сигизмунда.
Стр. 157. При короле Максимилиане—правил в 1564—
1576 годах, Рудольф II — годы правления 1576—1612.
Стр. 158. Белогорская битва (1620)—поражение чешских про¬
тестантов и потеря Чехией независимости.
359
Стр. L59. Чех Сватоплук (1346—1908)—выдающийся: чешский
поэт. В лучших его произведениях звучат идеи борьбы против
национального и социального угнетения. В тексте приведен отрывок
из стихотворения «Прага».
Ариошт из Пардубиц (1297—1364)—архиепископ Пражский,
друг и советник Карла IV. Содействовал укреплению королевства
Карла IV. Боролся со злоупотреблениями в чешской церкви, покро¬
вительствовал наукам: и искусству. Во время эпидемии чумы
L358—1359 годов и голода 1362 года прославился своей благотвори¬
тельной деятельностью. По его совету Карл IV основал монастырь с
богослужением на славянском языке.
Стр. 160. Старый мост—каменный мост королевы Юдиты,
построенный около 1170 года Владиславом II и названный в честь
его жены. Он находился ниже по течению Влтавы, чем построенный
позже Карлов мост. В наводнение 1342 года был разрушен. По
повелению Карла IV в 1357 году начато строительство нового,
Карлова моста, оконченное в 1380 году. Архитектором и строителем
был Петр Парлерж.
Стр. 161. Святой воевода—то есть св. Вацлав, покровитель
Чехии.
...пророчество праматери вашего величества—Либуши.
Стр. 161—16.2. Мале Место погибнет от огня... а Старе Место
погибнет от... наводнения.—В 1541 году произошел огромный
пожар, уничтоживший две трети домов на Малой Стране, часть
Градчан. Сильные наводнения были в Праге в 1432, 1496, 1784 и
1890 гг.
Стр. 163. «Неказалка»—улица в Праге, существующая и поны¬
не. «Казати» по-чешски—повелевать, приказывать.
Так заложил он костел святого Иеронима и при нем монас¬
тырь бенедиктинских монахов—так называемый Эмаузский мо¬
настырь с литур гией на славянском языке, сохранявшейся вплоть
до гуситских войн. Основан в 1347 году, а закончен и освящен
в чебть св. Иеронима, Кирилла, Мефодия, Войтеха и Прокопа з
пасхальный понедельник 1372 года, когда читается Евангелие
о пути в Эммаус. Отсюда название монастыря. Вплоть до гуситских
войн монастырь был центром церковнославянского просвещения, а
во время гуситской революции принял сторону гуситов.
...заложил... новый костел напротив Вышеграда—Карлов
(1351).
Стр. 168. Градчаны—район Праги, где находится Пражский
Град — кремль, резиденция правительства.
Собор святого Вита—самый крупный и ценный памятник
церковной архитектуры Чехословакии. На месте дрерней ротонды,
построенной в 926—929 годах князем Вацлавом и существовавшей
после нее базилики, Карл IV заложил в 1344 году новый кафедраль¬
ный собор. Строительство осуществлялось под руководством архи¬
тектора Матея из Арраса (Арасского), привезенного Карлом в Прагу
в 1342 году. После его смерти строительство продолжал Петр
Парлерж (умер в 1397 г.), а затем его сын Ян и внук Иоганек,
работавший до самого начала гуситских войн, когда строительство
было прервано. Оно возобновлялось в 1493 и 1673 годах, но храм
закончен не был. В 1859 году было создано Общество достройки
собора. Собор был достроен лишь в 1929 году. Находится на
Градчанах.
360
Копа— 60 штук чего-либо.
Стр. 169. Бородач— «несомненно, памятник еще смоста короле¬
вы Юдиты. Бородач служил мерой уровня воды. Б одно из
наводнений вода доходила ему до носа. В 1481 году она покрыла его
темя» (примечание Ирасека).
Великая дороговизна—1360 год.
Стр. 170. Страговский монастырь—основан в ХНв. Славился
огромной библиотекой. В настоящее время в его помещениях—му¬
зей чешской литературы.
Стр. 182. День святого Бартоломея—24 августа.
Стр. 185. Погибнешь ты перед Святовитской башней—то есть
перед башней собора св. Вита. Во фразе заключена игра слов:
чешское pred означает также «прежде», «раньше».
Стр. 186. В воскресенье — 30 июля 1419 года.
Процессия подобоев.— Подобои—последователи чешского ре¬
форматора Яна Гуса, требовавшие причащения под обоими видами
не только духовенству, как принято в католической церкви, но и
мирянам. В сказании описаны события, послужившие началом
гуситских войн (1419—1434).
Стр. 187. Не имел король Ващлав покоя и после смерти—его
тело было привезено в Вышеград, оттуда перенесено в храм
св. Вита, но из-за восстания в Праге невозможно было устроить
торжественные похороны. Тело временно было положено в храме
Збраславского монастыря, и только спустя годы его прах был
захоронен в королевской гробнице, на Градчанах.
Стр. 188. Леопольд I Г1657—1705) — император Священной
Римской империи и чешский король. Во время его правления, в 1688
году, турки подступили к самой Вене и только приход славянского
войска во главе с польским королем Яном Собесским спас Австрию
от разгрома.
Стр. 189. Староместские часы—были установлены на южной
стороне Староместской ратуши в Праге в начале XVв., усовершен¬
ствованы в конце XV в. магистром Ганушем, исторических сведений
о котором не сохранилось. Починены в 1552—1560 годах. Неодно¬
кратно реставрировались, в настоящее время действуют.
Стр. 191. ...магистры коллегиума—то есть Карлова универ¬
ситета.
Стр. 197. Далибор из Козоед—чешский дворянин, казнен
в 1498 году за участие в крестьянском восстании 1496 года.
Печально и тихо летело время над замком святого Вацла¬
ва— то есть королевского дворца на Градчанах. После смерти
Вацлава IV несколько десятилетий чешские короли жили в Старом
Месте, во дворце, около которого была построена в 1475—1608 годах
Пороховая башня (сказание называет ее «дорогой готической
башней»).
Стр. 198. Бенеш из Лоун.—Бенедикт Рейт (1454—1534) — архи¬
тектор, в 1493—1502 годах создал в королевском дворце в пражском
кремле громадный Владиславский зал, предназначенный для тор¬
жественных празднеств и рыцарских турниров. Ныне зал использу¬
ется для торжественных заседаний. Королевская молельня постро¬
ена в 1493 году.
Много явного бесправия чинилось в ту пору сельскому лю¬
ду.— После гуситских войн, во время которых феодальный гнет
стал несколько легче, положение крестьян стало ухудшаться,
361
особенно к концу XVв. Крестьян заставляли нести тяжелую
барщину, а чтобы они не могли уйти от своего пана, чешский сейм
издал в конце XV в. пять постановлений о введении в Чехия
крепостной зависимости.
Стр. L99. Король Ян (13L0—1346)—отец Карла IV, Ян Люксем¬
бургский. Проводил авантюристическую политику, участвуя во всех
европейских войнах своего времени. Погиб во Франции в битве при
Кресси в 1346 году, сражаясь на стороне французов против
англичан.
Стр. 201. Климберг Индржих—молодой дворянин, участвовав¬
ший в битве при Кресси. Пытался спасти короля Яна Люксембург¬
ского и героически погиб вместе с ним. Его гибель произвела
сильное впечатление на современников—известна песня того вре¬
мени «Юный Климберг».
Бавор Страконицкий (умер в 1317 г.) — пан из древнего чеш¬
ского рода, оказал сопротивление королю Рудольфу! (1306—
1307), осадившему его владение—город Гораждевице. Изве¬
стен также своими пожертвованиями в пользу церквей и мона¬
стырей.
Грош—чешская серебряная монета, чеканилась в Кутной-Горе.
Не хотел Далибор ходить по городу и просить
милостыню—заключенные в средние века ходили под конвоем по
городу и собирали милостыню себе на пропитание.
Стр. 206. Староновая синагога—готическая постройка в Ста¬
ром Месте в Праге. Синагога перестраивалась в 1141 и 1316 годах,
отсюда ее название Староновая. По другой версии построена около
1270 года.
Стр. 207. ...вниз по лестницам надо было спускаться—лестниц
было девять.
«Нертамид» — неугасимая лампада в синагоге.
Гривна—денежная единица в XVIв., содержавшая приблизи¬
тельно от 200 до 280 г серебра.
В пасхальную ночь—1389 года.
Стр. 208. ...четыреста лет назад охватил гетто огромный
пожар — в 1558 году.
Примас гетто—староста. В средние века раввины выполняли
также общественные функции, в частности, вершили суд.
Стр. 212. Мордух (Мордекай Маркус) Майзель
(1528—1601)—известный раввин пражского гетто.
Стр. 215. Иегуда Лев бен Безалел (умер в 1609 г.)—раввин
пражского гетто.
Тихо де Браге (1546—1601)—известный астроном, датчанин по
происхождению, провел последние годы жизни в Праге.
Стр. 218. Масхауз—самая большая общая комната, зал, из
которого ведут двери в другие комнаты.
Шем—записка с еврейской колдовской надписью.
Стр. 219. Шабес—еврейская суббота, праздничный день у
евреев.
Стр. 220. ...когда жителям гетто стало полегче жить.— Толе¬
рантный патент 1781 года, изданный Иосифом П, провозгласивший
веротерпимость в империи, облегчил и положение евреев.
Коуре—погребение, кадиьи — молитва об усопших. Самый
древний памятник на древнем еврейском кладбище в Праге отно¬
сится к 1439 году. Последнее погребение—в 1781 году.
362
Стр. 221. Абигдор Каро—умер в L439 году.
Шолом алейхем—мир вам:.
Стр. 223. Беспокойной и тоскливой была*ночь на 21 июня 1621
года.— В этот день на Староместсхой площади в Праге были
казнены 27 руководителей восстания L618 года, которое было
разгромлено в L620 году немецкими наемными войсками императо¬
ра Фердинанда П. В восстании участвовали и чешские паны, однако
основную силу восставших, которые не желали массового участия
крестьян в выступлении, составляли рыцари и горожане. Из
представителей различных сословий (панского, рыцарского и го¬
родского) было избрано правительство—Директория—тридцать
директоров. Отсутствие широких крестьянских масс в рядах вос¬
ставших и определило его поражение.
Стр. 225. Локоть—старинная мера длины, около 60 см.
...в 1627 году приняли тут смерть от руки палача несколько
священников.— Фердинанд П nodlie победы над восставшими чеха¬
ми жестоко преследовал чешских протестантов.
Карл Альбрехт (1697—1745)—курфюрст Баварский; некото¬
рое время был австрийским императором под именем Карла VII
(1742—1745). Боролся за престол с австрийской императрицей
Марией Терезией. В 1741 году с помощью французской знати
захватил Прагу, объявил себя чешским королем и короновался в
храме св. Вита. Однако вскоре был изгнан из Праги.
Дож Фауста— в Новом Месте легенда связывает с продавшим
душу дьяволу доктором Фаустом. Дом построен в XVI в., перестроен
в XVIII. Возникновение легенды объясняют тем, что в XVI в. дом
принадлежал алхимику Э. Келли, а до него владельцу, кото¬
рый занимался естественными науками и ставил химические
опыты.
Стр. 237. Ян Жижка из Троцнова (около 1360—1424) — чешский
национальный герой, полководец, деятель гуситского революцион¬
ного движения.
Стр. 238. ...куда ходил и бедный мальчик Ян из Гусинца—име¬
ется в виду Ян Гус (см. примечание к стр. 153).
Королева София—жена Вацлава IV. Одно время София посе¬
щала проповеди Яна Гуса и даже сделала его своим духовником.
После смерти Вацлава IV Сигизмунд предоставил ей полномочия
правительницы, надеясь, что она сможет добиться примирения с
гуситами, но вскоре София вынуждена была бежать из Праги;
умерла в 1425 году.
Сражение у Танненберга—известное более как битва при
Грюнвальде 1410 года. Между деревнями Грюнвальд и Танненберг
объединенное славянское войско, в котором находились русские,
польские, литовские и чешские отряды, наголову разбило немецких
рыцарей Тевтонского ордена.
Вифлеемская часовня—часовня в Праге, была основана на
частные средства в 1391 году с условием, что богослужение в ней
будет вестись на славянском языке. Проповедником в Вифлеемской
часовне был Ян Гус. В настоящее время восстановлена в первона¬
чальном виде.
Стр. 239. Иероним Пражский (около 1371—1416)—ученый-
богослов, пламенный защитник Реформации, друг и соратник Гуса.
Узнав, что Гус заключен в тюрьму в Констанце, поехал к нему на
помощь, но был схвачен и сожжен на костре.
363
Микупаш из Гусгшца (умер в L420r.)—один из вождей табо-
ритов.
Стр. 240. День святого Мартина—11 ноября.
Говори, брат.— Лагерь в Таборе был организован в виде
военно-религиозного братства; «брат», «сестра» были обычным
обращением у таборитов.
Стр. 249. Виктории из Подебрад (умер в 1427 г.)—сподвижник
Яна Жижки, отец короля Иржи из Подебрад.
Ян Гзезда Бдинка (умер в 1425 г.)—соратник Жижки, друг Яна
Желивского.
Сгр. 251—252. ...сыну которого Иржику был он, говорят,
крестным.—Имеется в виду Иржи из Подебрад (1420—1471) —
с 1452 года земский правитель, а с 1458—чешский король. Ему
посвятил Ира сек свой последний незаконченный роман «Гуситский
король».
Стр. 252. Кунеш из Беловице—друг и соратник Жижки, после
его смерти был избран командующим таборитским войском.
День се. Гавла—12 октября.
«Не только за истинней закон божий » — «так говорит сам
Жижка в своем воинском уставе 1423 г.» (примечание Ирасека).
Стр. 254. Графство Кладское—при жизни Ирасека находилось
в составе Германии; в настоящее время почти целиком входит в
состав Польши (Силезия). Город Радек—ныне польский город
Радкув.
Стр. 255. ...с этим, осиным гнездом не стоит связывать¬
ся.—Имеется в виду город Наход в Северной Чехии, близ которого
родился Ирасек. В 1437—1456 годах городом владел Ян Кольд из
Жампаха и его сын Ян, сделавшие из него разбойничий центр и
наводившие ужас на всю окрестность своими грабежами, конец
которым положил лишь Иржи из Подебрад, овладевший Находом в
1456 году.
Стр. 256. Итальянский двор—монетный двор в городе Кутна-
Гора, построен по указу короля Вацлава П для чеканки серебряной
монеты. Мастера-чеканщики были выписаны из Флоренции—
отсюда название Итальянский двор.
Стр. 257. Храм святой Барбары—памятник чешской готиче¬
ской архитектуры, построен в 1388—1547 годах архитекторами
Петром Парлержем, Бенедиктом Рейтом, Матеем Рейсеком
(1445—1506) и другими.
...вспомнили кутногорцы о преданных своей вере чехах.—Во
время гуситских войн Кутна-Гора являлась центром немецко-като¬
лического лагеря, За гуситами была устроена настоящая охота:
немецкие купцы и шахтовладельцы установили плату за доставляв¬
шихся им гуситов, которых живыми бросали в шахты. Так погибло
более полутора тысяч человек.
Стр. 259. Будинский замок—имеется в виду Будапешт.
В описываемое время чешские короли были одновременно короля¬
ми венгерскими и часта жили в Вуде, одной из исторических частей
нынешнего Будапешта, бывшей с 1350 года постоянной резиденцией
венгерских королей.
Стр. 260. «Истинные христиане, твердо уповайте на тайную
вечерю!» —одно из популярных таборитских песнопений. Впослед¬
ствии были добавлены также строки злободневного содержания.
Стр. 264. Кршивоклат—замок в Центральной Чехии.
364
Урне во письмо—по библейской легенде, Урия был послан
царем Давидом к военачальнику Иоаву с письмом, в котором
приказывалось погубить Урию.
...на другой день после дня, святого Вавржинца—то есть
11 августа, день святого Вавржинца 10 августа.
Отр. 267. ...и тем спасся—по средневековому обычаю, осужден¬
ный, спасшийся от палача, считался неприкосновенным.
Стр. 270. Белая дама.—Легенда о женщине-привидении в
старинных замках известна во всей Западной Европе. Однако в
отличие от немецкой Белой дамы—женнщны-престушпщы, возве¬
щавшей смерть своим потомкам, Белая дама чешской леген¬
ды— добрый дух, помогающий им в трудную минуту, всегда
заботящийся о доме, как добрая мать. Прототипом Белой дамы
некоторые считают Маркету из Градца (умерла в 1369 г.), после
смерти мужа ушедшую в монастырь и якобы приходившую в белом
монашеском одеянии помогать людям.
Стр. 278. ...зеленый четверг—четверг на страстной неделе.
Стр. 281. Чешские братья—после разгрома гуситского движе¬
ния в середине XV в. остатки революционного крыла гуситов
объединились в религиозную Общину чешских братьев, которая
продолжала реформационные и антифеодальные традиции табори-
тов, но уже не носила боевого характера.
Ян Аугуста (1500—1572) — старшина (то есть епископ) Чешских
братьев. Автор духовных песен. Вдохновлял дворян Чешских
братьев на участие в антигабсбургском восстании. За это был
схвачен и 1548—1565 годы провел в заключении. Стремился
добиться легализации Общины чешских братьев, которая не была
признана официальным вероисповеданием.
...при короле Максимилиане... настали более вольные време¬
на— правивший в Чехии с 1564 по 1576 год император Максимили¬
ан П Габсбург проявлял веротерпимость, однако чешским проте¬
стантам не удалось добиться подтверждения так называемой Чеш¬
ской конфессии 1575 года, обеспечивавшей в чешских землях
свободу вероисповедания Чешских братьев и лютеран.
Стр. 284. Ходы—свободные крестьяне, жившие на западной
границе Чехии и несшие сторожевую службу («ходили» вдоль
границы, отсюда их название). Попытки закрепостить их делались
еще в XVI в., однако эти усилия увенчались успехом лишь после
разгрома Чехии при Белой Горе в 1620 году. Ходы за участие в
восстании 1618—1620 годов были лишены прав и заложены, а затем
проданы Вольфу Вильгельму Ламмингеру, который считал их
крепостными. События, описываемые Ирасеком, происходили при
сыне Вольфа Максимилиане, действительно умершем через год
после казни Козины, погибшего в 1695 году.
Стр. 285. Чекан—холодное оружие и знак начальнического
достоинства, представляет собой рукоять с насаженным на нее
молотком, заостренным с обуха. В XVII в. ходам было запрещено
носить оружие, однако они никогда не расставались со своим
«обушком».
Стр. 295. Яношик—словацкий народный герой, участвовал в
антигабсбургском восстании венгерских и словацких крестьян
1703—1711 годов, так называемом восстании куруцев. В 1711 году
стал разбойником, в 1713-м — схвачен и повешен. В народной
памяти до сих пор живет образ Яношика, благородного разбойника,
365
мстителя за угнетенных крестьян. Песни о Яношике и сейчас
поются в Словакии.
Кралова Гож —безлесное плоскогорье в Словакии в Татрах, где
летом пасется скот.
...веселый король Матей.—Матиаш Хуниади, Матвей Корвин
(1443—1490)—венгерский король (1458—1490).
Стр. 296. Великие обиды чинились народу.—XVI—XVII вв.
ознаменовались полнейшим разорением словацкого крестьянства,
попавшего в тяжелую крепостную зависимость от венгерских
феодалов.
Стр. 297. Валашка—топорик с длинной рукояткой.
Газда—крестьянин, хозяин.
Стр. 298. Гайдук—вооруженный слуга помещика.
Десятина—десятая часть урожая, которую крестьянин обязан
был отдавать помещику.
Стр. 300—301. Кремницкие дукаты.—Город Кремница на
территории Словакии славился своими золотыми и серебряными
рудниками. Здесь находился монетный двор.
Стр. 311. Эрбен Карел Яромир (1811—1870) — выдающийся
чешский поэт и переводчик, собиратель памятников устного народ¬
ного творчества. Приведенный отрывок—из «Пророчицы».
Стр. 313. Сивиллы—пророчицы, упоминаемые античными
авторами, впоследствии имя Сивилла стало нарицательным. Сказа¬
ние дает имя Сивиллы библейской царице Савской и вкладывает в
ее уста предсказания о древнеиудейском царстве (рассказ о событи¬
ях почерпнут из Библии), а затем предсказания о будущем Чехии,
в некоторых частях которых можно уловить отголоски историче¬
ских событий.
Стр. 314. Кедрон—река возле Иерусалима.
Стр. 319. Корец—старая мера объема, равнялась 93,6 литра.
Стр. 320. Пинта—старая мера объема, равнялась 1,369 литра.
Либр (чешек.) — мера веса, равнялась 514,37 г.
Стр. 324. ...язык их, некогда поруганный и униженный...—Пос¬
ле 1620 года в Чехии родной язык подвергался постоянным
гонениям, не было чешских школ, уничтожались чешские книги,
богослужение велось на латинском языке, официальным языком
был немецкий. Высшие классы Чехии онемечивались, говорить
по-чешски считалось дурным тоном.
Стр. 326. Пророчества Гавласа Павлаты.—Пророчества сох¬
ранились в записи XVII в. Согласно этой рукописи, сами пророче¬
ства якобы возникли около 1500 года при короле Владиславе П, и
переписаны в 1510 году священником Шимоном Дердадой; однако
описание правления королей, их имена, картина разграбления
Чехии иноземцами, связанная с именем Фердинанда, а также
воссоздание картины бесправия и бедствий крестьян заставляют
думать, что пророчество возникло в ХУЛ в. в эпоху Тридцатилетней
войны. В пользу этого говорит и тот факт, что позднейшие события
изложены весьма туманно — упоминается лишь о всеобщем восста¬
нии крестьян, народных несчастьях и, наконец, о приходе короля по
имени Анбестас («Bester» по-немецки «лучший»), то есть, как и во
многих других сказаниях, выражена вера в доброго короля
Стр. 331. ...между Цидлиной и Мрлиной...—Цидлина и Армли-
на — правые притоки Лабы.
Н. Пашаева
СОДЕРЖАНИЕ
СКАЗАНИЯ ВРЕМЕН ЯЗЫЧЕСКИХ
Вступление
7
О Пршемысле
40
О Чехе
10
Либушины пророчества
44
О Кроке и его дочерях
20
Девичья война
54
О Бивое
26
О Кршесомысле и Горимире
64
О Либуше
.. 33
Лучанская война
71
Дуринк и Неклан
88
СКАЗАНИЯ ВРЕМЕН ХРИСТИАНСКИХ
Вступление
97
IV. Староместские часы..
189
О короле Сватоплуке
101
V. О Далиборе из Козоед
197
О короле Ячменьке
106
VI. Пражское гетто
205
Зйамя святого Вацлава
114
VII. Скорбные места
223
О Брунцвике
129
VIII. Дом Фауста
226
Опатовицкий клад
147
О Жижке
237
О старой Праге
159
Кутногорские рудокопы....
256
I. О старой Праге
159
Белая дама
270
II. Чародей Жито
174
Лужайка роз
280
III. О короле Вацлаве IV ..
181
Суд божий
284
О Яношике
295
ИЗ СТАРИННЫХ
ПРОРОЧЕСТВ
Вступление
311
Разные пророчества
329
Пророчества Сивиллы
313
Бланицкие рыцари
333
Пророчества слепого юноши321
Н.Пагиаева. Алоис Ирасек
Пророчества Гавласа Пав-
и его сказания
337
латы
326
Комментарии
354
Ира сек Алоис
И 77 Старинные чешские сказания: Пер. с чешек.
Ф. Боголюбовой /Послесл. и комм. Н.Пашаевой;
Ил. и оф. М. Бирюкова. — М.: Правда, 1987. —
368 с., ил.
«Старинные чешские сказания» классика чешской лите¬
ратуры Алоиса Ирасека (1851—1930) — одно из самых попу¬
лярных его произведений. Древнейшие легенды, волшебные
сказки, исторические повести и пророчества, собранные и
обработанные писателем, запечатлели в своеобразной форме
яркие страницы чешской истории с древнейших времен до
конца XVTH века.
И
4703000000—1137
080(02)—87
1137—87
84.4 Че
Алоис Ирасек
СТАРИННЫЕ ЧЕШСКИЕ СКАЗАНИЯ
Редактор
С. А. Суркова
Художественный редактор
Г. О. Барбашинова
Технический редактор
В. С. Пашкова
ИБ 1137
Сдано в набор 24.06.85. Подписано к печати 24.11.86.
Формат 84X108V32. Бумага книжно-журнальная.
Гарнитура «Эксельсиор». Печать офсетная.
Усл. печ. л. 19. 32. Усл. ко.-отт. 39.06. Уч.-изд. л. 18.67.
Тираж 300 000 экз. (2-й завод: 100001—200 000 экз.).
Заказ JM? 59 57 Цена 1 р. 6 0 к.
Набор и фотоформы изготовлены в ордена Ленина
и ордена Октябрьской Революции типографии
имени В. И. Ленина издательства ЦК КПСС «Правда».
125865. ГСП, Москва, А-137, улица «Правды», 24.
Отпечатано в типографии издательства «Красное знамя».
634021, г. Томск, пр. Фрунзе, 103.