/
Author: Мерцалов А.Н.
Tags: история российского государства история история ссср сталин сталинизм издательство политической литературы советское общество
ISBN: 5—250—01434—8
Year: 1991
Similar
Text
ИСТОРИИ!
И СТАЛИНИЗМ
МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ПОЛИТИЧЕСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
1991
ББК 63.3(2)7
И90
История и сталинизм / Сост. Мерцалов А. Н.—
И90 М.: Политиздат, 1991.—448 с.
ISBN 5—250—01434—8
В статьях видных историков рассматривается советское
общество в тисках сталинизма. В сборнике отражены как общие
проблемы: сущность сталинизма, его истоки, пагубные последствия, так
и более конкретные: сталинизм и война, дипломатия,
коммунистическое движение.
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
0503020000—069
И Q79(02)_91 КБ-32-2-90 ББК 63.3(2)7 + 66.017.75
© Составитель Мерцалов Л. II.
ISBN 5—250—01434—8 © Оформление Рябыкииа Л. Т.
НУЖНА ЛИ ГЛАСНОСТИ НАУКА?
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Проблема сталинизма в последние годы привлекла
особое внимание общественности. В этой связи
высказываются самые различные суждения, в частности, и
против анализа сталинизма в средствах массовой
информации, научной и художественной литературе, хотя этот
анализ и находится ныне лишь в самой начальной стадии.
Некоторые авторы или намеренно, или по недоразумению
утверждают, что эта тема будто бы отвлекает от
решения актуальных задач. Другие сводят к сталинизму всю
историю СССР советского периода, пишут о «провале
73-летнего эксперимента». Отождествляя сталинизм с
марксизмом-ленинизмом, они, по существу,
отказываются от критики сталинизма, переключая ее на К. Маркса,
Ф. Энгельса, В. И. Ленина. Есть и такие, кто открыто
встал на защиту «дела Сталина».
Едва ли подлежит сомнению, что большинство
современных негативных явлений уходит своими корнями в
сталинизм. Это не означает, конечно, что он поглотил все
развитие 1917—1991 годов. Но, не изучив, не поняв того,
как возникло наше общество, нельзя его перестроить. На
этом пути препятствием служит то обстоятельство, что в
свое время научное и массовое сознание отождествляло
сталинский режим с учением Маркса — Ленина, с
социализмом, с победой над фашизмом, и переубедить всех в
несостоятельности этих представлений обществоведам до
сих пор не удалось.
В последние два года вышли работы, посвященные
анализу отдельных сторон сталинизма, такие, например,
как сборники статей «Переписка на исторические темы»,
«Суровая драма народа», «Осмыслить культ Сталина»,
«Историки отвечают на вопросы», книга Л. Гордона и
Э. Клопова «Что это было?». В них сделаны важные шаги
к осмыслению сталинизма, его происхождения, сущности
и последствий. Но в этих работах нельзя было решить
все задачи. И дело не только в том, что в них не осве-
3
щены или освещены недостаточно темы настоящего
издания. В книгах, к сожалению, нередко встречаются
весьма расплывчатые представления о сталинизме. Его
многие авторы ограничивают рамками культа личности, не
всегда учитывая, что сталинизм, помимо идеологии,
поразил политику, экономику, культуру, право, военное
строительство, все стороны общественной жизни. Суждения же
о Сталине как «левом коммунисте», трактовка
сталинизма как продолжения Октября, как «национального
варианта социализма», а- культа личности — как
«неизбежного атрибута раннего социализма» * скорее заимствованы
непосредственно у Сталина, вытекают из сталинской
версии марксизма.
В упомянутых публикациях обнаруживаются и другие
существенные отступления от научной методологии,
упрощенчество. Авторы подчас сводят к «коммунистическим
догмам», все развитие теории и практики-социализма от
«Манифеста Коммунистической партии» до наших дней,
сложнейшую картину прошлого изображают в виде
некоей, черно-белой схемы. Так, гражданская война выглядит
как борьба большевиков против чуть ли не всего
населения России, а такие неоднозначные фигуры, как Бердяев,
Короленко, Пришвин, рассматриваются в роли
примитивных антиреволюционеров. В некоторых работах
прослеживается смешение концептуального с образным,
исторического исследования с литературоведческим. Можно ли
оправдать свободой самовыражения такие, например,
оценки Сталина, как «пахан», «великий вор в законе»?
Порой авторы забывают отметить, что та или иная
концепция создана задолго до них. Некоторые полагают, что
изучение проблемы завершается их статьями. Это
показывает, что политического и нравственного осуждения
сталинизма недостаточно для идеологического и
методологического размежевания с ним. Конечно, во многих
статьях есть и доводы, и критика ошибочных взглядов.
Но эту критику едва ли можно считать исчерпывающей.
И, продолжая разработку темы, целесообразно иметь в
виду следующие обстоятельства.
В наше время в советском обществоведении,
публицистической и художественной литературе представлены
помимо марксистского и другие направления. Одно из
них — квазимарксизм — ведет начало от сталинизма.
1 См.: Суровая драма народа. М., 1989. С. 31, 171 и др.;
Осмыслить культ Сталина. М., 1989. С. 114, 401, 571 и др.
4
Маскируясь под марксизм-ленинизм, его представители
недвусмысленно восприняли сталинистские методологию,
конкретно-исторические взгляды. В 1988—1990 годы явно
обозначилось откровенно антимарксистское направление.
На первый взгляд может показаться, что оно выросло из
критики сталинизма. Но это не так: критика сталинизма
была лишь поводом. Главный удар, представители этого
быстро формирующегося направления наносят
собственно по марксизму-ленинизму. Их суждения опасны
мнимой новизной, демагогичностью, крайней нетерпимостью
к инакомыслящим. Спекулируя на трудностях
перестройки, па политической инфантильности части людей, они
стремятся усилить свое влияние на массовое сознание.
Все это несовместимо с провозглашенными ими
демократией и гуманизмом.
Истории науки известно, что противоположности
зачастую смыкаются. Нечто подобное произошло и с этими
направлениями. Дело в том, что.их существо едино:
утверждение о тождественности марксизма-ленинизма и
сталинизма, неприятие подлинного учения Маркса —
Ленина, прямая или скрытая реабилитация сталинизма.
Отечественные антимарксисты восприняли не лучшие
традиции своих зарубежных предшественников.
Один из представителей нового для советского
читателя направления в исторической литературе —
Ю. Н. Афанасьев, иногда в прессе его называют
«главным идеологом оппозиции». Среди деятелей, именующих
себя «демократами» и «левыми демократами», он
заметная фигура. Его кредо: весь опыт советского общества
сплошь отрицателен; «прошлое у КПСС преступно,
будущего у нее нет», партия «виновна не просто в
ошибках — преступлениях против человечности»;
«перестройка по Горбачеву есть форма самосохранения и
упрочения тоталитарной системы путем частичной ее
модификации». Ю. Н. Афанасьев и его единомышленники
не имеют положительной программы. Свою позицию
они провозглашают в интервью, небольших статьях —
без каких-либо доказательств К
Наиболее полно черты нового направления выражены
в многочисленных статьях А. С. Ципко. Автор вторгается
преимущественно в мало изученные разделы истории. Эти
вторжения носят явно политический характер. Излюблен-
1 См., например: 50/50: Опыт словаря нового мышления. М., 1989.
С. 9—11, 431—485; Родина. 1990. № 6. С. 17—22.
5
ный прием автора — категорическое отрицание того, что
в свое время утверждалось официальной историографией.
А. С. Ципко начал с попыток возродить известный с
20-х годов тезис о доктринальных истоках сталинизма 1.
«Сталин — это Ленин сегодня» — утверждали апологеты
«вождя» в СССР. «Маркс — первый сталинист,
Сталин — лучший марксист»,— считала западная крайне
консервативная пропаганда. Это само по себе уже вело
к возвеличению Сталина как борца за всеобщее
равенство и социализм.
Однако подлинного социализма у нас никогда не
было. И ныне его идеалам не соответствуют ни уровень
жизни, ни существующее до сих пор отчуждение
работника от средств производства, от участия в управлении
хозяйством, ни степень социальной защищенности, ни
мера заинтересованности человека в результатах своего
труда2.
В научной литературе уже было отвергнуто
стремление возложить ответственность за злодеяния гитлеризма
в числе прочих на Ницше и Шпенглера. Интересно,
обвинял ли кто-либо Иисуса Христа в ужасах.инквизиции
или Варфоломеевской ночи? Так или иначе, ни одно
учение не несет ответственности за действия людей,
назвавших себя его последователями. Спрашивать с Маркса и
Ленина за преступления различных политиков XX века
лишь на том основании, что на штандартах этих
политиков было написано слово «социализм»,— нелепо.
Классики относились к своему учению как к научному прогнозу
и отнюдь не конструировали готовые рекомендации на
любой случай жизни. Следует беспристрастно изучить, что
хотел и сумел воспринять Сталин из их учения, а что
извратил или просто отверг в своекорыстных целях. Лишь
после этого можно будет окончательно судить, оказался
ли сталинизм детищем революционной доктрины или был
контрреволюционным перерождением ее. Все известные
нам факты говорят в пользу второго.
Подобного анализа в публикациях А. С. Ципко и его
единомышленников мы не находим. Суть его взглядов
выражена в следующей фразе: «Во имя призрака,
кабинетной, оторванной от жизни химеры... были принесены
жизни десятков миллионов ни в чем не повинных людей».
Вне поля зрения он умышленно оставляет царизм и дру-
1 Обоснованную критику этого тезиса см.: Лацис О. Термидор
считать брюмером... История одной поправки//Знамя. 1989. № 5.
2 Подробнее см.: Правда. 1990. 18 сент.
6
гие силы российской контрреволюции, поставившие
страну на грань катастрофы; деспотию Сталина и в целом
сталинизм. В статьях автора не нашли места внешние
условия развития советского общества, в первую очередь
интервенция 1918—1922 годов, постоянная враждебность
многих капиталистических государств, агрессия 1941—
1945 годов. Все это никак нельзя назвать «химерой».
Весьма ярко ошибочность тезиса о доктринальных
истоках выступает в оценке политики, получившей нестрогое
название «военный коммунизм». Выводя ее
исключительно из марксизма, преднамеренно сбрасывают со счетов то
обстоятельство, что ни одна страна мира не обошлась бы
без чрезвычайных мер в условиях восьмилетней войны,
разрухи, распада. Это нельзя не учитывать в
предстоящем подлинно научном анализе политики РКП (б) в годы
гражданской войны.
От тезиса о доктринальных истоках сталинизма до
отрицания учения Маркса, Энгельса, Ленина — один шаг.
И этот шаг уже сделан. Это учение наши оппоненты
недвусмысленно назвали «недобрым деревом, принесшим
худые плоды». Учения о революциях вообще, по мнению
этих авторов, носят «криминальный характер». Создается
впечатление: они решили, что в новых условиях их
освободили от необходимости исследовать, сомневаться,
проверять. Их суждения прямолинейны и однокрасочны.
Так, вместе с вульгаризацией идеологии они отвергают
идеологию вообще, с «провалом эксперимента» —
коммунистический идеал в целом. Можно ли забывать, что
идеи социальной справедливости, свободы человека
вдохновляли лучшие умы человечества на протяжении многих
столетий.
Исходные положения наших оппонентов не новы:
марксизм-ленинизм отвергает все общечеловеческое; Россия
до 1917 года была богатой и цветущей страной;
Октябрьская революция не только беспощадна, но и
бессмысленна; Ленин и все другие большевистские лидеры нанесли
огромный вред стране; сталинизм — это закономерное
явление, это и есть подлинный социализм, и, поскольку он
античеловечен, часы коммунизма свое отбили... Выдавая
себя за первооткрывателей, они часто прибегают к
заимствованиям из старых антимарксистских трудов. Труды
Маркса, Энгельса, Ленина они изучали преимущественно
по «четвертому классику», не говоря уже о работах
других представителей социалистической мысли.
В настоящей книге, в частности в статье П. В. Воло-
7
буева, показано, что наши оппоненты не отличаются
высокой профессиональной подготовкой. Большинство их,
если судить по публикациям, историей как наукой не
занимались. Они игнорируют общенаучное требование —
изучать общее и особенное в явлениях и предметах. У них
странное представление об исторических источниках. Они
часто оперируют не фактами, а их отражением в
художественных или публицистических произведениях. Их
статьи о марксизме-ленинизме пестрят ссылками на труды
Л*. Толстого, Ф. Достоевского, В. Гроссмана, А.
Платонова, М. Пришвина, А. Проханова, А. Солженицына,
В. Солоухина.
Непрофессиональность проявляется также в
стремлении представить еще не исследованное само собой
разумеющимся. Таковы заявления о некоей «русской
специфике», в частности, о «легковерии российского человека».
В действительности в этом можно упрекнуть любой
народ. Даже англичане, которые в течение столетий не
знали тиранов, «легковерно» позволили втянуть себя во
вторую мировую войну, а затем и в «холодную войну». Не
выдерживает критики и такой тезис: «Никто и никогда
в истории человечества не был так порабощен мифами,
как наш народ в XX веке». А кто изучал степень такого
порабощения других народов? Нельзя принять и
суждение, заимствованное у Н. А. Бердяева: марксизм
преуспел в России, соединившись «с мечтой о мессианской роли
в мировом масштабе» К Эта схема не объясняет многие
факты. Как быть со странами, где марксизм также
получил широкое распространение, но которые свободны от
такой мечты? И наоборот, как объяснить, что ряд стран
не только мечтали, но и активно насаждали свое
«мессианство», однако без какого-либо участия марксизма?
Появились и специальные публикации о «русской
специфике». Среди них — нашумевшая книга Т. Маде2. Автор
выводит сталинизм из русского национального
характера. Публикация не представляет собой оригинального
исследования. Скорее всего — это нарочитая подборка
отрицательных высказываний писателей и публицистов о
русской культуре, которая в течение веков якобы никак
не может «дозреть до взрослого состояния»3.
Многие из наших оппонентов весьма легко
«перестроились»: раньше они пропагандировали официальную
1 Известия. 1990. 15 сент.
2 См.: Советская Россия. 1989. 5 авг.
3 Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989. С. 184,
8
версию — сейчас ее громко осуждают. В том и другом
случае они далеки от источника — подлинного
марксизма. Разрушая своих вчерашних кумиров, как и все
неофиты, они часто теряют чувство меры, представляют
себя в 1965—1985 годы в роли нонконформистов. Еще в
бытность студентом, одного из них «посетила мысль»:
«достоверный социализм» в принципе создать нельзя,
поскольку нельзя создать науку о том, чего нет. Однако
любая наука имеет дело не только с тем, что есть, но и с
тем, что будет. Иначе она вообще не нужна обществу.
История издревле видела свою главную задачу
содействовать настоящему и будущему развитию человечества.
В наше время вне марксизма, но не без его влияния
возникла особая наука — футурология, ныне признанная и в
СССР.
Недопустимо отношение наших критиков к советским
обществоведам. Чего стоят такие высказывания:
«Всеобщая патологичность», «изъяны мышления», «люди из
народа» оказались не в состоянии «осилить высоты
европейской общественной мысли»... В этом отражены многие
ложные стереотипы: несостоятельные обобщения,
высокомерие, европеистские представления о враждебности
России Западу. И дело здесь не столько в том, что в
науку пришли «выдвиженцы», сколько в том, что настоящая
наука была не нужна деспотии. Подчас эти авторы
воюют с ветряными мельницами. Кто, например, в наши дни
из серьезных ученых считает Маркса и Ленина
«пророками», как утверждают наши критики? Иные из них
пытаются вывести все пороки послеленинского периода в
развитии советских общественных наук из марксистского
наследия. Игнорируют, однако, истинное: все ученые, не
принявшие безоговорочно официальной идеологии, были
отлучены от науки, многие тысячи из них были
уничтожены вместе с их книгами и рукописями, пропаганда их
идей была уголовно наказуемой. Это показано в
настоящей книге, в частности в статье А. И. Алаторцевой.
Многое из отмеченного не прошло мимо внимания
западных ученых. Так, на проходившей в Абердине
(Англия) 31 июля — 4 августа 1990 года научной
конференции «Троцкий 50 лет спустя» профессор университета в
Глазго А. Ноув подверг критике А. С. Ципко и
некоторых других советских авторов, вскрыв их недостаточную
осведомленность и конъюнктурность. Он отверг, как
необоснованные, отождествление Сталина и Троцкого,
попытки доказать несовместимость нэпа с большевизмом.
9
В своей книге «Экономика подлинного социализма» он
показал подавление ростков социализма сталинизмом и
раскрыл жизнеспособность социалистического идеала.
Никому не возбраняется критика
марксизма-ленинизма, сами классики призывали не превращать в догму их
наследие. Но нельзя при этом покидать позиции науки.
Так, прежде чем отнести те или иные положения к
«крайностям учения», нужно исследовать это учение в его
целостности и развитии. А обнаружив устаревшие или
изначально ошибочные положения, определенные
противоречия, не сводить к ним все учение о социализме.
Заметим вскользь: найти огрехи в трудах классиков не так уж
трудно, они не были богами, они развивали свои взгляды
на протяжении многих десятилетий — мир менялся и при
их жизни, а как он изменился за последующие 70—
120 лет!
Наиболее распространены в работах новых критиков
марксизма ошибки, обусловленные односторонним
подходом. Как частный случай такого подхода —
тенденциозный подбор примеров, иллюстрирующих заданную схему.
Так, сводят провозглашенные классиками цели к
средствам их достижения. Однако диктатура пролетариата, к
примеру, не составляла суть марксизма. Она мыслилась
лишь на время перехода к обществу без классов *э
обусловленные ею ограничения демократии также
рассматривались как временные2. Некорректно умалчивать одно
из главных положений учения Маркса и Энгельса:
«возможно более быстро увеличить сумму производительных
сил»3. Эта же мысль составляла основу и ленинского
представления о целях переустройства общества.
Критики подчеркивают требование об «уничтожении частной
собственности», забывая, что классики отнюдь не
отвергали «заработанную, благоприобретенную, добытую
своим трудом собственность», право присваивать часть
общественного продукта, не порабощая чужой труд4.
Учитывая представления Маркса и Энгельса о коммунизме
как об ассоциации, «в которой свободное развитие
каждого является условием свободного развития всех»5,
можно ли упрекать классиков в равнодушии к человеку?
1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 28. С. 427.
2 См.: Программа ВКП(б). М., 1937. С. 12, 15—16.
3 Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М..
1988. С. 46.
4 См. там же. С. 39—42.
5 Там же. С. 47.
10
Представители антимарксистского направления
преднамеренно обходят молчанием теоретическую и
практическую деятельность Ленина. Ссылаясь на то, что
появление термина «марксизм-ленинизм» в какой-то мере
связано с именем Сталина, некоторые авторы отвергают этот
термин. Однако такие соображения формальны. Без
вклада Ленина в развитие марксизма это учение не было
бы тем, чем оно стало в XX веке. В соответствии с духом
марксизма Ленин развил важные его положения, отверг
левацкие его толкования. Можно сослаться, например,
на его политический и нравственный подвиг при
заключении Брестского мира, на стремление перевести
революцию на мирный путь, осуждение принципа «любой
ценой», возрождение идей «Манифеста Коммунистической
партии» о соглашениях коммунистов со всеми
демократическими партиями и организациями. В этой связи
нелишне вспомнить знаменитую «Детскую болезнь «левизны» в
коммунизме».
Негативный подход наши оппоненты переносят и на
большевизм в целом. Большевики, иронизирует,
например, 10. А. Поляков, в 1917 году разбили яйца, но
оказалось, что нет ни сковороды, ни плиты. Яичницы не
получилось. В этом анекдоте — давняя мысль противников
Октябрьской революции об отсутствии в России условий
для перехода к новому строю. В этом случае, как и во
многих других, оппоненты явно недооценивают силу
революционной идеи, роль политической власти. Нет
оснований ныне отвергать правомерность ленинского
прогноза, высказанного, в частности, в статье по поводу записок
Суханова: движение к социализму возможно на основе
советского строя и рабоче-крестьянской власти. Нет
оснований обвинять Ленина и его единомышленников в
стремлении немедленно переходить к новому строю.
Разве не проходит красной нитью, особенно через его
последние труды, мысль о постепенности преобразований 1.
Критики игнорируют все это. Они сбрасывают со
счетов не только ленинскую нэп, но и менее известное
широкому читателю требование Ленина поставить на первое
место именно экономический интерес, «соразмерять
заработок с общими итогами выработки продукта», «с
общими итогами работы фабрики». Осуждая идеологизиро-
вание экономики и комчванство, Ленин решительно
призывал уже весной 1918 года «перенять все ценное из
1 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 381.
11
завоеваний науки и техники» !; отвергал «левое
ребячество» в экономике: «мы больше нанационализировали, на-
конфисковали, набили, наломали, чем успели
подсчитать». «Задачи социалистического строительства требуют
упорной продолжительной работы и соответственных
знаний... Едва ли и ближайшее будущее поколение, более
развитое, сделает полный переход к социализму»2,—
подчеркивал Ленин. Приписывая ему авантюризм, наши
оппоненты цитируют обычно речь на 3-м Всероссийском
съезде комсомола. Но можно ли вообще полагать, что в
этой речи перед молодежью Ленин стремился
теоретически обосновать конкретные сроки перехода, можно ли
судить о развитии ленинской мысли по одной его
популярной работе?
Маркса и Ленина обвиняют в сектантстве — будто бы
они стремились создать новое общество, опираясь на
интеллектуальный потенциал лишь самых обездоленных
слоев населения. Критики, с одной стороны, без каких-
либо оснований относят пролетариат к числу
маргинальных групп, с другой — сбрасывают со счетов те факты,
которые не соответствуют их схеме. Напомним, в частности,
критику Лениным тезиса о так называемой пролетарской
культуре, его постоянные призывы овладеть культурой
общечеловеческой: «Коммунистом стать можно лишь
тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех
богатств, которые выработало человечество»3.
Подчеркивают, что в большевистской партии образованные люди
составляли ничтожное меньшинство. Игнорируют при этом,
что значительное число интеллигенции пошло за
большевиками, в частности, большая часть русских офицеров
служила революции в рядах Красной Армии, что
существенно способствовало ее победе. Этот вопрос получил
отражение в настоящей книге в статье С. В. Липицкого.
Тенденциозно вкладывают в уста классиков известные
слова из песни о разрушении «до основания» старого
мира, оправдывая тем самым преступления сталинизма.
В тех же целях — представить классиков
сектантами— трактуют ленинские положения о нравственности.
Да, у Ленина были выражения о подчинении ее
«интересам классовой борьбы пролетариата», но он не сужал
эти интересы. Он полагал, что коммунистическая
нравственность «объединяет трудящихся против всякой экс-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 190, 263, 382.
2 Там же. С. 262, 294.
3 Там же. Т. 41.С. 305.
12
плуатации». Он отрицал всякую нравственность, «взятую
из внечеловеческога, внеклассового понятия» 1. Этот
пример иллюстрирует и другой прием критики. Ее строят не
на всестороннем анализе источника, а на
манипулировании вырванными из контекста некоторыми недостаточно
корректно сформулированными выражениями.
Предмет тенденциозного внимания наших
оппонентов — «жестокость большевиков». Очевидно, в этом
заключается самая опасная фальсификация.
Действительно, история большевистской партии связана с
кровопролитными войнами. Для сознания народа не прошло
бесследно и другое обстоятельство: сталинизм
абсолютизировал разрушительную и насильственную сторону
революции и установленной ею власти в ущерб
созидательным их функциям — вопреки социалистической идеи
и главному направлению деятельности Ленина и его
сподвижников. Опубликование сведений о преступлениях
сталинизма создало благоприятную почву для
возникновения ложных мнений, тем более что проблемой «марксизм
и насилие» специально никто из советских ученых не
занимался.
Антимарксисты сводят сущность мировоззрения
Маркса, Энгельса, Ленина к «насильственному свержению
капиталистического строя», утверждая, что они не
мыслили революции без «оружия и тотального насилия», что
их учение «связало социальный прогресс с «красным
петухом» и... отрицает возможность социальных
эволюции»2. Да, в «Манифесте Коммунистической партии»,
действительно, было признано «лишь насильственное
ниспровержение». Впоследствии, однако, Маркс и Энгельс
не только допускали, но и считали целесообразным
мирный путь развития революции3. Ленин уже в марте —
апреле 1918 года на первый план решительно выдвигает
как «главную задачу» всякой социалистической
революции ее «положительную или созидательную работу»,
возможную «только при самостоятельном историческом
творчестве большинства населения»4. Подчеркнем, что
эти мысли высказаны Лениным в «Очередных задачах
Советской власти». Кровавого опыта гражданской войны
еще не было, до ленинского «Политического завещания»
оставалось 5 лет. Естественно, мы не ограничиваем ре-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 41. С. 309—311.
2 Родина. 1990. № 2. С. 20; № 3. С. 60—65.
8 См., например: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 523.
4 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 171.
13
волюцию захватом власти. Это понятие означает
преобразование общества, что относится, вопреки известному
определению Сталина, не только к социалистическим
революциям.
Наши оппоненты утверждают, что насилие никогда не
может быть повивальной бабкой нового. Но как
поступить с гигантским историческим опытом, который
накоплен человечеством до и после Маркса й который
свидетельствует о противоположном? Не только
социалистические, но и буржуазные революции, как правило, не
обходятся без насилия. Дело историков — не затушевывать
этот факт, а изучить, всегда ли мера этого насилия
оправдывалась конкретными условиями борьбы, возможны
ли революции вообще без насилия.
Антимарксисты вспоминают лозунг о поражении
«своего» правительства в захватнической войне и ее
превращении в гражданскую, приписывают большевикам
«жажду скорой гибели миллионов русских солдат»,
развязывание гражданской войны. Характерно в этом отношении
предложение провести парламентское расследование «Об
исторической и правовой оценке насильственного
свержения законного правительства демократической
Российской республики в октябре 1917 года и о роли в
событиях 1917—18 годов партии большевиков во главе с
Лениным В. И.» 1.
Однако, именно РКП (б) вывела Россию из
империалистической войны без превращения ее в гражданскую.
Гражданская война действительно возникла. Но по
чьей вине? До каких пор мы будем административно
вещать, объявлять свое мнение венцом творения, а не
исследовать дело? Официальная историография писала
исключительно о белом терроре, ныне немалое число
авторов— также исключительно — о красном. Не пора ли
всерьез заняться изучением таких вопросов, как мирная
альтернатива развития России в 1917 году,
ответственность за развязывание гражданской войны и военной
интервенции в целом? Нужно было «свержение», если
власть фактически принадлежала Советам? Ведь
Временное правительство в октябре 1917 года уже было
лишено народной поддержки. Утверждают, что другие
партии не стремились к власти, спокойно ожидали решений
Учредительного собрания. Но при этом остается без
ответа другой важный вопрос: намерены ли были «ждать»
1 См.: Коммерсантъ. 1990. JSfe 24. С. 15,
14
солдаты, крестьяне, рабочие и, с другой стороны,
приверженцы монархии, реакции вообще? Сталинская
пропаганда всячески преувеличивала роль насилия в
октябрьском перевороте. На самом деле, и это общеизвестно,
«первые месяцы после 25 октября 1917 года» Ленин
назвал «победным триумфальным шествием революции»;
«победа давалась нам необычайно легко» 1. В этом свете
утверждения о том, что большевики «свободно
выбирали» гражданскую войну, выглядит по меньшей мере
нелепо. У них власть, зачем же им война? Эти соображения
должны быть учтены при подлинно научной оценке
события.
Особенно вредны объективистские приемы.
Раскрывают, например, известный стиль руководства Л. Троцкого,
для которого «цель превыше всего». Затем вскользь
сообщают, что такими были и «все другие большевистские
вожди». Вместо научного анализа истоков «жестойого
времени» (гражданской войны) - читателю предлагают
суждения стороннего наблюдателя, которому
безразличны революция и контрреволюция. Таков тезис Д. А. Вол-
когонова: «...жестоки были те, кто пытался задушить
революцию, жестокими были ее защитники»2. Подобная
глубина обобщения оправдана в начале
исследовательской работы над темой, но не в опубликованном уже
труде. Приведенный тезис вполне согласован с ранее
провозглашенным подходом этого автора к истории
сталинизма: я не сталинист и не антисталинист.
Имеет ли какую-нибудь научную основу
отождествление террора 1918—1922 годов и преступлений
Сталина? Не прослеживается ли здесь отход от историзма?
Одно дело — открытое столкновение двух вооруженных
сторон в экстремальных условиях войны и интервенций,
другое — тайное убийство миллионов людей, обманутых,
невиновных, безоружных, как правило, не оказывавших
даже сопротивления. Ныне растет число тех, кто
бездоказательно ставит на одну доску революцию и
контрреволюцию, преступления, авторитаризм,
империалистические войны, невежество, бездуховность, голод, эпидемии.
К этому были причастны десятки и сотни различных
политических организаций России, десятки иностранных
государств. По меньшей мере наивно представлять
творцами всего происходившего одних большевиков.
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 5—6.
2 Литературная газета. 1990. 13 июня.
15
В этой связи приведем еще один пример. В 1990 году
значительная часть периодических изданий отдала дань
моде, опубликовав те или иные сведения о казни бывшего
российского императора и членов его семьи. Сам этот
факт в истории великих революций не был чем-то из
ряда вон выходящим. Он может быть без особого труда
объяснен условиями гражданской войны. Авторы
публикаций часто забывают, что писать историю легче, чем
делать ее. Поражает сам выбор сюжета. Разве не более
важна, в частности, такая тема: ответственность
российского двора за возникновение первой мировой войны (за
убийство миллионов людей!), за создание революционной
ситуации и развязывание гражданской войны (убийство
новых миллионов!)? В теоретическом плане давно
установлено, что к революциям и гражданским войнам
народы приводят не революционеры, а консерваторы,
препятствующие социальным реформам.
Так же антиисторично изображать (вслед за
Сталиным) большевизм застывшим и единым, а Ленина —
единоличным властителем, будто бы ответственным за все
происшедшее после Октября К В действительности
большевизм был живым и в высшей степени динамичным, ему
была свойственна постоянная борьба мнений. В ЦК
РКП (б) не прекращались дискуссии по поводу
Временного правительства и Советов, захвата власти, мира с
Германией, отношения к общечеловеческой культуре
вообще и старым специалистам в армии и народном
хозяйстве в частности, национального вопроса, крестьянства,
новой экономической политики, мирового
революционного движения и мирного сосуществования, внешней
торговли и концессий. В центре внимания было и соотношение
ненасильственных и насильственных методов
деятельности в стране и вовне ее.
Несомненно, среди большевиков были экстремисты.
Таковы Сталин и его группа, чьи действия во время
гражданской войны нашли отражение и в предлагаемой
книге. В деятельности ЦК РКП (б) в период борьбы с
массовым голодом имели место репрессивные акции,
вынужденные чрезвычайной обстановкой2. Можно ли,
однако, на этом основании считать большевиков
экстремистами? Общие моральные принципы большевизма Ленин
выразил так: «Слишком дорога для нас цена крови на-
1 См : Осмыслить культ Сталина. С. ИЗ.
2 См.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 4. С. 192.
16
ших рабочих и солдат; мы... пойдем на тяжелую дань,
лишь бы сохранить жизнь рабочих и крестьян» К И в этом
свете оказывается несостоятельным стремление
затушевать различие в политических позициях Ленина и
Сталина. Весьма показательно: Н. А. Бердяев, не
принимавший марксизма, подчеркивал в 1937 году, что Ленин не
был диктатором, Сталин же — «вождь — диктатор в
современном, фашистском смысле», сталинизм
«перерождается незаметно в своеобразный русский фашизм»2.
Требовать применительно к исключительным
условиям России 1914—1922 годов соблюдения безупречного
принципа «не убий!» едва ли позволительно. Даже
спустя семь десятилетий не удалось еще построить мир без
насилия. И в нынешнем, сравнительно благополучном
мире по-прежнему закон и добро вынуждены подчас
защищаться с оружием в руках.
Чуждое науке, трезвой и честной политике
пристрастие к крайностям подчас губит наше дело. Мы сплошь
отвергали все зарубежное обществознание, все западное
вообще. А ныне многие из нас, как прежде — огульно,
стали принимать его целиком. Так, в последние годы в
советской литературе получил широкое распространение
пропагандистский термин «тоталитаризм», однозначно
подразумевающий на языке антикоммунистов всего мира
некую несуществующую социальную структуру «фашиз-
мо-коммунизм». Например, А. Пумпянский ставит на
одну доску «гитлеровский национал-социализм и
сталинизм-социализм»3. Автор явно смещает понятия. Никто
из серьезных исследователей в различных странах,
находя реальные сходства между сталинизмом и гитлеризмом,
не отождествляет, однако, социализм и фашизм. От
подобной доктрины «тоталитаризма» еще 10—20 лет тому
назад в той или иной мере отказались многие
зарубежные ученые, с полным основанием считая ее бесплодной
в научном отношении и вредной в политическом4.
Применение расплывчатого термина «тоталитаризм»
отвлекает внимание от сталинизма, его творцов и конкретных
носителей.
Стала модной тема вины и покаяния. Говорят об от-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 39. С. 403; Т. 41. С. 32.
2 Бердяев И. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.
С. 120.
3 См.: Нозое время. 1989. № 52. С. 44 и далее.
1 Подробнее см.: Мерцалова Л. А. Германский фашизм в
новейшей историографии ФРГ. Воронеж, 1990. С. 175 и далее.
17
ветственности всех граждан СССР за преступления
сталинизма, всех членов КПСС и ВЛКСМ. Это равносильно
реабилитации Сталина и его группы, всех, кто активно и
сознательно творил злодеяния. Грешны все — значит,
никто не грешен. Собственно, в исследуемой нами
литературе* представлено и более открытое оправдание
сталинизма: пишут о «непомерно быстрых темпах так
называемой «коллективизации», лишь о «головотяпстве»
Сталина, но не о противоправном характере всей его
автократии.
Куда ведут нас новые критики марксизма, что
предлагают они вместо этого учения? Некоторые авторы
вопреки здравому смыслу отвергают не только
«утопические», но и любые другие планы социального
моделирования. Однако ни одно из современных цивилизованных
обществ не отказывается от таких планов. Среди
бесспорно прогрессивных требований мы находим в этой
литературе общечеловеческую мораль, уважение к каждой
личности, свободу совести, критическое переосмысление
прошлого и т. п. Но все это мы встречали уже в первые
год-два перестройки в официальных документах КПСС,
против которой эти авторы пытаются поднять народ.
В статьях же ряда антимарксистов превалируют прямые
призывы к России до февраля 1917 года, «русскому
консерватизму», восстановлению патриархальных традиций,
в том числе и домостроевских.
Многие из критиков полагают, что любой социализм
плох, а любой капитализм хорош. Приравнивая
«огосударствление средств производства» к их
обобществлению, они не замечают, что современный капитализм
отнюдь не характеризуется исключительно частной
собственностью, частным предпринимательством,
денационализацией. Дело ведь далеко не в одной свободе частного
предпринимательства. В основе успехов современного
капитализма лежит сочетание различных форм
собственности, в том числе и государственной. На Западе не
отрицают, что практика государственного управления
хозяйством заимствована капиталистическими странами также
и из советского опыта. Зло не в государственной
собственности вообще, а в ее безраздельной монополии. Идея
государственного регулирования экономикой
принадлежит марксистам. В начале XX века она стала велением
времени во всем цивилизованном мире. Достаточно
напомнить первые антимонополистические меры в ряде
государств Запада. Они получили развитие в реформах
18
Рузвельта. В СССР, однако, эта верная идея доведена
сталинизмом до абсурда. Во всех развитых странах ныне
есть не просто рыночные, а регулируемые рыночные
отношения. Тем не менее во всех странах капитализма
проблемы отнюдь не сняты. Вследствие этого неразумно
отказываться от социалистических идей и принимать
капитализм целиком вместо того, чтобы взять лишь все
целесообразное, эффективное. И в этом смысле известные
рекомендации Ленина по-прежнему актуальны.
Максимализм новых критиков имеет не только
гносеологическое, но и идейно-политическое
происхождение. Не случайно нападки на марксизм в их трудах
органически связаны с требованиями изгнать из
общественной жизни КПСС. В то же время их стремление размыть
идеологические и методологические основы советского
общества, союзного устройства ничего общего не имеет с
поисками истины. Подлинное переосмысление взглядов
на социализм, на современное общество в СССР
предполагает научное исследование, опирающееся на опыт и
знания, а не простую замену одних «озарений» другими.
Наши оппоненты бросили вызов всей научной общество*
ведческой мысли XIX—XX веков. Однако кроме
реанимации старых антимарксистских формул ничего не
получилось. Вместо остро необходимого творческого развития
современной социологии в их работах торжествует
полное отрицание научного вклада Маркса, Энгельса,
Ленина, отброшен даже их диалектико-материалистический
метод, признанный многими учеными во всем мире.
Предлагаемая книга показывает несовместимость
социализма и сталинизма и тем самым несостоятельность
главного исходного положения сталинистского
направления литературы и традиционного антимарксистского
направления, возрожденного ныне в нашей стране.
Исследовательские статьи, вошедшие в настоящую
книгу, отражают общие проблемы истории сталинизма:
его воздействие на самопознание общества и освещение
прошлого, его идеологию, а также конкретные вопросы:
сталинизм и война, дипломатия, коммунистическое
движение.
Среди советских обществоведов нет единого, подчас
просто четкого представления о том, что такое
сталинизм, нужен ли параллельный термин «сталинщина»,
каковы социальный характер сталинизма, его истоки, был
ли Сталин революционером, коммунистом и т. п. Авторы
настоящего сборника стремились способствовать форми-
19
рованию научных взглядов на сталинизм, хотя им и не
во всем удалось преодолеть известные расхождения и
другие трудности, как не удалось (в основном из-за
нехватки нужных исторических источников) полностью
ответить, в частности, на такие вопросы: почему Сталин не
был выведен из состава ЦК РКП (б) в годы гражданской
войны, хотя его одиозные черты рельефно проявились
еще в то время; каким образом возник и действовал
сталинизм как* международное явление; как он проявил себя
во второй мировой войне. Ждет своего исследователя и
такая тема, как развитие социал-демократии после
первой мировой войны. В книге доказана несостоятельность
оценки этого движения Сталиным и его группой. А какой
была роль социал-демократических партий в
действительности?
Авторы статей отдают себе отчет в том, что
воссоздание правдивой картины нашего недавнего прошлого
является одним из непременных условий революционного
преобразования СССР. Общество не может развиваться
вне научного знания. Глубоко ошибается тот, кто
полагает, что гласности не нужна наука, а плюрализм
освобождает от обязанностей. Здравый смысл и нравственность
превыше всего. В этом — главный урок нашей истории
конца 20 — начала 80-х годов. На уроках своего
прошлого учатся и наши общественные науки, поскольку они
намерены служить народу.
АЯМерцалов
СТАЛИНИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ
ПОЗНАНИЕ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА
Павел Васильевич Волобуев,
член-корреспондент АН СССР,
доктор исторических наук, профессор,
автор монографий: «Экономическая политика
Временного правительства» (1962),
«Пролетариат и буржуазия России в 1917 году» (1964),
«Выбор путей общественного развития» (1987).
Проблема социального познания в советском
обществе -г-в числе наименее разработанных в нашем
обществоведении и вместе с тем весьма актуальных как в
теоретическом, так и в практическом отношении. Ибо ни одно
общество, а тем более социалистическое, претендующее
на сознательное управление социальными процессами, не
может нормально развиваться, не имея более или менее
отлаженного механизма такого познания. Примем во
внимание, что социальное познание — это, по сути,
самопознание, ибо предметом изучения познающего субъекта
является само общество как результат деятельности
людей. Естественно, что при такой «включенности» субъекта
познания в его объект неизбежны объективные и
субъективные трудности в процессе его осуществления. Но
тем не менее самопознание выступает как категорическое
условие для любого развитого общества. Без
преувеличения можно утверждать, что в обществе действует своего
рода социологический закон, согласно которому его
жизнеспособность и прогресс находятся в прямой
зависимости от степени самопознания, или, иными словами, от
того, какую полноту знания правды о себе самом оно
может себе позволить.
Главной исторической особенностью процесса
самопознания в советском обществе было то, что оно, за
вычетом короткого 4—5-летнего послеоктябрьского периода,
функционировало в течение многих десятилетий в
условиях монопольного господства в обществе одной
партии — Коммунистической. Хотя, как известно, Советы
возникли и в первые послеоктябрьские годы действовали
как многопартийные органы на основе представительства
всех социалистических партий — от анархистов до
народных социалистов включительно,— но в начале 20-х годов
они стали носителями однопартийной власти. Такая
эволюция — естественный результат, с одной стороны, поли-
21
тического банкротства других социалистических партий
в ходе Октябрьской революции и гражданской войны,
а с другой — целенаправленных усилий большевистской
партии по утверждению своей руководящей роли в
Советах, сопровождавшихся в 1918—1922 годах изгнанием из
них своих политических противников или их
подавлением. Обстановка ожесточенной идейной и политической
борьбы и победа большевизма привели к тому, что
марксизму как теории и идеологии правящей
Коммунистической партии было изначально придано
привилегированное, а точнее господствующее положение. Другие течения
общественной мысли — буржуазные и
мелкобуржуазные — были так или иначе поставлены вне закона и
вынуждены были переместиться в подполье.
Важное значение имел и такой
социально-психологический фактор: народ впервые завоевал в Октябрьской
революции одно из фундаментальных прав, которого был
лишен (как в силу политики царизма, так и собственной
темноты и невежества),— право на знание правды о себе
самом, о своей истории, о своем настоящем, об
окружающем мире. И коль скоро Коммунистическая партия
утвердила свою монополию на управление обществом, ее
руководство обязано было озаботиться созданием и
надлежащим функционированием механизма самопознания.
Необходимость в нем объективно и многократно
возрастала в связи с тем, что предпринимался грандиозный, не
имевший аналогов в мировой истории социальный
эксперимент построения нового общества на научной основе,
на основе правды и справедливости, к тому же в отсталой,
крестьянской по преимуществу стране, разоренной двумя
разрушительными войнами. Творческое развитие
марксистско-ленинской теории, поддержание присущего ей
революционно-критического духа и одновременно ориентация
партийных и советских органов на практическое
использование выводов науки в ходе социалистического
строительства должны были стать надежной гарантией
научной обоснованности предпринятого эксперимента и его
успеха. Иначе говоря, каждый практический шаг по
новому, неизведанному пути социалистического развития
должен был сверяться с теорией, а последняя
корректироваться и обогащаться практикой, то есть опытом
миллионов трудящихся, поднявшихся к сознательному
историческому творчеству. Вот почему В. И. Ленин не
мыслил себе строительство социализма без опоры на науку,
без использования новейших достижений науки и техни-:
22
ки, как зарубежной, так и отечественной К Он
предупреждал об опасности коммунистического начетничества,
механического заучивания из книг о коммунизме готовых
формул, советов, предписаний и в связи с этим разрыва
между теорией и практикой 2.
Творческий, недогматизированный марксизм-лени-
низм отвечает самым высоким требованиям научности,
ибо его познавательный девиз — безбоязненное искание
истины ради воссоздания правдивой картины
развивающейся исторической действительности. Однако раскрытие
и использование познавательных возможностей,
заложенных в марксистской теории, как показал тот же
исторический опыт, осуществляется не автоматически, а
людьми, стоящими во главе партии и государства, и учеными
обществоведами. От их интересов и личных качеств
зависит, как и с какой целью будет — и будет ли? —
обеспечен процесс социального познания.
Действенность самопознания в условиях господства
одной монопольно правящей партии — в нашей стране
Коммунистической — определяется степенью ее
способности к самооценке результативности своей деятельности.
Эта самооценка как элемент социального познания
должна быть реалистичной, то есть объективной и критичной.
При этом на первый план выдвигаются роль критики и
самокритики, а говоря конкретнее, отношение
партии к собственным ошибкам. Известно, что Ленин
воспитывал большевистские кадры в духе самокритичной
оценки ошибок, допускаемых в деятельности партии то ли по
объективным, то ли по субъективным причинам. На
примере отношения партии к ее ошибкам он сформулировал
достаточно жесткие критерии ее серьезности как
политического авангарда класса. В книге «Детская болезнь
«левизны» в коммунизме» он дал как бы итоговую
характеристику всей этой проблемы: «Отношение политической
партии к ее ошибкам есть один из важнейших и
вернейших критериев серьезности партии и исполнения ею на
деле ее обязанностей к своему классу и к трудящимся
массам. Открыто признать ошибку, вскрыть ее причины,
проанализировать обстановку, ее породившую, обсудить
внимательно средства исправить ошибку — вот это
признак серьезной партии, вот это исполнение ею своих
обязанностей, вот это — воспитание и обучение класса, а за-
1 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 34. С. 312; Т. 36. С. 178;
Т. 41. С. 302—308.
2 См. там же. Т. 41. С. 302, 306—308.
23
тем и массы»1. Поэтому в области гласности и
информации Ленин провозгласил высшим принципом политики
партии говорить народу правду, только правду и ничего,
кроме правды.
Что касается самокритики, то ее первостепенное
значение для жизнедеятельности партии, прежде всего для
сохранения и поддержания реалистического отношения к
действительности и своей деятельности, состоит в том, что
она является внутренней гарантией проверки
правильности или корректировки ее политики. Самокритика
выступает как средство, позволяющее до известной степени
компенсировать в условиях однопартийной системы
критику и контроль со стороны отсутствующей политической
оппозиции. Добавим к этому, что от состояния
самокритики в партии зависит ее уровень в обществе в целом.
Сталин, когда он еще был марксистом или выдавал
себя за такового, не только понимал значение
самокритики и необходимость, правильного отношения
революционной партии к собственным ошибкам, но и обвинял
партии II Интернационала в «боязни... самокритики», в
«манере скрывать свои ошибки, затушевывать больные
вопросы, прикрывать свои недочеты фальшивым парадом
благополучия, отупляющим живую мысль и тормозящим
дело революционного воспитания партии на собственных
ошибках...»2. Не прошло, однако, и 5 лет, как сам
Сталин побил все известные рекорды по этой части.
Как же обстояло дело с самопознанием в советском
обществе при жизни Ленина и в первые годы после его
смерти до того, как Сталин в ходе внутрипартийной
борьбы стал главной фигурой в партии и государстве? Как ни
противоречивы общественные процессы в нашей стране,
совершившей в начале 20-х годов поворот от гражданской
войны к гражданскому миру, все же одной из ведущих
тенденций, хотя и постепенно затухавшей, были
демократизация, гласность, широкий спектр и борьба мнений.
Жаркие дискуссии по самым животрепещущим вопросам
строительства нового общества, культуры и морали
велись не только в партии, но и во всех социальных
кругах, прежде всего среди интеллигенции. Нормой
внутрипартийной жизни были дискуссии на съездах,
конференциях и пленумах ЦК партии, в местных партийных
комитетах и организациях. Борясь с фракционностью и
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 41. С. 40—41.
2 Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1947. С. 12.
24
отстаивая железную дисциплину и единство действий в
партии, Ленин вместе с тем указывал, что различные
взгляды и борьба мнений, по теоретическим и
политическим вопросам не только допустимы, но и необходимы для
выработки правильной политики и дружной работы всей
партии 1. Он не отбрасывал с порога взгляды,
высказанные внутрипартийной оппозицией. Так, говоря о кризисе
партии в связи с дискуссией о профсоюзах (ноябрь
1920 года) и резко критикуя сторонников оппозиции, он
вместе с тем отметил, что в оппозиции «проявляется
очень много совершенно здорового»2. Ленин, например,
выражал сожаление, что из-за тяжелых обстоятельств
гражданской войны «редко мы собираем съезды, редко
можем на съездах поговорить о важнейших вопросах»3
(а партийные съезды с 1917 по 1925 год между тем
созывались ежегодно). Он высоко ценил коллективную мысль
партии, плодотворные, не оторванные от жизни
теоретические поиски ее идеологов и публицистов. Особенно
жесткие требования предъявлялись им к познанию живой
действительности. «Без такого изучения мы слепые»4,—
говорил Ленин. И далее: «Надо же научиться ценить
науку, отвергать «коммунистическое» чванство дилетантов и
бюрократов...» и призывал к борьбе «с невежественным
самомнением сановников»5. В бюрократизме ему
обоснованно виделась грозная опасность для самопознания
общества и самого социализма. Целая группа партийных
теоретиков, помимо Ленина, проявляла высокую
творческую активность в 20-х годах. Это Н. И. Бухарин,
Л. Д. Троцкий, Л. Б. Каменев, Е. А. Преображенский,
А. В. Луначарский, В. В. Осинский (Оболенский) и
другие. И хотя их работы не были лишены недостатков,
подчас серьезных, они обогащали теоретическую мысль
партии, придавая ей многообразие взглядов и подходов.
Широкий размах приобрели обществоведческие
исследования. В них впервые активно включились и
немногочисленные тогда кадры ученых-марксистов. Научные
разработки в области философии, истории, аграрных
проблем, теоретической и прикладной социологии, статистики
и других наук велись по актуальнейшим вопросам.
Ученых интересовали процессы, происходившие в социаль-
1 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 42. С. 35, 40, 304.
2 Там же. С. 33.
3 Там же. Т. 41. С. 287.
4 Там же. Т. 42. С. 344.
6 Там же. С. 344, 340.
25
ной структуре, экономической жизни и духовной сфере
под влиянием Октябрьской революции, гражданской
войны и перехода к нэпу. Многое из сделанного тогда в этих
областях носило новаторский характер, хотя и не было
надлежащим образом, в основном из-за идеологических
предубеждений, оценено.
В то время обществоведение стало ареной острых
дискуссий и острой идейной борьбы, в ходе которой их
участников не всегда интересовал поиск истины.
Марксистское направление в обществоведении теснило своих
буржуазных и мелкобуржуазных оппонентов не столько
весомостью научных аргументов, сколько мерами
административного воздействия. Буржуазные ученые, те из них,
кто не спешил теоретически «перевооружиться»,
по-прежнему считали, что приверженность ученых-марксистов к
рдному диалектико-материалистическому методу
ограничивала их возможности объективного познания
общественных процессов.
Картина была бы, однако, неполной, если бы мы не
сказали, что ценнейшим поставщиком разнообразной
информации о жизни страны была пресса,
характеризовавшаяся высокой степенью достоверности.
Подводя общий итог сдвигам в области социального
познания за первое десятилетие Советской власти,
можно сделать вывод, что это были годы его становления на
новой, марксистской основе. Складывавшийся механизм
самопознания действовал в условиях гласности,
плюрализма мнений и идейной борьбы довольно-таки
эффективно. Выводы теоретиков и обществоведов учитывались при
разработке и принятии политических и особенно
хозяйственных решений, снижая вероятность волюнтаризма и
чиновничьего прожектерства, и тем самым в той или иной
мере активно воздействовали на общественные процессы.
Вместе с тем в общественном развитии в 20-х годах,
особенно после смерти Ленина, все более явственно
проявлялась и другая тенденция: авторитарная,
государственно-охранительная, сопровождавшаяся возраставшим
вмешательством партии и государства не только в
идеологическую, но и во все сферы жизни советского
общества. Свобода мысли, инакомыслие и критика политики
правящей партии все более ограничивались пределами
советской легитимности и самой партии. Высокая оценка
марксизма как общественной теории и метода познания,
свойственная российским марксистам, особенно
большевикам, стала перерастать в претензию на монопольное
26
владение истиной, на безупречность всех положений
марксизма. Соответственно анализ и предложения
других направлений общественной мысли зачастую наперед
объявлялись ошибочными и игнорировались.
Сказывались — и чем дальше, тем больше — последствия
монопольного господства одной партии, на котором в
дальнейшем и сыграл Сталин.
К худшему изменилась и ситуация в самой партии.
В ее идейной и теоретической жизни разрастались
нездоровые явления, переросшие к концу 20-х годов в
чреватое опасностями политическое неблагополучие.
Развернувшаяся в партии уже с конца 1923 года идейная
борьба по вине тогдашних вождей (Троцкий, Сталин,
Зиновьев, Каменев), осложнявшаяся их соперничеством
за лидерство, приняла жесткие, а зачастую и грубые
формы с взаимными некорректными обвинениями. Эта
борьба нанесла тяжелый удар по таким общепринятым
нормам, как свободные дискуссии, право членов партии на
свободу мысли и суждений, приоритет знаний и
компетентности, а не партийной должности, а в конечном
счете — по основам внутрипартийной демократии.
На рубеже 20—30-х годов здоровый по услрвиям того
времени, хотя и противоречивый процесс становления
механизма социального самопознания, как и движение по
нэповскому пути к социализму, был насильственно
прерван. Это явилось прямым следствием утверждающегося
в партии и стране режима личной власти Сталина как
олицетворения перехода власти из рук старой партийной
гвардии в руки высших сановников
административно-бюрократической системы. Как нам представляется, именно
тогда, в «год великого перелома», Сталин окончательно
порвал с теорией и практикой марксизма-ленинизма и
перешел на позиции мелкобуржуазного революционаризма.
Думается, что ключ к пониманию идейных истоков
сталинизма состоит в мелкобуржуазном перерождении
Сталина и части поддерживавших его партийных кадров.
Мелкая буржуазия представляет тот довольно
многочисленный социальный слой, которому, как отметил
Ленин, свойственны, в отличие от сознательного
пролетариата и буржуазии, боязнь самопознания, нежелание трезво
смотреть в лицо правде, уклонение от ее признания. Вот
почему боязнью самопознания страдают ее идеологи и
политики. Отсюда же их склонность к самообману и
обману. Это в теории. Если добавить к этому такие
политические черты мелкобуржуазного революционаризма,
27
как нетерпение, экстремизм, неразборчивость в
средствах, культ насилия и приверженность к террору,
недоверие к массам, то получим законченный портрет этой в
высшей степени опасной разновидности радикализма.
Почва для мелкобуржуазного перерождения части
партийных кадров и особенно вождей была подготовлена
тем, что Россия и после Октябрьской революции
оставалась по составу своего населения одной из
мелкобуржуазных стран в Европе. И сколько бы Сталин ни метал
громы и молнии против мелкобуржуазной опасности, на
всех его собственных действиях и воззрениях стоит
печать мелкобуржуазного революциопаризма и
авантюризма.
Кроме того, в 20-е годы складывается и новая
социальная опора для претендентов в диктаторы.
Гражданская война дала толчок разрастанию административно-
бюрократического аппарата. К началу 30-х годов, если не
раньше, благодаря в значительной мере стараниям
Сталина аппарат — партийный и государственный,—
оторвавшись от масс, в том числе партийных, стал
решающей силой в обществе. Призыв в духе ленинских
традиций главы Советского правительства А. И. Рыкова к
тому, что трудящиеся «обязаны указывать своему
правительству, в чем оно ошибается .и что в его деятельности
надо исправить» \ был всего-навсего данью вчерашнему
дню.
Отрыв от масс, игнорирование их нужд и
интересов, волюнтаризм, бесконтрольность и
безответственность, с одной стороны, и антиинтеллектуализм,
презрение к науке и ее носителю — интеллигенции—с другой,
становились характерными чертами правящей
бюрократии, возглавленной Сталиным. Общесоциологический
вывод Маркса об отношении бюрократии к науке, а
именно: «Действительная наука представляется бюрократу
бессодержательной, как действительная жизнь
мертвой...»2 начал свое губительное действие и в Стране
Советов. Чиновничья боязнь самопознания,
самодовольство, суеверный страх чиновника перед правдой жизни и
особенно перед тем, чтобы эту правду без его ведома не
узнал «непросвещенный» народ, чем дальше, тем больше
питали сталинскую методологию познания.
1 Рыков А. И. Социалистическое строительство и международная
политика СССР. М.; Л., 1927. С. 99.
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1..С. 272.
28
Итак, если отбросить марксистскую риторику, на
которую Сталин, как и все ренегаты, был так щедр, какова
же эта методология? Каким бы парадоксальным ни
показался читателю наш ответ, но он таков: Сталин
возродил и взял на вооружение ".идейно разгромленную
марксистами еще в 80—90-х годах прошлого века
народническую субъективную социологию. В эклектической
системе его взглядов она была несущей опорой.
Для субъективной социологии, как наиболее полно
показал Ленин, характерны: «фальшивая идеализация и
подкрашивание» неугодной действительности,
стремление «отговариваться от противоречий этого
(действительного.— П. В.) развития», и в конечном счете выдавать
желаемое за действительное!. Эта же субъективная
социология, как известно, по сути обосновывала культ
личности, противопоставляя «героев» как подлинных
творцов истории «толпе». Понятно, почему Сталину стал
неудобен марксизм-ленинизм — ему надо было развязать
себе руки для произвола и волюнтаризма. Субъективный
метод в социологии, формально осуждаемый, напротив,
открывал для этого полный простор.
Что касается марксизма-ленинизма, то сейчас,
кажется, стало общепризнанным среди советских
обществоведов, что именно он стал первой жертвой узурпации
власти Сталиным. Объявив себя живым четвертым
классиком марксизма-ленинизма, он тем самым
монополизировал и разработку марксистской теории. Сталин присвоил
себе единоличное право на свободу мысли и под флагом
борьбы с'фракционностью лишил этого неотъемлемого
права всех остальных и заставил их думать «по Сталину».
Партийные съезды, конференции, пленумы ЦК (а они
стали с начала 30-х годов собираться все реже и реже;
интервал между XVIII и XIX съездами партии составил
небывалый в истории нашей партии срок— 13 лет!) перестали
быть ареной борьбы мнений, выработки разных подходов
и дискуссий, а стали трибуной безудержных
славословий в адрес Сталина и насаждения казенного оптимизма.
Вместо былого плюрализма мнений в партии самыми
варварскими методами насаждалось единомыслие.
Гласность была задушена самой беспощадной за всю историю
России цензурой. Социалистическая демократия,
восхваляемая со всех крыш, была предельно выхолощена и от-
чуждена от народа.
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 2. С. 522, 527.
29
Сталин схематизировал и догматизировал
марксистско-ленинскую теорию, абсолютизировал такие ее
положения, как роль насилия в системе диктатуры
пролетариата, значение классовой борьбы в обществе, строящем
социализм, и др. Тем самым он лишил ее революционно-
критического духа, превратив в набор раз навсегда
данных постулатов и формул. Не кто иной, как Сталин
придал нашей живой, развивающейся революционной теории
аксиоматический характер, введя даже понятие «аксиомы
большевизма» 1. Это был уже не ленинский марксизм, а
сталинский «марксизм-ленинизм». В примитизированном
теоретическом познании перестал работать закон
«обратной связи» — от социальной практики масс как источника
опыта и критерия истины к обобщениям идеологов. Да и
сама социальная практика масс была предельно
идеологизирована, бюрократизирована и стала, по существу,
функцией административно-командной системы.
Сталин, ратуя на словах за диалектику как метод
познания, предстал на деле как законченный метафизик и
субъективист. Он исходил из жесткого детерминизма, од-
нолинейности и предопределенности общественного
развития, освободил себя и нашу общественную мысль от
необходимости анализа различных альтернатив, которыми
так богата всякая действительность. Ему вообще был
чужд ленинский подход к поиску и выбору наиболее
безболезненных для народа методов и путей общественных
преобразований, то есть он начисто игнорировал
проблему их социальной цены, соответствия целей и средств их
достижения. Создается впечатление, что он, напротив,
искал и находил пути, сопряженные с наибольшими
материальными и людскими жертвами. Поиск истины как
высочайшая задача любого познания был не только
предан забвению, но и стал политически и юридически
наказуем.
Перед нами трагическая ирония истории:
марксизм-ленинизм обрел в совершенно деформированном и
догматизированном виде, так сказать, государственный статус
и широкое распространение, а его
теоретико-познавательная мощь ослабла. Более того, самая отвратительная
деспотия в мировой истории использовала его как
орудие для массового ослепления общества в
узкоэгоистических интересах «вождя народов» и его
сподвижников.
1 Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 351.
30
Такой подход подтверждается всей сталинской
практикой руководства партией и государством в 30 —
начале 50-х годов. Сталин отбросил ленинскую традицию
трезвой, критической оценки состояния дел в стране,
достижений и недостатков, успехов и просчетов и взял за
правило идеализацию, лакировку действительности,
апологетические самооценки достигнутых результатов.
Теоретической основой сталинского анализа хода
социалистического строительства в нашей стране стала
знаменитая формула «трудностей роста» 1. В соответствии с
ней не ошибки и волюнтаристские действия высшего
руководства, недостаток квалифицированных кадров и т. п.
были главной причиной серьезных недостатков и
деформаций в развитии экономики, а так называемые
«трудности роста». На них, а также на ошибки местных
работников и пресловутое «массовое вредительство»
инженерно-технической интеллигенции Сталин списывал свои
собственные крупные просчеты и преступления.
В этой связи следует заметить, что перед народом,
ставшим первым на социалистический путь,
действительно возникает множество объективных трудностей, в том
числе и трудностей роста. Но современная наука дает
возможность не только — хотя бы частично —
предвидеть их, но и избегать многих ошибок и провалов. А за
игнорирование науки приходилось платить непомерно
дорогую цену.
Мы вправе утверждать, что уровень компетентности
партийного и государственного руководства страной при
Сталине резко снизился. Да и откуда ему было быть, если
в составе Политбюро ЦК в 30-х годах не было ни одного
человека с высшим образованием!
С конца 20-х годов Сталин поднимает на уровень
государственной политики чуждую ленинизму и
коммунистической нравственности практику обмана масс,
манипулирования общественным сознанием. С этой целью для
начала была ликвидирована отлично поставленная
благодаря стараниям Ленина статистика, объективно
отражавшая положение в стране. Ее заменила
фальсифицированная статистика, которая не только сузила до
предела круг публикуемых показателей о развитии
народного хозяйства страны, но и все больше сводила их к
относительным, маскирующим действительное положение
дел. Сталин сам стал главным статистиком, корректируя
1 См.: Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 210.
31
итоги выполнения пятилетних планов, урожайность
зерновых (завысив ее во 2-й пятилетке на 10—15
процентов), определяя военные потери в Великой
Отечественной войне (в 7 миллионов человек, что почти в 4 раза
1меньше действительных) и даже устанавливая паритет
рубля по отношению к доллару (в 1946 году).
Известно, что благодаря поистине самоотверженному
ТРУДУ» усилиям и жертвам советского народа наша
страна в предвоенные годы добилась многих достижений в
индустриально-техническом и культурном развитии. Но
Сталин односторонне — апологетически — оценивал эти
успехи, «не замечал» их цены, скрывал крупные провалы
и ошибки в хозяйственном строительстве, прежде всего в
сельском хозяйстве. Чтобы преподнести эти достижения
в наилучшем виде, был предпринят исторический экскурс
в дореволюционное прошлое, с тем чтобы занизить
исходную базу. С этой целью почти вдвое преувеличивалась
степень промышленного отставания дореволюционной
России от передовых стран Запада. А в докладе Сталина
«Итоги первой пятилетки» (январь 1933 года)
содержались такие, например, утверждения: «У нас не было
черной металлургии... У нас она есть теперь... У нас не было
серьезной и современной химической промышленности.
У нас она есть теперь» и т. п. 1
Между тем историческая правда такова, что старая
Россия имела свою черную металлургию (к тому же
прирост выплавки чугуна и стали в 1-й пятилетке по
отношению к довоенному 1913 году был скромным и ниже
плановых показателей). Имелись и основы химической
промышленности, и авиастроения, и ряд отраслей
станкостроения. Иначе как недобросовестными эти приемы
не назовешь.
В предвоенные годы бахвальство и
шапкозакидательство вместо столь необходимых взвешенности и анализа
перешагнули все мыслимые пределы. Люди старшего
поколения помнят, как в выступлениях Сталина и его
ближайших соратников советскому народу было обещано,
что в случае войны на удар агрессора мы ответим
ударом, причем будем бить врага на его территории, затем
последовали заявления о двойном, а потом и тройном
ответном ударе2. Сейчас трудно понять, чего здесь было
больше: самообмана или обмана. Дорогой ценой оберну-
1 Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 373.
2 См. там же. С. 438, 574; Правда. 1938. 7, 8 нояб.
32
лось для нашего народа это самодовольство через
несколько лет.
- Справедливости ради отметим, что единственный раз
вскоре после окончания Великой Отечественной войны он
вскользь упомянул, что в ходе войны «у нашего
правительства было немало ошибок», разумеется, не раскрывая
их характера и издевательски похвалив русский народ за
то, что он терпел такое сталинское правительство 1.
Понятно, что вся эта, направляемая Сталиным,
пропагандистская кампания преследовала одну цель:
возвеличивание «вождя всех народов» и укрепление деспотической
диктатуры.
Сталинизм как бюрократическая система не
нуждался и в общественных науках. Поэтому постепенно они
были лишены своих исследовательских, аналитических и
прогностических функций и превращены в жалкую
служанку идеологии и политики. Всеобщее
огосударствление обществоведческих исследований и их узкоклассовая
идеологизация нанесли непоправимый, до сих пор не
восполненный урон общественным наукам, снизили их
авторитет у нас в стране и за рубежом. Такие науки, как
социология, попросту были ликвидированы. Все другие
поставлены под жесткий партийный и государственный
контроль и однозначно ориентированы на
комментирование высказанных «великим теоретиком» положений да
пропаганду достижений проводимой сталинским
руководством политики. Для того чтобы обществоведы знали свое
место, на них, как и на научно-техническую
интеллигенцию, уже в конце 20-х годов был обрушен град
репрессий. Первыми пострадали тогда историки, в том
числе академики и члены-корреспонденты АН СССР
(С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле, Н. П. Лихачев, В. Г.
Дружинин и другие). Эта «чистка», особенно
опустошительная в 1937—1938 годах, сильно подорвала научный
потенциал советского обществоведения, выведя его как
составную часть механизма самопознания на долгие
десятилетия из строя.
Сталин проявлял «трогательную заботу» обо всех
общественных науках — исторической, экономической,
философии и даже языкознании. Но ранее всего он проявил
интерес, оказавшийся губительным, к истории. Известно,
что любой теоретический аналйё действительности, выра-
1 См.: Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. М., 1947. С. 196.
2 Заказ 1804
33
ботка или корректировка политического курса будут
поверхностными, бесплодными и даже ошибочными без
правильной оценки прошлого, без обращения к опыту и
урокам истории. Для «корифея всех наук» было, напротив,
характерно игнорирование исторического опыта. Разве не
это означало провозглашенное им откровение: «Чтобы
не ошибиться в политике, надо смотреть вперед, а не
назад» *?
История интересовала Сталина с точки зрения
исключительно утилитарной: возведения своей личности на
достойный, на его взгляд, пьедестал. Поэтому уже начиная
с 1923 года он занимается, по справедливому выражению
Троцкого, «фальсификаторской переделкой прошлого»2,
приписыванием себе отсутствовавших у него заслуг в
Октябрьской революции3. В конечном счете это вылилось
в концепцию «двух вождей» Октября (Ленин и Сталин),
а затем «двух вождей» большевистской партии. При
этом он дошел до редкого в мировой истории кощунства:
оболгав и уничтожив своих политических противников,
крупных деятелей партии в Октябрьской революции, он
в «Кратком курсе» истории ВКП(б) приписал себе их
совокупные заслуги. Вообще говоря, «История ВКП(б).
Краткий курс», вероятно, до сего дня является
непревзойденным образчиком фальсификации и антиисторизма.
А ведь на этой книге учились и воспитывались поколения
советских людей! Но, конечно, точкой отсчета погрома в
исторической науке является печально знаменитое письмо
Сталина в редакцию журнала «Пролетарская
революция» (1931 год). С него начинается отход по всем линиям
от марксистского принципа историзма, от исторической
правды. Правда истории для народа стала «сказкой
миновавших лет».
Крупно не повезло и экономической науке, хотя,
казалось бы, потребности социалистического строительства
диктовали необходимость ее приоритетного и творческого
развития. Наибольший урон от сталинского
вмешательства в эту науку понесла теория социализма. Отправные
идеи В. И. Ленина о социализме, высказанные им в
последних работах, были преданы забвению. Советскими
экономистами фактически не осмысливались
противоречия, неизбежно возникавшие в процессе созидания нового
1 Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 540.
2 Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций // Вопросы
истории. 1989. № 7. С. 138.
3 См.: Вопросы истории. 1989. № 7. С. 140—149.
34,
экономического базиса. Законы развития социализма
выводились не из практики, а конструировались чисто
умозрительно. Практика требовала пересмотра показавших
свою несостоятельность догм о подчиненной роли
товарно-денежных отношений при социализме, а Сталин, как
обычно, был непреклонен и прямолинеен. В итоге
плодились «специфические законы социализма». Более того,
особенности социалистического развития в нашей стране
(индустриализация, коллективизация, огосударствление
всех средств производства и т. п.) были возведены в ранг
общих закономерностей социализма. И сам построенный
в СССР социализм был провозглашен Сталиным как
идеальное воплощение учения классиков научного
коммунизма. А ведь такому серьезному теоретику, как Н. И.
Бухарин, еще в 1925 году было ясно, что «формы нашего
социализма в ближайший первоначальный период его
строительства будут неизбежно формами отсталого
социализма...» К
Сложившиеся в условиях теоретической монополии
Сталина его постулаты о социализме как казарменном
общественном строе насильственно насаждались в
практике экономического и государственного строительства,
деформируя новое общество и извращая его идеалы. Нет
ничего удивительного в том, что развитие «реального
социализма» и подлинной науки о нем шло по все более
расходящимся направлениям. Пораженная догматизмом
политэкономия социализма не могла служить
теоретической основой исследования советского общества.
Горькая судьба выпала на долю марксистской
философии, которая в системе социального познания призвана
играть генерализирующую роль. На рубеже 20—30-х
годов была разгромлена «школа Деборина» — академика,
крупного советского философа. Эта школа была
объявлена проводником «меньшевиствующего идеализма» со
всеми вытекающими для ее сторонников последствиями.
В дальнейшем всякое подобие разнообразия мнений в
философии глушилось дубинкой принципа партийности
философии, трактуемого к тому же весьма упрощенно и
односторонне.
Сталин захотел увенчать себя лаврами великого
философа. Написанная им весьма схематичная работа
«О диалектическом и историческом материализме» была
включена в текст «Краткого курса» истории ВКП(б) и
1 Бухарин Н. И. Избранные произведения. М, 1988. С. 228.
35
сразу же провозглашена вершиной
марксистско-ленинской философской мысли. Содержание ее не оправдывало
этих претензий. Так, вместо, исследования законов
диалектики мы находим в ней изложение четырех черт
диалектики в духе сталинской склонности к упрощению и
схематизации всего. И марксистский философский
материализм получил свои три основные черты. Официальная
философия как наука захирела и перестала, по сути,
выполнять какую-либо познавательную роль. Советское
общество стало все больше утрачивать реальное
представление о себе самом, об окружающем мире, о своем месте
в этом изменяющемся мире.
К концу жизни сам Сталин стал понимать опасность
догматизма в общественных науках, даже публично
критиковал его, подчеркивал значение дискуссий для
развития науки. Но проведенные по его инициативе в
послевоенное время дискуссии по истории философии,
языкознанию, проблемам политэкономии, социализма и
империализма меньше всего были нацелены на
творческое развитие науки: они призваны были усилить
охранительно-идеологические функции этих наук.
Итак, к середине 50-х годов механизм самопознания
фактически бездействовал. Творческий потенциал
марксистско-ленинской теории был фактически заблокирован
сталинизмом. Расплата была хотя и постепенной, но
неотвратимой: созетское общество утратило динамичность,
способность к переменам, к адекватным ответам на
вызов времени.
Таким образом, сталинизм как теория и практика
государственного, уравнительно-казарменного социализма
мог базироваться и действительно базировался на
догматизме, вульгарном социологизме, волюнтаризме и обмане
и всячески избегал научного самопознания.
Сталинизм оставил нашему обществу тяжелое
наследие и в области социального познания. Им была
скомпрометирована сама возможность действенного
самопознания в условиях однопартийной политической системы
и тотальной, всепроникающей, доведенной до абсурда
идеологизации общественной жизни. Хуже того. Ядом
самодовольства, ложным представлением о нашей
социалистической исключительности было отравлено
общественное сознание, что стало дополнительной преградой на
пути объективного познания действительности.
Вот почему без воссоздания нормально
функционирующего механизма самопознания нам не осилить
грандиозной задачи революционного обновления нашей страны.
ОБ УТВЕРЖДЕНИИ
ИДЕОЛОГИИ СТАЛИНИЗМА
Николай Николаевич Маслов,
доктор исторических наук, профессор,
заслуженный деятель науки РСФСР,
автор монографий: «Марксистско-ленинские методы
историко-партийного исследования» (1983),
«Историко-партийная наука:
современные проблемы, решения» (1989),
1
Формирование обновленной идеологии в условиях
перестройки, демократии и гласности — явление
необходимое и неизбежное. Преодолевая накопившиеся за
десятилетия извращения идеи социализма, переоценивая
обветшалые ценности, отвергая окаменевшие догмы и
стереотипы, препятствующие развитию нового мышления,
мы должны были обратиться к прошлому нашей партии
и нашего народа, чтобы обнаружить и оборвать густые
тенеты лжи и фальсификации, слишком долго
господствовавшие в нашем сознании, чтобы восстановить
историческую истину, без знания которой невозможно
правильное восприятие современности и происходящих в ней
революционных преобразований, а тем более извлечение
уроков истории для решения будущих задач.
И среди прочих явлений прошлого необходимо
развенчать сталинизм — это идеологическое чудовище,
многие годы маскировавшееся под ортодоксальный
марксизм-ленинизм, а в сущности представлявшее его
противоположность, скрывавшую под покровом марксистской
фразеологии антимарксистское, антиленинское
содержание.
Разоблачая иллюзию о тождестве сталинизма и
марксизма-ленинизма, мы решаем две взаимосвязанные
задачи: очищаем великое учение К. Маркса, Ф. Энгельса и
В. И. Ленина от наслоений сталинизма и освобождаем
собственное сознание от сталинских догм и
вульгаризации ленинизма. Эта очистительная работа— главное
условие появления нового мышления, соответствующего
требованиям перестройки и заветам В. И. Ленина.
«Нельзя делать иллюзий, создавать себе мифы,— писал он,—
37
материалистическое понимание истории и классовая
точка зрения безусловно враждебны этому» К
Следует подчеркнуть, что, сделав большой шаг в
разоблачении культа личности Сталина (а это — один из
важных элементов сталинизма), в развенчании
Сталина — человека и политического деятеля 2, наша
общественная наука лишь прикоснулась пока к критике
сталинизма как идеологии, системы взглядов, мировоззрения
целой исторической эпохи развития советского
общества 3.
Не сложилось пока и целостное понятие о том, что
такое сталинизм. Так, известный историк В. П. Наумов
считает, что неправомерно говорить о сталинизме как
определенной последовательной системе взглядов: «Вот
такой последовательности во взглядах Сталина в вопросах
внешней и внутренней политики я не могу увидеть. Он в
какой-то мере солидаризировался с Бухариным и
воспринимал его взгляды, в какой-то мере опирался на
взгляды тех, кого громил и осуждал. Мне кажется, что
более правомерно все же понятие «сталинщина»,
обозначающее, так сказать, систему управления, систему
злоупотреблений, политических преступлений»4. Выходит,
если следовать логике В. П. Наумова, что специфической
идеологии, которую можно было бы назвать
«сталинизмом», вообще не существовало. Но ведь тридцать лет
Сталин стоял у руля партии и государства во главе
созданной им командно-административной системы,
тридцать лет деспотически и авторитарно направлял
развитие общества по намеченному им пути, соответствующим
образом воздействуя на сознание народных масс. По
крайней мере два поколения советских людей были
воспитаны в духе преклонения перед «гением» Сталина, в
духе безграничной веры в справедливость каждого его
слова. И в духе страха перед малейшим отступлением от
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 10. С. 220.
2 См.: Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Политический
портрет И. В. Сталина. М., 1989; Медведев Р. А. О Сталине и сталинизме.
Исторические очерки//Знамя. 1989. № 1—3; Борисов Ю. Сталин:
человек и символ Факты истории и история культа//Переписка на
исторические темы. Мм 1989. С. 435—492; и др.
3 См.: Борисов Ю. С, Курицын В. М., Хван Ю. С. Политическая
система конца 20—30-х годов. О Сталине и сталинизме// Историки
спорят. Мм 1988; Маньковская И. Л., Шарапов Ю. П. Культ
личности и историко-партийная наука // Вопросы истории КПСС. 1988. № 5;
и др.
4 Вопросы истории КПСС. 1989. № 2. С. 60.
38
официальной оценки любого явления или события, в
духе, наконец, безусловного конформизма.
Нет, сталинизм существовал как цельная,
исключительно жесткая, авторитарная идеология, охватывающая
собой все сферы духовной жизни общества. Другое дело,
что сама по себе она не была ни логически
последовательна, ни научно обоснованна. Опиравшаяся на
прагматический волюнтаризм в политике, она постоянно
приспосабливалась к обстоятельствам и нередко противоречила
самой себе. По этой же причине, вбирая в себя элементы
иногда несовместимых идей и представлений, она была
крайне непоследовательна, эклектична. Наконец,
рассчитанная на недостаточно образованные массы, эта
идеология носила схематичный, догматический и
вульгаризированный характер. И все-таки это была идеология,
официально существовавшая и господствовавшая в партии и
стране в течение нескольких десятилетий. Что же
касается термина «сталинщина», то мы понимаем его как
обобщенное определение политической системы организации
общества при жизни Сталина со всеми его
злоупотреблениями властью, преступлениями против народа и
другими негативными явлениями. И если сталинщина ушла в
основном в прошлое вместе со смертью Сталина, то
сталинизм далеко еще не выкорчеван и, как остаточная
идеология, разделяемая большой частью советских
людей \ входит в качестве важного компонента в систему
«механизма торможения» проходящей в стране
революционной перестройки.
В настоящей статье автор поставил перед собой
задачу выяснить идейные корни, историю утверждения и
сущность сталинизма именно как идеологии советского
общества, господствовавшей в нем в период с конца 20-х до
середины 50-х годов нашего XX века.
2
Марксистская философия, утверждая классовый
характер идеологии как формы общественного сознания,
как совокупности политических, общественно-научных,
правовых, религиозных, этических, эстетических и фило-
1 По данным редакции еженедельника «Аргументы и факты>,
поступающие в его адрес письма в защиту Сталина и сталинизма со*
ставляют почти половину корреспонденции на эту тему (см.:
Убеждать аргументами и фактами//Известия. 1989. 2 сент.).
39
софских взглядов, идей и теорий, присущих обществу на
определенной ступени его развития, постоянно
доказывала, что «...только идеология пролетариата, интересы
которого полностью совпадают с законами и потребностями
объективного развития, является последовательно
научной... С победой социализма марксизм-ленинизм
становится идеологией всего общества» 1. Как же произошло,
однако, что в обществе победившего социализма на
долгие годы восторжествовала ложная, антинаучная
идеология, в которой некоторые положения марксизма,
формализованные и догматизированные, причудливо
переплетались с совершенно чуждыми ему идеями и взглядами,
почерпнутыми из арсенала учений отнюдь не
пролетарских партий и непролетарских мыслителей? Откуда
возникла та, прежде всего антигуманная и
антидемократическая система взглядов, которую мы называем теперь
сталинизмом? И — естественно — для кого она была
нужна, кому выгодна?
После XX съезда КПСС, в годы первой попытки
преодолеть последствия культа личности Сталина, о
сталинизме как идеологии и речи не было. Напротив, в
постановлении ЦК КПСС от 30 июня 1956 года «О
преодолении культа личности и его последствий» утверждалось,
что, «находясь длительный период на посту
Генерального секретаря ЦК партии, И. В. Сталин вместе с другими
руководящими деятелями активно боролся за
претворение в жизнь ленинских заветов. Он был предан
марксизму-ленинизму, как теоретик и крупный организатор
возглавил борьбу против троцкистов, правых оппортунистов,
буржуазных националистов, против происков
капиталистического окружения. В этой политической и идейной
борьбе Сталин приобрел большой авторитет и
популярность»2. Впоследствии, однако, говорилось далее в
названном документе, «с его именем стали неправильно
связывать все наши великие победы... Восхваления по
адресу Сталина вскружили ему голову. В этой обстановке
стал постепенно складываться культ личности Сталина».
Он «...уверовал в собственную непогрешимость.
Некоторые ограничения внутрипартийной и советской
демократии, неизбежные в условиях ожесточенной борьбы с
классовым врагом и его агентурой, а позднее в условиях войны
1 Краткий словарь по философии. М., 1979. С. 99, 100.
2 Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и
решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (далее: КПСС в
резолюциях...). 9-е изд. М., 1986. Т. 9. С. 118.
40
против немецко-фашистских захватчиков, Сталин начал
возводить в норму... грубо попирая ленинские принципы
руководства... Сталин фактически оказался вне
критики» 1.
Здесь все сводится к личным качествам, недостаткам
характера Сталина, верного марксиста-ленинца, у
которого не хватило, однако, скромности, чтобы выдержать
фимиам восхвалений и удержаться от «головокружения
от успехов». Но дело, во-первых, в том, что сталинизм2
как идеология не сводится только к культу личности, как
утверждалось в 1956 году. Он далеко выходит за эти
рамки, включает в себя и своеобразную интерпретацию
теории социалистической революции, и определенную
модель социализма, и представления о методах его
созидания, и свои этические установки, и «оригинальные»
суждения о роли партии и способах осуществления ее
руководящей роли в обществе и т. д. и т. п. И принятая
тогда «схема» критики Сталина, не затрагивая всего
этого, на деле оправдывала сталинизм. А во-вторых, в то
время еще не было предпринято серьезных попыток
выявить причины и истоки этого явления — тогда для этого
еще не созрели условия.
Теперь мы уже вступили на этот путь, который, как
оказалось, весьма тернист и противоречив. Движение
по нему требует интеллектуальной решительности и
смелости, способности преодолеть множество стереотипов
как обыденного сознания, так и ложных «теорий» и
теоретических догм, прочно укоренившихся в наших
представлениях.
Среди действительно смелых и честных попыток дать
объяснение феномену Сталина и сталинизма особенного
внимания и оценки заслуживают, как нам
представляется, две: утверждение, что Сталин представлял собой тип
честолюбивого злодея, сознательно и целеустремленно
двигавшегося через горы трупов к личной диктатуре и
использовавшего марксистско-ленинскую теорию лишь
для маскировки своих личных планов (Р. Медведев,
А. Антонов-Овсеенко, И. Клямкин и другие), и мнение,
будто Сталин — правоверный марксист, который
буквально воспроизвел на практике теоретические
построения основоположников учения, что, по сути, доказало его
несостоятельность (А. Ципко, частично — В. Селюнин).
1 КПСС в резолюциях... С. 118, 119.
2 Термин «сталинизм» в те годы вообще в советской литературе
не употреблялся.
41
Таким образом, если первая концепция сводит причины
деформации социализма и появления сталинизма к
субъективным проявлениям воли Сталина, то вторая — к
просчетам доктрины, которой Сталин руководствовался.
Конечно, ни К. Маркс, ни Ф. Энгельс, ни даже
В. И. Ленин не могли (да и не пытались!) дать
подробную и развернутую схему организации
социалистического общества и присущего ей типа межчеловеческих
отношений. Буквально накануне Великого Октября в книге
«Государство и революция» В. И. Ленин, имея в виду
социализм, писал: «Какими этапами, путем каких
практических мероприятий пойдет человечество к этой высшей
цели, мы не знаем и знать не можем. Но важно выяснить
себе, как бесконечно лживо обычное буржуазное
представление, будто социализм есть нечто мертвое,
застывшее, раз навсегда данное, тогда как на самом деле
только с социализма начинается быстрое, настоящее,
действительно массовое, при участии большинства населения,
а затем всего населения, происходящее движение вперед
во всех областях общественной и личной жизни» К
Не раз и не два основоположники
марксизма-ленинизма утверждали, что их учение — не догма, а
руководство к действию. И не случайно В. И. Ленин в только что
цитированной работе определил марксизм как
«освещенное глубоким философским миросозерцанием и богатым
знанием истории подытожение опыта»2. Как подлинный
марксист, Ленин постоянно прислушивался к указаниям
опыта, извлекал уроки из прошлого, диалектически
осмысливая социальные, экономические и политические
реальности, не страшился осуществлять крутые повороты,
если обнаруживал, что жизнь вступила в противоречие с
умозрительными представлениями. И, думается, только
теперь мы начинаем понимать глубокое беспокойство
Ленина о судьбах социализма, выраженное в его последних
статьях и письмах. Содержавшийся в них призыв
«признать коренную перемену всей точки зрения нашей на
социализм» и «предпринять... ряд перемен в нашем
политическом строе» означал не что иное, как решительный
отказ от практики и политики «военного коммунизма» с ее
в большой степени вынужденными, а частично —
диктовавшимися классическим марксизмом уравнительными
тенденциями, продразверсткой, милитаризацией труда,
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 33. С. 99—100.
2 Там же. С. 29.
42
свертыванием товарно-денежных отношений и т. д., и
столь же решительное углубление нэпа на базе
развития всеобъемлющего «строя цивилизованных
кооператоров» 1. Мы должны, по всей видимости, понять, что
В. И. Ленин, который еще в момент XI съезда РКП (б)
рассматривал нэп как отступление (от политики
«военного коммунизма»), в конце того же 1922-го и начале
1923 года пришел к убеждению, что социализм может
быть построен не на базе прямого использования
рожденного революцией энтузиазма масс, а на основе сочетания
этого энтузиазма с материальной заинтересованностью
трудящихся в результатах своего труда, возможного
лишь при расширении товарно-денежных отношений,
торговли, кооперации, усилении культурной работы,
которая, «как экономическая цель, преследует именно
кооперирование» 2.
Вот этого-то поворота в представлениях В. И. Ленина
на социализм не уловили, не усвоили ни большинство
партии, ни Сталин. С трудом, с неудовольствием приняв
нэп (а многие и вообще не приняв его в душе) как
политику отступления, они не поняли его как политику
созидания, они с нетерпением ждали момента, когда, говоря
словами Сталина, можно будет отбросить нэп «к черту»3.
Именно по этой линии проходило глубокое и
непримиримое противоречие между ленинизмом и сталинизмом: по
линии понимания сущности социализма, понимания того,
какая модель — «военный коммунизм» или нэп — ближе
и полнее отражает эту сущность. Если же говорить о
противоречии между К.Марксом и Ф.Энгельсом, с одной
стороны, и Сталиным — с другой, то оно, думается,
проходило по линии не столько отношения к парцелле (т. е.
мелкому единоличному крестьянскому хозяйству), как
утверждает А. Цппко4, хотя и это противоречие имело
место, сколько отрицания Сталиным на деле
демократической и гуманной сущности социализма. Сталин не был
коммунистом в марксистском понимании, его идеалом
был, говоря словами Маркса, «грубый» социализм
казарменного типа, для которого характерны аскетизм и
уравниловка в удовлетворении человеческих потребностей,
деспотизм и произвол узкого круга «революционных ли-
1 Ленин Б. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 343, 373, 376.
2 Там же. С. 376.
8 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 171.
4 Ципко А. Истоки сталинизма. Очерк 1//Наука и жизнь. 1988.
№ 11. С. 52.
43
деров»гбюрократизация всей системы общественных
связей, отношение к человеку как слепому орудию
выполнения воли вышестоящих инстанций, культ личности и
авторитарная власть «вождя». Именно эти свои
примитивные представления о социализме Сталин и претворял в
действительность.
В идеологической .практике того времени причудливо
переплетались идея о сверхъестественной мудрости
Сталина, обосновывавшая величие и правильность любых
его волюнтаристских поступков, с уверенностью в
фатальной силе и неотвратимости действия законов
общественного развития, не оставлявшей места для проявления
самостоятельности людей как участников исторического
процесса. Это противоречие, скорее всего, разрешалось с
помощью неуклонно насаждавшегося представления, что
гениальность, надчеловеческая мудрость Сталина (а
это — главное обоснование культа его личности)
позволяла ему прозревать и выражать высшие законы
развития общества, а затем обеспечивать соответствие
общественной жизни требованиям этих законов. И эта
примитивная субъективная социология в духе эпигонов
народничества, от которой Ленин камня на камне не
оставил еще в своей ранней работе «Что такое «друзья
народа» и как они воюют против социал-демократов?» ',
выдавалась за «дальнейшее развитие»
марксизма-ленинизма.
Нам представляется совершенно ошибочным
утверждение Затонского, одобрительно цитируемое А. Ципко,
будто Сталин «стремился хранить верность букве»
марксизма 2. Ничего подобного! Сталин последовательно и
многократно изменял как букве, так и духу марксизма-
ленинизма, создавая под видом развития марксизма
нечто ему совершенно чуждое. И неверно, конечно, будто
теоретические отклонения Сталина от марксизма, как
утверждает Ципко, ограничиваются всего тремя
случаями: созданием представления о партии как об «ордене
меченосцев», низведением простых людей до функции
«винтиков» и проповедью идеи, что по мере продвижения
к высотам социализма нас ждет обострение классовой
борьбы3. Таких «отклонений» в идеологии сталинизма
насчитывается много больше, и дальше это будет пока-
1 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 1. С. 133—134.
2 Ципко А. Истоки сталинизма. Очерк 1//Наука и жизнь. 1988.
№ 11. С. 52.
3 См. там же.
44
зано. Здесь же отметим, что даже эти три «отклонения»
касаются столь фундаментальных элементов теории, что
их проповедь неизбежно затрагивала большое число
сторон практики социализма, грубо деформируя его
сущностные характеристики.
Что же касается позиции авторов, рассматривавших
и рассматривающих Сталина как всего лишь
честолюбивого злодея, только маскировавшегося с помощью
марксистско-ленинской фразеологии, то такой подход, с
нашей точки зрения, упрощает проблему. В этом случае
«снятие» Сталина очищает и оправдывает реальный
«казарменный» социализм, исключает необходимость его
осуждения перед лицом мирового общественного мнения,
в том числе и общественного мнения международного
рабочего и коммунистического движения, отрицает
необходимость возрождения и развития концепции
демократического и гуманного социализма. Именно этого активно
не желали и боялись брежневы и Сусловы, когда вели
дело к реабилитации Сталина после удара, нанесенного
ему XX съездом КПСС, когда создавали ущербную
идеологию постсталинизма.
3
Называя идеологию, господствовавшую в советском
обществе с конца 20-х до середины 50-х годов,
«сталинизмом», мы вовсе не пытаемся соотнести ее существование
с одной только фигурой И. В. Сталина. Как справедливо
отмечалось в постановлении ЦК КПСС от 30 июня
1956 года «О преодолении культа личности и его
последствий», одному человеку не под силу было бы изменить
общественный строй и идеологию народа целой страны 1.
Сталинизм, конечно, связан с личностью Сталина, но
только в той мере, в какой он выражал и защищал
интересы определенных социальных групп и слоев. И в этом
смысле указанное постановление содержало
существенный просчет. Утверждая, что личность, как таковая, не
способна изменить общественное бытие и сознание,
постановление не рассматривало взгляды и действия
Сталина в связи с определенными и весьма мощными
общественными силами, выдвинувшими и всемерно
поддерживавшими его политику и идеологию. Эта общественная
1 КПСС в резолюциях... 9-е изд. Т. 9. С. 121—122.
45
сила — партийная бюрократия, подмявшая под себя
Советы и осуществлявшая всю власть в стране. Во главе
пирамиды этой власти и стоял Сталин — ее творение и
воплощение.
Коротко можно сказать — и сейчас, в дни
перестройки, это становится особенно ясным,— что сталинизм —
это идеология предельно бюрократизировавшегося,
оторвавшегося от народа и противопоставившего себя ему
слоя работников партийного и государственного
аппарата в условиях полного господства в СССР
командно-административной системы. Этот (его можно назвать
сталинским) слой и Сталин нашли друг друга еще в
середине и объединились (постепенно) к концу 20-х
годов. Связующими их элементами было безмерное
честолюбие и стремление к высшей власти самого Сталина, с
одной стороны, и готовность широкого слоя новых пар:
тийных функционеров связать свою судьбу с его
(Сталина) возвышением и, следовательно, поддержать его в
движении наверх, обеспечивая тем самым и собственную
карьеру. Выдвигая в аппарат людей определенного
склада — преданных ему, готовых к беспрекословному
подчинению, раболепию и лести и в то же время устремленных
на силовые методы управления, неразборчивых в
средствах, Сталин, ставший в марте 1922 года Генеральным
секретарем ЦК РКП (б), создавал тем самым ступени для
своего возвышения. И не случайно в конце 1922 —
начале 1923 года, диктуя «Письмо к съезду», В. И. Ленин уже
имел основания отметить, что «Сталин, сделавшись
генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть» и
что есть опасения, что «он не сможет достаточно
осторожно пользоваться этой властью» К
Но, разумеется, не только личное честолюбие
объединяло Сталина и других функционеров партии. Их
связывало еще и неприятие нэпа, который они рассматривали
только как тактическое отступление от «подлинно
революционного» пути, и стремление к сохранению
командных методов управления обществом, сложившихся в
период «военного коммунизма» и гражданской войны, и
«революционное нетерпение» — желание «одним
прыжком», минуя промежуточные ступени, продвинуться к
социализму, и, наконец, относительно низкий уровень
культуры, причудливо сочетавшийся с убежденностью в своем
особом классовом превосходстве. Не случайно И. В. Ста-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 345.
46
лин, выражая позицию именно этого слоя, заявил на
ХШ Всесоюзной конференции РКП (б) (январь 1S24 го*
да): «Мы партию, должно быть, милитаризуем» К
Важнейшим условием возникновения и сталинщины,
и сталинизма была однопартийная система,
обеспечившая монополию РКП (б)-ВКП(б) на власть в стране и
постоянное ограничение внутрипартийной демократии
вплоть до сведения ее на нет. Не случайно ведь В. И.
Ленин никогда не утверждал принципиальную
необходимость однопартийной системы при советском строе. Он.
поддерживал идею создания многопартийной системы и
многопартийного правительства из партий, стоящих на
почве Советской власти. Однако, как известно, в России
такая ситуация не сложилась исторически. Ее сорвал
июльский мятеж левых эсеров в 1918 году, разрушивший
правительственную коалицию с большевиками.
Но так или иначе большевики стали единственной
легальной партией и единственной правящей партией в
стране. Г. Е. Зиновьев в докладе «Об укреплении партии»
на XI съезде РКП (б) говорил, в частности: «Мы имеем
«монополию легальности», мы отказали в политической
свободе нашим противникам. Мы не даем возможности
легально существовать тем, кто претендует на
соперничество с нами» 2. И хотя Зиновьев связывал «монополию
легальности» РКП (б) только с составом партии, с тем,
что она будет пополняться людьми, которые «при других
условиях... были бы вовсе не в коммунистической
партии»3, с нашей точки зрения, этот вопрос имеет более
общий характер. Речь должна идти также о монополии
партии в связи с ее бесконтрольностью со стороны
независимой внешней силы, которой могли бы стать другая
(или другие) конкурирующие партии. Исторический опыт
показал, что даже такой сильный орган, как созданный
по предложению В. И. Ленина ЦКК — РКИ
(объединенная Центральная контрольная комиссия партии и
Рабоче-крестьянская инспекция), не смог подняться над ЦК
партии, остановить развернувшуюся в руководстве
партии борьбу амбиций и объективно оказался орудием в
борьбе Сталина за единоличную власть. Монополия,
бесконтрольность неизбежно ведет к вседозволенности, а
она — к загниванию и перерождению руководства и
аппарата. Противовес этому ввиду внутрипартийной демо-
1 XIII конференция РКЩб). Бюллетень. М., 1924. С. 100.
2 XI съезд РКП (б). Бюллетень № 6. М., 1922. С. 20.
s Там же,
47
кратии также не сработал, ибо расширительное и
абсолютное толкование Сталиным резолюции X съезда
РКП (б) «О единстве партии», принятой в чрезвычайных
условиях, когда дискуссия в партии была
непозволительной «роскошью» *, привело к полной ликвидации прав
партийного меньшинства, к неограниченному диктату со
стороны послушного Сталину большинства в партии
и, в конце концов, к созданию того формального
«единства» партийных рядов, которое фактически
превратило всю партию в безгласный придаток партийного
аппарата.
Не смог противодействовать развитию сталинизма и
чрезвычайно тонкий2 (и по мере увеличения численности
партии в ходе массовых «призывов» в ее ряды
превращавшийся в незначительное меньшинство) слой старой
большевистской партийной гвардии.
Новые партийные функционеры, так же, как и сам
Сталин, с неприязнью относились к представителям
старой ленинской большевистской гвардии, -к партийной
интеллигенции вообще, презрительно именуя их
«умниками» и «белоручками», порицая и отвергая привычные им
демократические формы внутрипартийных отношений и
решения назревающих в жизни проблем. По мере
укрепления сил нового руководства ленинская гвардия была
просто уничтожена. На первый план в партии стали
выдвигаться работники аппарата, среди которых все
большее влияние приобретали Л. М. Каганович, Г. М.
Маленков, В. М. Молотов, А. И. Микоян, несколько позднее —
Н. С. Хрущев, А. А. Жданов, А. С. Щербаков и другие.
В практику партийной жизни стали внедряться
интриганство, протекционизм, лесть.
В декабре 1929 года, в связи с 50-летием Сталина,
поднялась небывалая доселе волна восхваления
юбиляра, печать была переполнена статьями, в превосходной
степени оценивавшими его заслуги в развитии теории
марксизма-ленинизма и разработке практики
социалистического строительства. Особенным подобострастием и
преувеличенным восхвалением юбиляра отличались
опубликованные в «Правде» статьи Л. М. Кагановича,
К. Е. Ворошилова, А. И. Микояна и других. После
юбилея эта волна восхваления продолжала нарастать. Так
начал формироваться культ личности Сталина как «ве-
1 См.: Ленин В. И. Поли, собр. соч. Т. 43. С. 4, 5.
2 См. там ж€. Т. 45. С. 20.
48
ликого вождя и учителя» Коммунистической партии и
советского народа, культ, ставший ядром идеологии
сталинизма.
Именно поэтому 1929 год, «год великого перелома»,
как его назвал Сталин, можно условно считать и годом
появления идеологии сталинизма. Ее формирование
началось в середине 20-х годов, продолжалось почти на
всем протяжении 30-х годов и достигло апогея в 40 —
начале 50-х.
Смерть И. В. Сталина в 1953 году, осуждение и
расстрел Берии, начавшаяся реабилитация жертв
сталинских репрессий, а затем как гром среди ясного неба
прозвучавший на XX съезде партии доклад Н. С. Хрущева
о культе личности Сталина и его последствиях
означали крушение «классического» сталинизма, хотя его
социальные корни в виде командно-административной
системы, партийной и советской бюрократии, да и
относительно широкой массы простых трудящихся, сохранявших
слепую веру в Сталина, не были вырваны.
4
Особенностью сталинизма как идеологии в отличие от
марксизма-ленинизма была его абсолютная
непримиримость к любым отклонениям от официально выраженной
и утвержденной точки зрения. Это касается толкования
различных вопросов теории, решений партийных съездов
и инстанций, высказываний основоположников
марксизма-ленинизма и, конечно, заявлений и утверждений
самого Сталина. Инакомыслие в партии в рамках ее
Программы, которое пртс Ленине поощрялось и поддерживалось,
в условиях сталинизма жестоко преследовалось и
практически исключалось. Не только члены партии, для них
это было требованием партийной дисциплины, но и
беспартийные трудящиеся обязаны были, под страхом
приобщения к категории «врагов народа» со всеми
вытекающими из этого последствиями, проявлять полный
конформизм и согласие с общеустановленными суждениями.
Общественные науки политизировались и
идеологизировались. Созданная Сталиным система цензуры
решительно пресекала любую оригинальную мысль в области
теории обществознания (и не только обществознания), тем
более мысль, вытекающую из критического отношения к
реальной действительности. В этом смысле очень инте-
49
ресно откровенное и, по тому времени (январь 1948
года), очень смелое письмо академика С. f. Струмилина
секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову по поводу
положения в общественных науках. «В рамках вражеского
окружения,— пишет С. Г. Струмилин,— приходится
соблюдать крайнюю бдительность и осторожность, чтобы,
обнажив не вовремя свои слабости, не вооружить ими
своего классового врага. А из этого жизненного
противоречия вытекают неизбежные следствия. Стражами
бдительности в литературе у нас поставлены редакторы и
Главлит. И для них, естественно, линией наименьшего
сопротивления является стремление не пропустить, во
избежание неприятностей, никаких работ, выходящих за
пределы испытанных уже шаблонов и трафаретов. Ведь
за зарезанную в пылу излишнего усердия полезную
работу они не несут никакой ответственности... Но, даже
преодолев случайно Сциллу редакционных мытарств, они
(авторы.— Н. М.) должны еще пройти через Харибду
обличительной критики присяжных рецензентов, которых
еще больше, чем редакторов. Они тоже обязаны быть
бдительными. И среди них всегда найдется достаточно
ретивый, чтобы в ваших попытках сказать новое слово
открыть новую ересь и предать вас за нее публичной
анафеме... В таких условиях немеют подчас уста и
опускаются руки в бесплодных усилиях даже у весьма смелых
и оригинальных в своих исканиях потенциальных
новаторов в области теории социалистического общества. Никто
из них, разумеется, не застрахован от ошибок. Но в
других областях ошибки просто отмечаются и
исправляются, а в этой, бдительности ради, можно иной раз быть и
без вины ошельмованным и без суда подвергнуться
публичной казни. К сожалению, такая практика не
слишком благоприятствует продвижению нашей теории
вперед» К
Именно страх быть обвиненным в «ереси», что
неизбежно сопровождалось всякого рода проработками,
исключением из партии, увольнением с работы, а то и
арестом, порождал конформизм среди научной
интеллигенции. Однако сказать, что сталинизм держался только и
исключительно на страхе, было бы, конечно, неверно.
Иначе он рухнул бы вместе с крушением сталинщины и
не дотянул бы до наших дней.
1 Центральный партийный архив Института марксизма-лениниз*
ма при ЦК КПСС (далее: ЦПА). Ф. 77. Оп. 1. Д. 807. Л. 2.
50
Другой особенностью сталинизма, определяющей его
живучесть, была его внешняя простота, элементарность,
приспособленность к восприятию теоретически
неразвитым сознанием. Сталин, возможно, благодаря своему
богословскому образованию в духовной семинарии, нашел
весьма популярную форму изложения своих идей:
короткие, нередко афористичные фразы, легко
укладывающиеся в память, четкие, не допускающие двусмысленности
формулировки, систематизация аргументов или
характеристик явления через ограниченное число
пронумерованных пунктов и, что, может быть, самое важное,
односторонняя догматичность оценок, не позволяющая сознанию
блуждать в дебрях диалектических противоречий или
софистических хитросплетений. Такого рода способ
изложения соответствовал среднему уровню
идейно-теоретической подготовки и недостаточной общей грамотности
большинства членов партии и рабочего класса и весьма
им импонировал. А о том, что уровень подготовки
большинства членов партии был в середине 20-х годов весьма
низким, свидетельствовал сам Сталин. В
организационном отчете XIII съезду партии, с которым он выступал,
говорилось: «Плохо обстоит дело с политграмотностью
членов партии (60 процентов политнеграмотности).
Ленинский призыв увеличивает' процент неграмотности» 1.
В том же докладе отмечалось, что по некоторым
губерниям политнеграмотность членов партии доходит до
70 процентов2. К началу 30-х годов, после трех
«ленинских» призывов (1924, 1925 и 1930 годов) и
«октябрьского» призыва 1927 года, когда численность партии
увеличилась более чем в четыре раза и достигла 1 миллиона
675 тысяч человек, показатель политграмотности партии,
конечно, не улучшился.
Элементарность содержания пропаганды неизбежно
вела к схоластике и догматизму, что противоречило сути
марксистско-ленинской науки. Но зато это
соответствовало характеру мышления самого Сталина. Не случайно
рекомендованный Сталину в качестве консультанта по
философским вопросам известный в 20-е годы философ,
ученик Н. И. Бухарина Я. Э. Стэн «был неприятно
поражен пренебрежительным отношением Сталина к
философской культуре, прямолинейностью и схематизмом
сталинской логики, его откровенной неприязнью к диалекти-
1 Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 216.
2 Там же. С. 205.
51
ческому стилю мышления»1. И именно этот стиль,
помноженный на нетерпимость к инакомыслию, Сталин вносил
во все общественные науки, которые он «развивал» и
«обогащал» на правах единственного продолжателя дела
Ленина, «гения всех времен и народов».
Прямолинейность и схематизм мышления И. В.
Сталина проявились уже в его ранних работах «Класс
пролетариев и партия пролетариев», «Марксизм или
анархизм», даже «Марксизм и национальный вопрос»2. Но
особенно сильно они выразились в послеоктябрьских
трудах Сталина, в том числе в его главной книге «Об
основах ленинизма». Этот труд изобилует многочисленными
схемами, упрощением и вульгаризацией ленинских
произведений.
Нельзя также не отметить, что и ближайшее
окружение недоучившегося семинариста Сталина — Молотов,
Каганович, Ежов, Берия, Ворошилов, Маленков, Хрущев
и другие — также не обладало, как правило,
систематическим образованием и высокой культурой. Сталин
избегал приближать к себе интеллигентных,
высокообразованных людей, которые, в его представлении, легко
«становились пищей для иностранных разведок»3. Известно,
что он уничтожил не только сотни тысяч «старых»
интеллигентов, но и весь интеллектуальный цвет ленинской
гвардии партии.
Именно в годы господства сталинизма в практику
общественной жизни вошло использование руководителями
всех рангов написанных другими текстов выступлений,
подлинными авторами которых были работники
аппарата, а в рлде случаев и привлеченные специалисты. Их
инкогнито всегда строго сохранялось, а созданные ими
труды издавались под именем руководителей,
прочитавших их (нередко с запинками и грубо неправильными
ударениями) с высокой трибуны. Причины подобной
прискорбной традиции —в слабой грамотности и
компетентности многих функционеров партии всех уровней, и еще—
в боязни выразить невзначай в свободной речи
какую-либо крамольную мысль.
Третьей особенностью сталинизма как идеологии
было его стремление к универсализму. Паразитируя на
1 Колганов А. И не сдается мысль//Правда. 1989. 11 марта
2 Последняя из этих работ, о которой положительно отозвался
В. И. Ленин, была написана в Австрии в 1913 г. при активной иомо«
ши Н. И. Бухарина.
3 См., напр.: ЦПА. Ф. 17. Оп. 120. Д. 313. Л. 15.
52
марксизме-ленинизме, который представлял собой
универсальную систему обществознания, Сталин также
пытался охватить своими представлениями все сферы
общественной жизни и все науки об обществе. С
необыкновенной бесцеремонностью он вторгался в область философии
и истории, политэкономии и научного социализма,
языкознания и искус.ствознания, в каждой из этих наук
высказывая безапелляционные суждения, которые
характеризовались подхалимами и льстецами как высшие
достижения человеческого гения, хотя на деле представляли
собой или банальность, или — чаще — безусловный
отход от положений, выдвинутых классиками марксизма-
ленинизма. При этом, как известно, Сталин постоянно
цитировал и комментировал произведения Маркса,
Энгельса и Ленина, используя их высказывания для
«подтверждения» своих теоретических «новаций». Однако
цитирование Сталиным классиков было, как правило,
ненаучным. Он вырывал используемые им цитаты из
контекста, пренебрегал принципом историзма, применяя
утверждения, относящиеся к одному времени, к
конкретной ситуации другого, а то и просто искажал и
передергивал их. В результате в устах Сталина
марксизм-ленинизм приобретал иное содержание и иной смысл. При
этом Сталин всегда подчеркивал свою верность
ортодоксальному марксизму, обвиняя в отходе от него своих
противников и конкурентов в борьбе за власть. Он, его
окружение и раболепствующая «наука» утверждали и
пропагандировали легенду о том, будто он был лучшим
и ближайшим другом и учеником Ленина и,
следовательно, являлся его законным наследником на посту
руководителя большевистской партии и Советского
государства.
Конечно, Сталин не случайно взял на себя задачу
пропаганды и толкования ленинского теоретического
наследия, многократно переиздавая такие труды, как «Об
основах ленинизма», «Вопросы ленинизма»,
«Октябрьская революция и тактика русских коммунистов» и др.
Одновременно, в процессе борьбы против разного рода
«оппозиций», были дискредитированы такие знатоки и
блестящие пропагандисты ленинизма, как Л. Троцкий,
Г. Зиновьев, Л. Каменев, Н. Бухарин и др. Их работы
о Ленине и ленинизме были изъяты из обращения и
упрятаны за закрытыми для читателей дверьми спецхранов
библиотек и архивов.
Не будучи никогда глубоким мыслителем и не имея
53
для этого достаточных данных, И. В. Сталин присвоил
себе положение главного (и единственного!) теоретика
партии, поднявшегося в этом смысле до уровня
самого Ленина. Апофеозом этой линии было утверждение
лозунга «Сталин — это Ленин сегодня!». Это было высшим
выражением культа личности Сталина. Но не только. Это
было еще и выражением осуществленного стремления
Сталина внешне объединить свою жизнь и деятельность
с Октябрьской революцией, с ленинизмом и
большевизмом.
Нельзя игнорировать также и то обстоятельство, что,
изучая «Краткий курс» истории ВКП(б) и произведения
Сталина, трудящиеся соприкасались и с ленинскими
мыслями и идеями, пусть, чаще всего, в сталинской
интерпретации. Кроме того, надо учитывать, что
самостоятельное изучение истории ВКП(б) предусматривало
знакомство не только с трудами Сталина, но и с некоторыми
произведениями К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина.
В стране продолжали издаваться ленинские
произведения, в том числе вышло в свет 4-е издание его Сочинений,
далеко не полное по количеству опубликованных
произведений и испорченное к тому же бедным и лживым
справочным аппаратом, созданным в духе сталинской
интерпретации истории партии.
И тем не менее все это, вместе взятое, питало и веру
народа в социализм, и убеждение в высокой научной
значимости ленинизма. Сталин и его окружение не могли
вычеркнуть его из истории: иначе они остались бы
идейно голыми в глазах масс. Сталин прикрывал борьбу за
личную власть защитой идей Октября и ленинизма от
оппортунистов. Революционный энтузиазм масс,
рожденный Великой Октябрьской социалистической
революцией, воплотившийся в безграничную любовь и
уважение к ее вождю В. И. Ленину, был, в силу манипуляции
сознанием народа, перенесен на Сталина. Трудящиеся
искренне верили, что Сталин — верный продолжатель и
наследник дела Ленина, они верили, что Сталин ведет
их — и партию — по ленинскому пути, никому не давая
столкнуть народ с дороги, которую он (народ) выбрал
в октябре 1917 года. Они поверили Сталину и тогда,
когда он объявил в середине 30-х годов, что страна
вступила в стадию социализма. Народные массы были искренне
горды своим великим историческим свершением, своей
ролью первопроходцев в решении
всемирно-исторической задачи создания общества без эксплуататоров и
54
эксплуатируемых, без гнета и угнетателей. Идя, ради
достижения этой цели, на многие личные жертвы,
мирясь с низким жизненным уровнем, с крайне
тяжелыми, как правило, условиями труда, трудящиеся,
прежде всего рабочие, отдавали все свои силы ради
прокламированного партией счастливого будущего
советского народа и всего человечества. Это был
действительно исторический подвиг, достойный, однако, лучшего
применения.
Не надо, однако, думать, что формирование культа
личности Сталина происходило само собой, снизу, со
стороны трудящихся. Нет, это был хорошо спланированный
процесс идеологического воздействия на массы, в
котором активное участие принимало окружение Сталина,
верный ему аппарат, «прирученная» им общественная
наука, средства массовой информации, литература и
искусство, которые годами вели целенаправленную
обработку общественного сознания, в ходе которой
создавался своеобразный «образ» вождя, отличающийся
многочисленными привлекательными чертами — мудростью,
величием помыслов и идей, прозорливостью, личной
скромностью, даже аскетизмом, вниманием к простым людям,
заботой о них и т. д. Этот образ по существу совершенно
не соответствовал, более того, прямо противоречил
подлинным человеческим качествам Сталина, но в него
верили (и до сих пор верят) тогда — миллионы, теперь —
тысячи людей. И если проза жизни грубо опровергала
эту веру (например, у репрессированных), то многие
пытались сохранить ее, несмотря ни на что, ибо иначе, как
им казалось, пропадал смысл их жизни. Общий уровень
марксистско-ленинского образования масс был, как уже
говорилось, весьма невысоким, он в значительной
степени компенсировался верой в Сталина, в его мудрость и
гениальность, в его способность вести партию и народ по
правильному ленинскому пути.
В связи с тем что сталинизм как идеология по всем
линиям противоречил идеалам и принципам
марксистско-ленинской теории, еще одной (и самой
непривлекательной) его особенностью было то, что он весь был
построен на лжи и фальсификации. Большая Ложь
пронизывала теорию и практику, политику и экономику,
историю и искусство. Фальсифицировались история партии,
жизнь и деятельность В. И. Ленина, его соратников и,
конечно, самого Сталина, искажались статистика и
результаты социальных процессов, происходивших в обществе,
55
разрывалось слово и дело, желаемое выдавалось за
действительное. Как в пророческом романе Дж. Оруэлла
«1984», выворачивались наизнанку основные понятия
общественной жизни — «социализм», «демократия»,
«право», «истина» и т. д. Власть бюрократии выдавалась за
власть народа, воля «вождя» — за волю партии,
формальное единогласие — за морально-политическое единство
советского народа и т. д.
Оборотной стороной лжи и фальсификации стали
отсутствие гласности и безграничная секретность,
касавшаяся прошлого и настоящего, и прежде всего любых
реальных негативных явлений, якобы порочащих
социализм, который изображался как идеальное общество,
лишенное серьезных противоречий, острых проблем и
существенных недостатков. К сожалению, эта
заложенная сталинизмом традиция—традиция приукрашивания
реального социализма —проявилась и в форме борьбы
против правды истории под видом защиты социализма от
попыток его якобы «очернения». Да и сейчас нередко
приходится слышать призывы «не обливать грязью» наше
прошлое. Сталинисты и постсталинисты отбросили
ленинское требование быть правдивыми перед партией и
народом, забыли его завет: «Прикрывать неприятную правду
добренькими словами — самая вредная и самая опасная
вещь для дела пролетариата, для дела трудящихся масс.
Правде, как бы горька она ни была, надо смотреть прямо
в лицо. Политика, не удовлетворяющая этому условию,
есть гибельная политика» 1.
5
Один из основных постулатов сталинизма —
признание непрерывного сохранения и обострения классовой
борьбы в области идеологии по мере укрепления и
развития социализма как внутри Советской страны, так и
на международном уровне. Этот постулат позволял
поддерживать постоянную идеологическую напряженность в
обществе, направленную против малейших оттенков
инакомыслия, плюрализма мнений, самостоятельности
суждений. Все подобные явления квалифицировались как
враждебные идеологические диверсии, порожденные или
«пережитками капитализма» в сознании людей, или непо-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 32. С. 12.
56
средственным «тлетворным влиянием» Запада. В любом
случае эти явления подлежали решительному
искоренению, а их носители объявлялись врагами
марксизма-ленинизма, врагами социализма и, в конечном случае,
«врагами народа».
Создание и поддержание «образа врага»,
распространение подозрительности под видом бдительности,
одобрение и поощрение доносительства неизбежно вело к
разобщению людей, росту недоверия между ними, к
возникновению синдрома страха и всеобщему конформизму.
Противоестественное с точки зрения свободного разума,
но реально существовавшее в сознании народа
причудливое сочетание ненависти к «врагам» и страха за себя и
своих близких, обожествления Сталина и
некритического принятия пафоса лживой пропаганды, подлинного
трудового энтузиазма массы людей (имевшего место, по
многочисленным свидетельствам, даже среди заключенных в
концлагерях ГУЛАГа) и терпимость к низкому уровню
жизни и бытовой неустроенности — все это
оправдывалось необходимостью противостоять проискам «врагов
народа» и осуществить царство свободы и
справедливости под лозунгом «Мы наш, мы новый мир построим, кто
был ничем, тот станет всем».
Инспирированные кампании против «врагов народа»
были фактически непрерывными: «дело» против
инженеров-вредителей (процесс «Промпартии») получило
продолжение в репрессиях против ученых-аграрников В. Гро-
мана, Н. Кондратьева, А. Чаянова и других («дело»
«трудовой крестьянской партии»), дела М. Рютина и
А. Смирнова — Н. Эйсмонта, «кремлевское» и
«московское» дела, кампания против «национал-уклонистов» шли
одно за другим и перекрывали друг друга. Жестокие
репрессии обрушились на крестьянство в ходе
коллективизации.
За ними последовали открытые и закрытые процессы
против троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев, армейских
работников, других руководителей партии и
правительства, массовые репрессии против коммунистов и
беспартийных в 1937—1938 годах, наконец, репрессии против
политических заключенных (X. Раковский, М.
Спиридонова и другие), против ряда военных руководителей в
1941 году, в начале Великой Отечественной войны.
В послевоенный период репрессии охватили
множество бывших пленных — солдат и офицеров Советской
Армии. Развертывается борьба против «безродных космо-
57
политов», против «низкопоклонства перед Западом»
среди деятелей науки и искусства, против
«вейсманистов-морганистов» и классической генетики в биологии,
против кибернетики и теории относительности в
математике и физике и т. д. До, в начале и в конце войны
осуществляются репрессии против целых народов:
корейцев, немцев Поволжья, чеченцев, ингушей, кабардинцев,
крымских татар, калмыков и других. Инсценируются,
уже после войны, «белорусское», «мингрельское»,
«ленинградское» дела, дело «врачей-убийц» и многие
другие.
Непосредственной и сознательной целью Сталина и
его клики при осуществлении идеологических, равно как
и политических, кампаний было уничтожение прежде
всего интеллигенции, имеющей свои независимые взгляды и
суждения по поводу развертывавшихся в стране
процессов. Это относится к научной, научно-технической,
военной, художественной, партийной интеллигенции,
занимавшей или способной занять самостоятельную позицию в
партии и в обществе. Те, кто действительно противостоял
режиму Сталина (М. Рютин, А. Смирнов, Н. Эйсмонт и
другие), уничтожались по принципу «кто не с нами — тот
против нас» за выраженные ими взгляды, те же, кто
лишь подозревался в способности к инакомыслию, все
равно уничтожались с помощью сфабрикованных дел.
Уничтожение это не всегда было физическим: часто оно
выражалось в осуждении на многие годы лагерей и
ссылки, что приводило к изоляции человека от общества.
Иногда система ограничивалась «проработкой» того или
иного деятеля, имея целью сломить его волю и превратить
его в послушное орудие осуществления своих
идеологических замыслов.
Наряду с интеллигентами репрессиям подвергались
также рабочие и крестьяне, против которых были
сфабрикованы доносы об их политической и идеологической
враждебности Советской власти, проведении
вредительской работы в колхозах и на предприятиях,
антисоветских высказываниях и т. д. Доносительство, как уже
было сказано, официально поощрялось. Люди же, особенно
члены партии, не участвовавшие в «разоблачении»
«врагов народа», обвинялись в утрате бдительности и
пособничестве последним.
В стране была попрана законность, перечеркнута
сама возможность сохранения и защиты прав человека.
Лично Сталиным были рекомендованы антизаконные
58
методы морального и физического воздействия на
подследственных. Признание обвиняемого в якобы
совершенном преступлении было объявлено «царицей
доказательства», открытые судебные процессы были
превращены в хорошо отрепетированные спектакли, а «работа»
неконституционных судебных органов (Особых совещаний
и «троек») —в конвейер смерти К
В условиях, когда партия и народ вели непрерывную
борьбу с различными «врагами», оправданным казалось
выдвижение на первый план карательных функций
государства диктатуры пролетариата, расширение
деятельности репрессивных органов, насаждение всеобщей
подозрительности под видом бдительности,
распространение доносительства и т. д. И эта тенденция приобрела
права гражданства в партии и в обществе уже в 20-е
годы. Любые проблемы и трудности, возникавшие в
жизни, аварии и катастрофы, нередко случавшиеся на
производстве и транспорте в силу низкой квалификации и
культуры труда работников, также объяснялись
действиями вредителей и «врагов народа». Такие
представления постоянно поддерживались политическими
кампаниями против «оппортунистов» и фальсифицированными
судебными процессами, выставлявшими на всеобщее
поругание (и для всеобщего назидания) одну группу
«врагов» Советской власти за другой.
В том же направлении действовали и неуклонно
повторявшиеся утверждения о непосредственной и
постоянно усиливавшейся угрозе империалистической агрессии
против СССР, в то время как реально такой угрозы во
второй половине 20-х годов и даже в первой половине
30-х годов еще не существовало.
Оборотной стороной «теории» обострения классовой
борьбы на внутренней и международной арене была
тенденция объединить против надуманных «врагов» всех
остальных членов общества под лозунгом его морально-
политического единства, а членов партии — в
соответствии с уставным требованием единства партийных
рядов.
1 См.: Маслов Н. Н. Политические процессы 30-х годов: характер
и особенности//Страницы истории КПСС: факты, проблемы, уроки,
М., 1988. С. 450—459.
59
6
В нашем распоряжении есть ряд неопровержимых
доказательств того, что Сталин сам, лично организовывал
идеологические кампании, направленные на
осуществление идеологических «чисток», искоренение инакомыслия,
политизацию и подчинение общественных наук своему
персональному диктату.
Вот как это произошло применительно к философской
науке. 9 декабря 1930 года И. В. Сталин встретился с
членами бюро партячейки Института красной
профессуры философии и естествознания и провел с ними
«беседу о положении на философском фронте». Повод для
встречи — письмо бюро ячейки Сталину с оценкой
состояния философской науки. Начиная разговор, Сталин
сказал: «Все, что тут у вас написано, правильно, только
не все сказано. В критической части можно гораздо
больше сказать. Оценка тут у вас дана правильная, только
мягкая, недостаточная». После этого Сталин задал
вопрос: «Есть ли у вас силы, справитесь ли?», и в связи с
этим заметил: «Если у вас силы имеются — бить надо.
Когда же у людей сил не хватает — они готовятся»1.
Такова первая и главная установка — сделать критику
сокрушительной, бить идейных противников, именно бить,
а не спорить с ними.
Далее был указан и объект критики — группа Дебо-
рина2. «Они,— говорил Сталин,— занимают
господствующие позиции в философии, естествознании и в некоторых
тонких вопросах политики. Это надо суметь понять. По
вопросам естествознания черт знает что делают, пишут
о вейсманизме и т. д. и т.п.— и все выдается за марксизм.
Надо разворошить, перекопать весь навоз (1),
который накопился в философии и естествознании. Надо все
разворошить, что написано деборинской группой, разбить
все ошибочное. Стэна, Карева — вышибить можно; все
1 Запись беседы (Моро ячейки ИКП философии и естествознания
с И. В. Сталиным, сделанная М. Б. Митнным//ЦПА. Ф. 17. Оп. 120.
Д. 24. Л. 1.
2 Деборин А. М.— советский философ и историк, академик (с
1929 г.). В РСДРП с 1903 г., с 1907 г.—меньшевик. В ВКП(б) с
1928 г. В 1908 г. окончил философский ф-т Бернского ун-та. В 1926—
1930 гг.—отв. редактор журнала «Под знаменем марксизма».
В 1931 г. группа Деборина была подвергнута критике в
постановлении ЦК В1<П(б) за «меньшевиствующий идеализм» (см.: КПСС в
резолюциях... 9-е изд. М., 1984. Т. 5. С. 264—265).
60
разворошить надо. Для боя нужны все роды оружия»1.
Установку «бить деборинскую группу» Сталин
«обосновывает» примером классиков марксизма. «Маркс и
Энгельс,— заявил он,— начали свою большую работу с
критики старого... Ленин тоже начал с этого. Он бил
народников, струвистов, экономистов, меньшевиков. Ваша
главная задача теперь — развернуть вовсю критику.
Бить — главная проблема. Бить по всем направлениям и
там, где не били»2.
Оценивая взгляды группы Деборина, Сталин сказал:
«Деборин и его ученики в области гносеологии — плеха-
новцы. Меньшевистски мыслящие люди... Они меньше-
виствующие идеалисты... На деле они антимарксисты.
Какой же это марксизм, который отрывает философию от
политики, теорию от практики. Формальных оснований,
однако, уличить себя в антимарксизме не дадут». И на
просьбу кого-то из членов бюро сказать — можно ли так
ставить вопрос в печати, Сталин ответил: «Они стали на
путь антимарксизма»3.
Вот такой поворот: формальных оснований обвинить
деборинцев в антимарксизме нет, но, утверждал
Генеральный секретарь ЦК, «они стали на путь
антимарксизма».
В ходе беседы выясняется также, что «бить» за
антимарксизм в философии надо не только группу Деборина.
«Плеханова надо разоблачить, его философские
установки. Он всегда свысока относился к Ленину, а также
Юшкевич, Валентинов, Базаров и другие. Перерыть надо
теперь все их работы, как они критиковали Ленина, как
относились к нему, к «Материализму и
эмпириокритицизму». У Плеханова в вопросах исторического
материализма географический уклон от марксизма»4.
«И у Энгельса не совсем все правильно... Не беда,
если в этой работе кое-где заденем Энгельса»5,— заявил
далее Сталин.
«Разворошить надо основательно также Бухарина,—
требовал Сталин.— Его надо крепко критиковать, ибо по
истмату он очень здорово и основательно напутал. Кри-
тика по этим вопросам Бухарина, которая была в печа-
1 ЦПА. Ф. 17. Оп. 120. Д. 24. Л. 1.
2 Там же. Л. 5.
3 Там же. Л. 3
4 Там же. Л. 2. Отметим, как высоко ценил В. И. Ленин
философское наследие Г. В. Плеханова (см.: Ленин В. И. Поли. собр.
соч. Т 42. С. 290).
5 ЦПА. Ф. 17. Оп. 120. Д. 24. Л. 2.
61
ти, неверна. Тут и «Под знаменем марксизма»
(журнал.— Н. М.) наворотил всяких ошибок и глупостей. Все
это надо основательно разворошить»1. И наконец: «Не
забудьте Рязанова. Вообще, Институт Маркса и
Энгельса у нас на отлете» 2.
Таким образом, задание, которое дал Сталин фило-
софам-икапистам, заключалось в том, чтобы идейно и
политически разгромить наиболее авторитетных
философов-марксистов, включая Г.В.Плеханова и самого
Ф.Энгельса, чтобы (но об этом, конечно, не говорилось)
расчистить путь на философский Олимп для него, Сталина,
который должен был стать корифеем философской науки
на все последующие времена. На вопрос одного из
участников беседы, надо ли связывать борьбу на два фронта
в области теории с непосредственно политическими
уклонами в партии, Сталин ответил: «Можно и должно
связывать, ибо всякое отклонение от марксизма, даже в
самых абстрактных вопросах теории, приобретает
политическое значение в обстановке обостренной классовой
борьбы»3.
Вместе с тем теоретические претензии Сталина
прикрывались необходимостью якобы защиты Ленина и
ленинизма от врагов партии, выступающих под прикрытием
философской науки. «Надо вот что понять,— внушал
Сталин слушателям ИКП,— Ленин дал очень много нового
во всех областях марксизма. Он сам был очень скромен.
Он об этом не любил говорить. Нам же, ученикам
Ленина, надо эту роль показать, обнаружить»4.
Сравнительно недавно был опубликован сильнейший
разоблачительный документ — копия письма А. М. Дебо-
рина Н. С. Хрущеву. В нем говорится, в частности,
следующее: «В конце 1930 года тогдашний заведующий
отделом пропаганды и агитации ЦК объявил мне, что
отныне требуется утвердить один авторитет во всех
областях, в том числе и в области философии. Этот
авторитет — наш вождь Сталин.
В связи с этим меня скоро посетили на квартире
тт. Митин, Юдин и Ральцевич, которые предъявили мне
ультиматум: на публичном собрании я должен
разгромить моих учеников, объявив их врагами народа. Самого
же Сталина провозгласить великим философом.
1 ЦПА. Ф. 17. Оп. 120. Д. 24. Л. 4.
2 Там же. Л. 7.
3 Там же. Л. 3.
4 Там же. Л. 2.
62
Хорошо зная, чем я рискую, я все же категорически
отказался от выполнения этого приказа. По-видимому,
Сталину к тому времени нужно было «благословение» на
его злодеяние.
После моего отказа последовала бешеная атака на
меня и моих единомышленников — преданных ленинцев,
которых обвинили в терроризме. Особенно дико
действовал М. Б. Митин, не останавливавшийся перед самой
гнусной клеветой»1.
Несколько позже единомышленники А. М. Дебори-
на — Карев, Стэн, Луппол и другие — были арестованы и
расстреляны. Сам же Деборин, несмотря на то что был
объявлен «главой» школы «меньшевиствующих
идеалистов», по счастливой иронии судьбы не был даже
арестован, хотя и был устранен от дел, пережил Сталина и уже
в 60-е годы опубликовал несколько своих трудов.
Сталин же, разгромив несуществовавшую
философскую «оппозицию», опубликовал в 1938 году весьма
банальную и далеко не безупречную в теоретическом
отношении работу «О диалектическом и историческом
материализме (она вошла в «Краткий курс» истории ВКП(б)
в качестве § 2 главы 4), с помощью того же Митина и
других присяжных льстецов превратил себя в
величайшего философа современности, гениального преемника и
продолжателя философской мысли Маркса, Энгельса и
Ленина.
Казалось бы, для дискуссий в области философии
необходимости, да и возможности больше не оставалось.
Все философские проблемы были окончательно
«решены», истина в последней инстанции «достигнута», наука
получила свое высшее воплощение и завершение в
названном труде Сталина.
Однако еще один раз при жизни корифея всех наук,
а именно в 1947 году, была организована философская
дискуссия, а именно — дискуссия по учебнику Г. Ф.
Александрова «История западноевропейской философии», в
которой сам Сталин не участвовал, но которую
безусловно инспирировал и направлял.
Эта дискуссия, которую позднее журнал «Большевик»
определил как «замечательный образец большевистской
критики и самокритики», напоминала собой погром
издания, избранного в качестве «жертвы»2. Главное обви-
1 Волков Г. Вознесение. О том, как Сталин сделался великим
философом // Советская культура. 1988. 7 июля.
2 См.: Вопросы философии. 1947. № 1.
63
нение, которое было предъявлено автору учебника,— это
«буржуазный объективизм» и, следовательно, отход от
марксистско-ленинской партийности философской науки
и ее истории. Участники дискуссии выдвинули утвержде-:
ния о недопустимости якобы выявления «рациональных
зерен» и объективных достижений в трудах
домарксистских буржуазных философов, о будто бы полном разрыве:
основоположников марксизма с предшествующей им
немецкой классической философской школой 1, о «скачке»,
в результате которого появился марксистский
диалектический и исторический материализм. Все это было, с од-'
ной стороны, направлено на уничижение буржуазной
общественной мысли вообще и буржуазной философии в
частности. Такая линия была своего рода подготовкой к
массовой кампании против «низкопоклонства» перед
буржуазной наукой и отрицания необходимости ее обстоя-:
тельного изучения и даже простого ознакомления с ней.
Вся «старая» и «новая» буржуазная философия была
объявлена сплошь реакционной и целиком враждебной:
марксистской идеологии. Это было несомненной вульга-.
ризацией и упрощенчеством: не говоря уже о ценности
«старой» классической буржуазной философии, и
«новая» буржуазная философия в лице неопозитивистов и
экзистенциалистов несла в себе позитивный заряд
общечеловеческих ценностей, важных методологических
открытий и моральных идей.
С другой стороны, поход против буржуазной
философии и философских корней марксизма, как это нетрудно
понять, означал и дальнейшую, доведенную до предела
догматизацию марксистской общественной мысли,
советской философской науки. Утвердившиеся в ней
сталинские стереотипы еще более, если это было возможно,
окостенели, а ее связи с мировой философской наукой
были решительно оборваны.
7
Столь же бесцеремонно вторгся Сталин и в область
политэкономии и конкретных экономических дисциплин.
В речи на конференции аграрников-марксистов «К
вопросам аграрной политики в СССР» 27 декабря 1929 года
1 Как известно, В. И. Ленин рассматривал классическую немец»
кую философию в качестве одного из трех источников марксизма
(см.: Поли. собр. соч. Т. 23. С. 43).
64
Сталин выступил в качестве теоретика
марксистско-ленинской политической экономии и, как обычно, «внес» в
нее огромный вклад. Но перед этим он тоже, как
обычно, грубо перечеркнул все прежние достижения советской
экономической науки, чтобы на освободившемся месте
возвести собственные теоретические построения. Он
заявил, что «за нашими практическими успехами (в
хозяйственном строительстве.— Н. М.) не поспевает
теоретическая мысль», что «мы начинаем хромать... в области
теоретической разработки вопросов нашей экономики», что
в результате «в нашей общественно-политической жизни
все еще имеют хождение различные буржуазные и
мелкобуржуазные теории по вопросам нашей экономики»,
что, наконец, «без непримиримой борьбы с буржуазными
теориями на базе марксистско-ленинской теории
невозможно добиться полной победы над классовыми
врагами» К
Провозгласив экономистов-аграрников и «бухарин-
цев» «агентурой кулачества» (первых — в науке и
хозяйственных органах, вторых — в партии), Сталин обрушил
на них сколь примитивные, столь и грубые обвинения в
несоответствии их взглядов марксизму-ленинизму,
практике колхозного строительства и планам созидания
социализма, провозглашенным в первом пятилетнем плане.
Не утруждая себя подробным анализом позиции своих
оппонентов, поискам доводов их, с его точки зрения,
несостоятельности, он «просто» отбрасывал их, как камень
с дороги/ почти буквально повторяя «аргумент»
чеховского ученого соседа, что «этого не может быть, потому
что не может быть никогда». Именно так расправился
Сталин с теорией равновесия и устойчивости
мелкокрестьянского хозяйства, а также теорией кооперирования
деревни А. В. Чаянова, на которую опирался В. И.Ленин,
разрабатывая свой кооперативный план, а также с
теоретическим обоснованием сбалансированного
планирования промышленности и сельского хозяйства,
предложенным Н. Д. Кондратьевым.
Сталин всячески расхваливал колхозную форму
социалистического сельского хозяйства, изображая ее как
единственную подлинно социалистическую форму.
«Колхозы,— утверждал он,— представляют в основном новый
путь развития деревни, путь социалистического развития
деревни в противоположность кулацкому, капиталисти-
1 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 142.
3 Заказ 1804
65
ческому пути»1. Иными словами, Сталин видел лишь;
две — капиталистическую и социалистическую — формы
организации сельского хозяйства, в то время как
В.И.Ленин указывал на существование пяти укладов в
экономике страны в переходный период. Передергивая смысл
размышлений В. И. Ленина о сущности и
множественности форм кооперации, Сталин заявил, что «Ленин
утверждает, что кооперативные предприятия не отличаются
от социалистических... Не ясно ли, что с тем большим
основанием можно сказать то же самое о колхозах
нашего периода»2. Таким образом кооперативный план
В. И. Ленина был превращен в сталинский план
колхозного строительства, дополненный лозунгом ликвидации
кулачества как класса. Одновременно было выдвинуто
и предложение о ликвидации нэпа, сокращении сферы
применения товарно-денежных отношений, материальной
заинтересованности трудящихся в результатах труда
и т. д. И, снова искажая ясную мысль Ленина, Сталин
сказал: «Если мы придерживаемся нэпа, то потому, что
она служит делу социализма. А когда она перестанет
служить делу социализма, мы ее отбросим к черту»3. И он
тут же сделал это... Отказавшись от ленинской,
основанной на нэповских принципах экономической политики,
Сталин призвал экономистов-аграрников к разработке
«...проблем экономики переходного периода в их новой
постановке на нынешнем этапе развития»4. И хотя
Сталин предложил положить в основу этой новой экономики
марксистскую теорию воспроизводства (в его,
сталинской, интерпретации), собственно экономические методы
хозяйствования были на этом закончены. В советской
экономике наступил длительный период господства
волевых, волюнтаристских, командно-административных
методов руководства.
И с того же, собственно, времени началась Большая
Ложь в экономической статистике. В литературе уже
были опубликованы работы экономистов, которые с
цифрами в руках доказали полное несоответствие официально
публикуемых и реальных показателей развития
экономики, выполнения пятилетних планов, роста
производства основных видов промышленной и сельскохозяйствен-
1 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 162
2 Там же.
3 Там же. С. 171.
4 Там же. С. 172.
66
ной продукции 1. Приведем только одно сопоставление:
плановый среднегодовой темп прироста производства
важнейших видов продукции в первой пятилетке был
предусмотрен в объеме 29,1 процента, фактический
среднегодовой темп прироста составил 11,9 процента, что
означало выполнение планового задания на 41 процент2.
И при этом сталинское руководство уверяло советский
народ (и весь мир!), что первая пятилетка была
выполнена и перевыполнена досрочно за четыре года и три
месяца3. Точно так же «выполнялись» и
«перевыполнялись» планы всех остальных пятилеток, что, разумеется,
только на бумаге свидетельствовало о превосходстве
социалистической экономики в ее советском
командно-бюрократическом варианте. Именно эта концепция
«превосходства» нашей экономики вошла в качестве одного
из важнейших компонентов в идеологию сталинизма.
В 1936 году было принято решение о подготовке
нового, единого учебника политической экономии, который
целиком был бы построен на сталинской концепции этой
науки. Однако разработка учебника чрезвычайно
затянулась. И лишь через пятнадцать лет — в ноябре 1951
года — в Москве состоялась дискуссия по проекту
учебника, подготовленному авторским коллективом во главе с
академиком (тогда еще членом-корреспондентом)
Академии наук СССР К. В. Островитяновым.
Только весной следующего, 1952 года в печати
появились связанные с прошедшей дискуссией замечания и
заметки Сталина, объединенные затем под общим
заголовком «Экономические проблемы социализма в СССР».
Сталин высказал в них свое видение и понимание
проблем политической экономии социализма, видение и
понимание достаточно спорное, во многом, как ясно теперь,
принципиально ошибочное, но, как и всегда у него,
абсолютно безапелляционное, изложенное в виде
окончательной истины. Другая особенность труда Сталина
заключалась в его чрезвычайно абстрактном характере, в его
оторвадности от реальных экономических процессов,
происходивших в обществе. Говоря об экономике, Сталин не
использовал ни одной таблицы, ни одной даже цифры,
1 См.: Лацис Q. Проблема темпов в социалистическом
строительстве // Коммунист. 1987. № 18; Гордон Л. А., Клопов Э. В. Как
это было? М., 1989, и др.
2 См.: Медведев П., Нит #., Фрейнман Л. И вечный сбой...//
Наука и жизнь. 1989. № 4. С. 42.
3 См.: История ВКП(б). Краткий курс. М., 1953. С. 304.
67
характеризующих состояние советской экономики и
определяющих тенденции ее развития. Спор с оппонентами
Сталин вел с помощью цитат из произведений Маркса и
Энгельса, реже — Ленина, вырывая их из контекста
соответствующих трудов классиков и «уличая» оппонентов
в несоответствии их суждений марксизму. Так, начиная
разбор письма Л. Д. Ярошенко, Сталин писал: «Если
характеризовать точку зрения т. Ярошенко в двух словах,
то следует сказать, что она является немарксистской,—
следовательно, глубоко ошибочной»1. Спору нет,
Ярошенко во многом был не прав, но Сталин не уловил и не
отметил рационального ядра его позиции: стремления к
большей конкретности политэкономии, к ее большей
связи с живыми проблемами общественного производства.
Со свойственной ему резкостью Сталин ополчился против
экономистов-«товарников», против, например,
предложения А. В. Саниной и В. Г. Венжера о продаже колхозам
тракторов и другой техники. Сталин определенно
рассматривал товарное производство и саму категорию
товара как несвойственную социализму, как атавизм,
который должен быть непременно изжит и преодолен.
Необходимость временного и частичного сохранения
товарно-денежных отношений он связывал исключительно с
существованием колхозной формы производства в
сельском хозяйстве, которая тоже должна быть
ликвидирована путем поднятия ее до уровня общенародной
собственности, для чего, утверждал он, надо «выключить излишки
колхозного производства из системы товарного
обращения и включить их в систему продуктообмена между
государственной промышленностью и колхозами. В этом
суть»2.
Назвав целью социалистического производства
максимальное удовлетворение постоянно растущих
материальных и культурных потребностей всего общества, Сталин
связал ее достижение с непрерывным ростом и
совершенствованием социалистического производства на базе
высшей техники. В этом он видел «основной
экономический закон социализма». Однако это не соответствовало
реальности нашей экономики, уже в начале 50-х годов
пораженной кризисными явлениями, особенно в области
сельского хозяйства.
1 Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР.
М., 1952. С. 58.
2 Там же. С. 93.
68
♦,; Столь же не соответствовал экономическим реалиям и
названный Сталиным главным специфическим законом
социалистической экономики «закон планомерности,
пропорциональности развития народного хозяйства». Хотя
Сталин считал, что «наши годовые и пятилетние планы»
являются «приблизительным отражением требований
этого закона» 1, на деле это «отражение» было весьма
относительным, планы регулярно не выполнялись
(особенно в части развития производства товаров народного
потребления и сферы обслуживания населения в широком
смысле), а на четвертую пятилетку (1946—1950 годы)
вообще не были разработаны.
Многочисленные банальности, содержавшиеся в
брошюре «Экономические проблемы социализма в СССР»,
выдавались за величайшие, гениальные открытия
«великого вождя и учителя».
Таким образом, и экономическая наука, войдя своими
новыми, сформулированными Сталиным идеями в
идеологию сталинизма, успешно, с позиций интересов
командно-административной системы осуществляла все те же
цели обмана народа, утверждения якобы доктринального,
марксистско-ленинского характера сталинской модели
социализма, убеждения масс в успешном продвижении
общества к высокой коммунистической цели. И тем
самым служила средством поддержания веры трудящихся
в высокое предназначение своего труда и основой нередко
подлинного трудового энтузиазма и героизма советских
людей.
Поэтому еще раз представляется необходимым
подчеркнуть научную необоснованность утверждений А. Цип-
ко о доктринальном характере идеологии сталинизма.
Ведь и К. Маркс и В. И. Ленин неоднократно
подчеркивали объективный характер теории, недопустимость ее
отхода от строгих научных выводов, свою
принципиальную нетерпимость к обману масс. У Сталина же доктри-
нальность имела лишь ритуальный характер, за ним
скрывалось высокомерное отношение к массам, которые
проглотят любую ложь, если она подана в
привлекательной марксистско-ленинской упаковке. Такая позиция
означала не что иное, как злостное манипулирование
сознанием масс в интересах «вождя», опиравшегося на широ-
кий слой партийной бюрократии.
1 Сталин И. В, Экономические проблемы социализма в СССР,
С. 24.
69
Учебник «Политическая экономия социализма»,
написанный в соответствии с указаниями Сталина, вышел в
свет только в 1954 году, уже после его смерти. Однако
долго еще отголоски идей автора «Экономических
проблем социализма в СССР» — то в виде отрицания роли
товарно-денежных отношений при социализме, то в виде
кампании по уничтожению колхозов и превращения их в
совхозы, то, наконец, в виде утверждения единственной
правильности советского опыта социалистического
строительства и необходимости распространения его по всему
миру — сохранялись как непреложные истины как в
экономической теории, так и в хозяйственной практике
нашей страны. И только в условиях перестройки мы с
трудом преодолеваем эти обветшалые догмы и пытаемся
выйти на новое понимание сущности актуальных проблем
советской экономики.
8
Сталину, однако, недостаточно было стать корифеем
только философии и политэкономии. Следующей его
акцией было «завоевание» им исторической и историко-пар-
тийной науки, подчинение их своему диктату и
превращение их в орудие утверждения культа своей личности.
Вторжение Сталина в область истории партии,
ленинизма и Октябрьской революции началось особенно
интенсивно в 1924-м и последующих годах, когда, после
смерти В. И. Ленина, он понял необходимость для себя
приобрести авторитет партийного теоретика, чтобы на
равных вести борьбу за власть с другими деятелями
партии, давно уже признанными в качестве теоретических
столпов РКП (б). Именно поэтому, как уже говорилось,
Сталин принял на себя, с одной стороны, функцию
защиты и развития ленинизма, а с другой стороны,
сокрушения его действительных или мнимых противников.
И поэтому же он стал все чаще и чаще обращаться к
истории партии, чтобы ее фальсифицированными
данными оправдать свои претензии на руководство партией и
страной.
Непосредственную же и успешную попытку
воздействовать на историческую науку и превратить её в
инструмент создания культа своей личности, а следовательно,
в часть новой идеологии Сталин предпринял в 1931 году.
•Именно тогда в № 6 журнала «Пролетарская революция»
было опубликовано письмо Сталина «О некоторых воп-
70
росах истории большевизма» — анализ этого факта и его
последствий читатель найдет в статьях В. А.
Дунаевского и А. И. Алаторцевой. Отметим лишь, что это резкое,
местами просто грубое по форме письмо с
недвусмысленными политическими обвинениями против «троцкистству-
ющих» историков сыграло впоследствии решающую роль
в подчинении исторической науки целям идеологии
сталинизма.
Первым, кто в «свете письма Сталина» выступил с
необоснованными нападками на историков, был Л. М.
Каганович. Его речь в Институте красной профессуры
изобилует такими, например, формулировками, как «троц-
кистско-клеветническая попытка извратить историю
нашей партии», «троцкистский хлам», «клеветническая
чепуха», «историки пытаются оправдать себя жалким
лепетом», «формально-бюрократический подход
ковыряния в бумажках» ит. д.1 Вслед за проработкой и
политической дискредитацией историков последовали и
репрессии. Были в разное время арестованы и погибли
A. С. Бубнов, В. И. Невский, В. Г. Кнорин, Н. Н. Попов,
B. Г. Сорин и другие. Оставшиеся в живых, в том числе
Е. М. Ярославский, И. И. Минц и другие, прошли через
унизительную процедуру «перековки». Были и такие,
которые сразу встали на путь «разоблачения» своих коллег
и активного участия в фальсификации прошлого.
Одним из тех, кто2 откровенно пренебрегая правдой
истории, способствовал превращению историко-партий-
ной науки в орудие утверждения культа личности
Сталина, был Берия. Являясь в то время секретарем
Закавказского краевого комитета ВКП(б), он выступил 21—
22 июня 1935 года на собрании актива Тифлисской
парторганизации с докладом «К вопросу об истории
большевистских организаций в Закавказье». Хотя Берия не был
автором этого доклада (его написала группа
профессионалов из Института истории партии при ЦК КП Грузии
во главе с Бедия, позднее уничтоженных), он был в том
же 1935 году опубликован отдельной книгой десятками
миллионов экземпляров под его именем.
В этом" «труде» в угоду укрепления культа личности
Сталина была полностью извращена история
большевистских организаций края, были сформулированы ложные
«теории» «двоецентрия в ходе образования нашей пар-
1 Каганович Л. М. За большевистское изучение истории пар*»
тип//Партийное строительство. 1931. № 24. С. 6, 7, 9, 10 и др.
71
тии» и концепция «двух вождей партии и революции»,
послужившие основой назойливой пропаганды о
равновеликом вкладе Ленина и Сталина в разработку идейных,
организационных и теоретических основ большевизма.
С этой целью в докладе были названы работы Сталина,
опубликованные им главным образом в грузинской
социал-демократической печати, которые изображались в
качестве аналогов основных трудов В. И. Ленина. Берия
изображал Сталина единственным и главным
руководителем закавказских большевиков. В книге Берия
беззастенчиво, вопреки Ленину, утверждалось, что
образование большевистской партии' относится не к периоду
II съезда РСДРП, не к 1903 году, а ко времени VI
(Пражской) партийной конференции, к 1912 году, когда
Сталин впервые стал членом Центрального Комитета
партии К
Позднее, когда было организовано широкое изучение
«Краткого курса истории ВКП(б)», «труд» Берия был
включен в списки литературы в помощь изучающим
историю ВКП(б) наряду с произведениями К. Маркса, Ф.
Энгельса и В. И. Ленина2.
9
Задача, которую поставил Сталин,— превратить
историю партии в инструмент утверждения культа своей
личности— была решена. Наиболее ярко это выразилось в
«Кратком курсе истории ВКП(б)», ставшем подлинной
энциклопедией культа личности,
теоретико-методологической основой и фундаментом сталинизма.
Концепция «Краткого курса» держалась на
утверждении, что главное в истории партии — это история
борьбы большевиков против всех и всяких оппортунистов.
«...История нашей партии,— говорил Сталин в докладе
VII расширенному Пленуму ИККИ 7 декабря 1926
года,— есть история преодоления внутрипартийных
противоречий и неуклонного укрепления рядов нашей партии
на основе этого преодоления»3. Еще более однозначное
в этом смысле определение содержания истории партии
1 См.: Берия Л. К вопросу об истории большевистских
организаций в Закавказье. 3-е изд., доп. М., 1938. С. 169—175.
2 См.: Указатель основных первоисточников в помощь
изучающим «Краткий курс истории ВКЩб)». М., 1940. С. 23, 50, 59 и др.
3 Сталин И. В. Соч. Т. 9. С. 5.
72
дал Л. М. Каганович в уже упоминавшейся речи на
собрании, посвященном 10-летию ИКП. «История нашей
партии,— утверждал он,— есть история непримиримой
борьбы с уклонами от последовательных,
революционных, марксистско-ленинских позиций»1. Из таких
определений вытекает понимание истории партии лишь как
истории внутрипартийной борьбы, когда за пределами
изучения оказываются остальные, главные вопросы
революционно-преобразующей деятельности партии,
партийного строительства, развития и укрепления
внутрипартийной демократии2.
Выход в свет «Краткого курса» истории ВКП(б) еще
в газетном варианте сопровождался широкой волной
требований начать его изучение. Уже 9 сентября 1938
года «Правда» в передовой статье «Глубоко изучать
историю партии Ленина — Сталина» писала: «Долг каждого
большевика, партийного и непартийного, приступить к
серьезному, внимательному, настойчивому изучению
краткого курса Истории ВКП(б), являющегося
незаменимым руководством по овладению большевизмом»3.
11 сентября 1938 года «Правда» опубликовала
изложение постановления ЦК КП(б)У «Об изучении истории
ВКП(б)». В нем говорилось: «ЦК КП(б)У приветствует
выход в свет величайшего документа мирового значения,
Краткого курса истории Всесоюзной Коммунистической
Партии (большевиков) научной истории ВКП(б),
который является результатом громадной теоретической
работы, проделанной комиссией ЦК ВКП(б), лично
вождем партии, гением человечества товарищем Сталиным».
Постановление обязывало всех украинских коммунистов
незамедлительно приступить к изучению «Краткого
курса».
17 сентября того же года «Правда» требовала
«вовлечь всю партию в изучение истории ВКП(б)»4. 3
октября эта же газета писала: «Выход в свет Истории
Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)-,
являющейся сокровищницей марксизма-ленинизма, вызвал
среди студентов, будущих командных кадров нашей родины,
1 Каганович Л. М. За больщевистское изучение истории
партии//Партийное строительство. 1931. № 12. С. 5.
2 Подробнее об истории создания «Краткого курса» истории
ВКП(б) и его критику см.: Суровая драма народа. М., 1989. С. 312--Г
352.
3 Правда. 1938. 9 сент.
4 Правда. 1938. 17 сент.
73
огромный, небывалый интерес к истории большевизма.
Студенты — партийные и беспартийные—требуют
включения в программы высших учебных заведений курса
Истории ВКП(б)». «Правда» разъясняла, что
изучавшийся до этого в вузах курс ленинизма не способствовал
марксистско-ленинскому воспитанию студенчества,
вооружению его теорией, являющейся руководством к
действию. Ленинизм, утверждалось далее в статье, изучался
абстрактно, оторванно от истории трех революций,
истории ВКП(б), которая, как учит товарищ Сталин, есть
ленинизм в действии К
В конце сентября — начале октября 1938 года в
Кремле состоялось совещание пропагандистов Москвы и
Ленинграда и руководящих работников по пропаганде по
вопросу изучения истории ВКП(б). В совещании приняли
участие члены Политбюро и секретари ЦК ВКП(б). Вел
совещание и открыл его вступительной речью А. А.
Жданов. На нем дважды выступил Сталин — первый раз в
начале, чтобы направить прения, пошедшие, по его
представлению, не в том направлении, которое было
предписано, и второй раз — в заключении, с большой и местами
довольно резкой речью о главных задачах
пропагандистской работы в связи с выходом «Краткого курса» истории
ВКП(б)2.
Задача совещания заключалась в том, чтобы, провоз*
гласив «Краткий курс» едва ли не божественным
откровением, направить усилия всего идеологического
аппарата на его пропаганду, на усвоение его содержания
миллионными массами трудящихся. «Задача связана с
тем,— сказал Жданов, открывая совещание,— чтобы
овладели большевизмом (на основе изучения «Краткого
курса».— Н. М.) не только кадры пропагандистов, но
кадры советские, кадры хозяйственные, кооперативные и
учащаяся молодежь. «Служащие»,— бросил реплику
Сталин. «Люди,— продолжил Жданов,— которые имеют
непосредственное отношение к управлению государством,
ибо нельзя управлять таким государством, как наше,
не будучи в курсе дела, не будучи подкованным в
отношении теоретических знаний»3.
Таким образом, речь шла об унификации
мировоззрения народа, и прежде всего работников госаппарата, на
основе идей сталинизма.
1 См.: Правда. 1938. 3 окт.
2 См.! ЦПА. Ф. 17. Оп. 120. Д. 307.
3 ЦПА. Ф. 17. Оп. 120. Д. 307. Л. 3.
74
• Не случайно поэтому попытка некоторых из
выступавших первыми ораторов, воспевавших в своих
выступлениях достоинства этой книги, высказать, тем не менее, и
некоторые критические о ней суждения, была решительно
пресечена. Сталин неожиданно взял слово и сразу же
остудил критический пыл совещания. Как рассказывал
участник этого совещания крупный советский историк
М. С. Волин, Сталин заявил, что задачей.совещания
является не обсуждение и критика «Краткого курса», тем
более что выступавшие товарищи были не правы и по
существу (хотя, заметим в скобках, они высказывали, по
словам Волина, весьма верные замечания), а одобрение
этого учебника 1.
Разумеется, в последующих выступлениях
апологетика в адрес «Краткого курса» и Сталина, как якобы его
автора, только усилилась, а критика фактически
исчезла 2. Каждый из выступавших на совещании стремился
перещеголять остальных по части поиска эпитетов для
наивысшей оценки этой книги. Так, академик М. Б. Ми-
тин, например, заявил: «Выход в свет курса истории
партии является настоящим праздником для всей нашей
партии. Сокровищница марксизма-ленинизма
обогатилась еще одним произведением, которое, несомненно,
стоит в первом ряду с такими произведениями
классической мысли, какими являются «Коммунистический
манифест», «Капитал», «Имперализм и капитализм» (так с
стенограмме.— Я. М.) 3.
Апологетика «Краткого курса» была необходима для
того, чтобы на его фоне дискредитировать изданные
раньше учебники по истории партии, допускавшие плюрализм
мнений, различие оценок и комментариев к историческим
фактам. «ЦК знал,—; заявил Сталин в выступлении на
совещании,— что существует масса пособий, курсов,
хрестоматий, политграмот. Люди не знали, за что взяться. За
кого лучше взяться? За Ярославского, Поспелова,
Попова, Бубнова? Отсутствовало единое руководство. Не
знали, за что же взяться? Ни одно из пособий не имело
согласия (и одобрения) ЦК.
Перегрузка (руководства ЦК.— Н. М.) не давала
возможности посмотреть и дать визу, чтобы не было (у
читателей) никаких сомнений, чтобы выбраться из
многообразия и обилия курсов, учебников и политграмот и дать
1 Из записи автора беседы с М. А. Волиным.
2 См.: ЦПА. Ф. 17. Оп. 120. Д. 307.
3 Там же. Л. 1С8.
75
партийному активу единое руководство, насчет которЪ^о
не было бы сомнений, что это есть то, что нам ЦК
официально рекомендует как выражение -мысли, взглядов
партии» 1.
На самом деле именно взгляды Сталина и его
окружения призван был внедрить в сознание масс этот
тенденциозный учебник. Создание единомыслия в партии и
народе на базе культа личности — вот та цель, которая
преследовалась в связи с изданием «Краткого курса».
Особое внимание было уделено задаче обеспечения
единомыслия в среде интеллигенции, которой Сталин
никогда не доверял. В своей речи он подчеркнул, что
недостаточное внимание к политическому воспитанию
интеллигенции привело к тому, что «часть интеллигенции
испортили, завлекли в свои сети иностранные разведки»2.
В связи с этим утверждением Сталин заявил: «К нашей
советской интеллигенции в первую очередь направляем
эту книгу, чтобы дать ей возможность подковаться
политически...»3 Подковать интеллигенцию политически в
духе сталинизма — вот еще одна из непосредственных
задач издания «Краткого курса».
Но даже и эта целиком и полностью проникнутая
идеями культа личности книга при ее изучении могла
вызвать вопросы, несогласие и стремление проникнуть
вглубь проблем истории. А это пугает Сталина, кажется
ему недопустимым. Люди должны целиком и полностью
усвоить не только дух, но и букву нового учебника,
принимать его полностью, не задавать вопросов.
В стенограмме совещания содержится характерный
диалог Сталина с пропагандистом партийной
организации Октябрьского района Ленинграда Шваревым. Во
время выступления последнего Сталин перебил его и
спросил:
«— На семинарах у вас как обсуждают вопросы —
полемизируют?
Шварев: Нет.
Сталин: А что они там делают?
Щварев: Пропагандист или руководитель семинара...
Сталин: Один защищает, другой возражает? Нет
этого или бывало?
Шварев: Раньше в практике это бывало. Бывали ди-
1 ЦПА. Ф. 17. Оп. 120. Д. 313. Л. 1,
2 Там же. Л. 15.
3 Там же.
76
Сессии по ряду вопросов, но сейчас еще мы к этому не
приступили...
Молотов: Вопросы-то задают на семинарах? Споры
бывают на этой почве?
Шварев: Конечно бывают.
Сталин: Троцкисты не попадаются при этом? (Смех.)
Шварев: Нет, товарищ Сталин, у нас не было таких» 1.
Любопытно, что Сталин выступил против (!) изучения
истории партии в кружках. Вот еще один не менее
любопытный диалог Сталина — на этот раз с секретарем
райкома партии Жигаловым:
«Сталин: Вы вот что скажите, не слишком ли много
у вас кружков?
Жигалов: Очень много.
Сталин: Не объясняется ли это тем, что единого
руководства не было?
Жигалов: Это безусловно. У нас существовала много-
типность кружков...
Сталин: Не есть ли это некоторые условия
кустарщины?
Жигалов: Безусловно, это была кустарщина, была
бессистемность.
Сталин: А если мы стоим у власти, и власть и печать
в наших руках?
Жигалов: Здесь нужно навести порядок, единство
руководства должно быть.
Сталин: В старое время, когда мы были в оппозиции
в партии, в полулегальном состоянии, мы кружками
занимались здорово, потому что не было трибуны... Теперь-
то у нас власть в наших руках, и печать наша, это
близорукость наша, что так много кружков и так плохо
организована пропаганда в масштабах страны... Очень
много местного, личного, индивидуального.
Жигалов: А возможности у нас безбрежные...
Сталин: Ну как же, печать наша, книги наши, власть
наша, вот теперь учебник единообразный пойдет. Надо
сейчас единообразие (проводить.— Н. М.) через печать,
а кружков поменьше надо.
Жигалов (он, наконец, понял, чего хотел Сталин.—
/7. М.)\ Кружков поменьше надо, это даст возможность
навести порядок»2.
Вот такое указание — «кружков поменьше надо». Ста-
1 ЦП А. Ф. 17. Оп. 120. Д. 307. Л. 55.
2 Там же. Л. 204—205.
77
лин боялся, что опытные пропагандисты, знавшие исто:
рию партии по старым учебникам, теперь изъятым из
обращения, внесут сумятицу в изучение прошлого по
«единообразному учебнику». Именно для того чтобы
предупредить такую «опасность», была поставлена
задача всемерного развития самостоятельного изучения
«Краткого курса». На замечание одного из участников
совещания, что «все-таки люди, которые будут
индивидуально заниматься, потребуют помощи, консультаций»,
Сталин раздраженно бросил: «Дайте вы им спокойно
пожить!» 1
С другой стороны, надо было запретить и
дискредитировать прежние учебники, написанные на основе
ленинской концепции истории партии, а «Краткий курс»
провозгласить в качестве эталона истины в этой науке. Это
было осуществлено при подготовке постановления ЦК
ВКП(б), вышедшего в связи с изданием «Краткого
курса» истории ВКП(б) 2.
«Необходимо было,— говорится в постановлении,—
дать партии единое руководство по истории партии,
руководство, представляющее официальное, проверенное
ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории
ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее
никаких произвольных толкований»3.
Все это на практике сопровождалось изъятием всех
существовавших ранее учебников и практически всей
историко-партийной литературы прежних лет издания,
утверждением единственной концепции истории ВКП(б).
«Краткий курс» истории ВКП(б) на долгие годы
определил собой содержание преподавания
историко-партийной науки во всех учебных заведениях страны и в системе
партийного просвещения. Каждое его слово, каждое
положение воспринималось и излагалось как истина в
последней инстанции. Его заучивали как катехизис. Это
неизбежно вело к догматизму и начетничеству.
Еще хуже было то, что «Краткий курс»
рассматривался как эталон и в научной работе. Исследователи не
могли выйти за пределы сформулированных в нем
постулатов и формул, не имели возможности опубликовать
ничего, что не только противоречило бы этому популяр-
1 ЦПА. Ф. 17. Оп. 120. Д. 307. Л. 253.
2 Постановление ЦК ВКП(б) «О постановке партийной
пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКЩб)»//
КПСС в резолюциях... 7-е изд. М., 1954. Ч. 3. С. 316—332,
3 КПСС в резолюциях... 7-е изд. Ч. 3. С. 316.
78
ному учебнику, но и просто выходило бы за пределы
изложенных в нем положений. Именно это затормозило
развитие научной истории КПСС в последующие
десятилетия, да и сейчас еще сказывается на состоянии истори-
ко-партийной науки.
Но самым отрицательным следствием издания
«Краткого курса» и его канонизации явилось утверждение в
истории партии ложных, фальсифицированных идей и
положений, искаженных событий, извращенных
характеристик исторических деятелей, догматизированной и
вульгаризованной теории. Проводя линию на
утверждение культа личности Сталина, создавая ему ореол
величия и непогрешимости, историки партии неизбежно
впадали в лицемерие и самообман. Чтобы писать-такую
историю, не требовалось серьезной работы с источниками,
да и сами источники стали лишними. Не нужна была
историография, ибо у историко-партийной науки не стало
бурного прошлого и многоцветного настоящего: все
свелось к единой мертвой схеме. Не стало и методологии,
которая призвана усилить средства поиска научной истины,
но была излишней в условиях господства лживых
концепций.
Не случайно и источниковедение, и историография, и
методология истории КПСС появились лишь после
XX съезда партии, когда рухнул культ личности Сталина,
когда был отброшен «Краткий курс» как идейное
воплощение сталинизма. Он был отброшен, но за него еще
цеплялись и цепляются те, кто хотел бы возрождения
приоритета догмы перед мыслью, элементарщины перед
сложностями реальной действительности, однолинейной
схемы перед переплетением исторических противоречий.
И те, кто против перестройки в идеологии, против
раскрепощения мысли, против гласности и демократии.
И дальнейший урок из исторического опыта: нельзя
загонять науку в официальные рамки, в единую, даже
правильную схему. Наука может развиваться только в
условиях, когда существует свобода мысли, свобода
научных дискуссий, свобода искать истину, невзирая на то,
что она кому-то, может быть, не нравится.
10
В ряду важнейших постулатов сталинизма было
утверждение о безусловном и неизменном превосходстве
социалистической системы, социалистического обществен-
79
ного и государственного строя над капиталистической
системой, буржуазными общественными и
государственными отношениями. Это превосходство утверждалось и на
теоретическом и на эмпирическом уровне, независимо от
реального положения дел и конкретных фактов. Когда
факты противоречили этому суждению, они или
отбрасывались, или фальсифицировались. Для того чтобы
действительные факты не стали достоянием советских людей
и не замутили их уверенность в преимуществах
социализма (а именно — реально созданного казарменного
социализма) по отношению к капитализму, был создан
«железный занавес», отделивший СССР от остального
мира и превративший его в закрытое общество. В то же
время беспардонно преувеличивались достижения
советского общества, его экономики, науки и культуры,
фальсифицировалась путем приукрашивания та же
статистика, публикуемая для сведения своего народа,
замалчивались действительные проблемы и противоречия, имевшие
место в жизни. Гласность — в ее нормальном
проявлении— отсутствовала. И все это — в стране, официально
объявленной «самой свободной, самой демократической
страной в мире».
В работе «О диалектическом и историческом
материализме», на деле отрицая суть диалектики, Сталин, в
частности, утверждал, что противоречия, раздирающие
буржуазный мир, вообще, в принципе, как явление, не
свойственны социализму. «При социалистическом строе,—
писал он,— который осуществлен пока что только в СССР,
основой производственных отношений является
общественная собственность на средства производства. Здесь
уже нет ни эксплуататоров, ни эксплуатируемых.
Произведенные продукты распределяются по труду согласно
принципу: «Кто не работает, тот не ест». Взаимные
отношения людей в процессе производства характеризуются
здесь как отношения товарищеского сотрудничества и
социалистической взаимопомощи свободных от
эксплуатации работников. Здесь производственные отношения
находятся в полном соответствии с состоянием
производительных сил, ибо общественный характер производства
подкрепляется общественной собственностью на средства
производства.
Поэтому социалистическое производство в СССР не
знает периодических кризисов перепроизводства и
связанных с ними нелепостей.
Поэтому производительные силы развиваются здесь
80
ускоренным темпом, так как соответствующие им
производственные отношения дают им полный простор для
такого развития» К
Эта идеальная картина была далека от
действительности не только в 1938 году, но и во все последующие
годы развития Советского государства. Делая упор лишь
на успехах и достижениях — действительных или
мнимых,— сталинское партийное руководство воспитывало
советский народ в духе, если можно так сказать,
социалистического шовинизма, в духе слепой веры в свое
априорное превосходство над всеми другими народами,
остающимися еще в лоне капитализма. «Последний советский
гражданин, свободный от цепей капитала,—
утверждал Сталин,— стоит головой выше любого зарубежного
высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо
капиталистического рабства»2.
Поднимая «последнего советского гражданина» по
отношению к «высокопоставленному буржуазному чинуше»,
Сталин в то же время низводил его до положения
«винтика» социалистического государственного и
хозяйственного механизма. Не случайно именно в те годы получила
хождение внешне демократичная, а по сути в высшей
степени антигуманная формула: «У нас нет незаменимых
людей!» Действительно, если человек — всего лишь
«винтик», его ничего не стоит (и с тем же результатом)
поставить на место другого «винтика», которые, как
известно, изготавливаются по стандарту. Но ведь
человек— это неповторимая личность, что, однако, мало
интересовало «вождя народов». Подписывая списки на
уничтожение тысяч людей, Сталин, надо думать, не
испытывал к ним ни жалости, ни даже сочувствия.
Ликвидируя людей, Сталин устранял связанные с ними проблемы.
«Есть человек — есть проблемы,— говаривал он,— нет
человека— нет и проблем». А чем меньше проблем, тем,
естественно, легче и проще действовать в субъективно
желаемом направлении.
Таким образом, заявление Сталина о «превосходстве»
советского человека — всего лишь демагогический лозунг.
На деле идеология сталинизма утверждала антигума-
ннзм, характерный для казарменного социализма.
Лакировка социалистического строя шла и по линии
оценки уровня благосостояния советских людей. Несмот-
1 История ВКП(б). Краткий курс. С. 121—122.
2 Сталин И. В: Вопросы ленинизма. С. 500.
81
ря на крайне низкий уровень зарплаты, потребления н
неудовлетворительные жилищные условия большинства
советских людей, нищенское пенсионное обеспечение,
распространенное к тому же лишь на меньшинство
трудящихся (на колхозников оно не распространялось),
неэквивалентный затраченному труду размер доходов всех
категорий работников, не говоря уже о труде 10—15
миллионов, заключенных в системе ГУЛАГа 1, официальная
оценка уровня благосостояния советского народа
постоянно была оптимистической. Так, выступая на Первом
Всесоюзном совещании стахановцев в ноябре 1935 года,
Сталин заявил: «Основой стахановского движения
послужило прежде всего коренное улучшение материального
положения рабочих. Жить стало лучше, товарищи. Жить
стало веселее. А когда весело живется, работа
спорится»2. На деле же непрерывно нарастала дороговизна
(индекс розничных цен государственной и кооперативной
торговли, если принять их уровень 1928 года за единицу,
составил в 1932 году 2,6 и в 1940-м — 6,4)3, что
значительно опережало рост зарплаты, особенно с учетом
резкого повышения норм выработки на промышленных и
сельскохозяйственных предприятиях. Это особенно
нельзя не отметить в связи с тем, что в 1932—1933 годах,
когда ряд основных зерновых районов страны были
охвачены страшным голодом, а в городах действовала
карточная система распределения, отмененная лишь в
1935 году, всерьез говорить о коренном улучшении
благосостояния трудящихся было невозможно. И однако
именно в этом духе формировалось сознание людей. «Живем
мы весело сегодня,— пел народ в те годы,— а завтра
будет веселей!»
Одной из важнейших задач, выдвинутых XVIII
съездом партии, была «основная экономическая задача»—
«догнать и перегнать передовые капиталистические
страны в экономическом отношении», т. е. в производстве
основных видов промышленной продукции на душу
населения4. В то время это было утопией. Но, поставив эту
задачу, съезд партии вновь отодвинул «линию
горизонта», за которой открывалась возможность
удовлетворения насущных нужд народа.
1 См.: Попов В., Шмелев Н. На развилке дорог//Студенческий
меридиан. 1989. № 1. С. 50.
2 Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 499.
3 См.: Попов В., Шмелев Н. На развилке дорог // Студенческий
меридиан. 1989. № 1. С. 48.
4 См.: Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 577—578.
82
Фальсифицируя статистику, приукрашивая реалии
быта советского народа, партийное и советское
руководство создавало иллюзию успехов нашей экономики.
Правда, однако, состоит в том, что затратная, экстенсивная,
командно-плановая экономика оказалась неэффективной,
неспособной обеспечить удовлетворение элементарных
потребностей общества, преодолеть постоянный дефицит
необходимых населению услуг, продуктов и товаров,
создать комфортные условия жизни для трудящихся 1.
Именно по этой причине КПСС выдвинула после апрельского
(1985 г.) Пленума ЦК задачу осуществления коренной
революционной перестройки советской экономической
системы.
11
Один из основных идеологических мифов
сталинизма— это утверждение народного, демократического
характера советского социалистического государства и
пролетарского, рабоче-крестьянского по составу и идеологии
характера Коммунистической партии. На бумаге, в том
числе и согласно тексту Основного Закона —
Конституции СССР, раболепно названной Сталинской
Конституцией2, Советское государство, созданное в результате
Великой Октябрьской социалистической революции, было
и оставалось государством трудящихся, которые
являлись его непосредственными хозяевами. Именно для них
были прокламированы широкие демократические права и
свободы, которые, казалось, предоставили народу право
свободного волеизъявления и управления своими
общенародными делами.
Точно так же и партия, численность которой
неуклонно возрастала, была будто бы партией рабочего класса.
Однако на деле все было отнюдь не так. За
демократическими ширмами пропаганды уже в конце 20-х годов
сформировалась, а затем неуклонно развивалась и
укреплялась командно-административная бюрократическая
система, узурпировавшая власть народа и осуществлявшая
управление обществом якобы от его имени и в его
интересах. Руководящим ядром этой системы стал партийный
аппарат, в свою очередь узурпировавший власть Советов,
1 См., напр.: Афанасьев В. «Правда» против вала//Правда. 1989.
8 сент.
2 По иронии судьбы одним из активных участников создания
этой Конституции был Н. И. Бухарин.
83
на деле подчинивший себе выборные партийные органы,
гипертрофировавший реальную власть «первых лиц»,
начиная с генерального секретаря и до первого секретаря
райкома или крупного парткома.
Идейно-теоретическое обоснование создания такой
системы было осуществлено Сталиным. В его
представлении главная функция государства диктатуры
пролетариата сводилась к защите от внешних и подавлению
внутренних врагов. «Со времени Октябрьской
революции,— говорил он в докладе на XVIII съезде ВКП(б),—
наше социалистическое государство прошло в своем
развитии две главные фазы.
Первая фаза — это период от Октябрьской революции
до ликвидации эксплуататорских классов. Основная
задача этого периода состояла в подавлении сопротивления
свергнутых классов, в организации обороны страны от
нападения интервентов, в восстановлении
промышленности и сельского хозяйства, в подготовке условий для
ликвидации капиталистических элементов. Сообразно с этим
наше государство осуществляло в этот период две
основные функции. Первая функция — подавление свергнутых
классов внутри страны... Вторая функция — оборона
страны от нападения извне... Была здесь и третья функция —
это хозяйственно-организаторская и
культурно-воспитательная работа органов нашего государства, имевшая
своей.целью развитие ростков нового, социалистического
хозяйства и перевоспитание людей в духе социализма. Но
эта новая функция не получила в этот период серьезного
развития.
Вторая фаза — это период от ликвидации
капиталистических элементов города и деревни до полной победы
социалистической системы хозяйства и принятия новой
Конституции. Основная задача этого периода —
организация социалистического хозяйства в стране и
ликвидация последних остатков капиталистических элементов,
организация культурной революции, организация вполне
современной армии для обороны страны...» 1
В связи с этими утверждениями необходимо сделать
по крайней мере два замечания. «Теперь основная задача
нашего государства внутри страны состоит в мирной
хозяйственно-организаторской и культурно-воспитательной
работе»,— заявил Сталин. И это в* то время, когда на
основе им же самим выдвинутой теории обострения классо-
1 Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 605—606.
84
вой борьбы осуществлялось массовое уничтожение
советских людей. Утверждение об «изменении функций»
государства звучит как лицемерие. Фактически продолжалась
все та же первая фаза, когда насилие оставалось
основной функцией государственного аппарата.
Второе замечание относится к созидательной функции
Советского государства. Сталин не прав, когда
утверждает, что хозяйственно-организаторская и
культурно-воспитательная функции не получили в первый период
серьезного развития. На самом деле эта функция начала
действовать с момента Октябрьской революции, хотя, конечно,
в годы гражданской войны и интервенции (но только в
эти годы) не была решающей.
В этих условиях Советы как органы народовластия
утратили свою роль. Со второй половины 20-х годов все
большую силу, влияние и реальную власть набирал
аппарат, который одновременно выходил из-под контроля
выборных органов. Складывалась
командно-административная система, которая к тому же быстро
бюрократизировалась. Отрываясь от народа, противопоставляясь
ему, она во все большей мере, с одной стороны,
засекречивала все основные стороны своей деятельности, а с
другой стороны, усиливала обман масс. Правда — за
завесой секретности, ложь — для приукрашивания,
лакировки действительности, для обмана масс.
Особую роль во всем этом играла партия, которая к
началу и тем более к середине 30-х годов сильно
изменилась: выросла численно и ухудшилась качественно.
Однако, когда мы говорим о партии, надо иметь в виду,
что ее рядовое большинство вынужденно играло весьма
пассивную роль в решении общественных вопросов и
руководстве обществом. И хотя все, что происходило в
стране, творилось именем партии, рядовые члены партии
нести за это ответственность не могли. Их, как правило,
ни о чем не спрашивали, они только, да и то далеко не
всегда, голосовали. Голосовали «за», в соответствии с
принципом единогласия и требованием единства партии.
В этих условиях ленинский принцип демократического
централизма был фактически подменен
гипертрофированным централизмом. Сколько-нибудь
демократическое обсуждение любых политических или теоретических
вопросов с начала 30-х годов прекратилось. Даже на
съездах партии полемика по актуальным проблемам
развития общества уступила место бесконечным панегири*
кам в адрес «великого вождя и учителя товарища Ста-
85
лина». Особое место в этом смысле занял «съезд
победителей»— XVII съезд ВКП(б), на котором все
ораторы, в том числе и бывшие оппозиционеры, соревновались
в том, кто из них выше вознесет имя Сталина, кто
употребит по отношению к нему более превосходную (и
более льстивую) метафору.
Принцип единства партии был абсолютизирован на
основе такого толкования ленинской резолюции X
съезда РКП (б) «О единстве партии», которое превратило ее
в дубину против инакомыслящих и инструмент для
искоренения внутрипартийной демократии. Манипулируя
массами, Сталин и его окружение манипулировали
также и партией, одна только принадлежность к которой
открывала путь к карьере в любой области
деятельности— в науке, искусстве, производстве и, конечно, в
управлении. А это, в свою очередь, открывало путь к
определенным материальным благам.
Кнут репрессий и пряник подачек постоянно
оказывали влияние на сознание людей, вели их в сторону
казарменного социализма, который был избран в качестве
адекватной формы нового строя. И, опять возвращаюсь
к этому сюжету, большинство народа искренне и
недвусмысленно верило и в мудрость партии, и в величие
Сталина, и в неоспоримое превосходство реального
социализма перед гниющим капитализмом, и в необходимость
уничтожения «врагов народа», и в неизбежность жертв
ради сияющего будущего, и т. д. и т. п. Иначе говоря,
сталинизм как идеология сумел завладеть сознанием
миллионов людей, стал их мировоззрением, идейной и
моральной основой их жизни и деятельности.
Грубые деформации социализма, видимые теперь
невооруженным глазом, в те годы не воспринимались как
нечто отрицательное. Наоборот, под звуки победных
маршей и лживых реляций они воспринимались как великие
достижения, вызывая у простых людей чувство
гордости за себя, за свой труд, за успехи своей Родины.
И вполне естественны поэтому возражения части наших
современников против «очернения» прошлого. Беда
только в том, что они продолжают смотреть на историю
через розовые очки сталинизма. Только сбросив их,
убедившись в длившемся десятилетия обмане, они обретут
реальное зрение и смогут стать активными борцами за
обновление нашего общества, за созидание подлинного
социализма.
СТАЛИН В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
Семен Васильевич Липицкий,
доктор исторических наук, профессор,
автор монографий: «Военная деятельность ЦК РКП (б).
1917—1920» (1973),
«Ленинское руководство обороной страны.
1917—1920» (1979).
ИСТОЧНИКИ МИФОВ
Народный комиссар по военным и морским делам
СССР К. Е. Ворошилов в 1929 году, когда И. В.
Сталин торжественно отмечал свое пятидесятилетие,
преподнес юбиляру желанный многозначительный подарок —
статью «Сталин и Красная Армия». Опубликованная
первоначально в специально изданном к юбилею
сборнике, а затем многократно переиздававшаяся, эта статья
послужила официальным истоком пышно расцветшего
мифа об исключительных заслугах Сталина в
организации и осуществлении разгрома белогвардейцев и
интервентов в 1918—1920 годах.
На страницах статьи Сталин предстает перед
читателями как самый надежный, инициативный и
решительный исполнитель ответственнейших военных поручений
Центрального Комитета РКП (б) и В. И. Ленина, как
обладающий гениальной прозорливостью настоящий
стратег гражданской войны, военный вождь, один из
самых выдающихся организаторов побед. «Таков товарищ
Сталин в гражданской войне»1,— говорится в конце
статьи.
Но не только выдающиеся полководческие способности
«военного вождя» прославляла ворошиловская статья.
На исходе «года великого перелома», когда, по сути,
завершив политический переворот, Сталин сосредоточил
в своих руках власть над партией и страной и
провозгласил, что развернутые им «репрессии в области
социалистического строительства являются необходимым
элементом наступления»2. Ворошилов счел уместным
подчеркнуть такие черты сталинского характера, как
умение разгадывать планы врагов народа, агентов бур-
1 Ворошилов К. Е. Сталин и Вооруженные Силы СССР. М., 1950.
С. 30.
2 КПСС в резолюциях... 9-е изд. Т. 5. С. 17.
87
жуазии, позволившее дать почувствовать массам, что
«ими управляет твердая революционная рука, которая
ведет борьбу за интересы рабочих и крестьян,
беспощадно карая всех, кто встречается на пути этой борьбы» К
Основные положения статьи «Сталин и Красная
Армия» были развиты и как бы канонизированы в
«Кратком курсе» истории ВКП(б), в написанной опять-таки
Ворошиловым к 60-летию Сталина статье «Сталин и
строительство Красной Армии» и, наконец, в книге
«Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография».
Чтобы убедить читателей в истинности великих
воинских талантов и заслуг Сталина, издавались
тенденциозно составленные и тщательно отредактированные
сборники документов2, сочинялись (по соответствующему
специальному заказу, а то и по прямой рекомендации
«верхов») такие художественные произведения, как
«Хлеб» А. Толстого, снимались кинофильмы, сочинялись
песни со строками типа «Сталин наша слава боевая»,
«Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин» и т. п.
В названных статьях и книгах прослеживается
процесс возведения Сталина в ранг одного из вождей
Красной Армии. Если в первой юбилейной статье
Ворошилова Сталин выступает в роли ревностного исполнителя
директив ЦК РКП (б) и Ленина, то в статье 1939 года
уже применены формулировки «Вместе с Лениным
Сталин» и «Сталин вместе с Лениным», а затем сделано
такое обобщение: «...они оба... являются величайшими
вождями огромных борющихся людских масс, в том
числе и организованных в стройные войсковые
соединения»3.
Напомним читателям, что вскоре после
победоносного завершения Великой Отечественной войны Сталин
довольно ясно дал понять, что в истории гражданской
войны ему следовало бы предоставить более высокое место
на пьедестале почета, чем место рядом с Лениным. В
написанном 23 февраля 1946 года и опубликованном в
журнале «Большевик» в марте 1947 года ответе на письмо
военного историка полковника Е. А. Разина Сталин ут-
1 Ворошилов К. Е. Сталин и Вооруженные Силы СССР. С. 12.
2 Героическая борьба за Царицын. М., 1938; Документы о
героической обороне Петрограда в 1919 году. Мм 1941; Сталин в
Царицыне. Сталинград, 1939. 2-е изд., доп. М., 1940; Документы по
истории гражданской войны в СССР. Первый этап гражданской
войны. М., 1940. Т. 1, и др.
3 Ворошилов К. Б. Сталин и Вооруженные Силы СССР. С. 36.
88
верждал, что Ленин якобы и до Октябрьской революции,
и после нее, «вплоть до окончания гражданской войны...
не считал себя знатоком военного дела... прямо заявлял
нам, что ему уже поздно изучать военное дело», а посему
в гражданскую войну «Ленин обязывал нас, тогда еще
молодых товарищей из ЦеКа,— досконально изучить
военное дело».
Более того, в этом же ответе Разину новоявленный
генералиссимус объявил неправильной саму постановку
вопроса о том, что Ленин «оставил нам в наследство ряд
руководящих положений по военным вопросам, которые
мы должны принять к руководству» К
Цель данного сталинского документа очевидна:
преувеличить собственные заслуги, принижая роль Ленина
в организации защиты социалистического Отечества и
даже ставя под сомнение его компетентность в военных
вопросах. Поэтому здесь нужно хотя бы кратко
рассмотреть некоторые документы и факты, показывающие, как
обстояло дело в действительности. Начнем с вопроса о
том, изучал ли Ленин военное дело до и после
Октябрьской революции.
Еще в ходе революции 1905—1907 годов Ленин
указывал на громадное значение военных знаний, на
необходимость изучения военных вопросов2. Тогда же он
констатировал как само собой разумеющийся факт:
«Военные вопросы, вплоть до самых детальных, приходится
изучать во время гражданской войны...»3 Н. К. Крупская
вспоминала, что Владимир Ильич проштудировал не
только все военные труды К. Маркса и Ф. Энгельса, но
также «прочел немало книг по военному искусству... Он
занимался этим делом гораздо больше, чем это
знают...»4
Военно-теоретические статьи, в которых Ленин
анализировал опыт первых войн XX века и обобщил уроки
боевой работы большевиков в первой русской
революции («Падение Порт-Артура», «Партизанская
война», «Задачи отрядов революционной армии», «Уроки
московского восстания» и др.)> свидетельствуют о
серьезных военных познаниях Ленина уже в ту пору.
0 том, что за годы, отделявшие первую русскую
революцию от Октябрьской революций, Ленин не утра-
1 Все цитаты из журнала «Большевик». 1947. № 3. С. 6.
2 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 10. С. 140.
3 Там же. Т. 11. С. 180.
4 Крупская Н. /С. Воспоминания о Ленине. М., 1957. С. 92.
89
тил интереса к военной истории и не снизил
интенсивности работы по изучению военного дела, свидетельствуют
и его «Тетради по империализму», и такие блестящие
работы, как «Военная программа пролетарской
революции», «Марксизм и восстание», «Советы постороннего»
и др. А когда на первый план выдвинулась задача
защиты революционных завоеваний, с трибуны VII съезда
РКП (б) прозвучал ленинский призыв «учиться
военному делу настоящим образом...» К
Разрыва между словом и делом Ленин, как известно,
никогда не допускал. Призывая коммунистов и всех
трудящихся Советской республики к военной учебе, он
прекрасно понимал, сколь велика мера его личной
ответственности за правильность решения военно-политических,
военно-экономических и стратегических проблем в
условиях, когда, как сам же признавал, «весь вопрос
российской социалистической революции свелся к вопросу
военному»2. Победить многочисленных и опытных
противников Красной Армии без военной науки невозможно —
таково было убеждение Ленина.
В сложившейся в основном за годы гражданской
войны личной библиотеке Владимира Ильича было свыше
150 книг, в которых освещался опыт первой мировой и
гражданской войн, рассматривались проблемы
стратегии и тактики, использования видов вооруженных сил и
родов войск в операциях и боях, анализировалось
развитие способов комплектования армий,
совершенствования их организационной структуры, методов боевой
подготовки и т. п.
Ленинские пометки на полях этих книг — весомое
доказательство беспочвенности и несуразности
приписываемых Ленину «признаний» в том, что изучать
военное дело после Октябрьской революции ему уже было
поздно.
Что же касается слов Сталина о том, что Ленин
обязывал «молодых товарищей» из ЦК изучать военное
дело, то и тут требуются некоторые пояснения.
Действительно, работников ЦК, да и всех военных работников —
коммунистов, Ленин призывал овладевать военной
наукой, указывая при этом точный адрес «школы» и
учителей: учиться нужно было у тех, кто тогда монопольно
владел этой наукой и к тому же обладал богатым
боевым опытом, то есть у «военспецов» — генералов и офи-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 26.
2 Там же. Т. 37. С. 15.
90
церов ликвидированной царской армии. Однако Сталин
и его единомышленники были принципиальными и
весьма активными противниками такой учебы. Сталин
сообщает: «Ленин обязывал нас...», но ни слова нигде и
никогда не сказал о том, как он выполнял свои
«обязанности» учащегося.
Сквозь строку о ленинском поручении молодым
товарищам из ЦК проглядывает намек на их ведущую роль
в руководстве гражданской войной. Претензии эти ничем
не обоснованы. Военно-политические и стратегические
решения, директивы, распоряжения и указания
Центрального Комитета РКП (б) и В. И. Ленина не
содержат даже намека на это.
А вот прямое, притом весьма авторитетное,
доказательство того, что Ленин не считал возможным доверять
таким товарищам руководство обороной страны, у нас
есть. В 1921 году, когда победоносный для Страны
Советов исход гражданской войны вполне определился,
Владимир Ильич, беседуя с М. В. Фрунзе о путях и
перспективах дальнейшего развития военной науки и
укрепления обороноспособности страны, сказал:
«Пожалуйста, учитесь, выдвигайте молодые силы. Но... наши
военные коммунисты еще недостаточно зрелы для того,
чтобы претендовать на руководство всем военным
делом» 1.
В ответе Сталина Разину одним росчерком пера
перечеркивались имеющиеся в трудах Ленина идеи и
рекомендации о способах ведения войны в защиту
социалистического Отечества, о принципах строительства армии
нового типа, о превращении страны в единый военный
лагерь для отпора агрессорам.
Закономерен вопрос: почему же Сталин широко
огласил свою новую, по сути отрицательную оценку военной
деятельности Ленина? Представляется, что обусловили
такой поворот следующие обстоятельства.
Первые послевоенные месяцы и годы — это,
несомненно, вершина жизненного пути Сталина. Он оказался
авторитетнейшей фигурой на мировой арене, он обладал
абсолютной властью в Советском Союзе — в великой
державе, столь убедительно продемонстрировавшей свою
мощь. Озаренный славой победителя, Сталин твердо
уверовал в свой полководческий гений и не желал больше
ни с кем делить лавры и славу былых побед.
> Фрунзе М. В. Собр. соч. М., 1929. Т. III. С. 150,
91
И если в 20—30-х годах в напряженной борьбу с
Троцким, Каменевым, Зиновьевым, Бухариным и иными
политическими соперниками за власть Сталин ловко
использовал маску верного хранителя и исполнителя
заветов Ленина, то во второй половине 40-х годов
необходимость в такой маскировке отпала. И поскольку режим
личной диктатуры, беззакония, террора, сочетаемый с
обожествлением «вождя народов», разительно
контрастировал с ленинизмом, объективно оценить
деятельность и труды Ленина Сталину было невыгодно.
Отвергая ценность ленинского военно-теоретического наследия,
Сталин не собирался открывать дискуссию по данному
вопросу. Каждое слово «гениального вождя и учителя»
должно было восприниматься как непререкаемая истина
в последней инстанции.
Итак, слово прозвучало, установка была дана. А
дальше безотказно сработал отлаженный аппарат
пропаганды. Сначала назвали ответ Сталина полковнику Разину
выдающимся документом советской и мировой военной
мысли. Затем последовательно и настойчиво внедряли в
сознание людей представление о том, что Сталин был
якобы не только гениальным полководцем, но и крупным
военным теоретиком, основоположником передовой
советской военной науки.
В завершенном виде эта версия была изложена в
книге полковника И. В. Морыганова «Передовой характер
советской военной науки». Выражая безраздельно
господствовавшую тогда точку зрения, автор этой книги
утверждал, что в 1918—1920 годах Сталин «овладел
военной теорией... разрабатывал важнейшие стратегические
планы, непосредственно руководил многими
операциями». И далее: «Сталинские произведения и документы
периода иностранной интервенции и гражданской
войны... представляют собой богатейшую сокровищницу
военно-научной мысли. В них нашли отражение не только
вопросы, касающиеся способов ведения военных
действий, но и закладывались основы советской военной
науки в целом» 1.
Ответ Сталина Разину был не просто последним
(хронологически) актом мифотворчества — он логически
завершил формирование сталинской концепции истории
гражданской войны. Концепция эта попутно с
превозношением заслуг Сталина выражала трактовку таких
1 Морыганод И. В. Передовой характер советской военной
науки. М, 1953. С. 9—10.
92
крупных военно-политических проблем, как расстановка
и соотношение классовых и военных сил, способы и
методы строительства Красной Армии, организация
руководства обороной страны в целом и управления
вооруженной борьбой, кадры высших органов военного
управления и т. д.
Особо следует отметить имеющее также
концептуальный характер утверждение Ворошилова, гласившее,
что в 1918—1920 годах «Сталин являлся, пожалуй,
единственным человеком, которого Центральный Комитет
бросал с одного боевого фронта на другой, выбирая
наиболее опасные, наиболее угрожаемые для революции
места» *.
Данный тезис не случайно повторен и в краткой
биографии Сталина (см. с. 81). Он предопределял ответ на
принципиально важные вопросы истории гражданской
войны, в частности: какой из фронтов Советской
республики на каждом из этапов войны являлся главным и
откуда надвигалась на Советскую республику самая
грозная опасность?
Вот типичный в этом отношении пример: в книге
«Начальный период гражданской войны», изданной Военной
академией имени М. В. Фрунзе в 1941 году, полковой
комиссар А. М. Федоров писал:
«...Царицынский фронт являлся главным фронтом
Советской республики летом и осенью 1918 года, а
донская белоказачья армия составляла главную опасность
для Советской власти на данном этапе гражданской
войны. Именно поэтому Центральный Комитет партии и
В. И. Ленин поручили товарищу Сталину, наряду с
выполнением главнейшей для страны задачи по снабжению
промышленных центров продовольствием, также и
организацию разгрома вооруженных сил донской
контрреволюции»2.
А что говорят по сему поводу документы и факты?
Начнем с того, что Совнарком и Ленин, командируя
Сталина на Северный Кавказ и в Царицын для объединения
продовольственной деятельности на юге России, никаких
поручений ему по организации разгрома донской
контрреволюции не давали3. Посему, спустя месяц после сво-
1 Ворошилов /С Е. Сталин и Вооруженные С$ды СССР. С. 4.
2 Федоров А. М: Начальный период гражданской войны. М.,
1941. С. 181.
3 См.: Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5.
'С. 498, 500; Ленинский сборник XVIII. С. 193—194.
93
его прибытия в Царицын, Сталин начал
«бомбардировать» Ленина требованиями о предоставлении ему
военных полномочий1. Забегая вперед, отметим: просимые
полномочия он получил, однако организовать разгром
вооруженных сил донской контрреволюции так и не
сумел.
Ничего общего с действительностью не имеют и
заимствованные у Ворошилова, но косвенно приписанные ЦК
РКП (б) и Ленину суждения о том, будто летом и осенью
1918 года Царицынский фронт являлся главным
фронтом, а донская белоказачья армия составляла главную
опасность для Советской власти. Фактически же именно
в то время, когда из Царицына начали поступать
требования военных полномочий (вторая половина июля
1918 года), Центральный Комитет РКП (б) и Ленин
настойчиво призывали партийные, государственные и
военные органы «организовать все и вся лучшее и
надежнейшее для посылки отрядов на чехословацкий фронт»2.
ЦК РКП (б) 29 июля 1918 года принял постановление,
в котором с тревогой констатировал, что кое-где даже
красноармейским массам «не всегда ясен смысл чехо-бе-
логвардейского восстания и его грозная опасность».
Далее ЦК подчеркнул: «Вопрос о судьбе революции
решается ныне на Волге и Урале» и потребовал выделить
«лучшие, наиболее стойкие части для отражения
опасности на Востоке»3. 1 августа Ленин точно указал
географические рамки грозящей с Востока главной
опасности: «Сейчас вся судьба революции стоит на одной
карте: быстрая победа над чехословаками на фронте
Казань — Урал — Самара»4. Тем самым Владимир
Ильич дал отрицательный ответ на возникающий иногда
вопрос о том, не имел ли ЦК в виду и царицынский
участок фронта, говоря «На Волге и Урале».
Юбилейные статьи Ворошилова и другие издания
четко определили основные этапы боевого пути Сталина,
пройденного им в 1918—1920 годах. Проследуем и мы по
тому же пути, сопоставляя столь долго культивируемые
легенды с реальными фактами и историческими
документами.
1 ЦПА. Ф. 558. On. 1. Д. 250. Л. 2 и др.
2 См.: Ленин В. И. Военная переписка. 1917—1922 гг. М., 1937.
Док. 98, 100, 101, 102, 104, 105 и др.
3 Из истории гражданской войны в СССР: сборник документов
и материалов. 1918—1922. М., I960. Т. 1. С. 344—345.
4 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 50. С. 133.
94
ЦАРИЦЫНСКИЙ ДЕБЮТ
На исходе мая 1918 года Совет Народных Комиссаров
РСФСР по предложению В. И. Ленина решил срочно
направить народного комиссара по делам национальностей
И. В. Сталина и народного комиссара труда А. Г.
Шляпникова на Северный Кавказ и в Царицын в качестве
общих руководителей продовольственного.дела на юге
России, обладающих чрезвычайными полномочиями К В
начале июня Сталин вместе со своими помощниками и
небольшим вооруженным отрядом разместился в
Царицыне, а Шляпников—в Астрахани. Тем самым они
обеспечили себе возможность развернуть заготовку
продовольствия и, работая в контакте с местными советскими
и военными органами, в какой-то степени
контролировать военно-политическую ситуацию в обширном регионе
Северного Кавказа и нижнего течения Волги. А
обстановка там была крайне сложной.
Не вдаваясь в оперативные подробности,
ограничимся только теми данными, которые имеют
непосредственное отношение к теме статьи.
Социально-классовой базой для формирования
многочисленных вооруженных сил южной контрреволюции
послужили массы зажиточного, казачества и хлынувшие в
южные районы России офицеры и генералы старой
армии. На Дону генерал Краснов, при большой
материальной помощи германских оккупантов, приступил весной
1918 года к формированию белоказачьей Донской армии.
В это же время на Северном Кавказе образовалось ядро
белогвардейской Добровольческой армии.
Командование Донской армии, развернув летом
активные боевые действия, стремилось прежде всего
овладеть коммуникациями, ведущими к центру страны и на
Северный Кавказ, а затем развивать наступление на
север, чтобы подчинить себе не только «территорию Всеве-
лпкого войска донского», но и присоединить к ней («по
стратегическим соображениям» — как докладывал
генерал Краснов германскому императору Вильгельму2)
часть территории соседних губерний, включая города Ца-
р^цын, Камышин, Воронеж и важные узлы
коммуникаций — Поворино и Лиски.
1 См.: Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5.
С. 498, 500.
2 См.: Гражданская война 1918—1921. Стратегический очерк,
М.; Л., 1930. Т. 3. С. 93.
95
Крупный промышленный город и узел
железнодорожных, водных и грунтовых путей сообщения Царицын был
мощным опорным пунктом Советской власти на
юго-востоке европейской части РСФСР. Велико было и его
оперативно-стратегическое значение. Он являлся надежной
социальной и экономической базой для советских войск,
которые должны были охранять жизненно важные для
Советской республики коммуникации и препятствовать
объединению сил южной и восточной контрреволюции.
Размещенная вблизи восточной границы Донской
области, царицынская группировка советских войск
серьезно угрожала правому флангу и тылам Донской армии,
нацеленной на захват Камышина, Поворино и Воронежа.
Весной 1918 года силам контрреволюции на Юге
противостоял довольно пестрый конгломерат местных и
прибывших из других районов страны отрядов, весьма
различных по численности, организационной структуре и
боеспособности.
Органы военного управления тогда только-только
начали создаваться. Декретом Совнаркома от 4 мая был
образован Северо-Кавказский военный округ, военным
руководителем («военруком») которого Советское
правительство назначило бывшего генерала, опытного
военачальника и крупного ученого-востоковеда Е. А. Снеса-
рева. Как известно, органы управления военных округов
предназначены для выполнения
административно-организационных функций, они не управляют войсками,
ведущими боевые действия. Однако, поскольку масштабы и
накал вооруженной борьбы в Донской области и на
Северном Кавказе быстро нарастали, Высший военный
совет 13 июня 1918 года возложил общее руководство
операциями в Северо-Кавказском военном округе на Снеса-
рева, с тем чтобы под его руководством действовали три
помощника по оперативной части на бакинском, черно-
моро-кубанском и поворино-царицынском (с районом
самого Царицына) направлениях. Примечательна
завершающая фраза этой директивы: «Особое значение в
оперативном и административном отношении
приобретает удержание в наших руках путей, связующих
Северный Кавказ с Москвой» {.
Через три дня Высший Военный Совет конкретно
указал направления и участки железных дорог на Юге, ко-
торые необходимо оборонять особенно надежно, а
1 Директивы Главного командования Красной Армии (1917—•
1920). М., 1969. С. 70—71.
96
23 июня направил директиву об удержании железной
дороги Поворино — Царицын — Тихорецкая и обеспечении
безопасности судоходства на Волге. Есть
убедительнейшее подтверждение того, насколько своевременными и
правильными были эти директивы, написанные и
подписанные, кстати сказать, бывшим генералом, военруком
Высшего Военного Совета М. Д. Бонч-Бруевичем. В
середине июля В. И. Ленин, внимательно следивший за
развитием событий на фронтах, отдал распоряжение:
«Необходима усиленная помощь чехословацкому
фронту. На кубанском фронте все усилия направить на
полную и надежную охрану пути от Тихорецкой к Царицыну
и от Царицына на север, а не на продвижение вперед» К
Так складывалась военно-политическая и
стратегическая обстановка на юге страны к тому моменту, когда
там развернулись крупномасштабные динамичные
военные операции. Но для того чтобы полнее уяснить
позицию и роль Сталина в этих событиях, целесообразно
вспомнить, что состоявшийся 4—10 июля V
Всероссийский съезд Советов положил начало качественно новому
этапу создания вооруженных сил Советской республики.
Своим постановлением «О строительстве Красной
Армии» съезд прежде всего твердо установил, что впредь
все военное строительство необходимо вести
планомерно, на основе всех достижений военной науки и опыта
первой мировой войны.
«Период случайных формирований, произвольных
отрядов, кустарного строительства,— говорилось в
постановлении съезда,— должен быть оставлен позади. Все
формирования должны производиться в строгом
соответствии с утвержденными штатами и согласно
разверстке Всероссийского главного штаба»2. Съезд отменил
добровольчество как основной способ комплектования войск
и установил всеобщую обязательную воинскую
повинность. Решительно отменялась и выборность командного
состава, причем постановление обязывало всех
красноармейцев беспрекословно подчиняться требованиям и
приказам командиров, назначенных Советской властью.
Одной из важнейших задач признавалась подготовка
новых, преданных идеям и делу социалистической
революции командных кадров. Вместе с тем съезд подчеркнул,
что для создания «централизованной, хорошо обученной
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 50. С. 117—118.
2 Из истории гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 140.
4 Заказ 1804
97
ir снаряженной армии необходимо широкое
использование опыта и знаний многочисленных военных
специалистов из числа офицеров бывшей армии» К
Сталин отправился в Царицын, обладая
довольно-таки скудным опытом военно-организаторской работы. Во
время- первой русской революции он участвовал в так
называемых «экспроприация'х», то есть в вооруженных
захватах значительных сумм денег, необходимых партии
для издания и распространения революционной
литературы, для приобретения оружия при подготовке
вооруженного восстания и для прочих нужд. Мобилизованного
незадолго до Февральской революции в армию
Сталина призывная комиссия из-за некоторых физических
дефектов признала полностью негодным для военной
службы, что при его обостренном самолюбии не могло не
вызвать самых отрицательных чувств по отношению
к армии да и вообще к «военным» людям.
При подготовке и проведении Октябрьского
вооруженного восстания в Петрограде Сталин, хотя и был
членом Военно-революционного центра, фактически лишь
редактировал центральный орган большевиков — газету
«Рабочий путь» и обеспечивал ее регулярный выход в
свет. В октябрьских событиях он никакого участия не
принимал. В период триумфального шествия Советской
власти и подавления первых очагов вооруженной
контрреволюции Сталин, как нарком по делам
национальностей, неоднократно докладывал на заседаниях
Совнаркома о военно-политической обстановке в тех районах,
где возникала угроза свержения неокрепшей власти
Советов. Иногда Совнарком поручал ему, как и другим
наркомам, согласовывать с военным ведомством меры по
оказанию необходимой военной и материальной помощи
местным органам и контролировать выполнение этих мер.
И все же не столько скудость практического боевого
опыта, сколько ограниченность военных познаний,
недооценка (а то и отрицание) значения военной науки
оказывали определяющее влияние на деятельность Сталина
в годы гражданской войны. Не случайно ни в
апологетических воспоминаниях сталинских соратников, ни в
тщательно отредактированной самим Сталиным его краткой
биографии ни слова не сказано о том, как и когда в
дооктябрьский период изучал «гениальный вождь Красной
Армии» военную науку.
1 Из истории гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 140.
98
Немаловажным фактором Еоенной деятельности
Сталина была его позиция в кадровой политике пйрт#и. На
заседаниях ЦК РКП (б) 31 марта и 7 апреля 1918 года,
посвященных выработке общей политики партии в
условиях, когда «период завоевания власти окончился, идет
основное строительство», Ленин сказал о новом курсе
партии по вопросу о вовлечении в работу знающих,
опытных деловых людей, о необходимости «использования
специалистов в различных областях работы...» К Уже на
этих заседаниях выяснилось, что "полного единодушия по
обсуждаехмому вопросу в ЦК нет. Например, Зиновьев
и некоторые другие члены ЦК выразили большие
сомнения в возможности, да и в необходимости делового
сотрудничества с буржуазными специалистами.
Между тем такое сотрудничество фактически уже
осуществлялось, притом как раз в той области советского
строительства, в какой оно очень многим представлялось
наименее возможным,— в области военной. В связи с
подписанием Брестского мира и жизненной
необходимостью сформировать центральные органы управления
Красной Армией и создать на демаркационной линии
вооруженный заслон против явно угрожавших новых
агрессивных действий германских милитаристов
Советское правительство на заседании 19 марта 1918 года
приняло решение о широком привлечении военных
специалистов старой армии на службу в Красную Армию2.
Тут же Ленин дал установку на создание института
политических комиссаров, призванных строго
контролировать деятельность старых военных специалистов и
возглавлять политико-воспитательную работу в армии.
Против такого поворота в кадровой политике
выступили с протестами и возражениями левые эсеры (их
представители входили тогда в состав Советского
правительства и местных Советов), а также «левые
коммунисты» и ряд большевиков, в том числе Сталин. Вот
характерный факт: 13 мая 1918 года ЦК РКП (б)
обсуждал представленные Лениным «Тезисы о современном
политическом положении», в которых, после оценки
международного и внутреннего положения Советской
республики, были определены следующие основные
задачи: борьба с голодом; усиленная военная подготовка,
изучение военного дела, установление железной дисцип-
1 ЦП А. Ф. 17. Оп. 2. Д. 1. Л. 4, 6 об.
2 ЦПА. Ф. 19. Оп. 1. Д. 78.
99
лины. Ленин, с презрением отбросив «крики и вопли о
повстанческих комитетах и т. п.», призвал дать отпор
«левоэсеровским и анархистским элементам... не давать
им заражать своей истерией кое-какие элементы нашей,
пролетарски-коммунистической партии»1. В протоколе
заседания ЦК решение по данному пункту повестки дня
записано предельно кратко: «За тезисы голосовали все,
кроме Сокольникова и Сталина»2.
А через две недели Сталин был командирован с
чрезвычайными полномочиями в Царицын для заготовки
продовольствия. В его мандате, подписанном Лениным,
указано, что все местные Советы, начальники
железнодорожных организаций и станций, речных и морских
портов, почтово-телеграфных учреждений, а также штабы,
начальники отрядов и комиссары «обязываются
выполнять распоряжения тов. Сталина»3.
Прибыв 6 июня в Царицын, Сталин с присущим ему
административно-силовым натиском ускорил заготовки
и отправку зерна, мяса, рыбы и другого продовольствия
в центральные районы страны. «Можете быть уверены,—
сообщал он Ленину,— что не пощадим никого, ни себя,
ни других, а хлеб все же дадим»4. За первые полтора-
два месяца пребывания на Юге, когда усилия Сталина,
Шляпникова и их помощников были сконцентрированы
на выполнении своей ответственной миссии, они внесли
весомый вклад в опустошенные войной закрома
Советской Республики.
В обстановке, сложившейся летом 1918 года, успешно
осуществлять заготовку продовольствия можно было
только совместными усилиями партийных, советских,
хозяйственных и военных органов. Собственно, для
организации такого взаимодействия и были командированы
на Юг Сталин и Шляпников. Однако в поступившей от
Сталина информации о ходе выполнения порученного
ему задания ничего не говорится о каких-либо попытках
установить контакты с местными органами военного
управления, согласовать с ними предпринимаемые меры по
защите коммуникаций и всемерному усилению
хлебозаготовок. Заранее убежденный в том, что руководители
этих органов и учреждений — бывшие генералы и
офицеры— никакого доверия не заслуживают, Сталин избегал
сотрудничества с ними, не желая разделять ответствен-
' Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 325.
2 ЦПА. Ф. 17. Оп. 2. Д. 1. Л. 10.
3 Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 419—420,
4 Там же. С. 118.
100
ность за выполнение или невыполнение решаемых задач
и, главное, делить с кем бы то ни было власть. В своих
сообщениях и отчетах, посылаемых в столицу, сочетание
слов «военные специалисты» он употреблял только с
ироническими кавычками. Первоначально штаб Северо-
Кавказского военного округа (СКВО) и его военный
руководитель обвинялись только в некомпетентности,
инертности и безделье, но вскоре последовали более
серьезные «изобличения». Дистанцию от презрительной
оценки «сапожники!» до беспощадной резолюции
«расстрелять!» Сталин преодолел довольно быстро — за два
с половиной месяца.
В первых числах июля произошло событие, заметно
повлиявшее на дальнейшее развитие военных действий:
вытесненные германскими оккупантами из Украины и
Донбасса отряды бывших 3-й и 5-й украинских советских
армий (около 15 тысяч бойцов), возглавляемые
Ворошиловым, пробились в район Царицына и существенно
пополнили местную группировку войск. Боевое ядро
ворошиловской группы составляли отряды донецких
шахтеров и металлистов.
Сталин стремился сосредоточить в собственных
руках всю полноту власти и в очередном письме Ленину
(10 июля 1918 года) выдвинул требования: предоставить
ему военные полномочия и «вдолбить в голову» наркому
по военным делам, председателю Высшего военного
совета 1 Л. Д. Троцкому, что «без ведома местных людей
назначений делать не следует». Завершается письмо
типично «сталинским» заявлением: «отсутствие бумажки
от Троцкого меня не остановит... я буду сам, без
формальностей свергать тех командиров и комиссаров,
которые губят дело»2.
На следующий день Сталин телеграфировал Ленину,
якобы штаб СКВО «оказался совершенно не
приспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией»,
работники штаба «абсолютно равнодушны к оперативным
действиям», а военные комиссары «не смогли восполнить
пробел...». И снова добавляет: «Я буду принимать ряд
мер... вплоть до смещения губящих дело чинов и
командиров» 3.
1 Высший Военный Совет был учрежден Советским
правительством сразу после заключения Брестского мира как центральный
орган военного управления.
2 Сталин И. В Соч. Т. 4. С. 120—121.
3 Ворошилов К В. Сталин и Вооруженные Силы СССР. С. 7.
101
Первым объектом решимости Сталина «смещать
чинов» стал, естественно, самый крупный из них — военрук
штаба СКВО А. Е. Снесарев. Атака на негр велась
настойчиво и энергично. 16 июля Сталин послал Ленину
большую телеграмму, в которой утверждал (правда, с
оговоркой «по-моему»), что военрук Снесарев «очень
умело саботирует дело очищения линии Котельниково —
Тихорецкая» и вообще «довольно деликатно старается
расстроить дело»...1
Еще через день была послана телеграмма Троцкому,
извещавшая, что в Царицыне состоялось совещание, в
котором участвовали Сталин, Зедин (военком штаба
СКВО), Минин (председатель Царицынского Совета
депутатов), Ворошилов, Каменский и др. Совещание
решило «предложить Вам удалить Снесарева» и признало
необходимым «создать окружной военный совет с
оперативными функциями»2. В состав создаваемого нового
Военного совета участники совещания предложили
ввести Сталина, Зедина, специалиста Тритовского, Минина
и Ворошилова.
Центральные органы власти вынуждены были
уступить бурному натиску царицынцев. Высший военный
совет 24 июля постановил:
— Военному совету СКВО «обратиться к
непосредственному исполнению его прямых обязанностей» (то
есть к решению организационных, административных и
хозяйственных задач);
— образовать Военный совет Северного Кавказа,
«обнимающий в оперативном отношении районы
Донской, Черноморо-Кубанский и Бакинский»;
— в состав Военсовета Северного Кавказа должны
войти Сталин и Минин, по представлению которых
будет назначен военный руководитель3.
В Царицыне на пост военного руководителя
выдвинули, конечно, Ворошилова.
Таким образом, на исходе июля Сталин получил
столь желанные военные полномочия. Ему были
непосредственно подчинены все войска Царицынского
участка фронта, органы государственного и экономического
управления города Царицына и Царицынского района,
а косвенно (через штабы и военкомов создаваемых в
1 Федоров А. М. Начальный период гражданской войны. С. 183.
2 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 258.
3 См.: Директивы Главного командования Красной Армии.
С. 74-75.
102
Черноморо-Кубанском и Бакинском районах Военных
советов) и силы всего южного региона.
Способствовала ли такая централизация власти
выполнению основной — продовольственной задачи? Вовсе
нет! Скорее наоборот, поскольку, как сказано в краткой
биографии Сталина, он «целиком занялся обороной
Царицына».
Тем временем красновцы перехватили коммуникации,
ведущие к Царицыну с юга и из Царицына на север, к
центру страны. Большое информационно-отчетное
письмо, отправленное Сталиным 4 августа Ленину, Троцкому
и наркому продовольствия Цюрупе, начиналось
минорной фразой: «Положение на юге не из легких». И даль-1
ше преобладает мрачная тональность: «Положение с
продовольствием после перерыва связи с Северным
Кавказом стало безнадежным». Правда, Сталин выражает
надежду, что удастся в ближайшее время добыть и
отправить в Москву несколько десятков тысяч пудов зерна.
Завершается письмо признанием, что до восстановления
связи с Северным Кавказом рассчитывать на Царицын
в продовольственном отношении не приходится; лучше,
мол, возлагать надежды на Саратовскую и Самарскую
губернии, где хлеба много.
В перечне причин, обусловивших такое неприглядное
положение, на первое место в письме поставлены
инертность бывшего военрука и «отчасти заговоры
привлеченных военруком лиц в разные отделы Военного округа».
Кратко отмечены и положительные стороны обстановки:
началась ликвидация отрядной неразберихи на фронте
и «своевременное удаление так называемых
специалистов» 1.
Итак, к началу августа 1918 года Сталин завершил
битву за хлеб и подготовил себе достаточно прочные
исходные позиции для последующего, в основном
военного этапа своей деятельности на Юге. Он добился
полноты не только военно-административной, но и
командной власти, очистил органы государственного и военного
управления от мешавших ему людей, укрепил по
собственному разумению тылы и, наконец, обрел в лице
Ворошилова надежного и во всем послушного помощника.
Никто теперь не мешал Сталину лроявить на деле
свои военно-организаторские и полководческие способ-
1 Центральный государственный архив Советской Армии
(далее: ЦГАСА), Ф. 1. Оп. 1. Д. 240. Л. 9-13.
103
ности. Обстановка позволяла сделать это и даже
требовала таких конкретных дел, поскольку Донская армия
атамана Краснова, к тому времени значительно
выросшая и окрепшая, как раз в последних числах июля
перешла к решительным широкомасштабным действиям.
Красновцы, стремясь реализовать свой
политико-стратегический замысел, главный удар наносили в северном
направлении, чтобы прежде всего захватить Камышин
и Поворино. Естественно, что на этом направлении, то
есть севернее и северо-западнее Царицына, была
сосредоточена ударная группировка Донской армии.
Правильно оценив намерения и группировку сил
противника, военрук Снесарев (еще до смещения) решил
наиболее надежно укрепить северные и северо-западные
подступы к Царицыну — сосредоточить там необходимое
количество сил и средств, построить линию полевых
оборонительных сооружений (окопы, проволочные
заграждения) и т.. п. Такое решение соответствовало
директивному указанию Ленина: все усилия направить не на
продвижение вперед, а на полную и надежную охрану
коммуникаций, ведущих от Царицына на юг и на север.
Первые самостоятельные решения оперативного
характера Сталин и Ворошилов принимали не столько на
основе объективной оценки обстановки, сколько исходя
из субъективного противостояния любым решениям и
действиям «военспецов». В начале августа Сталин
докладывал, что он и его новые помощники, отстранив Сне-
сарева от решения оперативных вопросов, сразу же
«отменили старые, я бы сказал, преступные приказы» и
решили повести «наступление на Калач и на юг, в сторону
Тихорецкой» 1. Основные силы царицынской группировки
были наспех сосредоточены на западном и южном
участках фронта, однако группировка Донской армии 30
июля сама перешла в решительное наступление и уже 2
августа прорвалась севернее Царицына к Волге, отрезав
Камышинскую группу советских войск от царицынской.
«Противник правильно учел, что Поворинское и Камы-
шинское направления наименее обеспечены красными
войсками»2,— констатирует А. М. Федоров.
«Ввиду этого,— докладывал Сталин в письме от 4
августа,— и решили мы приостановить наступательные
действия в сторону Тихорецкой, приняв оборонительное
положение». Фактически же приостановка наступления
» Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 122.
2 Федоров А. М. Начальный период гражданской войны. С. 187,
104
вскоре обернулась отступлением и на западном, и на
южном участках. К середине августа активно
действовавшие белоказаки с севера, запада и юга вышли на
ближние подступы к Царицыну.
Осознал ли Сталин несостоятельность своих
оперативных решений, усомнился ли он в правильности
жестоко проводимого им курса на изгнание и даже
«ликвидацию» старых военных специалистов? Отнюдь нет! Из
объявленного на осадном положении Царицына 16
августа была отправлена заместителю народного
комиссара по военным делам Н. И. Подвойскому телеграмма,
содержавшая такие откровения: «Благодаря, между
прочим, ареста военных специалистов, произведенного
нами, положение на фронте изменилось к лучшему.
Ворошилов» 1. Надо обладать огромной самоуверенностью
и неодолимым упрямством, чтобы, провалив попытку
наступления и попав в окружение, заявлять — «положение
улучшилось». Лишь чрезвычайным напряжением сил и
ценой больших потерь удалось защитникам Царицына
отстоять город, а затем разорвать вражеское
полукольцо и в первой декаде сентября оттеснить красновцев на
правый берег Дона. В это время началась новая глава
«военной деятельности» Сталина.
Специальным постановлением 2 сентября 1918 года
ВЦИК провозгласил Советскую республику единым
военным лагерем и учредил новый высший орган военного
управления — Революционный Военный Совет
Республики (РВСР), которому были переданы все функции и
права упраздненного Высшего Военного Совета. Тем же
постановлением была учреждена должность
главнокомандующего всеми вооруженными силами. Соответственно
общему плану строительства регулярной Красной Армии
Реввоенсовет Республики 11 сентября принял решение о
формировании Северного, Восточного и Южного
фронтов. В состав Реввоенсовета Южного фронта должны
были войти: И. В. Сталин (председатель), П. П. Сытин
(военный специалист, командующий фронтом), К. Е.
Ворошилов (помощник командующего) и С. К. Минин.
Реввоенсовет и штаб Южного фронта, согласно приказу
РВСР, должны были разместиться в городе Козлове,
откуда удобно было управлять всеми армиями фронта и
поддерживать надежную непрерывную связь с Главным
Командованием Красной Армии и Москвой.
1 ЦП А. Ф. 558. Оп. 1. Д. 336.
105
В конце сентября Сытин, сопровождаемый членом
Реввоенсовета Республики К. А. Мехоношиным, прибыл
в Царицын. Однако на созванном совещании остальные
члены РВС Южного фронта отказались признать
предоставленные Сытину Советским правительством
полномочия на командование войсками Южного фронта и
отклонили требование о переезде в Козлов. Разногласия
внутри Реввоенсовета Южного фронта оказались
настолько острыми, что Сытин и Мехоношин сразу же
уехали из Царицына, а остальные члены РВС 1 октября
отправили в Москву ходатайство об отстранении Сытина
от должности и «о назначении командующим Южным
фронтом товарища Ворошилова» 1.
Отказ Сталина и Ворошилова выполнять
директивные указания вышестоящих органов, недопустимая
задержка в формировании РВС Южногр фронта
встревожили ЦК партии. 2 октября вопрос о царицынском
конфликте рассматривался первоначально на бюро, а затем
на пленарном заседании ЦК, где было решено: «Вызвать
тов. Сталина к прямому проводу и указать ему, что
подчинение Реввоенсовету абсолютно необходимо. В случае
несогласия Сталин может приехать в Москву и
апеллировать в ЦК, который может вынести окончательное
решение»2.
На следующий день главком И. И. Вацетис, член РВС
К. X. Данишевский и и. о. начальника штаба С. И. Ара-
лов подтвердили, что членам РВС Южного фронта
«неоднократно предлагалось выехать из Царицына в Козлов
для работы с Сытиным, но Реввоенсовет этого не
исполнил»3. Поэтому РВС Республики снова потребовал,
чтобы члены РВС Южного фронта немедленно выехали в
Козлов и приступили к исполнению своих обязанностей
«на основании невмешательства в оперативные дела»4.
Невзирая на требования ЦК, Сталин, Минин и
Ворошилов продолжали упорствовать. Они телеграфировали
Ленину, Свердлову, Центральному Комитету,
Реввоенсовету Республики и главкому, что и этот приказ, якобы
грозящий «развалом всему фронту и гибелью всему делу
на Юге, не может быть выполнен»5. Кроме того, Сталин
1 Документы по истории гражданской вийиы в СССР. Т. 1,
2 ЦПА. Ф. 17. On. 2. Д. 1. Л. 1 об.
3 Директивы Главного командования... С. 83.
4 См.. ЦГАСА. Ф. I. Он. 1. Д. 359. Л. 107,
6 Там же. Л. 109.
106
и Ворошилов обратились особо к Ленину с большой
телеграммой, в которой без всяких мотивировок
характеризовали Сытина как человека «не только не нужного на
фронте, но и не заслуживающего доверия и потому
вредного». Телеграмма завершилась обращенным в ЦК
партии требованием «пересмотреть вопрос о военных
специалистах из лагеря беспартийных
контрреволюционеров» и высокомерным заявлением, что на заседание ЦК
«в случае особой необходимости мы вышлем своего
представителя» 1. Стремясь положить конец недопустимо
затянувшемуся конфликту, в Москве решили изменить
состав РВС Южного фронта, оставив командующим
войсками фронта Сытина. Сталин был вызван из Царицына.
6 октября он выехал в Москву.
В Царицыне противодействие мероприятиям
центральных органов продолжалось. 7 октября там было
созвано собрание коммунистов, занимающих руководящие
посты в местных военных, партийных и советских
органах и учреждениях. Собрание, обсудив вопрос о
политике центра, приняло соответствующую резолюцию и
решило направить ее в ЦК РКП (б) и во В ЦИК. Ее
содержание и тон весьма выразительно воплотили настроения
зарождавшейся «военной оппозиции». В резолюции
говорилось: «Обсудив вопрос о политике центра,
допустившего в ряды Красной Армии в качестве ответственных
руководителей с правом единоличного решения вопросов
оперативного характера лиц явно из враждебного
лагеря, собрание нашло, что этим наносится сильный ущерб
успехам революции. Не допуская возможности укрытия
в своей среде злостнейших контрреволюционеров,
задавшихся целью изнутри взорвать революцию, и
объясняя такую политику центра недостаточной
осведомленностью, собрание горячо протестует против насаждения
в наших организациях «беспартийных» генералов в
качестве руководителей по борьбе с контрреволюцией...
Ввиду серьезности положения собрание предлагает
ЦК партии пересмотреть вопрос допущения в наши ряды
генералов и созвать съезд для пересмотра и оценки
политики центра...»2
Ошибочные взгляды и самовольные действия
царицынских руководителей в обстановке нарастания на Юге
размаха вооруженной борьбы могли вызвать далеко
1 Документы по истории гражданской войны в СССР. Т. 1.
С. 390.
2 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 477. Л. 13-17.
107
идущие нежелательные последствия. Понадобились
дальнейшие энергичные действия ЦК партии для полной
ликвидации конфликта. Свердлов вынужден был срочно
выехать в Козлов, чтобы на месте обеспечить, наконец,
нормальные условия для работы командования Южного
фронта. Действительно, Я.М.Свердлов быстро
разобрался в сложившейся ситуации и положил конец
«двоевластию» на Южном фронте. Новый Реввоенсовет фронта, в
состав которого вошли П. П. Сытин, К. А. Мехоношин
и В. В. Легран, разместился в Козлове и приступил
к работе. К. Е. Ворошилов был назначен командующим
формируемой из царицынской группировки войск 10-й
армией. Так, без видимых успехов, без бурных
аплодисментов завершился дебют Сталина на исторической арене в
роли полководца.
Тем не менее именно царицынский отрезок его
жизненного пути послужил основой всех мифов о
«выдающемся военном вожде» и «гениальном полководце». Но
есть только один объективный критерий таланта
полководца— количество и масштаб одержанных им побед.
И тут сразу возникают вопросы: состоялся ли в
действительности летом и осенью 1918 года полководец Сталин?
Какие одержал он военные победы? Соизмеримы ли они
с высоким званием «полководец»? Ответ на эти вопросы
в опубликованных работах самого Сталина (см. 4-й том
его Сочинений), в его краткой биографии, в юбилейных
статьях Ворошилова, в апологетических книгах и
статьях 30—-40-х годов и сводится по сути к двум строчкам
популярной в те культовые времена песни:
Не отдал он красный Царицын
Врагам пролетарской страны.
Бесспорно, что успешная оборона Царицына—это
немаловажный положительный фактор и один из ярких
эпизодов борьбы против белогвардейцев. Однако история
войн доказала, что даже самая успешная оборона
создает только предпосылки, благоприятные условия для
победы. Одной обороной достигнуть победы, разгромить
противника невозможно. Победа, тем более в
справедливой революционной войне, добывается только
решительным наступлением. Едва ли можно усомниться в том, что
Сталин обладал в достатке твердой волей, желанием и
решимостью по-суворовски «действовать не иначе, как
наступательно». Что же помешало реализовать эти стрем*
ления на деле?
108
Сталин и Ворошилов в своих отчетах; письмах и
заявках-требованиях, посылаемых в ЦК, Ленину и
центральным органам военного управления, неоднократно
утвег..кдали, что главными причинами, срывающими
выполнение их наступательных замыслов и планов, были:
— неправильная политика ЦК партии и
руководителей военного ведомства (в частности, Троцкого), давшая
старым военным специалистам право занимать
командные посты;
— недостаточное количество сил и средств;
— плохая организация снабжения войск
вооружением, боеприпасами, боевым снаряжением и т. п.,
игнорирование и халатное выполнение поступавших из
Царицына заявок и требований.
Беспристрастные статистические данные и
переполненные эмоциями свидетельства многих участников
царицынской драмы позволяют вскрыть полную
несостоятельность этих утверждений. Проблему «засилья»
военспецов решили без особых затруднений, притом самыми
радикальными способами — арестами, с последующим
расстрелом или же отправкой на «баржу смерти».
Этапы этой борьбы обозначены довольно четко: в августе
1918 года Сталин доложил об улучшении положения на
фронте благодаря аресту военных специалистов. В
декабре того же года управляющий делами Реввоенсовета
10-й армии Каменский похвалялся со страниц «Правды»
тем, что в их армии не было ни одного генштабиста. А в
марте 1919 года на VIII съезде партии член
реввоенсоветов Южного фронта и 10-й армии Минин заявил:
«Царицын прославился именно тем, что у него не было
специалистов» 1. Не было военспецов, значит, и оснований
жаловаться на их козни и вредительство тоже не было.
Но Сталин всегда умел находить «козлов отпущения»,
чтобы, как написал о нем поэт А. Твардовский,
...Любой своих просчетов ворох
Переложить на чей-то счет.
Еще один пример такого «умения»: 4 октября 1918 года
главком направил председателю РВСР Троцкому
(копия — Сталину) завизированную членом Реввоенсовета
Республики Данишевским телеграмму следующего
содержания: «Боевой приказ Сталина № 118 надо
приостановить исполнение. Командующему Южным фронтом
1 Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 153.
109
Сытину мною даны все указания. Действия Сталина
разрушают все мои планы...» {
И именно в тот же день Сталин, Минин и Ворошилов
направили Президиуму ВЦИК и Совнаркому лишенное
оснований ходатайство: 1. О привлечении к
ответственности главкома Вацетиса, члена РВС Данишевского и
начштаба Аралова за якобы допущенное ими «в виде
нешифрованной телеграммы» разглашение военной
тайны2. 2. «Об ограждении фронта от возможных
намеренных и ненамеренных пособников противника...»
Безосновательными были и ссылки Сталина на
неблагоприятное соотношение сил и средств на царицынском
участке. Ведь подсчет соотношения сил велся
своеобразно: у противника учитывались все его силы,
действовавшие на всех направлениях и участках, а
противопоставлялись им только советские войска, действовавшие на
царицынском участке фронта. При всей
«приблизительности» статистических данных того времени можно с
уверенностью утверждать, что на всех этапах
непосредственной борьбы за Царицын советские войска обладали
общим численным превосходством над противником,
хотя существенно уступали ему по количеству кавалерии,
а следовательно, и в возможностях осуществлять
быстрые перегруппировки, применять гибкий маневр и т. п.
Приведем дошедшие до нас данные о соотношении
живой силы (количество активных бойцов — «штыков и
сабель» по терминологии того времени): к исходу июля
1918 года, то есть в момент, когда завязались бои
непосредственно за Царицын, в Донской армии
насчитывалось около 54 тысяч штыков и сабель, которым
противостояли свыше 41 тысячи штыков и сабель советских
войск3. Такого количества войск было вполне
достаточно, конечно, при условии умелого их использования, для
успешной обороны. Однако как раз четкой воинской
организованности и военных знаний не хватало
защитникам Царицына и их руководителям.
1 ЦГАСА. Ф. 33987. On. 2. Л. 92.
2 Вскоре Председатель ВЦИК Свердлов сообщил царицынцам:
«Главком объяснил, что нарушения военной тайны не было, и ВЦИК
признал его объяснения удовлетворительными».
3 См.: Гражданская война в СССР. М., 1980. Т. 1. С. 227. В
книге А. М. Федорова «Начальный период гражданской войны»
приведены (без ссылки на источник) несколько иные данные: у
белоказаков — 57 тысяч, у защитников Царицына — свыше 48 тысяч
штыков и сабель.
ПО
Несмотря на большие потери, понесенные созетскими
войсками летом и осенью 1918 года в боях за Царицын,
их общая численность за счет различного рода
пополнений значительно возросла. Так, по данным Главного
Командования Красной Армии и РВС ЙЭжного фронта к
1 декабря 1918 года в 10-й армии насчитывалось свыше
78 тысяч человек, в том числе 60 тысяч штыков и
сабель К Что же касается оружия и боевой техники
(артиллерия, пулеметы, броневики, бронепоезда и т. д.), то
10-я армия получила их тогда в несколько раз больше,
чем все остальные армии Южного фронта, вместе взятые:
Сталин умел требовать и получать необходимое ему
вооружение, военное снаряжение и т. п. Свои заявки,
нередко составленные весьма категорично, он адресовал, как
правило, непосредственно Ленину, который и ускорял
всемерно доставку в Царицын всего требуемого.
Необычной по стилю и содержанию была
приложенная 7 августа 1918 года к очередной заявке Военного
совета СКВО записка Сталина: «Горячий привет
любимому старшему товарищу Ленину! Очень прошу в срочном
порядке удовлетворить наше требование о снабжении.
Убедите Троцкого помочь нам в этом деле, и мы победим
казаков»2.
Такие лирические строчки встречаются в военной
переписке Сталина крайне редко.
В своих зачастую непомерных заявках и требованиях
царицынцы применяли и своеобразную систему
приписок. Ее вскрыл и разоблачил направленный в состав
Реввоенсовета 10-й армии Центральным Комитетом пар<
тии А. И. Окулов. Он в конце декабря 1918 года прислал
обстоятельный доклад, содержавший объективные
данные о силах и средствах, организационной структуре,
командных и партийно-политических кадрах, политико-
моральном состоянии, боеспособности,
материально-техническом и медицинском обеспечении 10-й армии. В
докладе, в частности, указывалось, что при фактической
численности личного состава, выросшей до 78 тысяч
человек, в ведомостях хозяйственного управления на
довольствии числилось... свыше 150 тысяч человек. Вот
какие заявки приходилось выполнять центральным орга-
1 ЦГАСА. Ф. 5. Оп. 1. Д. 188. Л. 8 (10-я армия сформирована
в октябре 1918 года из войск царицынского и камышинского
участком фронта).
2 ЦП А. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3.
111
нам снабжения Красной Армии в голодную и холодную
зиму 1918 года!
Анализ комплекса исторических документов и
материалов, освещающих царицынский этап военной
деятельности Сталина, позволяет выявить еще одну
специфическую черту его личного характера и стиля работы. Когда
возникал вопрос о способах борьбы с «внутренними»
врагами, то есть с людьми, проникшими со злым
умыслом в ряды борцов за власть Советов, Сталин без
всяких оговорок, не выдвигая никаких предварительных
условий, неизменно выражает непоколебимую твердость и
решимость действовать беспощадно, разгромить и
физически уничтожить этих врагов. Он заявляет: «У
нас рука не дрогнет», он сообщает о развертывании
«открытого, массового террора против буржуазии и ее
агентов»...
Однако, когда дело доходило до ведения
вооруженной борьбы против белогвардейцев и интервентов, его
решимость и твердость как бы отходили на второй план,
освобождая место колебаниям, сомнениям и
неуверенности в собственных силах. Вот некоторые цитаты из
целого ряда документов, отобразивших нерешительность
(одно из проявлений недостаточной компетентности.—
С. Л.) руководителей царицынского участка фронта,
постоянную «оглядку назад»:
— Из телеграммы, отправленной 27 сентября
Реввоенсовету Республики: «...если в самом срочном порядке
не удовлетворите требований (речь шла об очередной
заявке на поставку оружия.— С. Л.)—мы вынуждены
будем прекратить военные действия и отойти на левый
берег Волги» 1.
— Из телеграммы Троцкому и Сытину (6 октября):
«Ввиду неполучения обещанного Южный и Царицынский
фронты отступают»2.
— Телеграмма главкому и саратовскому губвоенко-
му (15 октября) с требованием срочно выслать как
можно больше пароходов и барж с усиленной охраной, так
как «Царицын эвакуируется»3.
9 декабря главком специальной телеграммой с
полным основанием обратил внимание недавно назначенного
нового (сменившего Сытина) командующего войсками
1 ЦГАСА. Ф. 33987. On. 2. Д. 19. 17,
2 ЦПА. Ф. 553. Оп. 1. Д. 477. Л. 6.
3 Там же. Д. 437.
112
Южного фронта Славеиа на то, что «командарм 10-й
Ворошилов... предлагает план отхода, показывает не только
пессимистическое и даже паническое настроение, но и
полное непонимание последствий этого отхода» К
И это происходило в декабре, когда, как отметил
А. И. Окулов в упомянутом выше письменном докладе,
10-я армия имела более чем достаточно сил и средств
для решительных наступательных действий.
Приведенные здесь факты и документы призваны
послужить тому, чтобы развеять мифы о блестящих
победах и великих полководческих талантах Сталина, заодно
и Ворошилова, проявленных ими в борьбе за Царицын.
Однако ошибочной следует считать попытку объявить
мифом героическую оборону Царицына. Превратили
Царицын в мощную крепость героическим трудом,
защитили его своей стойкостью прежде всего трудящиеся
города. 35 тысяч рабочих трудились в 1918 году на
царицынских заводах, фабриках и в мастерских. По
неполным данным, около 30 тысяч из них были мобилизованы
и сразу же направлены на самые трудные участки
фронта. А ведь были еще и специальные мобилизации
коммунистов и комсомольцев! Не щадя себя, сражались за
Царицын бывшие рабочие донбасских шахт и
металлургических заводов, бойцы Коммунистической и Морозов-
ской дивизий и ряда других полков и отрядов.
Героизма было много, но и потери были непомерно
велики. За амбиции, некомпетентность и просчеты
руководителей защитникам Царицына пришлось
расплачиваться кровью и жизнями. Именно такой вывод
сделал В. И. Ленин, оценивая военно-политические уроки
царицынской обороны. На закрытом пленарном
заседании VIII съезда РКП (б) он сказал: «Тов. Ворошилов
говорит: у нас не было никаких военных специалистов и у
нас 60 000 потерь. Это ужасно... Вы говорите: мы
героически защищали Царицын... В смысле героизма это
громаднейший факт, но в смысле партийной линии, в смысле
сознания задач, которые нами поставлены, ясно, что по
60 000 мы отдавать не можем и что, может быть, нам не
пришлось бы отдавать эти 60 000, если бы там были
специалисты, если бы была регулярная армия...»2
1 ЦГАСА. Ф. 5. Д 166. Л. 48.
2 Ленинский сборник XXXVII. С. 138, 139.
113
КОМАНДИРОВКА В РАЙОН ПЕРМИ
Осенью 1918 года, когда еще продолжалась первая
мировая война и империалисты Антанты не могли
напасть на Советскую республику с юга, через Черное
море, они считали северное направление одним из самых
удобных и перспективных для успеха такого нападения.
Ведь на берегах Северного моря интервенты к тому
времени уже создали довольно обширный плацдарм. В
октябре 1918 года американский посол в России Д.
Френсис рекомендовал правительству США осуществить
«немедленное занятие союзниками Петрограда и Москвы
путем посылки, без всяких оттяжек, достаточного
количества войск в Мурманск и Архангельск» !. Такие же
предложения высказывали и некоторые английские
генералы.
Командование Антанты, не имея тогда возможности
послать на север России требуемое для похода на
Москву количество войск, решило усилить северную
группировку интервентов чехословацкими и белогвардейскими
дивизиями, которые действовали в Сибири и на
Северном Урале. Был разработан план, по которому силы
восточной контрреволюции должны были наносить
главный удар в направлении Пермь —Вятка — Котлас, там
соединиться с наступающими им навстречу из района
Архангельска войсками Антанты и совместно с ними
двинуться на Москву и Петроград.
Белогвардейское командование, соответственно
плану, сосредоточило на пермском направлении сильную,
хорошо оснащенную группировку войск, которая в конце
ноября перешла в наступление. Противник (около 50
тысяч человек) нанес главный удар по 3-й армии
(командарм М. М. Лашевич), войска которой (35 тысяч), рас*
тянувшись тонкой ниткой, действовали в огромной
полосе— свыше 400 километров.
Расчет белогвардейцев на быстрый успех не
оправдался. Советские войска оказывали превосходящим
силам противника упорное сопротивление. В напряженных
боях обе стороны несли большие потери, восполнять
которые командованию 3-й армии было нечем, так как
резервов не было. В ноябре и декабре 3-я армия потеряла
больше 50 процентов состава. Кроме того, в ходе боев
выявилось, что некоторые подразделения, недавно
вошедшие в состав армии, комплектовались наспех, их бо*
* Из истории гражданской войны в СССР. Т. 1, С, 63—54.
114
еспособность оказалась низкой. Были также случаи
перехода на сторону противника «военспецов», за
действиями котдрых своевременно не установили должного
контроля. Недостаточно твердым и квалифицированным
было и управление войсками 3-й армии. Вследствие
указанных недостатков противнику удалось 25 декабря
1918 года овладеть Пермью.
Уральский областной комитет РКП (б) сразу же
после захвата Перми белогвардейцами направил
Центральному Комитету партии доклад о причинах и
обстоятельствах поражения 3-й армии и падения Перми.
Работники обкома самокритично оценили свою деятельность, а
точнее говоря — бездеятельность. Они писали: «Зная о
всех изложенных обстоятельствах... областной комитет
не решился, ломая формальные преграды, принять ряд
экстренных мер по организации обороны Перми».
Доклад завершался просьбой прислать партийно-следствен-
цую комиссию для учета горького опыта пережитых
поражений 1.
Ознакомившись с этим докладом, Ленин срочно
телеграфировал председателю Реввоенсовета Республики
Троцкому: «Есть ряд партийных сообщений из-под
Перми о катастрофическом состоянии армии и о
пьянстве... Просят Вас приехать туда. Я думаю послать
Сталина»2.
Центральный Комитет решил командировать в 3-ю
армию комиссию ЦК и Совета Обороны, состоящую из
Дзержинского и Сталина, обязав их не ограничиваться
выяснением причин поражения 3-й армии, а сделать все
возможное для восстановления ее боеспособности,
создания прочной обороны, исключающей возможность
дальнейшего продвижения противника, а также вскрыть и
устранить ошибки и недоработки местных партийных
органов и организаций. Пермская командировка Сталина
коренным образом отличалась от царицынской: комиссия
состояла из двух совершенно равноправных и в равной
мере авторитетных работников большевистской партии.
Комиссия получила от ЦК конкретную задачу и
полномочия на проведение важной работы по выявлению и
устранению слабых мест, недостатков и просчетов в
деятельности командования и партийно-политических органов
3-й армии и Восточного фронта, а также местных партий-
1 Из истории гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 396.
2 ЦГАСА. Ф. 33988. Оп. 2. Д. 44. Л. 4.
115
пых органов. Никаких военно-командных полномочий
комиссия не имела.
Члены комиссии выполняли свою ответственную
миссию с присущей им энергией и твердостью. При этом они
систематически докладывали Ленину о проделанной
работе, получали от него необходимые указания, советы и
информацию. Вот характерная фраза из ленинской
телеграммы: «Очень прошу вас обоих лично руководить
исполнением намеченных мер, ибо иначе нет гарантии
успеха» 1. И действительно, члены комиссии успешно
справились с порученным им заданием. 27 января 1919 года
Дзержинский и Сталин выехали из Вятки в Москву,
накануне доложив Ленину: «Дела на фронте определенно
поправляются... Наша миссия окончена»2.
Учитывая выводы комиссии, ЦК РКП (б) 4 февраля
1919 года решил отозвать Лашевича из 3-й армии. На
следующий день ЦК заслушал доклад Сталина и
Дзержинского и принял соответствующее постановление
Примечателен его последний пункт:
«Всех арестованных комиссией Сталина и
Дзержинского в 3-й армии передать в распоряжение
соответствующих учреждений в порядке общей подсудности
арестованных лиц»3. По-видимому, твердость руки и
характера Сталина и Дзержинского «сработали» и в
данном случае в полной мере.
В советской историко-партийной и
военно-исторической литературе деятельность комиссии Сталина —
Дзержинского и вообще весь комплекс событий, связанных с
так называемой «Пермской катастрофой», освещался
неоднократно, достаточно подробно, однако далеко не
всегда объективно. Например, в работах, опубликованных в
период культа, тенденциозно искажались ход и итоги
операций Восточного фронта, проведенных осенью и
зимой 1918 года: успешное наступление главных сил
фронта (1, 4 и 5-я армии) упоминалось как бы мимоходом,
скороговоркой, а отступление 3-й армии и падение
Перми изображались как огромная «катастрофа»,
грозившая чуть ли не гибелью Советской республики. Расчет
был прост: представить Сталина в роли спасителя и
великого военного деятеля.
При этом замалчивались и всячески принижались
подвиги воинов 3-й армии, которые, неся огромные поте-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 50. С. 243.
2 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 539. Л. 1.
3 ЦПА. Ф. 17. Оп. 2. Д. 9. Л. 1 об.
116
ри, все же сумели остановить наступление колчаковцев
и воспрепятствовать их соединению с силами северной
контрреволюции.
Выводы комиссии (подчеркиваю — комиссии) о
причинах падения Перми и мерах по ликвидации его
последствий изображались как выдающийся вклад
Сталина в военную теорию и советскую военную науку. Дело
дошло до того, что в книге А. М. Федорова сказано,
будто в основу решений VIII съезда РКП (б) по военному
вопросу «были положены выводы товарища Сталина о
причинах падения Перми» ".
В СРАЖЕНИЯХ ПРОТИВ «ТРЕХ ПОХОДОВ АНТАНТЫ»
Весной 1920 года были опубликованы статьи И. В.
Сталина «К военному положению на юге» и «Новый поход
Антанты на Россию», содержание которых послужило
одним из основных компонентов сталинской концепции
истории гражданской войны. В последующие два с полови-
пой десятилетия биографы Сталина приложили много
усилий и проявили незаурядную ловкость, чтобы
обнаружить и воспеть его выдающуюся роль в организации
отпора всем трем антантовским походам. Хотя
сталинская периодизация гражданской войны по «трем
походам Антанты» ныне убедительно раскритикована во
многих работах советских историков, как не
соответствующая ни реальному ходу событий, ни ленинской
концепции гражданской войны, все же стереотип «трех походов»
далеко еще не преодолен в сознании масс и нередко
проявляется в учебной и научно-популярной литературе.
Начнем с так называемого первого похода Антанты,
который, по мнению Сталина, начался весной и
закончился к осени 1919 года и в котором белогвардейцы и
интервенты, возглавляемые Колчаком, наносили главный
удар по Советской республике с востока, а
вспомогательные—с юга (генерал Деникин) и с северо-запада
(генерал Юденич). По замыслу организаторов похода,
колчаковцы и деникинцы должны были, встретившись на
берегах Волги в районе Саратова, совместными усилиями
овладеть Москвой, а войска Юденича в это же время
захватить Петроград.
В середине мая стало очевидным, что наносившие
главный удар войска Колчака потерпели неудачу и вы-
1 Федоров А. М. Начальный период гражданской войны. С. 243,
117
иуждены отступать. В это время перешла в
решительное наступление и первоначально достигла значительных
успехов сосредоточенная в Прибалтике группировка
войск под командованием Юденича. Возникла серьезная
угроза Петрограду. ЦК РКП (б), Совет Обороны и
Главное командование Красной Армии предприняли ряд
срочных мер по укреплению обороны города и устранению
грозившей ему опасности. В числе этих мер было и
командирование Сталина в Петроград.
С мандатом особоуполномоченного Совета Обороны,
обладающего правами «...для принятия всех
необходимых экстренных мер в связи с создавшимся на Западном
фронте положением»*, Сталин прибыл в Петроград
19 мая 1919 года и сразу развил там бурную
деятельность. Вечером того же дня он большой срочной
телеграммой доложил Ленину собранные важные данные о
состоянии советских войск, защищающих Петроград, о
силах и средствах противника, о принятых мерах «по
укреплению устойчивости обороны» и просил ускорить
отправку подкреплений. Эта телеграмма содержала, в
частности, следующую информацию: «Наш фронт прорван
набегом кавалерийского полка; со стороны противника
оперируют тысячи три-четыре штыков и сабель; наша
пехотная дивизия... рассыпалась в пыль; командующий
Западным фронтом и командарм-72 производят
впечатление никчемных и лишних для фронта людей...»
Положительно оценено только состояние Балтийского флота3.
Сейчас, рассматривая итоги первого рабочего дня
Сталина в Петрограде, мы можем беспристрастно
отметить большой объем выполненной работы, высокую
оперативность в решении сложных проблем и другие
плюсы. Тем рельефнее выделяется на этом фоне
субъективная, ничем не обоснованная оскорбительная
характеристика двух лиц высшего командного состава, честно
выполнявших свой долг. По-видимому, опыт Царицына
ничему не научил Сталина, не ослабил его упорного
отрицания самой возможности сотрудничества с
военными специалистами.
1 ЦП А. Ф. 19. Оп. з. д. 46.
2 Входившая в состав Западного фронта 7-я армия держала
оборону на подступах к Петрограду. Командовал армией гогда
А. К. Ремизов — бывший подполковник русской армии. Войсками
Западного фронта командовал бывший генерал-лейтенант Д. Н. На*
дежный.
3 ЦПА. Ф. 558. On. 1. Д. 614. Л. 1—3.
118
Комплекс дошедших до нас отчетных писем,
телеграмм, переговоров по прямому проводу и других
документов, в которых отображена напряженная работа
Сталина во время пребывания в петроградской
командировке, позволяет осознать, насколько сильно тревожило его
неодолимое ощущение многочисленных тайных врагов,
шпионов, саботажников, вредителей, проникших в ряды
и в тылы воинов, сражающихся за власть Советов.
Подозрительность Сталина беспредельна. Например,
секретной запиской (4 июня 1919 года) он пытается
доказать Ленину, будто «...не только Всеросглавштаб
работает на белых, но и полевой штаб Реввоенсовета
Республики во главе с Костяевым». Тут же добавляет, что
«Надежный не способен командовать... загубит Запфронт»,
и далее, что называется, берет быка за рога, заявляя:
«Весь вопрос теперь в том, чтобы ЦеКа нашел в себе
мужество сделать соответствующие выводы. Хватит ли у
ЦК характера, выдержки» 1.
В историческом ленинском документе «Все на борьбу
с Деникиным!» на поставленный Сталиным вопрос об
отношении к военным специалистам был дан такой ответ:
«...было бы непоправимой ошибкой и непростительной
бесхарактерностью возбуждать из-за этого вопрос о
перемене основ нашей военной политики» 2.
Обращает на себя внимание предельно жесткий тон,
которым разговаривали с подозреваемыми в измене
руководители обороны Петрограда. В подписанном
Сталиным и Зиновьевым приказе по войскам, оборонявшим
Петроград, говорилось: «Семьи всех перешедших на
сторону белых будут арестованы, а сами перебежчики и
всякие паникеры будут расстреливаться на месте»3.
Угрозы эти беспощадно приводились в исполнение. В одной
из телеграмм Сталин сообщил Ленину и Реввоенсовету
Республики о таком происшествии: один из недавно
сформированных полков перешел на сторону противника,
перебив при этом имевшихся коммунистов.
Белогвардейское командование сразу же послало этот полк в бой,
где он был разбит. «При этом,— сказано в телеграмме,—
наши захватили пленных, которые подлежат
торжественному расстрелу»4. Безусловно, организаторы перехода к
врагу и участники расправы над коммунистами
заслуживали суровой кары. Однако додуматься до проведения
1 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5209. Л. 1.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 39. С. 56.
» ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3278.
4 Там же. Д. 627. Л. 1.
119
массового «торжественного расстрела» мог только
изощренный в жестокости человек.
Жестко требовательный к своим соратникам,
Сталин нетерпимо относился к любым критическим
замечаниям. По этой причине в начале июня вспыхнул
серьезный конфликт. Член РВС Западного фронта А. И.
Окулов, конфликтовавший со Сталиным еще в Царицыне и
резко критиковавший на VIII съезде РКП (б)
царицынские «порядки», написал Ленину, что «одной из причин
разрухи Западного фронта является особое положение
7-й армии, признающей и не признающей фронтового
командования, фактически находящейся в руках
петроградских ответственных работников» 1. При этом Окулов
предложил варианты исправления ситуации. Содержание
телеграмм Окулова Ленин сразу же сообщил Сталину и
добавил от себя: «Зная постоянную склонность Питера
к самостийности, думаю, что Вы должны помочь
Реввоенсовету фронта объединить все армии... Надо, чтобы
конфликт с Окуловым не разросся»2. Ответ Сталина
последовал быстро: «Самостийность Питера — недостойная
сплетня... Либо имеется доверие и поддержка, и тогда
Окулов должен уйти, ибо он мешает работникам, либо
мне здесь нечего делать. В случае неполучения ответа
сегодня же мне придется снять ответственность и выехать
в Москву. Работать при таких условиях считаю
бессмысленным»3.
Из Центрального Комитета партии Сталин получил
такую телеграмму:
«Ввиду конфликта... между всеми питерскими цеки-
стами и Окуловым, признавая абсолютно необходимым
максимум сплоченности в питерской военной работе и
необходимость быстрой победы на этом фронте,
Политбюро и Оргбюро Цека постановляют временно отозвать
Окулова и направить его в распоряжение товарища
Троцкого»4. Поскольку Сталин и Зиновьев высказывали
недовольство деятельностью главкома Вацетиса,
настаивали на снятии Надежного с поста командующего
Западным фронтом и вообще потребовали созвать пленум ЦК
«для рассмотрения вопроса о военспецах», ЦК 10 июня
запросил Сталина и Зиновьева, настаивают ли они на
созыве пленума 15 июня. Напряженная ситуация на фрон-
1 ЦПА. Ф. 17. Оп. 65. Д. 136. Л. 12.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 50. С. 334—335.
3 ЦПА. Ф. 558. On. 1. Д. 633. Л. 1.
4 Ленин В. Я. Поли. собр. соч. Т. 50. С. 338.
120
тах препятствовала срочному созыву пленума. Тем не
менее 15 июня состоялось заседание ЦК, в повестке дня
которого первым стоял вопрос о предложениях членов ЦК,
находящихся в Петрограде.
Краткая протокольная запись этого заседания
показывает, что его участники отклонили большую часть
требований и предложений Сталина и Зиновьева. Центральный
Комитет партии большевиков решил:
— главкома Вацетиса и командующего Западным
фронтом Надежного оставить на занимаемых ими постах.
— Начальника Полевого штаба РВСР Костяева
переместить на другую должность.
— В связи с немотивированным отзывом Окулова из
РВС Западного фронта выразить ему от имени ЦК
доверие и назначить членом Реввоенсовета Южного фронта 1.
Были проведены и некоторые другие перемещения
высшего командного и партийно-политического состава.
В свете этих решений представляется отнюдь не
случайным включение в повестку дня того же заседания ЦК
вопроса, обозначенного в протоколе одним словом—
«особоуполномоченные». По этому вопросу ЦК
постановил: впредь, за редким исключением, никаких
особоуполномоченных Совета Обороны, ВЦИК и Совнаркома не
посылать. В случае необходимости посылка их
разрешается только по постановлению Политбюро и Оргбюро
ЦК. Особоуполномоченные по прибытии на место
командировки немедленно входят в состав местных партийных
и советских органов и сами не могут давать никаких
определенных распоряжений в порядке управления. Тем
самым Центральный Комитет партии решительно ограничил
права и возможности «чрезвычайных» и «особых»
уполномоченных принимать единоличные решения, волевым
методом воздействовать на местные органы управления.
Насколько своевременным и правильным было
данное постановление ЦК, показала полученная Лениным
на следующий день телеграмма из Петрограда, которой
Сталин извещал: «Вслед за Красной Горкой
ликвидирована Серая Лошадь2... Морские специалисты уверяют,
что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую
науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую
науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым
« ЦПА. Ф. 17. Оп. 2. Д. 21. Л. 21.
2 «Красная Горка» и «Серая Лошадь» — наименования мощных
фортов на подступах к Петрограду, которые 13 июня 1919 года были
захвачены мятежниками.
121
вмешательством со стороны моей и вообще штатских в
оперативные дела, доходившим до отмены приказов по
морю.
Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду
действовать таким образом, несмотря на все мое
благоговение перед наукой» 1.
Однако «действовать таким образом» на фронтах
гражданской войны Сталину больше не довелось:
постановление ЦК РКП (б) от 15 июня 1919 года воспрещало
подобные действия. А Ленин ясно выразил свое
отрицательное отношение к самовосхвалениям Сталина тремя
вопросительными знаками и репликой, написанной прямо
на полях этой телеграммы: «Красная Горка взята с суши».
Значительно усиленные прибывшими пополнениями
войска Красной Армии на петроградском участке
фронта перешли 22 июня 1919 года в наступление и к началу
июля отбросили противника на его исходные позиции —
на территорию Эстонии. Непосредственная угроза
Петрограду была устранена, и Сталин вернулся в Москву.
Он в целом успешно выполнил порученное Советом
Обороны ответственное задание и тем самым внес свою
лепту в отражение натиска армий Колчака, Деникина,
Юденича и др., названного им же самим «первым походом
Антанты». Во время пребывания в петроградской
командировке (с 19 июня до 3 июля 1919 года) Сталин вел
большую, напряженную и главным образом организатор-
ско-административную работу, добиваясь желаемых
результатов силовым методом. Как сказано в краткой
биографии Сталина, он в Петрограде «быстро
ликвидировал растерянность, беспощадно уничтожил врагов и
изменников» (С. 75).
Успеху миссии Сталина решающим образом
способствовала каждодневная поддержка и помощь,
оказываемые ему и Петрограду Центральным Комитетом
РКП (б), Советом Обороны, Лениным. Значительно
менее эффективными, а нередко и мешающими успеху
дела оказались настойчивые попытки Сталина
вмешиваться в управление войсками, в решение оперативных
вопросов.
Вся последующая военная деятельность Сталина в
1919—1920 годах существенно отличалась по своему
содержанию и интенсивности. Не обладая чрезвычайными
полномочиями, будучи лишь «рядовым» членом Реввоен-
1 Сталин /У. В. Соч. Т. 4. С. 261.
122
совета того или иного фронта, он значительно снижает
свою активность, болезненно реагирует на несогласие с
его мнением, тем более — на критические замечания.
Особенно отчетливо эти черты проявились в тот
переломный момент, когда Сталин постановлением ЦК от 15
июня 1919 года с высокого поста «особоуполномоченного
Совета Обороны» в Петрограде переместили на пост члена
РВС Западного фронта, штаб которого располагался
тогда в тихом провинциальном Смоленске.
Не случайно об этом этапе боевого пути Сталина в
юбилейных статьях Ворошилова не сказано ничего, а в
краткой биографии упомянуто только мимоходом, хотя
смоленский этап оказался значительно длиннее
петроградского. Дело дошло до того, что 7 сентября 1919 года
Сталин телеграммой напомнил Ленину, что ЦК
временно переключил его на военную работу, что он
переутомлен фронтовой работой и может оставаться на фронте
«еще неделю, не более» К Сталину предоставили
небольшую передышку, а 26 сентября Пленум ЦК РКП (б)
назначил его на новый, более ответственный и престижный
пост: он стал членом Реввоенсовета Южного фронта. Так,
в первый и единственный раз за годы гражданской
войны Сталин оказался на самом важном фронте Советской
республики, где действительно решалась в то время
судьба революции.. Здесь он вскоре дал понять окр'ужающим,
что он не только член РВС, но и член Политбюро и
Оргбюро ЦК, к тому же еще и занимающий одновременно
посты наркома по делам национальностей и наркома
государственного контроля.
Исподволь, не торопясь, но зато весьма основательно
закладывал уже тогда Сталин фундамент мифа о своей
выдающейся роли в разгроме деникинщины. Сначала
малозаметными подтасовками фактов и нарушениями
последовательности в изложении хода событий он создавал
у читателей впечатление, переходившее нередко в
убеждение, что именно с момента появления Сталина на
Южном фронте произошел перелом к лучшему, что не
командующий войсками фронта и тем более не возглавляемый
Троцким Реввоенсовет Республики вырабатывали
оперативные и стратегические решения, не они, а Сталин,
Ворошилов и Буденный были организаторами и творцами
побед.
Уже в статье «Новый поход Антанты на Россию»,
1 См.: ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 910. Л. 1.
123
опубликованной на страницах «Правды» в мае 1920
года, Сталин писал: «Второй поход Антанты был
предпринят осенью 1919 года... Он предполагал совместное
нападение Деникина, Польши, Юденича (Колчак был
сброшен со счета») 1. Но Деникин не осенью, а значительно
раньше двинул свои армии на Москву. Польша осенью
1919 года вовсе не торопилась помогать Деникину,
призывавшему восстановить «единую и неделимую» Россию.
Да и Колчак даже осенью не был еще сброшен со счета.
Скромно высказанные Сталиным в 1920 году положения
обрели завершенную форму в «Кратком курсе» истории
ВКП(б); «К половине октября белые овладели всей
Украиной, взяли Орел и подходили к Туле... Белые
приближались к Москве. Положение Советской Республики
становилось более чем серьезным. Партия забила
тревогу и призвала народ к отпору. Ленин дал лозунг «Все на
борьбу с Деникиным!»2.
Напомним, что работа В. И. Ленина «Все на борьбу
с Деникиным!» была опубликована за подписью «ЦК
РКП (б)» 9 июля 1919 года. Авторы «Краткого курса»
это прекрасно знали, тем более что при ознакомлении
членов Политбюро с рукописью этой ленинской статьи
Сталин резко возражал против некоторых ее положений
и высказанных там критических замечаний в адрес
партийных органов, которые «берут неверный тон по
отношению к военным специалистам (как это было недавно
в Петрограде)»...3
Почему же события, происходившие в разное время,
свалены в одну кучу и отнесены «к половине октября»?
Сделано все это не по ошибке, а совершенно
сознательно, чтобы, во-первых, всячески сблизить по времени
прибытие Сталина на Южный фронт и начавшееся в десятых
числах октября контрнаступление войск Южного
фронта (в штаб Южного фронта Сталин прибыл 3-го
октября), а во-вторых, дата «15 октября 1919 года», то есть
как раз «половина октября» (дата тоже
фальсифицирована Сталиным) стоит на печально знаменитом
документе, который в течение нескольких десятилетий
прославлялся как «сталинский план разгрома Деникина».
Советские историки после XX съезда КПСС с полной
достоверностью установили, когда и почему был написан
1 Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 320.
2 История ВКП(б). Краткий курс. С. 227.
3 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 39. С. 59—60.
124
этот документ, получивший впоследствии такую большую
известность. Произошло это так: в начале ноября
возникли серьезные разногласия между Главным
командованием Красной Армии и командованием войсками
Южного фронта по вопросу о том, как делить резервы
и подкрепления между действующими на юге двумя
фронтами — Южным и Юго-Восточным.
Несогласные с мнением работников Ставки,
решивших дать тому и другому фронту одинаковое
количество пополнений (хотя Южный фронт уже вел успешное
контрнаступление, а Юго-Восточный еще держал
оборону), члены РВС Южного фронта Сталин и
Серебряков 10 и 14 ноября направили Центральному Комитету
РКП (б) письма, в которых выдвинули ультимативное
требование сменить либо руководителей Ставки, либо РВС
Южного фронта.
Сталин телеграфировал в ЦК: если его
предложения о присылке подкрепления не выполнят, он откажется
от дальнейшей работы в РВС Южфронта: «Без этого мои
работа на Южном фронте становится бессмысленной,
преступной, ненужной, что дает мне право или, вернее,
обязывает меня уйти куда угодно, хоть к чорту, только не
оставаться на Южном фронте» К Политбюро ЦК 14
ноября указало Сталину на абсолютную недопустимость
«подкреплять свои деловые требования ультиматумами
и заявлениями об отставках» 2. На следующий день, то
есть 15 ноября, Сталин послал Ленину большое письмо,
в котором изложил свою точку зрения на задачи и роль
Южного и Юго-Восточного фронтов и мотивировал
преимущества нанесения главного удара по отступающим
деникинцам в направлении Харьков — Донбасс — Ростов.
Поскольку ЦК накануне уже решил вопрос о задачах и
направлениях действий обоих фронтов, Ленин
ограничился резолюцией: «В архив».
Безусловно зная все это, Ворошилов (в первой
юбилейной статье) и Сталин (в 4-м томе Сочинений)
«отодвинули» дату написания письма на месяц назад, ибо без
такого «усовершенствования истории» получилось бы, что
«гениальный сталинский план» операции по разгрому
Деникина написан через 20 суток после того, как
операция началась. Для большей убедительности Вдрошияои
еще и добавил: «План Сталина был принят Централь-
1 Ворошилов /С. Е. Сталин и Вооруженные Силы СССР. С. 23.
2 История КПСС. М, 1968. Т. 3. Кн. 2. С. 364.
125
ным Комитетом» 1. Эта же фраза есть и в краткой
биографии Сталина.
Ноябрьский конфликт с ЦК, содержание и joh письма
Ленину и последующее преобразование этого письма в
«сталинский стратегический план» (тем более что
основная идея плана — нанесение главного удара в
направлении Харьков — Донбасс—Ростов «заимствована»
убывшего главкома Вацетиса) отчетливо высветили основные
черты и особенности стиля работы, а также личного
характера Сталина: стремление к единовластию,
убежденность в собственной непогрешимости; неприятие
любых критических суждений, смешанная с завистью
подозрительность, особенно по отношению к опытным
военным специалистам; и наконец, полное
пренебрежение любыми общечеловеческими нравственными
нормами.
Уже через несколько лет после окончания
гражданской войны, пытаясь доказать, что он сам, а не кто-либо
другой был в период контрнаступления и общего
наступления советских войск против Деникина самым главным
лицом на Южном фронте, Сталин прибег к весьма
неблаговидному приему. В примечаниях к тексту своей речи,
произнесенной на пленуме коммунистической фракции
ВЦСПС 19 ноября 1924 года, он сообщил, что якобы
осенью 1919 года, когда деникинцы подходили к Орлу,
«Центральный Комитет признает положение тревожным
и постановляет направить на Южный фронт новых
военных работников, отозвав Троцкого. Новые военработ-
иики требуют «невмешательства» Троцкого в дела
Южного фронта»2, и далее в том же духе.
Нетрудно догадаться, кого в первую очередь имеет
в виду Сталин, говоря о «новых военработниках». Эта
версия долго гуляла по свету. Опровергать ее пытался
и устно, и письменно сам Троцкий. В письме
Серебрякову3 (сентябрь 1927года), отвергнув сталинские вымыслы,
он писал: «Никогда никто не запрещал мне ездить на
Южный^фронт... Возможно, тов. Сталин за моей спиной
ходатайствовал о чем-нибудь подобном. Я об этом
никогда ничего не слышал.
...Только человек, отравленный злопыхательством, мо-
1 Ворошилов К. Е. Сталин и Вооруженные Силы СССР. С. 23.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 337.
3 Осенью и зимой 1919 года член ЦК РКП(б) Л. П. Серебряков
смеете со Сталиным был членом Реввоенсовета Южного фронта.
126
жет договориться до таких бессмыслиц, которые в себе
самих заключают свое опровержение» 1.
Документы также свидетельствуют о том, что
Реввоенсовет Республики в октябре — декабре 1919 года, как и
раньше, рассматривал и решал крупные и мелкие
проблемы Южного фронта. При этом на ряде заседаний
РВСР, которые вел Троцкий, Сталин не только
присутствовал, но и был в числе докладчиков по важным
пунктам повестки дня. Например, на заседаниях РВСР 2 и
15 октября по докладам Сталина были приняты решения
о пополнениях для Латышской дизизии, о включении в
Южный фронт новых соединений и т. п. 17 ноября на
очередном заседании РВСР, в котором участвовали
Троцкий и Сталин, первым рассматривалось и было одобрено
предложение РВС Южного фронта
(докладчик—командующий фронтом А. И. Егоров) «О создании Конной
армии Южного фронта»2. В статьях Ворошилова, конечно,
другая версия: «Конная армия была создана вопреки
противодействию Троцкого».
10 января 1920 года Южный фронт был преобразован
в Юго-Западный фронт, главные усилия которого были
ориентированы на действия против белополяков, а одной
армии — против засевших в Крыму войск Врангеля. Тем
самым для Сталина, который с этого момента стал
членом РВС Юго-Западного фронта, период борьбы против
«второго похода» Антанты (притом на направлении
гласного удара) закончился. Начался новый —
завершающий— период его участия в гражданской войне. К
началу этого этапа (Сталин считал себя опытным,
незаменимым военным деятелем, обладающим большими
организационно-административными и оперативно-командными
способностями. С таких позиций он позволял себе
активно вмешиваться в решение оперативных и даже
стратегических вопросов, с пренебрежением относиться к
решениям и директивам Главного командования и
уклоняться от их точного выполнения, часто конфликтовать
с Лениным и ЦК партии.
Так, 4 февраля 1920 года, получив задание ЦК
поехать в Ростов и войти в состав РВС Кавказского фронта,
Сталин ответил, что считает такую поездку ненужной, что
он «не вполне здоров» и просит ЦК не настаивать на его
поездке. Когда же ЦК сообщил, что считает поездку в
1 Цит. по сб.: Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923—
1927. Нью-Йорк, 1988. Т. 4. С. 175.
2 ЦГАСА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 68. Л. 181.
127
Ростов необходимой, Сталин ответил так:
«Распоряжению ЦеКа, несмотря на его дикость и на состояние
здоровья, подчиняюсь» и тут же поставил свои условия:
командировка в Ростов будет временная; ЦК должен
объявить в печати, что он, Сталин, командируется на
Кавказский фронт по военным обстоятельствам, чтобы
товарищи не обвиняли его «в легкомысленном
перескакивании» 1.
20 февраля того же года, в связи с серьезным
ухудшением обстановки на Кавказском фронте, Ленин
призвал Сталина принять исключительные меры для
ускорения перевозок на Кавказский фронт отправляемых туда
подкреплений. Ответ Сталина гласил: «Мне не ясно,
почему забота о Кавфронте ложится прежде всего на
меня... Забота об укреплении Кавфронта лежит целиком на
Реввоенсовете Республики, члены которого, по моим
сведениям, вполне здоровы, а не на Сталине, который и так
перегружен работой» 2.
Знакомясь с довольно обширной военной перепиской
Сталина с высшими органами партии и Красной Армии,
можно без особых усилий обнаружить немало
документов, содержащих, по меткому определению Ленина,
различные капризы и придирки. И не случайно как раз об
этой отрицательной черте сталинского характера сказал
Владимир Ильич в своем политическом завещании.
Рассмотрим кратко только два эпизода, в которых
своеволие и амбиции Сталина послужили исходным пунктом
весьма серьезных отрицательных последствий.
2 августа 1920 года Ленин шифровкой сообщил
Сталину: «Только что провели в Политбюро разделение
фронтов, чтобы Вы исключительно занялись Врангелем.
В связи с восстаниями, особенно на Кубани, а затем и в
Сибири, опасность Врангеля становится громадной...»3
И хотя в телеграмме Ленина речь шла о проблеме
оперативно-стратегического масштаба (выделение крымского
участка Юго-Западного фронта в самостоятельный новый
фронт), о необходимости срочно преодолеть громадную
опасность, Сталин счел возможным в своем ответе свести
все к мелкому личному вопросу. Он телеграфировал
Ленину: «Вашу записку о разделении фронтов получил,
не следовало бы Политбюро заниматься пустяками. Я
1 ЦПА. Ф. 558. Д. 1470. Л. 1.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 51. С. 409.
3 Там же. С. 247.
128
могу работать на фронте еще максимум две недели,
нужен отдых, поищите заместителя...»1 Этот каприз
отодвинул формирование самостоятельного антиврангелев-
ского фронта. А вот как ловко изображен этот эпизод в
статье Ворошилова: сначала процитирована только
первая фраза ленинской шифровки, и тут же черным по
белому написано: «Товарищ Сталин организует новый
фронт, намечает план уничтожения Врангеля»2.
Тяжелые последствия повлек за собой неожиданный
«зигзаг» Сталина в тот напряженный момент советско-
польской войны, когда войска Западного фронта уже
непосредственно угрожали Варшаве, а войска
Юго-Западного фронта завязали бои на ближних подступах к
Львову. Поскольку Западный фронт, наносивший главный
удар, вышел на подступы к польской столице
значительно ослабленный длительными наступательными боями,
Политбюро ЦК РКП (б) 2 августа 1920 года приняло
решение срочно передать Западному фронту из
Юго-Западного фронта 1-ю Конную и две общевойсковые армии.
Как член Политбюро, Сталин согласился с этим
решением. Но когда 3 августа главком послал директиву
командованию ЮЗФ и командующий фронтом А. И. Егоров
отдал приказ о передаче этих армий, Сталин неожиданно
отказался подписать этот приказ. А без подписи обоих
членов Реввоенсовета приказ силы не имел.
Несмотря на повторные требования и директивы
главкома, Сталин, ссылаясь на различные надуманные
причины, упорно отказывался поставить свою подпись под
приказом. Конфликт затянулся на две недели. Этим
воспользовалось командование противника. Польские
войска перешли в контрнаступление, нанесли мощный удар
по ослабленному, почти не прикрытому флангу
Юго-Западного фронта и вынудили его войска к отступлению.
Не рискуя ошибиться, можно предположить, что
содержание данной статьи вызовет у многих читателей
закономерный вопрос: если Сталин в гражданской войне
действовал столь неудачно, то почему именно его ЦК
партии и Ленин упорно посылали на разные фронты? Такие
вопросы сейчас особенно часто задают военным
историкам люди старших возрастов, которым долго и
настойчиво внушали представление о выдающемся
полководческом таланте «великого вождя народов», об одержан-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 51. С. 407.
2 Ворошилов К. Ё. Сталин и Вооруженные Силы СССР. С. 26.
5 Заказ 1804
129
ных под его непосредственным руководством исторических
победах Красной Армии над белогвардейцами и
интервентами, о том, что Сталин был якобы «единственным
человеком, которого Центральный Комитет бросал с
одного боевого фронта на другой». Пребывание Сталина
на фронтах изображалось как событие особо важное,
почти уникальное, а результаты выполняемых им заданий
всемерно превозносились.
В действительности же в ходе гражданской войны
ЦК из своего состава выделял в состав Реввоенсоветов
фронтов и армий и неоднократно посылал на фронт для
выполнения «разовых» важных заданий не
«единственного» Сталина, а также Я. М. Свердлова, А. С. Бубнова,
Ф. 3. Дзержинского, М. И. Калинина, М. М. Лашевича,
И. Т. Смилгу, Л. П. Серебрякова, Ф. А. Сергеева
(Артема) и других. И вовсе не Сталина, а члена Политбюро
ЦК РКП (б), наркома по военным и морским делам,
председателя Реввоенсовета Республики Л. Д. Троцкого
партия и Ленин всегда посылали на самые важные участки
огненного кольца фронтов. Своеобразный «командный
пункт» Троцкого — бронированный железнодорожный
эшелон с походной типографией, радиостанцией, группой
военных специалистов и опытных политработников за
годы гражданской войны, передвигаясь по фронтам и с
одного фронта на другой, преодолел расстояние, в
несколько раз превысившее длину земного экватора. Причем все
перемещения этого командного пункта производились
только по указаниям и с ведома ЦК и Ленина.
Что касается Сталина, то ЦК, учитывая уровень его
компетенции, организаторские способности и особенности
характера, посылал его на фронты и в прифронтовые
районы для выполнения важных, сложных и ответственных
задач по заготовке продовольствия, налаживанию
работы партийно-политических органов, установлению
строгого контроля за выполнением директив партии и
правительства. Такие задания Сталин, как правило, выполнял
успешно. Но, находясь в составе Реввоенсоветов ряда
фронтов, он, вопреки прямым требованиям ЦК, вм^щи-
вался в решение военно-оперативных вопросов, стремясь
приобрести славу полководца и лавры победителя.
Собственной рукой внес Сталин в текст еврей краткой
биографии такие слова: «С гениальной прозорливостью
разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их.
В сражениях, в которых товарищ Сталин руководил
советскими войсками, воплощены выдающиеся образцы
военного оперативного искусства».
СТАЛИН И КОММУНИСТИЧЕСКИЙ
ИНТЕРНАЦИОНАЛ
Фридрих Игоревич Фирсов,
доктор исторических наук, профессор,
автор монографии «Ленин, Коминтерн
и становление коммунистических партии» (1985).
Проблема Сталина и сталинизма занимает одно из
первых мест в той оживленной дискуссии, которая идет в
периодической печати, на страницах книг и журналов.
Люди хотят понять, как и почему в жизни Советского
Союза после смерти Ленина произошли деформации и
извращения, несовместимые с идеалами социализма,
почему и в чем те, кто находились в ближайшем окружении
Ленина, отступили от его заветов. Сегодня мы знаем, к
чему это привело. Всесторонний анализ сталинизма, его
последствий является непременной составной частью
создания нового облика социализма, подлинно
демократического и гуманного, обновления нашего общества,
возрождения его нравственности.
Сталинизм оказал негативное воздействие и на
развитие мирового коммунистического движения, его теории и
политики. Террор против ленинских кадров
большевистской партии имел губительные последствия и для кадров
Коминтерна, представителей многих братских
коммунистических партий. Вскрыть отрицательную роль
сталинизма, его влияния на политику и деятельность
Коммунистического Интернационала — насущная задача
советских историков. Это должно способствовать созданию
полной и правдивой истории международного
коммунистического движения.
26 января 1924 года, выступая на траурном заседании
II Всесоюзного съезда Советов, Сталин завершил свою
речь клятвой верности принципам Коминтерна,
обещанием не щадить жизни, «чтобы укреплять и расширять
союз трудящихся всего мира — Коммунистический
Интернационал» К Как же он выполнял эту клятву? Для
ответа на этот вопрос необходимо проанализировать многие
конкретные факты и документы, значительная часть
которых лишь в последнее время становится достоянием
науки.
До осени 1923 года Сталин, как он сам призцал это
1 Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 51.
131
на январском (1924 г.) Пленуме ЦК РКП (б), не
принимал активного участия в деятельности Коминтерна, хотя
входил в состав делегации большевистской партии на его
первом конгрессе в марте 1919 года. На II конгрессе
Коминтерна (июль — август 1920 г.) Сталин был избран
кандидатом в члены Исполкома Коминтерна (ИККИ), а
начиная с V конгресса входил в состав ИККИ и
Президиума ИККИ.
РЕВИЗИЯ ТАКТИКИ ЕДИНОГО ФРОНТА
Одно из первых высказываний Сталина по проблемам
Коминтерна относится к декабрю 1921 года. В этот
период в Исполкоме Коминтерна и компартиях обсуждались
принципы и задачи единого рабочего фронта. В условиях
отката революционной волны в капиталистических
странах среди трудящихся масс, в различных политических и
профсоюзных организациях рабочих возникло
стремление объединить усилия, чтобы сообща противостоять
натиску капитала. Исполком Коминтерна при
непосредственной помощи В. И. Ленина разрабатывал политику
единого рабочего фронта. Необходимо было объединить
усилия рабочих вокруг неотложных и близких массам
политических требований, вовлечь в движение самые
различные отряды трудящихся, включая и те, которые
находились под влиянием социал-реформистов, содействовать
политическому воспитанию пролетариата. Ключевое
значение приобретал вопрос о взаимоотношениях
коммунистов и социал-демократов. Ленин тогда неоднократно
подчеркивал, что расхождения между ними в подходе к
разрешению коренных вопросов не должны стать
непреодолимым препятствием на пути совместных действий в
защиту интересов трудящихся. Это положение легло в
основу принятых ИККИ в декабре 1921 года тезисов о
едином рабочем фронте и об отношении к рабочим,
входящим во II, П1/2 и Амстердамский Интернационалы, а
также к рабочим, поддерживающим анархо-синдикалист-
ские организации.
Среди части коммунистов, и эту точку зрения
разделял председатель ИККИ Г. Е. Зиновьев, тактика
единого фронта понималась упрощенно, как маневр в целях
разоблачения реформистов, как можно более скорого
отрыва от них масс и завоевания компартиями
руководящей роли в рабочем движении. Так трактовал эту
тактику и Сталин, выступив в декабре 1921 года со статьей
132
«Перспективы». В ней, говоря о развертывании в
Германии движения за создание единого рабочего фронта и
установление рабочего правительства, он характеризовал
это движение как совместную борьбу «всех более или
менее революционных фракций рабочего класса», которая
должна способствовать «превращению нынешних
коммунистических партий в действительно массовые рабочие
партии» 1.
Этот подход особенно явственно проявился в его
позиции осенью 1923 года, когда в руководстве Коминтерна
сделали вывод, что Германия, в которой тогда резко
обострилась обстановка и нарастали классовые бои,
вплотную подошла к социалистической революции. 20
сентября Сталин в письме к редактору ЦО Компартии
Германии газеты «Die Rote Fahne» А. Тальгеймеру писал:
«Грядущая революция в Германии является самым важным
мировым событием наших дней. Победа революции в
Германии будет иметь для пролетариата Европы и
Америки более существенное значение, чем победа русской
революции шесть лет назад. Победа германского
пролетариата несомненно переместит центр мировой
революции из Москвы в Берлин»2.
На созванном Президиумом ИККИ в 20-х числах
сентября совещании для обсуждения положения в Германии
Сталин активно поддержал Зиновьева в том, что
необходимо форсировать курс на отрыв рабочих от
социал-демократии. Он внес предложение, чтобы коммунисты
обратились к левым социал-демократам с призывом
добиваться создания совместного правительства. «Если левые
согласятся, то выиграют коммунисты, ибо с.-д. будут
расколоты, а левые поплетутся за коммунистами. Если
левые не согласятся (что вероятно), выиграют опять
коммунисты, ибо левые будут разоблачены как прихвостни
правых,— писал Сталин.— И в том и в другом случае
колеблющиеся слои рабочих будут завоеваны на сторону
коммунизма»3.
Таким образом, Сталин предложил, чтобы
коммунисты ориентировались не на сотрудничество всех сил,
способных переломить развитие событий в пользу рабочего
класса, а на дискредитацию возможного их ближайшего
союзника — левых социал-демократов.
1 Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 118—119.
2 Die Role Fahne. 1923. 10. Okt.
3 Вопросы истории КПСС. 1987. № 10. С. 118.
138
Наряду с этим Сталин считал необходимым «начать
не только пропаганду идеи Советов, но постройку
Советов на первых порах в Саксонии и других благоприятных
районах. Эти Советы должны были стать центрами
будущего восстания и организационной базой Всегерманско-
го рабоче-крестьянского правительства, «пунктами
наибольшего сплочения рабочего класса вокруг коммунистов
и наибольшего разложения с.-д.» К Курс на создание
Советов в Германии, то есть ориентация на установление
диктатуры пролетариата, не соответствовал тогдашней
обстановке в стране и был несовместим с созданием
коалиционных рабочих правительств из социал-демократов
и коммунистов в Саксонии и Тюрингии.
26 сентября совещание одобрило предложения
Сталина и сформулировало задачи КПГ в отношении левых
социал-демократов следующим образом:
«а) Задача состоит в том, чтобы ускорить раскол
левых и правых и как можно скорее дискредитировать
вождей левых, поскольку эти вожди являются ненадежными
элементами, а их влияние в решительный момент может
стать роковым;
б) В подходящий момент партия должна обратиться
с Открытым письмом к левым социал-демократам и
продолжить борьбу за совместное рабоче-крестьянское
правительство. Это преследует цель оторвать рабочих от ле-
восоциал-демократических вождей.
Примечание. Письменное предложение т. Сталина
может послужить основой при составлении Открытого
письма»2.
Тем самым сектантская установка на раскол социал-
демократов, их ослабление и изоляцию от масс была
сформулирована как условие дальнейшего нарастания
борьбы и перевода ее в непосредственное вооруженное
восстание. При этом не были приняты во внимание
предупреждения участвовавших в совещании членов
делегации КПГ Э. Тельмана и Г. Эберлейна о том, что еще не
сложились благоприятные услрвия для победы
восстания, что представленная на совещании в докладе
председателя ЦК КПГ Г. Брандлера оптимистическая оценка
положения в Германии не соответствует реальности.
Разумеется, тот факт, что возглавлявшееся Брандлером
руководство КПГ неверно информировало ИККИ о дейст-
1 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2550. Л. 2.
2 Вопросы истории КПСС. 1987. № 10. С. 119.
134
вительной обстановке в стране, сыграл роль в принятии
решений о задачах партии. Однако это не снимало вины
ни с председателя ИККИ Зиновьева, ни с активно
поддержавшего его позицию Сталина.
Так первое активное участие Сталина в обсуждении и
решении вопросов политики Коминтерна
ознаменовалось навязыванием левацких схем, которые были
направлены не на создание и укрепление единого рабочего
фронта, а на обострение борьбы между коммунистами и
социал-демократами. Эту линию с присущей ему
жесткостью он проводил и в дальнейшем.
Вслед за Зиновьевым Сталин усматривал причины
поражения германских рабочих осенью 1923 года в том,
что социал-демократия будто бы перешла на сторону
фашизма. Он утверждал в январе 1924 года, что в
Германии «за последнее время произошла передвижка сил,
передвижка мелкобуржуазных социал-демократических
сил в сторону контрреволюции, в лагерь фашизма.
Вывод: не коалиция с социал-демократией, а смертельный
бой с ней как с опорой нынешней фашизированной
власти» *. Но в Германии в 1924 году буржуазное
государство отнюдь не стало фашистским, как это произошло после
прихода к власти Гитлера в 1933 году. Серьезно
извращена была и роль социал-демократии, которая как бы
отбрасывалась в лагерь самой черносотенной реакции.
Она уже не рассматривалась как определенное течение в
рабочем движении, хотя большая часть организованного
рабочего класса в капиталистических странах входила в
профсоюзы, руководимые социал-демократами, и
поддерживала социал-демократические и социалистические
партии. Сталин же считал, что социал-демократы — это
кучка предателей. Причину сохранения влияния социал-
демократии он объяснял неумением коммунистов
раскрыть массам глаза на измену реформистских лидеров
и полагал, что путем лавирования и маневров, а также
жесткого, непрерывного разоблачения это влияние
удастся преодолеть.
Догматически перенося на взаимоотношения
коммунистов и социал-демократов в капиталистических
странах опыт борьбы большевиков с меньшевиками,
особенно в период Великой Октябрьской социалистической
революции и послеоктябрьские годы, Сталин требовал
сосредоточить весь огонь на социал-демократии. В апреле
1 Вопросы истории КПСС. 1987. № 10. С. 123.
135
1924 года в работе «Об основах ленинизма» он дал
формулировку направления основного удара коммунистов:
«Изоляция мелкобуржуазной демократии, изоляция
партий II Интернационала, представляющих основную
опору политики соглашения с империализмом»1. Ложно
оценивая промежуточные слои, Сталин переносил центр
тяжести с борьбы против империализма на борьбу с
теми, за кем шла значительная часть рабочего класса,
которую надо было вовлечь в антиимпериалистический
фронт и без чего победа над империализмом была
невозможна. Это существенно тормозило борьбу за
единство. В свою очередь, правые социал-демократы,
отказывавшиеся от сотрудничества с коммунистами,
получали возможность обвинять коммунистов в том, что их
агитация за единый фронт является лишь маневром.
Сектантская тактика вызвала возражение со
стороны видных деятелей КПГ К. Цеткин и В. Пика на
заседании Президиума ИККИ в январе 1924 года. Пленум
ЦК Коммунистической рабочей партии Польши 23
декабря 1923 года направил в Президиум ИККИ и ЦК
РКП (б) письмо, в котором говорилось, в частности, и об
ответственности ИККИ за понесенное революционным
движением Германии поражение. Одновременно ЦК
КРПП выразил беспокойство в связи с внутрипартийной
борьбой в РКП (б) осенью 1923 года. Руководство КРПП,
не высказывая своих оценок по существу этих
разногласий— ранее его представители неоднократно заявляли о
поддержке линии ЦК РКП (б),— вместе с тем считало
необходимым подчеркнуть: «Мы не допускаем
возможности того, чтобы тов. Троцкий оказался вне рядов
вождей РКП». В письме далее говорилось: «Доверие к РКП,
к ее мощи и единству — фундамент борьбы всех секций
Интернационала» и предлагалось в повестку
ближайшего пленума ИККИ внести «вопрос о кризисе в РКП»2.
Руководители КРПП были обеспокоены тем, что в
РКП (б) начали внедряться командные методы,
ущемлялась внутрипартийная демократия. Они опасались
распространения этих методов в международном
коммунистическом движении. Не поддерживая взглядов
Троцкого, они настаивали на том, чтобы спор в руководстве
РКП (б) был переведен на почву деловой дискуссии.
1 Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 153.
2 Nowy Przegland (Reedycja). 1924—1925. Warszawa, 1959.
S. 241—242.
136
В ответном письме Политбюро ЦК РКП (б) от 4
февраля 1924 года, подписанном Сталиным, хотя и
признавались ошибки, допущенные ИККИ в германском
вопросе, ничего не говорилось о пересмотре тактики единого
фронта. Акцент в ответе был сделан на вопросе об
отношении к Троцкому, и утверждалось, что письмо ЦК
КРПП «объективно может стать поддержкой той
небольшой оппортунистической фракции в РКП, политика
которой отвергнута громадным большинством нашей
партии» 1. Таким образом, позиция руководства КРПП
была расценена как протроцкистская, фракционная.
Во время работы V конгресса Коминтерна (июнь —
июль 1924 г.) Сталин, возглавивший работу Польской
комиссии, выступил с прямыми обвинениями против ЦК
КРПП, который, по его словам, «представлял польское
отделение оппортунистической оппозиции в РКП (б)»2.
Поскольку в ход были пущены аргументы, будто бы
письмо ЦК КРПП нанесло ущерб интересам Советской
страны, подрывало авторитет РКП (б), исход обсуждения
был предрешен. В своем выступлении на комиссии В. Ко-
стшева (М. Кошутская), признанный лидер и теоретик
КРПП, заметила: «По поводу нашего выступления с
критической оценкой некоторых решений Исполкома
товарищ Зиновьев нам уже давно сказал: мы вам кости
переломаем, если попробуете выступить против нас... Мы
знаем хорошо, что борьба с вами в данных условиях
невозможна. Если бы вы поставили спорные вопросы на
острие ножа, если бы вы сказали польским рабочим,
чтобы они выбирали нас либо вас, то как вы думаете, что бы
мы тотчас сделали? Нам ничего не оставалось бы
сделать, как сказать им, чтобы они шли с вами... В нашем
Коммунистическом Интернационале сломанные кости
быстро срастаются. Я опасаюсь, однако, совсем другого.
По характеру этой вашей особой привилегии для вас
опасны не те люди, которым можно по таким же
причинам, как нам, ломать кости, а те, у которых вообще нет
костей»3.
Обвинение руководства КРПП в поддержке
троцкистской оппозиции наложило отпечаток на весь ход
обсуждения вопроса и решения комиссии. Сталин
недвусмысленно рекомендовал поставить во главе партии новых
рабочих лидеров. По его настоянию делегация КРПП на
1 Nowy Pizeglajid (Reedycja). 1924—1925. S. 246.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 266.
3 Kwartalnik historyczny. Warszawa, 1982. № 1. S. 393—394.
13*7
конгрессе, не имея на то полномочий, переизбрала
временное Бюро ЦК КРПП. От руководства партией была
отстранена группа ее лидеров — А. Барский, В. Костше-
ва, X. Валецкий, Э. Прухняк. На протоколе заседания
делегации, проведшего перевыборы, Сталин написал:
«Вполне присоединяюсь» !.
По сути дела проведенное под давлением Сталина
изменение состава руководства КРПП означало
вмешательство во внутренние дела секции Коминтерна. Если в
предшествующие годы, в частности на IV конгрессе
Коминтерна в ноябре — декабре 1922 года, обсуждение
положения в отдельных партиях, переживавших кризис
своего руководства, было направлено на его
консолидацию, и рекомендации комиссий Коминтерна учитывали
мнение членов партии и ее делегации, то решение
Польской комиссии и устранение из руководства КРПП ее
ведущих лидеров знаменовало, что в жизни Коминтерна
как международной организации наступали новые
времена. Урок, данный этим примером, не мог не остаться
незамеченным в коммунистическом движении и не
отразиться на атмосфере в Коминтерне.
Сталин собственноручно отредактировал письмо
ИККИ в адрес Компартии Польши, резко усилив в нем
критические оценки деятельности бывшего руководства
КРПП, превратив их в политический приговор,
осуждавший отстраненных лидеров партии и обвинявший их в
том, что «польская партия, вопреки своим
революционным традициям, стала опорой правого,
оппортунистического крыла коммунизма. Мало того: группа Барского,
Костшевой, Валецкого перенесла свои
антибольшевистские тенденции и на почву СССР и попыталась ударить
в тыл большевистскому ЦК в тяжелый момент ухода
Ленина и оппортунистических попыток русской оппозиции
поколебать устои Российской компартии. Заграничная
группа вождей КП Польши бросила тогда влияние
своей партии на чашу весов русской оппозиции против РКП,
а значит, против Советской власти... Эта группа,
руководившая до сих пор деятельностью Центрального
Комитета Компартии Польши, борясь с линией
Коминтерна, сделала невозможной проведение на практике
революционной тактики большевизма»2.
1 Вопросы истории КПСС. 1988. № 11. С. 25.
2 Kwartalnik historyczny. 1982. № 1. S. 406—407. Подчеркнутые
слова были вписаны Сталиным в проект письма.
138
Обвинение в «антибольшевизме» и «антисоветизме»,
выдвинутое Сталиным против руководителей польских
коммунистов, отразило его негодование поведением
последних, выразивших свое несогласие с насаждавшимся
им при поддержке Зиновьева и Каменева
внутрипартийного режима. В польских коммунистах, в Компартии
Польши Сталин увидел преграду на своем пути к
самовластной диктатуре, и это предопределило последующую
трагедию КРПП.
На самом V конгрессе Коминтерна Сталин не
выступал, как, впрочем, и на других конгрессах. Несмотря на
критику со стороны К. Цеткин, В. Коларова, П.
Тольятти, К. Радека и некоторых других делегатов
сектантского искривления тактики единого фронта, на решениях
конгресса отразились установки, выдвинутые ранее
Зиновьевым и Сталиным. «При все прогрессирующем
распаде буржуазного общества все буржуазные партии и
особенно социал-демократия принимают более или менее
фашистский характер, прибегая к фашистским методам
борьбы с пролетариатом... Фашизм и
социал-демократия,— говорилось в резолюции конгресса о фашизме,—
составляют два острия одного и того же оружия
диктатуры крупного капитала. Социал-демократия поэтому
никогда не может быть надежной союзницей в борьбе
пролетариата с фашизмом» К Конгресс подчеркнул
необходимость для компартий проводить тактику единого
фронта, особенно единого фронта снизу. Не исключался
и единый фронт снизу с одновременными переговорами с
верхами. Однако подход к социал-демократии как к
буржуазной партии и «крылу фашизма» серьезно затруднял
создание единства действий пролетарских организаций,
усиливал сектантские настроения среди коммунистов,
способствовал росту отчуждения между ними и социал-
демократами.
На конгрессе в числе других вопросов обсуждался и
национально-крлониальный вопрос. Докладчик Д. Ма-
нуильский заявил, что на II конгрессе Коминтерна «мы
впервые, основываясь на богатом опыте русской ленин-
ско-сталинской школы постановки национального вопро-
• са, бросили идею единого революционного фронта между
1 Коммунистический Интернационал в документах. Решения,
тезисы и воззвания конгрессов Коминтерна и пленумов ИККИ. 1919—
, 1932. М., 1933. С. 448.
139
пролетариатом и угнетенными нациями и колониями»1.
Так впервые на международном форуме коммунистов
прозвучало это соединение имен Ленина и Сталина,
ставшее на многие годы привычным термином, выражавшим
представление о Сталине как соратнике Ленина, верном
продолжателе его дела, который будто бы давал
единственно правильное толкование ленинизма. Сталин
действительно внес свой «вклад» в решение V конгрессом
национально-колониального вопроса. Но как в вопросах
стратегии и тактики, так и в вопросах взаимоотношений
между руководством Коминтерна и компартиями
позиция Сталина была, по существу, отказом от ленинской
линии.
В комиссии конгресса был подготовлен проект
резолюции по восточному и колониальному вопросу. Он
основывался на указаниях IV конгресса и в нем детально
разбирался вопрос о едином антиимпериалистическом
фронте. «Коммунистические партии восточных и
колониальных стран должны стремиться к установлению
единого антиимпериалистического фронта всех национально-
революционных сил стран,— отмечалось в проекте.—
Этот лозунг должен служить средством для вовлечения
самых широких масс пролетариата, крестьянства,
революционных элементов буржуазии и интеллигенции в
активную борьбу против империализма и его союзников —
туземного феодализма, бюрократии и милитаризма»2.
В проекте отмечались половинчатость и шатания
национальной буржуазии в борьбе с империализмом и
подчеркивалась необходимость для компартий вести активную
работу по разоблачению колебаний и нерешительности
буржуазии, мобилизовать массы, но в то же время
рекомендовалось поддерживать национальную буржуазию в
тех случаях, когда она ведет активную борьбу за
национальное освобождение, за демократизацию страны и
уничтожение остатков феодализма.
Проект резолюции был послан Сталину.
Ознакомившись с ней, Сталин сделал на проекте надпись
следующего содержания: «Считаю недостаточной (нет идеи
гегемонии пролетариата, идеи решительной борьбы с
соглашательскою национально-кадетской буржуазией)»3.
1 Пятый Всемирный конгресс Коммунистического
Интернационала 17 июня —8 июля 1924 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1925.
Ч. 1. С. 591.
2 ЦПА. Ф. 492. Оп. 1. Д. 219. Л. 5.
8 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3293. Л. 1,
140
Вслед затем в письме к Мануильскому, являвшемуся
председателем комиссии, Сталин писал: «Надо разбить
соглашательскую национальную буржуазию, т. е. надо
вырвать из-под влияния рабоче-крестьянские массы, для
того чтобы осуществить действительное освобождение от
империализма. Не осуществив этой предварительной
задачи, нельзя добиться победы над английским
империализмом. Основное в новой обстановке для таких колоний,
как Индия, состоит в том, что национальная буржуазия
(т. е. наиболее влиятельная и состоятельная буржуазия),
боясь революции, предпочитает компромисс с
чужеземным империализмом полному освобождению своей
страны от империализма. Чтобы разбить этот блок, надо
сосредоточить все удары на соглашательской национальной
буржуазии и выставить лозунг гегемонии пролетариата
как основного условия освобождения от империализма» К
Сталин предложил отложить принятие резолюции до VI
конгресса.
В подходе к национально-колониальному вопросу
Сталин также применял свою схему нанесения главного
удара по промежуточной прослойке. Он не учитывал, что
национальная буржуазия колониальных стран в
действительности участвовала, хотя и непоследовательно, в
антиимпериалистической, освободительной борьбе.
Установка Сталина наложила отпечаток на последующие
решения Коминтерна, в том числе и на тезисы VI
конгресса Коминтерна (июль — август 1928 г.) «Революционное
движение в колониальных и полуколониальных странах»,
в которых, в частности, содержалось утверждение о том,
что «Национальная буржуазия не имеет значения силы,
борющейся против империализма»2. Неправильная
оценка роли национальной буржуазии в
национально-освободительном движении затрудняла деятельность
компартий колониальных и зависимых стран по созданию
широкого антиимпериалистического фронта для борьбы за
уничтожение господства империализма в колониях, за
национальное освобождение.
В середине 20-х годов, а позднее — во второй
половине 30-х годов Сталин уделял большое внимание Китаю,
революции 1925—1927 годов, деятельности Компартии,
созданию антияпонского антиимпериалистического
фронта. Он резко осудил попытку навязать КПК ультрале-
1 Коминтерн и Восток. Борьба за ленинскую стратегию и
тактику в национально-освободительном движении. М., 1969. С. 139.
2 Коммунистический Интернационал в документах... С. 850.
141
вацкие схемы, означавшие отказ от политики единого
национального фронта. Однако и в его собственных
оценках событий в Китае проявились серьезные элементы
левизны и сектантства, колебание в подходе к гоминьдану,
ошибки в определении этапов и характера борьбы после
измены гоминьдана.
Содержавшиеся в документах V конгресса
сектантские оценки социал-демократии были усугублены
Сталиным в статье «К международному положению»,
опубликованной в сентябре 1924 года. «Фашизм есть боевая
организация буржуазии, опирающаяся на активную
поддержку социал-демократии,— говорилось в ней.—
Социал-демократия есть объективно умеренное крыло
фашизма.... Эти организации не отрицают, а дополняют
друг друга. Это не антиподы, а близнецы. Фашизм есть
неоформленный политический блок этих двух основных
организаций, возникший в обстановке послевоенного
кризиса империализма и рассчитанный на борьбу с
пролетарской революцией. Буржуазия не может
удержаться у власти без наличия такого блока... «Пацифизм» в
нынешней обстановке есть утверждение фашизма с
выдвижением на первый план его умеренного,
социал-демократического крыла»1.
Сославшись на статью Сталина, Зиновьев на
заседании Президиума ИККИ 4 октября заявил: «Роль социал-
демократии становится все более ясной: она является
крылом фашизма, социал-демократия и фашизм —
близнецы»?
Подобные установки приводили к тому, что и другие
деятели Коминтерна начали называть все партии и
политические течения, помимо коммунистических,
фашистскими. Ё опубликованных в декабре 1924 года тезисах к
съезду Фрайцузской компартии, подготовленных Л.
Сель?, в отношении социалистов и анархистов
употреблялись термины «социал-фашизм» и «анархо-фашизм».
«Единственное, в чем колеблется правящая
буржуазия,— говорилось в них,— это выбор между фашизмом и
социал-фашизмом... Фашизация социал-демократии и
анархизма во Франции уже не дело будущего. Ее
следует считать свершившимся фактом»3.
7 января 1925 года на заседании Президиума ИККИ
секретарь ИККИ Ж. Эмбер-Дро от имени комиссии
■ Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 282—283.
2 Вопросы истории КПСС. 1Й87. № 10. С. 125.
2 Cahiers du bolchevisme. Paris, 1924. N° 6. P. 419—420.
142
ИККИ подверг эти сектантские искривления резкой
критике. «Обобщая все, что не является коммунистической
партией, под общим именем фашизма, мы рискуем
упустить из виду образование действительно фашистского
движения, имеющего сегодня своим центром кристалли-
зации «Аксьон Франсез» и Лигу Мильерана,— сказал
докладчик.— Так, мы рискуем повторить во Франции
ошибку, совершенную нашей коммунистической партией в
Италии при возникновении и развитии фашистского
движения. Ведь таковой была точка зрения Бордиги — не
различать противоречивых интересов в различных
группах буржуазии и мелкой буржуазии, которые
коммунистическое движение должно было использовать в своей
борьбе с фашизмом. Для Бордиги все, что находилось
правее коммунистической партии, было фашизмом, а
фашизм являлся синонимом буржуазии. Мы полагаем,
что, если наша партия действительно хочет видеть
опасность там, где она находится, чтобы бороться с ней
наиболее соответствующим способом, она не должна все
расценивать как фашистское движение, а тщательно
изучать столкновения интересов и различать различные
течения французской буржуазии, которые можно при
необходимости использовать в антифашистской борьбе» 1.
Однако Зиновьев поддержал оценку
социал-демократии как «социал-фашизма» и потребовал в своем
выступлении сосредоточить основной удар во Франции
против «социал-фашизма». «Французские социал-фашисты
развиваются довольно быстро. Наша главная задача
разоблачить их перед французскими рабочими,— заявил
он.— Итак, не следует вульгаризировать, но нужно
видеть, что французская социалистическая партия,
имеющая такой пацифистский оттенок, сейчас довольно
быстро превращается в фашистскую или полуфашистскую
организацию»2.
После обсуждения Президиум ИККИ направил
Политбюро ЦК ФКП письмо, в котором предложил партии
изучить «процесс фашизации социализма, анархизма и
мнимых левых элементов». В письме отмечалось, что,
«сигнализируя и вскрывая процесс фашизации
социалистов, партия должна придерживаться более тщательной
терминологии»3, не причислять к фашизму другие
существенно отличающиеся от него проявления
капиталистической реакции. Хотя в этом документе содержалось воз*.
" ЦПА. Ф. 496. Оп. 2. Д. 37. Л. 43.
2 Там же. Л. 59.
8 Там же. Л. б.
143
ражение против огульного обозначения всех партий,
кроме коммунистической, как фашистских, однако термин
«социал-фашизм» не отвергался и даже говорилось о
«фашизации социалистов». Поддержка Зиновьевым
формулировки «социал-фашизм» способствовала тому, что
она получила распространение в документах
коммунистических партий, внося дезориентацию и содействуя
ухудшению отношений между коммунистами и социал-
демократами.
УСИЛЕНИЕ ЦЕНТРАЛИЗАЦИИ КОМИНТЕРНА
Со времени V конгресса Сталин начал все больше
заниматься делами Коминтерна. Он активно участвовал в
обсуждении различных вопросов на заседаниях
делегации РКП (б) в Исполкоме Коминтерна, в работе
различных комиссий ИККИ, встречался с представителями
коммунистических партий Особое внимание при этом он
уделял вопросам строительства партий, укреплению
влияния руководящих органов, очищению компартий от тех
элементов, которые, по его мнению, засоряли ряды
коммунистов, были не способны безоговорочно подчиняться
партийной дисциплине.
При обсуждении положения в Компартии
Чехословакии во время работы V расширенного пленума ИККИ в
связи с тем, что в КПЧ разразился внутрипартийный
кризис, Сталин 30 марта 1925 года в речи на заседании
комиссии заявил: «Бывают моменты, когда необходимо
отсечь от партии вредных членов для того, чтобы уберечь
партийный организм от хронической болезни,
недомогания и разложения. Это неизбежное средство
самозащиты партии. Нельзя применять это средство при всяком
случае, тем более нельзя им злоупотреблять, но когда
оно является необходимым, надо его применять для
того, чтобы обеспечить партии нормальное развитие».
Термин «отсечение» весьма часто фигурировал в
выступлениях Сталина при обсуждении положения в
различных компартиях. Как правило, он заявлял, что ему
лишь поневоле приходится «брать в руки хирургический
нож, чтобы отсечь некоторых товарищей. Бывают
случаи, когда это неизбежно...» 1. На заседании Французской
1 ЦП А. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2763. Л. 7. В опубликованном тексте
эти слова были «смягчены», но их зловещий смысл сохранился:
«Конечно, бывают случаи, когда репрессии в отношении отдельных това:
рнщей необходимы...» (Сталин И. В. Соч. Т. 8. С. 104).
144
комиссии VI пленума ИККИ 6 марта 1926 года Сталин
говорил: «Я предостерегаю товарищей от увлечения
методом вивисекции, независимо от того, кого эта
вивисекция может коснуться. t не увлекаться снятием голов,
методом снятия голов. Нужно помнить, что гораздо легче
снять головы у тех, у которых они есть, чем приделать
головы тем, у которых нет никакой головы. Поэтому я бы
просил товарищей прибегнуть к этому средству только в
крайнем случае. Я не христианский социалист и знаю,
что иногда необходимы крайние меры, но должен
сказать, что этот метод в высшей степени опасный и его
нужно применять только в крайнем случае» К
Через несколько дней Сталин вновь говорил об этом
методе. 13 апреля, выступая на активе Ленинградской
партийной организации, он заявил: «Политика
отсечения не есть абсолютный, раз навсегда данный метод.
Бывают моменты, когда приходится людей, которые хотят
отсечь голову партии, отсекать самих». Столь частое
использование Сталиным подобной терминологии,
разумеется, не случайно. Командный подход к вопросам
политической работы партии определял и способы решения
кадровых вопросов. Пройдет несколько лет, и этот
«метод снятия голов» будет применен Сталиным в
буквальном, кровавом смысле этих слов...
Сталин настойчиво подчеркивал, что вопрос о
руководстве внутри коммунистических партий является
вопросом существования этих партий. Он требовал
безоговорочного признания всеми членами партии
необходимости руководства из одного центра, безусловного
подчинения членов партии — ЦК партии.
Это акцентирование важности партийной
дисциплины преследовало не только вполне понятную для
деятеля Коминтерна цель помочь укреплению партий,
созданию подлинного единодействия коммунистов. Решение
такой задачи предполагало обязательное сочетание
дисциплины, централизации и внутрипартийной
демократии. Сталин же исходил из концепции партии-монолита,
в которой центральную функцию играет жесткая
подчиненность нижестоящего вышестоящему, причем
верхушка располагает всей полнотой власти и ее указания
подлежат безусловному исполнению. Характерно, что, изло-
1 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2763. Л. 8, 11. В опубликованном
тексте это место звучало так: «...не увлекаться в своей практической
работе методом отсечения, методом репрессий» (Сталин Я. Б. Соч.
Т. 8. С. 105, 107).
145
жив в беседе с немецким коммунистом Герцогом 3
февраля 1925 года 12 необходимых, по его мнению, условий,
без которых «невозможна вообще большевизация
компартий», Сталин даже не упомянул о том, что
нормальная жизнь коммунистической партии немыслима без
внутрипартийной демократии, свободного обсуждения
всех проблем ее жизни и деятельности. При этом он
особо подчеркнул, что «вопрос о руководящих кадрах
компартий вообще, в том числе и германской
компартии, является одним из существенных вопросов дела
большевизации» *.
Игнорируя внутрипартийную демократию, сводя всю
совокупность взаимоотношений преимущественно к
централизации, подчиненности низов верхам, Сталин и
отношения Коминтерна с его секциями тоже трактовал как
преимущественно командные. В известном «21 условии»
приема в Коминтерн, определившем относительно
высокий уровень централизации этой организации,
говорилось, что Коминтерн и ИККИ обязаны считаться со всем
многообразием условий, при которых приходится
бороться и действовать различным партиям, и выносить
общеобязательные решения лишь по таким вопросам, по
которым такие решения возможны. Такая степень
централизации объяснялась тем, что «Коммунистический
Интернационал, действующий в обстановке обострен-
нейшей гражданской войны, должен быть построен
гораздо более централизованно, чем это было во II
Интернационале» 2. Несмотря на то что обстановка со времени
1920 года круто изменилась, степень централизации в
Коминтерне отнюдь не ослабела. Сталин решительно
выступил против сокращения прав Коминтерна в
отношении его секций и даже провозгласил обязанностью и
правом Коминтерна вмешательство во внутренние дела
партий. «Коминтерн есть боевая организация
пролетариата, он связан с рабочим движением всеми корнями
своего существования, и он не может не вмешиваться в
дела отдельных партий, поддерживая революционные
элементы и борясь с их противниками,— здявил он,
выступая в Чехословацкой комиссии ИККИ 27 марта
1925 года.— Конечно, партии имеют свою внутреннюю
автономию, съезды партий должны быть свободными и
центральные комитеты должны выбираться на съездах.
1 Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 37—38.
2 В. И. Ленин и Коммунистический Интернационал. М., 1970,
С. 253.
146
Но выводить из этого отрицание за Коминтерном права
руководства и, стало быть, вмешательства — это значит
работать на врагов коммунизма»].
Саму проблему взаимоотношений партии и класса
Сталин рассматривал упрощенно. Обеспечение
авангардной, ведущей роли партии он нередко истолковывал как
командование классом. Характерным в этом отношении
является сформулированное им в статье «К
международному положению и задачам компартий» положение:
«Двинуть вперед и довести до конца дело борьбы за
единство профдвижения, памятуя, что дело это является
вернейшим средством овладения миллионными массами
рабочего класса. Ибо нельзя овладеть миллионными
массами пролетариата, не овладев профсоюзами, а овладеть
профсоюзами невозможно, не работая в них и не
приобретая там доверие рабочих месяц за месяцем, год за
годом. Без этого нечего и думать о завоевании диктатуры
пролетариата»2.
Сталин не раз подчеркивал в середине 20-х годов
необходимость для компартий развить и довести до конца
кампанию за единство профдвижения, войти всем
коммунистам в профсоюзы и вести там систематическую
работу по объединению рабочих в единый фронт против
капитала. Но эту задачу он рассматривал прежде всего
и преимущественно с точки зрения «овладения»
профсоюзами и превращения их в резерв компартий.
По поводу Англо-русского комитета единства,
существовавшего в 1925—1927 годах, в который входили
представители советских профсоюзов и тред-юнионов
Великобритании, Сталин 7 августа 1926 года на заседании
Президиума ИККИ заявил: «Коммунисты идут вообще
в блоке с реформистскими вождями рабочих для того,
чтобы добиться своей гегемонии, добиться того, чтобы
стать руководящей силой внутри блока, а потом во всех
массовых организациях рабочего класса, изолировав и
изгнав оттуда реформистов»3.
При этом Сталин не считался с тем, как может быть
воспринято рабочими требование прогнать их лидеров.
Редактируя письмо советских профсоюзов конгрессу
тред-юнионов в сентябре 1927 года, он внес в текст ряд
исправлений, превращавших это обращение в неприем-
* Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 67.
2 Там же. С. 57.
8 Политическое образование. 1989. Nb 1. С. 79,
147
лемый для адресата документ. Назвав лидеров тред-
юнионов «предателями», он вписал в письмо также
требование «замены старых обанкротившихся вождей
новыми». Это отнюдь не могло способствовать развитию
взаимодействия советских профсоюзов и британских
тред-юнионов.
Хотя в работах Сталина не раз говорилось о
необходимости иметь постоянную связь с массами, учиться у
масс и т. п., за этим стоял подход к взаимоотношениям
партии и масс как командованию, с одной стороны, и
подчинению — с другой. Это было серьезным
извращением ленинского положения о партии, работе
коммунистов в массах, в основе которой должно лежать доверие
масс к партии, основанное на убежденности в
правильности ее политики, убежденности, подтверждаемой
собственным опытом масс. Впрочем, Сталин в публичных
выступлениях приводил и эти ленинские слова *, однако это
было лишь своего рода политической мимикрией.
МЕТОДЫ ВНУТРИПАРТИЙНОЙ БОРЬБЫ
После поражения осенью 1923 года революционного
движения в Германии к руководству КПГ пришла
левацкая группировка Р. Фишер — А. Маслова. Ее активно
поддерживали Зиновьев и Сталин.
В письме к Маслову 28 февраля 1925 года Сталин
заметил, что он против «вышибательской политики в
отношении всех инакомыслящих товарищей. Я против
такой политики не потому, что жалею инакомыслящих, а
потому, что такая политика родит в партии режим
запугивания, режим застращивания, режим, убивающий дух
самокритики и инициативы»2. Но при этом он счел
полезным добавить о «необходимости предварять или
дополнять репрессии против оппозиции широкой
принципиально-разъяснительной кампанией»3. К сочетанию
репрессий против инакомыслящих с широкой кампанией
шельмования Сталин прибегал весьма широко4. По
поводу того, каким должно быть отношение рядовых чле-
1 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 8. С. 200.
2 Там же. Т. 7. С. 44—45.
3 Там же. С. 45.
4 «Кто допускает борьбу лишь при условии отсутствия какой бы
то ни было компрометации вождей,— говорил Сталин,— тот
фактически отрицает возможность всякой идейной борьбы внутри партии»
(Сталин И. В. Соч. Т. 8. С. 5).
148
нов к партийным руководителям, Сталин высказался
весьма недвусмысленно: «Вожди партии могут быть
действительными вождями лишь в том случае, если их
не только боятся, но и уважают в партии, признают их
авторитет»1. Как разительно отличаются эти слова от
известного ленинского высказывания о том, что
«политические партии в виде общего правила управляются
более или менее устойчивыми группами наиболее
авторитетных, влиятельных, опытных, выбираемых на самые
ответственные должности лиц, называемых вождями»2.
Взаимоотношения между массами и вождями,
основанные на страхе или на доверии,— таково принципиальное
отличие между сталинской и ленинской позициями.
Позднее Сталин применил метод шельмования и к
Маслову, однако вначале он его поддержал. Против Мас-
лова со стороны германских коммунистов выдвигалось
обвинение в том, что, арестованный полицией, он вел себя
на допросах трусливо, а выйдя на свободу, попытался
ввести партию в заблуждение, скрывая правду о своих
показаниях. Ленин, которому стало известно о поведении
Маслова, как рассказал на заседании Президиума ИККИ
10 января 1924 года К. Радек, спросил его во время
III конгресса о том, что представляет собою этот человек.
Тогда Радек взял Маслова под защиту3. Однако в
«Письме к немецким коммунистам», после того как на III
конгрессе Коминтерна (июнь — июль 1921 г.) при активном
участии Ленина был достигнут компромисс между
различными группами в руководстве компартии, Ленин счел
необходимым отметить «неразумность (говоря мягко)
поведения» Маслова, играющего в левизну и желающего
упражняться в спорте «травли центристов»4.
На том же заседании Президиума ИККИ Пик, Радек
и Барский выступили с критикой Маслова. Однако его
защитил Сталин, заявив, что обвинения против Маслова
носят фракционный характер. Признав, что Маслову не
хватает революционной закалки, Сталин сказал о нем:
«Это человек больших способностей, и от него многого
ждут. Он искренне пришел к пролетариату и искренне
хочет ему служить». И далее: «Мы должны понять, что
такое случалось не с одним молодым революционером.
1 Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 45.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 41. С. 24.
3 ЦПД. Ф. 495. Оп. 2. Д. 23. Л. 19.
4 Ленин В. II. Поли. собр. соч. Т. 44. С. 95.
149
Если бы попытались удалить из наших рядов всех тех,
кто, будучи молодыми революционерами, совершал ту
или иную ошибку, то мы потеряли бы полезные и
хорошие кадры... Мы не так богаты хорошими,
талантливыми силами, мы должны стремиться их выращивать,
лечить их слабости, если они существуют... Речь идет о том,
что мы должны суметь такие кадры, как Маслов,
использовать на службе пролетариата. Я верю в
революционные силы германской партии и убежден, что она сумеет
в этот период использовать такие силы, как Маслов» *.
Эти слова отнюдь не выражали истинное отношение
Сталина к партийным кадрам. За ними стоял вполне
очевидный расчет на то, что взятый им под защиту Маслов
станет его сообщником. В тот момент и Зиновьев, и
Сталин возлагали надежды на «левых» во главе с Фишер.
Признав, что «левые» в Германии теоретически мало
подготовлены, Сталин охарактеризовал их как
практиков и агитаторов, связанных с массами, и добавил, что
они — «великолепные ребята».
Придя к руководству КПГ, эти «великолепные
ребята» способствовали тому, что партия в значительной мере
утратила свое влияние в профсоюзах. Они даже
выдвинули лозунг «Вон из профсоюзов», а на V конгрессе
Коминтерна яростно выступили против наметившегося в то
время сближения между профсоюзами, входившими в
состав реформистского Амстердамского Интернационала и
Профинтерна. Такая политика серьезно подрывала
позиции КПГ в марсах. К тому же Фишер, попирая принципы
коллективности, активно насаждала в руководстве КПГ
свою личную власть.
Вскоре ИККИ счел необходимым выступить с
критикой этого курса. 23 июля 1925 года Сталин в письме к
Н. Бухарину, Д. Мануильскому и И. Пятницкому писал:
«Так как... Рут Фишер портит и разлагает Германскую
компартию, то ИККИ не имеет права щадить ее, он
должен поставить себе задачей полное ее разоблачение как
средство оздоровления партии, идя к этой одли твердо и
спркойно, без суетливости, никакой дипломатии. Это
будет единственно верная и честная политика. В результате
такой политики либо Рут Фишер исправится, либо она
вынуждена будет отойти назад, уступив место лучшим
людям из немецких коммунистов». Он рекомендовал
держать курс на рабочую группу Э. Тельмана.
1 ЦПА. Ф. 495. Оп. 2. Д. 23. Л. 41, 42.
150
29 июля на заседании Президиума ИККИ после
длительной дискуссии делегация КПГ выступила с критикой
допущенных группировкой Фишер ошибок и обязалась
бороться за осуществление коллективного руководства
партии. Большую роль сыграла в этом позиция Бухарина,
подвергшего анализу установки Фишер.
В августе ИККИ обратился с Открытым письмом к
КПГ, в котором вскрыл вред, нанесенный партии
беспринципной группировкой Фишер — Маслова. Вскоре
они были отстранены от руководства КПГ, которое
возглавил Э. Тельман. После этого они начали кампанию
против линии КПГ и ИККИ, а в связи с развернувшейся
в рядах ВКП(б) борьбой с «новой оппозицией»
Зиновьева — Каменева выступили в поддержку оппозиции.
22 января 1926 года Президиум ИККИ, обсудив
вопрос о положении в КПГ, принял предложение Сталина
внести в резолюцию по вопросу об ультралевых в КПГ
следующий текст: «Исходя из того взгляда, что в
настоящее время ультралевая опасность в КПГ представляет
наибольшую опасность и что этим мотивируется
необходимость в первую ачередь самой резкой критики
ультралевых (как группы Шолема, так и группы Маслов — Рут
Фишер, которая фактически покрывает группу
Шолема), Президиум ИККИ считает нецелесообразным
критику ультралевых ослабить тем, что в данной резолюции
одновременно призвать к такой же борьбе против
правых, хотя Президиум ИККИ, само собой разумеется,
считает борьбу с правыми одной из необходимых задач
КПГ.
В этом случае Президиум ИККИ поступает
аналогично тому, как недавно при принятии французской
резолюции, которая направлена против опасности со стороны
правых, без оговорки об одновременной борьбе против
ультралевых во французской партии, хотя борьба с
ультралевыми является одной из ее задач» *.
Полемичность этого места объяснялась тем, что
германские ультралевые стремились ослабить критику в
свой адрес ссылкой на необходимость борьбы с правыми.
Сталин, намеренно усиливая критику ультралевых,
добивался ослабления позиций Зиновьева в руководстве
Коминтерна. 3 марта на заседании бюро делегации ВКП(б)
на VI пленуме ИККИ Сталин вновь подчеркнул: «Глав-
1 ЦПА. Ф. 495. Оп. 2. Д. 49. Л. 2, 5. См. также: Сталин И. В.
Соч, Т. 8. С. 4.
151
ные удары надо направить против ультралевых. Идейная
борьба на два фронта ослабит удар против ультралевых.
Это не исключает в нужный момент выступления против
правых».
Как известно, в резолюции XIV съезда В]Ш(б)
делегации ВКП (б) поручалось усилить аппарат Коминтерна и
влияние иностранных компартий в его руководстве.
17 февраля Зиновьев, открывая VI пленум ИККИ,
зачитал несколько пунктов подготовленного проекта тезисов,
в частности о том, что к «непосредственному руководству
Коминтерном в гораздо большей степени, чем до сих пор,
должны быть привлечены наиболее сильные секции
Коминтерна» К Далее он сказал: «Коммунистический
Интернационал, как и прежде, должен остаться
централизованной партией. Влияние ВКП(б), т. е. партии, обладаю-
щей наибольшим историческим опытом, должно быть
сохранено до тех пор, во всяком случае, пока не будет
победы пролетарской революции в других странах. Но формы
этого влияния должны измениться. Каждая партия
должна решать свои вопросы самостоятельнее, опираясь на
свой собственный исторический опыт; это, в частности и в
особенности, относится и к вопросу о подборе
руководящих органов своих партий»2. Сталин усмотрел в этих
словах «выпад против ВКП(б)». В письме к членам
делегации партии в Коминтерне он заявил: «Смысл этого
решения состоит в том, чтобы предоставить секциям на деле
больше прав в отношении исполнительных органов
коминтерна, чем это имело место до сих пор, причем
инициативу в этом деле берет на себя ВКП(б). По
толкованию же тов. Зиновьева может получиться такое
впечатление, что исполнительные органы ИККИ и права этих
органов тут ни при чем, но что дело тут, собственно
говоря, в ВКП, против которой и следует провести
привлечение секций к активному руководству Коминтерном»3.
Зиновьев, естественно, возразил Сталину, что в его
выступлении не содержалось никакого выпада против
ВКП (б), что он, помимо процитированных Сталиным
слов, привел соответствующий пункт из проекта тезисов
о привлечении компартий к принятию более активного
участия в руководстве Коминтерном и в его работе,
соответствовавший решению XIV съезда ВКП (б). Он гово-
1 Шестой расширенный пленум Исполкома Коминтерна (17
февраля— 15 марта 1926 г.). М.; Л., 1927. С. 5.
2 Там же. С. 6.
3 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2760. Л. 1—2.
152
рил, обращаясь к делегатам конгресса: «Мы, работники
Президиума, во всяком случае сознаем, что теперь
необходимы в этом отношении серьезные перемены. Надо
изменить характер руководства. И при вашей поддержке
мы это сделаем» К Помимо желания нанести удар по
Зиновьеву Сталина, видимо, обеспокоили его слова о том,
что компартиям необходимо решать свои вопросы
самостоятельнее, в том числе и о своих руководящих кадрах.
В том же письме Сталин упрекнул Зиновьева, что в
его выступлении не содержалось четкого указания на
необходимость дальнейшей борьбы против ультралевых в
Германии. И хотя в отчетном докладе Исполкома, с
которым Зиновьев выступил на пленуме, об ультралевых
было сказано немало, на заседании бюро делегации
ВКП(б) Сталин сообщил, что немецкие товарищи
остались недовольны выступлением Зиновьева. Было принято
к сведению заявление Зиновьева, что «в заключительном
слове он после речей ультралевых остановится подробнее
на этом вопросе — об ультралевой опасности в
Германии». Через несколько месяцев после пленума ИККИ
ультралевые были исключены из КПГ.
Вопрос об отношении Зиновьева к ультралевым в
КПГ и последних к Зиновьеву был и позже предметом
критики со стороны Сталина, По мере обострения
внутрипартийной борьбы ожесточенная полемика
развертывалась вокруг английской всеобщей стачки 1926 года и
Англо-русского комитета, состоявшего из представителей
руководства английских и советских профсоюзов;
переворота Пилсудского в Польше и позиции Компартии
Польши; китайской революции и отношений между
Компартией Китая и гоминьданом; о перспективах стабилизации
капитализма. По всем этим вопросам оппозиция
обвиняла большинство ЦК во главе со Сталиным в
оппортунизме, отходе от ленинизма и т. п. Центральным
теоретическим и политическим вопросом борьбы был вопрос о
возможности или невозможности полной победы социализма
в СССР в условиях капиталистического окружения.
Сталин весьма искусно преувеличивал ошибки своих
оппонентов, добиваясь их дискредитации. Так, когда
началась английская всеобщая стачка и Зиновьев
выработал в ИККИ проект письма английским коммунистам,
Сталин предложил внести в этот проект указание о
переводе забастовки на рельсы политической борьбы и вы-
Шестой расширенный пленум Исполкома Коминтерна. С. 6.
153
движения лозунга «Долой правительство консерваторов!
Да здравствует рабочее правительство!». Эти установки
не отвечали реальной ситуации, но внесение их в
документ ИККИ дало возможность Сталину обвинить
Зиновьева в том, что «это забвение важнейшего лозунга
забастовочного движения в Англии не случайно. Оно льет
воду на мельницу Томаса» 1.
После XIV съезда партии делегация ВКП(б) в ИККИ
приняла текст письма ко всем секциям Коминтерна о
дискуссии на съезде. В письме говорилось, что разногласия
касались возможности строительства социализма в
СССР, новой экономической политики, характера
государственной промышленности, отношения к крестьянству,
и излагалась позиция съезда по этим вопросам. Однако
совсем не упоминалось о том, что на съезде возник спор
о руководстве партией. Констатировалось, что дискуссия
по внутренним вопросам ВКП(б) ликвидирована
решениями съезда. Сталин вписал в проект письма
дополнение: «ЦК ВКП(б) совершенно единодушен в том, что
перенесение дискуссии по русскому вопросу в ряды КИ
нежелательно. ЦК ВКП(б) также единодушен в том, что в
отношении руководства КИ сохраняется и должно быть
сохранено по-прежнему полное доверие и поддержка»2.
Ни Сталин, ни Зиновьев открыто не выступали за то,
чтобы внутрипартийная борьба в ВКП(б) стала предметом
обсуждения в братских партиях. Однако на деле этого
избежать не удалось.
Позиция зарубежных компартий определялась прежде
всего стремлением помочь укреплению ВКП(б) и нового
строя в СССР, не допустить раскола в партии и
ослабления ее руководящей роли в стране. Эта тенденция
отразилась в различных решениях руководящих органов этих
партий и документах Коминтерна.
Идеологизированный характер внутрипартийной
борьбы в ВКП(б) во второй половине 20-х годов, когда в
центре споров и борьбы оказывались вопросы
возможности или невозможности полной победы социализма в
СССР, а отсюда — и вопросы, связанные с
перспективами мировой революции, когда эта борьба
рассматривалась под углом зрения сплоченности руководящего ядра
партии,— все это вело к тому, что компартии, естествен-
1 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5297. Л. 1. Дж. Томас —один из
лидеров Генсовета тред-юнионов, сыгравший предательскую роль во
время всеобщей забастовки.
2 ЦПА..Ф. 558. Оп. 1. Д. 2754. Л. 6.
154
но, поддержали руководство ВКП(б). Сказалась и ее
ведущая роль в Коминтерне, в аппарате которого
значительное место занимали члены ВКП(б), выступившие на
стороне большинства ЦК ВКП(б), а не председателя
ИККИ — Зиновьева. К сожалению, взаимоотношения в
руководстве партии после смерти Ленина,
внутрипартийный режим оставались в тени идейно-политической
борьбы и не были в должной мере своевременно осознанны.
В ситуации, когда ВКП(б) была единственной
правящей партией, ее политический опыт был уникальным,
многие его специфические черты воспринимались как
общезначимые, все решения и действия ее руководства
(большинства в нем) получали полную поддержку со
стороны Коминтерна и его секций. Это определяло и
негативную позицию в отношении тех, кто объявлялся
раскольником. Сказывался и недостаток информации, часто
подменявшейся фальсификацией.
Нельзя упускать из виду, что Сталин на посту
Генерального секретаря ЦК, контролируя партийный
аппарат, мог перемещать различных лиц на те или иные
должности, обеспечивая себе поддержку значительной груипы
деятелей, обязанных ему своим возвышением. Линия
Сталина, на каждой стадии борьбы располагавшего
поддержкой большинства руководства, воспринималась как
линия партии. Характерно заявление Сталина, что
нападение на него оппозиции вызвано тем, что именно он
защищает «основы ленинской партийности» 1. Расхождение с
его установками трактовалось как несогласие с ВКП(б).
Поскольку Сталин возглавлял руководство партии,
его выступления, естественно, касались
марксизма-ленинизма как революционной идеологии рабочего класса,
всемирно-исторического значения Октябрьской
революции, Советской страны.как опоры мирового
революционного движения. И чувства солидарности, которые
испытывали коммунисты, те, кто связывал с Советской страной
надежды на лучшее будущее человечества, в той или
иной мере переносились на Генерального секретаря ЦК
ленинской партии, выдававшего себя за «верного ученика
Ленина». В выступлениях Сталин не только обильно
цитировал работы Ленина, но и стремился
монополизировать трактовку ленинизма, прежде всего ленинской
концепции социализма. Сталин догматизировал, упрощал и
фальсифицировал ленинские положения.
1 Сталин И. В. Соч. Т. 10. С. 173.
155
Для всех групп, вступавших в борьбу со Сталиным,
было характерным, что с самого начала они оказывались
в незначительном меньшинстве в руководстве партии.
Несмотря на занимаемые ими партийные или
государственные посты, они были заранее обречены на поражение.
Еще до того, как внутрипартийная борьба завершалась
теми или иными организационными мерами, эти группы
оказывались в изоляции и им противостояло сплоченное
большинство партийного руководства. Да и сам момент,
когда эта борьба выходила из стадии скрытой в стадию
открытую, обозначался, как правило, выступлением
Сталина в печати или на каком-либо заседании. Так он
открывал соответствующую идеологическую кампанию. Это
свидетельствует о том, что реальным зачинателем
внутрипартийной борьбы был Сталин. Он оказался искусным
мастером создания таких блоков, в которых
объединялись различные группы и деятели, хотя их позиции и
расходились по другим вопросам.
Суть сталинских методов борьбы за власть состояла в
том, чтобы представить противоборствующую сторону
посягающей на основы партии, основы Советской власти,
приписать им антиленинскую направленность К К тому
же сама логика борьбы нередко вызывала с их стороны
такие шаги, которые умело подводились Сталиным под
понятия фракционных, раскольнических действий, что
оправдывало принятие соответствующих организационных
мер.
Целью Сталина во внутрипартийной борьбе было
установление и укрепление его самовластия. В общем плане
это означало формирование бюрократической командир-
административной системы, вершиной пирамиды
которой являлся Сталин. В критике насаждавшихся
Сталиным диктата и произвола Троцкий высказал немало того,
что оказалось горькой правдой. 27 сентября 1927 года на
совместном заседании Президиума ИККИ и
Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна, которое
исключило его и В. Вуйовича из состава ИККИ, Троцкий
1 Редактируя «Извещение об исключении тт. Троцкого и
Вуйовича из ИККИ» от 27 сентября 1927 года, Сталин вписал.в текст, где
говорилось, что оппозиция приступила к попыткам создания
«второй — троцкистской партии наряду с ленинской партией, наряду с
В.КП(б)», слова: «троцкистской», а также «с ленинской партией».
Аргументацию Троцкого и Вуйовича он назвал «ренегатской», а
также в фразе о том, что оппозиция вступила в связь с «политически
подозрительными элементами», Сталин добавил «явно
антисоветскими» (ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3372. Л. 1, 4, 2—3).
156
сказал: «Личное несчастье Сталина, которое все больше
становится несчастьем партии, состоит в грандиозном
несоответствии между идейными ресурсами Сталина и тем
могуществом, которое сосредоточил в его руках
партийно-государственный аппарат... Бюрократический режим
неотвратимо ведет к единоначалию. Коллективное
руководство мыслимо только на основах партийной
демократии» !. Как бы мы ни оценивали развитие
идейно-политической борьбы в ВКП(б) и коммунистическом-движении,
взгляды самого Троцкого, нельзя не признать, что эти его
слова подтвердились.
Суждения Сталина о возникновении тех или иных
оппортунистических или левосектантских уклонов в
коммунистическом движении нередко были весьма
противоречивы и безапелляционны. «Переход от подъема к
затишью сам по себе, по самой своей природе увеличивает
шансы опасности справа. Если подъем порождает
революционные иллюзии, создавая левую опасность, как
основную, то затишье, наоборот, порождает
социал-демократические, реформистские иллюзии, создавая правую
опасность как основную»2,— утверждал он, выступая
27 марта 1925 года в Чехословацкой комиссии ИККИ.
Примерно через год, на заседании Французской
комиссии VI пленума ИККИ 6 марта 1926 года, Сталин
объяснял правую опасность совсем иначе —
приближением революции: «В период нарастающего кризиса
всегда правые поднимают голову. Это общий закон для
революционного кризиса. Правые поднимают голову, ибо
они боятся революционного кризиса и поэтому готовы
сделать все, чтобы оттащить партию назад и не дать
развиться нарастающему кризису»3. В Германии же,
утверждал он, где такого кризиса нет и стоит задача
собирания сил, наибольшую опасность представляют
ультралевые, «мешающие партии своей политикой
приспособиться к новым условиям борьбы и открыть себе
дорогу к широким массам германского пролетариата»4.
На деле конкретные обстоятельства развития той или
иной партии, связанные со многими причинами самого
различного характера, в том числе и с явными ошибками,
допущенными ИККИ, приводили к кризисным ситуациям
в той или иной партии. «Теоретизирование» использова-
1 ЦПЛ. Ф. 495. Оп. 2. Д. 83. С. 10.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 61.
3 Там же. Т. 8. С. 102.
4 Там же. Т. 7. С. 2.
157
лось Сталиным для обоснования тех или иных
тактических шагов. Так, в начале 1928 года Сталин выдвинул
тезис о том, что наличие социал-демократической партии
определяет apriori как основную опасность для
компартий — правую опасность. 29 февраля совместное
заседание делегации ВКП(б) в ИККИ с представителями КПГ
приняло написанную Сталиным резолюцию (Цеткин
воздержалась от голосования), в которой, в частности,
говорилось: «Признать, что правая опасность в рабочем
движении в Германии, выражением которой является
социал-демократическая партия, представляет основную
опасность»1. В КПГ в тот период действительно
развернулась борьба с правыми и «примиренцами», и делегация
ВКП(б) оказала в этой борьбе поддержку руководству
КПГ во главе с Тельманом. Однако для Сталина, и это
более явственно обозначилось позднее, тезис о правой
опасности как основной означал подготовку атаки на
Бухарина, который вскоре был объявлен главой «правого
уклона» в ВКП(б) и Коминтерне.
6 стабилизации капитализма Сталин говорил прежде
всего как о непрочной, частичной, гнилой, делая упор на
то, что она, усиливая временно капитал, ведет вместе с
тем к «обострению противоречий капитализма»,
«поражению капитализма»2. И если Троцкий и Зиновьев
расценили английскую всеобщую стачку 1926 года как крах
стабилизации и назревание революционных событий, то
Сталин, отвергнув эти левацкие оценки, вместе с тем
заявил, что стачка «сигнализирует о новых наступлениях
капитала в будущем и о дальнейшем
революционизировании рабочих масс в Европе»3. В связи с переворотом
Пилсудского, по мнению Зиновьева, в Польше сложилась
«непосредственная революционная ситуация». Сталин же
8 нюня 1926 года заявил о близости «непосредственной
революционной ситуации»4.
С лета 1927 года в работах Сталина настойчиво
подчеркивалось, что угроза войны против СССР стала
«реальной и действительной»5. Ряд антисоветских акций —
нападение на советское полпредство в Пекине,
вторжение полиции в здание Англо-советского акционерного
общества в Лондоне и последовавший за этой акцией раз-
1 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3379. Л. 1.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 7 С. 96, 101.
3 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2780. Л. 48.
4 Сталин И. В. Соч. Т. 8. С. 170.
5 Там же. Т. 9. С. 322.
158
рыв дипломатических отношений между
Великобританией и СССР, убийство в Варшаве советского посла
П. Л. Войкова — свидетельствовал о росте
напряженности в отношениях между СССР и некоторыми
капиталистическими странами. Однако ситуация отнюдь не стала
еще предвоенной. Версия о том, что «война стала уже
неизбежной» 19 служила Сталину для осуществления его
политических целей.
Поскольку возникал вопрос о защите СССР, то
оппозиция, которая вела борьбу с руководством партии,
возглавлявшимся Сталиным, получала ярлык «пфражен-
цев», стремящихся ослабить партию, оборону СССР и
«расколоть Коминтерн» перед лицом военной опасности.
«Оппозиция жаждет войны... оппозиция ждет не
дождется тех трудностей, которые наступят во время войны,
для того чтобы использовать эти трудности в интересах
своей фракции,— заявил Сталин 1 августа 1927 года.—
Разве нужно еще доказывать, что люди, раскалывающие
Коминтерн и нашу партию в момент угрозы войны,
становятся на путь измены революции»... Последовали
организационные меры.
27 сентября 1927 года Троцкий и Вуйович были
исключены из состава ИККИ. Зиновьев был отстранен от
работы в Коминтерне по решению Объединенного
пленума ЦК и ЦКК в октябре 1926 года, на котором
делегация ИКК.И заявила, что многие компартии выразили
недоверие Зиновьеву и считают невозможным его
пребывание во главе ИККИ. В октябре 1927 года Зиновьев и
Троцкий были исключены из ЦК ВКП(б), а в ноябре —
из партии.
В декабре 1927 года Сталин сформулировал тезис, что
«Европа явным образом вступает в полосу нового
революционного подъема»2. Это положение сыграло важную
роль в «левом повороте» Коминтерна в конце 1927 —
начале 1928 года, воплотившемся в лозунге «класс против
класса». Удар по-предснему направлялся против социал-
демократии как «буржуазной рабочей партии». Рабочие
ориентировались на выступления без участия
социал-демократии и реформистских профсоюзов. Борьба между
коммунистами и социал-демократами усиливалась,
раскол рабочего класса углублялся.
Определенные условия для распространения в
коммунистическом движении резко отрицательного отношения к
социал-демократам создавала политика многих ее пра-
1 Сталин //. В. Соч. Т. 10. С. 48.
2 Там же. С. 286.
159
вых лидеров, сотрудничавших с буржуазными партиями,
входивших в ряде стран в состав буржуазных
правительств и активно пропагандировавших теорию
«организованного капитализма». Это использовалось
Коминтерном, критиковавшим подобную политику. Вместе с тем
перегибы в этой критике, преувеличенные представления о
быстром «полевении» масс были связаны с попытками их
объединения на чисто коммунистической платформе,
когда условием сотрудничества коммунистов и
социал-демократов ставились переход последних на революционные
позиции и разрыв с организациями, к которым они
принадлежали.
Помимо навязывания ошибочных установок
компартиям со стороны руководства Коминтерна на их
деятельности сказывалась и мелкобуржуазная революционность,
стремление перепрыгнуть через трудности данного этапа
борьбы путем применения наиболее решительных
«революционных методов», упрощенные представления о
классовой борьбе, недооценка общедемократических задач,
ближайших частичных требований трудящихся. Наряду с
этим реформистские иллюзии вызывали настроения
пессимизма и пассивности. Это усиливало в руководстве
Коминтерна мнение, будто бы главной опасностью
после преодоления троцкизма становится правая опасность.
Для Сталина, как представляется, это имело
значение прежде всего потому, что он под лозунгом
борьбы с «правым уклоном» мог нанести поражение в
руководстве ВКП(б) группе Бухарина, которую он
использовал как союзника против оппозиции Троцкого, Зиновьева,
Каменева, а после ее разгрома рассматривал как
противника установлению единоличной диктатуры. Поскольку
Бухарин играл в этот период ведущую роль в руководстве
Коминтерна, Сталин предпринял ряд мер, чтобы
подорвать его авторитет в коммунистическом движении,
дискредитировать как теоретика.
В подготовленном Бухариным в апреле 1928 года
проекте Программы Коминтерна Сталин предложил
изменить структуру. В новом проекте, появившемся уже за
подписями Бухарина и Сталина, была дана более
развернутая характеристика социал-демократии и фашизма по
сравнению с первоначальным проектом. В частности,
появился абзац о двух крылах социал-демократии —
правом и левом, последнее было названо «наиболее вредной
фракцией социал-демократических партий» 1, Был встав-
* ЦПА. Ф. 493. Оп. 1. Д. 44. Д. 16-17.
160
лён текст, в котором разнообразие условий и путей
перехода к диктатуре пролетариата схематически сводилось к
трем типам — страны высокоразвитого капитализма,
страны со средним уровнем развития капитализма,
колониальные и полуколониальные страны 1.
Несколько весьма важных формулировок были
опущены. В том числе — фраза о разнообразии путей
строительства социализма, помещенная в разделе, где
говорилось, что советская форма является наиболее
целесообразной формой пролетарской государственной власти:
«Разнообразие типов капитализма в разных странах и
разнообразие условий революционного процесса делают
совершенно неизбежным и разнообразие типов
строящихся новых отношений, что будет непременной чертой
развития в эту продолжительную переходную эпоху»2.
Была снята также концовка бухаринского проекта,
подчеркивавшая необходимость творческого характера
деятельности партий: «Будучи единой мировой партией
пролетариата, Коммунистический Интернационал
вменяет, в обязанность всем своим секциям тщательно
взвешивать особенности положения в соответствующих странах.
Только учитывая эти особенности, можно вести
действительную марксистскую политику. Различие между
странами высокоразвитого капитализма, которые находятся у
преддверия пролетарской революции; странами, где на
очереди дня стоит буржуазная революция, которая
может перейти в пролетарскую, и, -наконец, странами,
которые, будучи колониями и полуколониями
империалистических государств, должны неизбежно пройти через
фазу колониальных и национальных войн,— это различие
должно существеннейшим образом видоизменять
деятельность коммунистических партий, находящихся под
объединяющим и централизованным руководством
Коммунистического Интернационала»3.
В результате сокращения этих строк проект
программы завершался подчеркиванием значения
международной дисциплины коммунистов. О том, что это было
сделано не случайно, свидетельствует аналогичная история
с правкой подготовленных Бухариным тезисов о
международном положении и задачах Коммунистического
Интернационала. Тезисы заканчивались словами: «Только
при условии дружной работы, изживания разногласий на
1 См.: ЦПА. Ф. 493. Оп. 1. Д. 44. Л. 41—43.
2 Там же. Д. 42. Л. 34.
3 Там же. Л. 86.
6 Заказ 1804
161
нормальной партийной основе методами
внутрипартийной демократии прежде всего возможно преодолеть
громадные трудности настоящего и решить великие задачи
ближайшего будущего» К Бюро же делегации ВКП(б) на
VI конгрессе 24 июля постановило внести в тезисы пункт
о необходимости строгой железной дисциплины в
секциях КИ, о необходимости подчинения меньшинства
большинству, о взаимоотношениях между комфракциями и
парторганизациями. Чтобы оградить партию от
фракционных «вылазок правых уклонистов, необходимо
поставить вопрос о железной дисциплине партии и о
безусловном подчинении членов партии этой дисциплине,—
заметил позднее по этому поводу Сталин.— Без этого нечего
и думать о серьезной борьбе с правым уклоном. Поэтому
делегация ВКП(б) внесла в тезисы Бухарина
соответствующую поправку, принятую потом VI конгрессом»2.
В связи с подготовкой конгресса Сталин счел
необходимым представить социал-демократию в виде силы,
активно подготовлявшей войну против СССР.
«Империалистический пацифизм есть инструмент подготовки войны и
прикрытия этой подготовки фарисейскими фразами о
мире...— заявил он13июля 1928года.— Социал-демократия
является главным проводником империалистического
пацифизма в рабочем классе,— стало быть, она является
основной опорой капитализма в рабочем классе в деле
подготовки новых войн и интервенций»3. Этот пример
системы доказательств отражал тенденциозный подход
Сталина к социал-демократии, в которой он упорно
видел «главного противника коммунизма»4, едва ли не
главного виновника будущей антисоветской войны.
Ко времени конгресса борьба Сталина против
Бухарина и его группы все более нарастала. Она велась еще
завуалированно, под видом исправления тех или иных
формулировок в представленных Бухариным проектах
документов.
14 июля Бухарин послал в делегацию ВКП(б) в
ИККИ проект тезисов о международном положении и
задачах Коминтерна с просьбой рассмотреть его до начала
работы конгресса5. 16 июля на заседании делегации в
присутствии Сталина было решено: «Тезисы принять, вне*
1 ЦПА. Ф. 493. On. 1. Д. 36. Л. 28.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 23.
3 Там же. Т. 11. С. 200—201.
4 Там же. С. 204.
5 См.: ЦПЛ. Ф. 493. Оп. 1. Д. 36. Л. 1.
162
ся в них поправки согласно прошедшего обмена мнений».
На следующий день, вскоре после открытия конгресса,
делегация постановила детально рассмотреть тезисы
Бухарина и вместе с тем предложить на заседании ИККИ
взять эти тезисы «за основу для'внесения на конгресс».
Таким образом, обвинение Бухарина в том, что он
разослал свои тезисы до рассмотрения их на делегации
ВКП(б), выдвинутое позднее Сталиным, не
соответствовало действительности.
Вновь тезисы Бухарина обсуждались в бюро
делегации 24-го, на заседании всей делегации — 25 июля. В них
были внесены различные поправки и дополнения,
содержавшие и заострявшие формулировки о расшатывании
стабилизации капитализма, об усилении борьбы с правой
опасностью в компартиях и преодолении примиренчества
в отношении правой опасности, о необходимости строгой
железной дисциплины в секциях Коминтерна и т. д.
Выдвинутое Бухариным положение о том, что капитализм
реконструируется, встретило возражение Сталина,
который внес в тезисы поправку, подчеркивающую
непрочность капиталистической стабилизации, дальнейшее
развитие ее противоречий, ведущее к резкому обострению
общего кризиса капитализма. Тем самым серьезная
проблема, поставленная Бухариным и отражавшая новейшие
процессы развития капитализме, связанные со
структурными изменениями в экономике, ростом производства,
применением новой техники и т. д., получила
традиционное истолкование в плане «неизбежного краха
капитализма» К
Измененный проект тезисов был вновь распространен
среди делегаций конгресса. Возникшие в связи с этим
среди делегатов слухи о разногласиях в руководстве
ВКП(б), особенно из-за фактического дезавуирования
первоначального проекта тезисов, создали для Бухарина
крайне тяжелую обстановку. Он обратился в Политбюро
ЦК В1\П(б) с просьбой сделать заявление в сеньорен-
конвент VI конгресса об отсутствии разногласий в
Политбюро ЦК ВКП(б). Составленный Бухариным и
Сталиным текст такого заявления был утвержден 30 июля
Политбюро. Он содержал протест против распространения
слухов о разногласиях среди членов Политбюро. Наличие
споров по практическим вопросам, без которых не
обходится самая спаянная руководящая группа, ни в каком
J См.: Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 20.
163
случае не может служить основанием для разговоров и
слухов о разногласиях. Члены Политбюро, говорилось
далее, стоя на одной политической линии, считают своим
долгом особенно предупредить против всякой спекуляции
на этих слухах в вопросах Коминтерна, считая такую
спекуляцию политически вредной и недостойной
коммунистов. 31 июля сеньорен-конвент VI конгресса, приняв к
сведению это заявление, постановил довести его до
сведения делегатов конгресса К
Тем временем на заседаниях конгресса развернулось
обсуждение доклада Бухарина и представленных
тезисов, причем преобладали предложения и поправки,
сдвигавшие общую линию все более влево. От имени
делегации КПГ Тельман, подчеркнувший, что его поправка
вносится с согласия делегации ВКП(б), предложил указать
на опасность левой социал-демократии, особенно в связи
с растущей военной угрозой, а также внести в тезисы
требование об усилении борьбы с правыми уклонами в
компартиях и примиренческим отношениям к ним2. Член
делегации ВКП(б) Б. Ломинадзе в завуалированной
форме упрекал Бухарина в недооценке «революционных
возможностей в отдельных капиталистических странах»3.
Не все выступавшие поддержали линию нападок на
Бухарина. В выступлениях делегации Итальянской
компартии говорилось о нецелесообразности
организационного способа преодоления разногласий в партии, о
важности широких дискуссий и демократическом характере
внутрипартийного режима. «Некоторые формы борьбы,
выражающиеся в применении известных мер, будучи
применены недостаточно разумно, приобретают
самодовлеющее значение, независимо от нашей воли и действуют
независимо от нее,— заметил в своем выступлении П.
Тольятти (Эрколи).— Эти методы борьбы могут приобрести
свою внутреннюю логику, и она тоже вопреки нашей воле
часто ведет к разложению, вплоть до распыления
руководящих сил наших партий»4. Предупреждение,
содержавшееся в речи Тольятти, не было адресовано
непосредственно руководству ВКП(б), оно было высказано как бы в
общем плане и относилось к молодым компартиям.
Однако поскольку уже было известно о противоречиях ме-
1 См.: ЦПА. Ф. 493. Оп. 1. Д. 386. Л. 4.
2 См.: Стенографический отчет VI конгресса Коминтерна. М.; Л.,
1929. Вып. 1. С. 345.
3 Там же. С. 461.
4 Там же. С. 508.
164
жду Сталиным и Бухариным, эти слова Тольятти
приобретали вполне определенную направленность.
Весьма недвусмысленно прозвучала эта мысль и в
выступлении члена делегации КПГ А. Эверта: «При каждом
разногласии, при каждой попытке обсуждения деловых
вопросов встречается тенденция без всяких
предварительных разъяснений прикреплять определенный ярлык
к инакомыслящим товарищам вместо-того, чтобы
разрешить вопрос в дискуссионном порядке» К Все же немало
было выступлений, в которых во главу угла ставилась
«железная дисциплина», подчеркивалась необходимость
безоговорочного подчинения указаниям сверху,
нетерпимость по отношению к любого рода «уклонам».
На заседаниях часть делегатов настойчиво требовала
включения в документы конгресса положения о
превращении социал-демократии в «фашистскую рабочую
партию», о переходе «социал-империализма» в «социал-
фашизм» и т. п. Возражая против подобных оценок,
Тольятти заявил, что они абсолютно неприемлемы:
«Наша делегация решительно против этого смещения
реальности»2. Бухарин, выступая с заключительным словом по
вопросу о Программе Коминтерна, заметил, что «социал-
демократии свойственны социал-фашистские тенденции»,
но предупредил, что «было бы неразумно валить социал-
демократию в одну кучу с фашизмом. Нельзя этого
делать как при анализе положения, так и при намечении
коммунистической тактики»3.
В решения VI конгресса тезис о «социал-фашизме» не
вошел. Однако левацкие оценки социал-демократии как
«крупнейшей контрреволюционной силы»,
обнаруживающей «фашистские тенденции» и даже играющей
«фашистскую роль», были включены в текст Программы
Коминтерна 4. Впрочем, они присутствовали еще в проекте,
подписанном Сталиным и Бухариным.
Корректировка документов конгресса в сторону
заострения курса против социал-демократии вообще и левой —
в особенности, против «правых» и «примиренцев» в
компартиях, акцент на необходимости железной дисциплины
служили подготовке наступления на те элементы в
компартиях, которые сопротивлялись заострению левых
установок. Этим создавались условия для последующего уст-
1 Стенографический отчет VI конгресса... Вып. 1. С. 380.
2 ЦП А. Ф. 493. Оп. 1. Д. 403. Л. 2.
3 Стенографический отчет VI конгресса... Вып 3. С. 144—145.
4 Коммунистический Интернационал в документах... С. 10—12.
165
ранения Бухарина и его сторонников из руководства
Коминтерна и превращения аппарата Коминтерна в строго
централизованный орган, находящийся под
непосредственным контролем Сталина.
А он предпочитал в тот момент действовать за
кулисами. Лишь позднее, в апреле 1929 года, будет публично
объявлено о его роли в «выпрямлении» курса Коминтерна
м исправлении «правых ошибок» Бухарина. Впрочем,
Сталин принял меры для обеспечения необходимого, по
его мнению, соотношения сил в руководстве Коминтерна.
31 августа в письме к секретарю делегации ВКП(б) на
VI конгрессе И. Пятницкому он предложил составить
Политеекретариат ИККИ (руководящий коллективный
орган, заменивший по решению VII пленума ИККИ в
декабре 1926 года институт председателей Коминтерна.
Ведущую роль в Политсекретариате играл Бухарин)
«таким образом, чтобы обеспечить в нем преобладающий
противовес шмералевским тенденциям. Для большей
связи с ЦК предлагаю ввести Молотова в Политеекретариат
ИККИ в качестве члена» !. Это указание было
реализовано.
Бухарин, пытавшийся отстоять коллективистские
методы сотрудничества в работе Исполкома Коминтерна,
не случайно подчеркнул в своей речи на конгрессе: «По-
моему, одной из задач всех наших партий является
форсирование умственной работы, идейной борьбы, идейных
дискуссий и т. д. Это соответствует общей линии всего
нашего развития... совершенно необходимо оживить
внутреннюю жизнь наших партий, надо усилить активность
рядовых членов партии, создать условия для их роста,
для выработки новых кадров актива. Дисциплина — это
наша заповедь. Однако, товарищи, я хотел бы сказать об
одном неопубликованном письме товарища Ленина мне
и Зиновьеву, в котором товарищ Ленин писал нам
следующее: «Если вы будете гнать всех не особенно
послушных, но умных людей и оставите у себя лишь послушных
дураков, то партию вы загубите наверняка». Я думаю,
что это мнение товарища Ленина является совершенно
1 Можно предположить, что под «шмералевскими тенденциями»
Сталин имел в виду так называемых правых или колеблющихся в
сторону правых, поскольку не раз упрекал Б. Шмераля, сыгравшего
выдающуюся роль при основании Компартии Чехословакии, в том,
что он будто бы колеблется в сторону правых (см.: Сталин И. В.
Соч. Т. 7. С. 60, 64—65, 188). На деле, разумеется, Сталин
рассчитывал не допустить, чтобы в руководстве ИККИ сторонники Бухари*
на оказались в большинстве.
166
правильным. Нам нужна твердая рука в руководящих
органах наших партий, рука, которая не остановится
перед тем, чтобы выбросить из нашего движения всякого
штрейкбрехера. Но в то же время нам нужны в
руководящих партийных органах такие люди,— и мы надеемся,
что у нас такие люди есть,— которые будут вполне
тактично бороться за каждого «неглупого» члена партии, для
того чтобы вернуть его на правильную линию партии и
Коминтерна» К
УСТАНОВЛЕНИЕ СТАЛИНСКОГО КОНТРОЛЯ
После конгресса Сталин активизировал свою линию
на разгром «правого уклона» в ВКП(б) и соответственно
в Коминтерне. «Когда известные круги коммунистов
отрицают целесообразность лозунга «класс против класса»
в избирательной борьбе (Франция), или выступают
против самостоятельных кандидатур от компартии (Англия),
или не хотят заострять вопрос о борьбе с «левой»
социал-демократией (Германия) и т. д. и т. п.— то это
значит, что внутри компартий имеются люди, старающиеся
приспособить коммунизм к социал-демократизму»2,—
заявил он в речи 19 октября 1928 года. Опасность «правого
уклона» в случае его победы в компартиях он расценивал
как нарастание условий, необходимых для сохранения
капитализма. И если VI конгресс Коминтерна, подчеркнув,
что борьба с «правыми уклонами» должна быть
поставлена на первый план, указал на необходимость вести ее
прежде всего путем убеждения3, то Сталин переводил ее
уже в русло организационных мер.
19 декабря 1928 года в речи на заседании Президиума
ИККИ Сталин заявил, что «фракция правых рвет с
марксизмом-ленинизмом и ведет отчаянную борьбу против
Коминтерна»4, что правые нарушают самые основы
Коммунистического Интернационала. Сказав, что Коминтерн
запоздал с предъявлением требований правым (это был
излюбленный прием Сталина, когда словами о
запаздывании он не только объявлял само собой разумеющимися
предпринимаемые меры, но еще и косвенно делал
предупреждение остальным, что они виновны в этом
запаздывании), он подчеркнул: «Правые пошли против решений
1 Стенографический отчет VI конгресса... Вып. 1. С. 614.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 225.
3 См.: Коммунистический Интернационал в документах. С. 792.
4 Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 302.
167
VI конгресса. Они нарушили железную дисциплину. Их
надо исключить. Примиренцы сопротивляются борьбе с
правыми, поэтому им надо дать предупреждение» *. Это
относилось отнюдь не только к правым и «примиренцам»
в КПГ, но и к сторонникам Бухарина в руководстве
ИККИ — Ж. Эмбер-Дро и Серра (А. Таска), о которых
Сталин заявил, что они «попали в болото трусливого
оппортунизма» 2.
Выступление Сталина было не только грубым и
оскорбительным в отношении Эмбер-Дро3 и Таски (Бухарин
отсутствовал на этом заседании), он им просто угрожал.
«Советую товарищу Эмбер-Дро одуматься и уяснить себе,
с какой организацией имеет он дело в лице
Коминтерна,— зловеще звучали слова Сталина.— Он явным
образом спутал Коминтерн с провинциальной организацией.
Товарищ Эмбер-Дро, я надеюсь, будет иметь вскоре
случай убедиться, что такое спутывание не пройдет для него
даром» \
Сталину возразила К. Цеткин. Она заметила, что он
не учитывает при оценке событий в КПГ
внутрипартийного положения и общей ситуации, объясняющих
возникновение оппозиционных течений, того, что не было
действительной свободы дискуссий по спорным вопросам.
«В рамках партии и ее устава и на почве решений
Коминтерна и партии о политической линии такая свободная
дискуссия была бы возможна,— подчеркнула Цеткин.—
Эта предпосылка отсутствовала ввиду фракционной
установки, и вследствие этого отсутствует также
концентрация сил, которая, по моему мнению, была бы необходима
перед лицом предстоящих политических задач КПГ»5.
Однако призыв к сплочению, к концентрации сил
коммунистов, прозвучавший в устах Цеткин, вызвал со
стороны Сталина пренебрежительный ответ, что нечего-де
ссылаться на этот лозунг, «самый истасканный из всех
истасканных лозунгов. Нельзя говорить о концентрации
всех и всего. Концентрацию мы допускаем только на базе
какой-либо платформы»6. Для Сталина речь могла идти
лишь о безоговорочном подчинении той линии, которую
• ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2881. Л. 9—10.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 295.
3 Во время выступления Эмбер-Дро Сталин прервал его
выкриком: «Пошел к черту!» (Imber-Droz J. Memoari sekretara Kominterne,
Bccgrad, 1982. Kn. 2. S. 172—173).
4 ЦПА. Ф. 495. On. 2. Д. 105. Л. 11. С 71,
5 Там же. С. 60.
с ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д 2881. Л. 17.
168
он проводил в данный момент. И Сталин, поддержанный
большинством Президиума ИККИ, дал установку на
исключение правых элементов из компартий.
Помимо соображений внутрипартийного порядка
Сталин на этом заседании высказался и по некоторым
другим вопросам политики компартий. Он утверждал, что
коммунистам не следует выставлять лозунг контроля над
производством, поскольку, по его мнению, этот лозунг
не годится, если нет непосредственной революционной
ситуации, так как «осуществить этот лозунг никак
невозможно, если мы не свергнем буржуазию» 1. Так был
отброшен один из важнейших переходных лозунгов,
разработанных Коминтерном при Ленине и активно
использовавшихся коммунистами в начале 20-х годов.
Кроме того, Сталин весьма определенно поставил
вопрос о реформистских профсоюзах: «При настоящих
условиях профсоюзы, в лице их руководства, это есть частица
капитализма. Они срастаются с капитализмом. Как же
мы можем поднять массы на ноги, если не сломаем эту
частицу?»2 Эта левацкая установка сопровождалась
констатацией того, что якобы «в недрах
капиталистических стран нарастают предпосылки нового
революционного подъема рабочего движения», что надо «готовить
массы к надвигающимся боям», «чтобы
коммунистические партии не оказались в хвосте событий и рабочий
класс не был застигнут врасплох»3. Левая фраза, левая
оценка ситуации служили Сталину не только для
обоснования навязываемых им мер ужесточения
внутрипартийного режима и отсечения инакомыслящих, но они
воплощались в политические директивы, накладывали
отпечаток на решения руководства Коминтерна. Тем самым
многократно усиливались отрицательные последствия
выдвинутых Сталиным установок.
Сталиным же была предложена краткая резолюция,
которую подписали большинство участников заседания —
В. Молотов, И. Пятницкий, С. Лозовский, Л. Пурман,
В. Коларов, Цюй Вито (Страхов). В ней говорилось:
«Президиум ИККИ категорически осуждает лицемерно-
оппортунистическую декларацию т. Эмбер-Дро,
рассчитанную на деле на поддержку правых элементов ГКП, и
клеймит ее, как недостойный выпад против Коминтер-
1 ЦПА. Ф 558. Оп. 1. Д. 2881. Л. 15.
2 Там же. Л. 6.
8 Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 2S9.
169
на» 1. Добившись осуждения Эмбер-Дро, Сталин
наглядно показал, что любую попытку противодействовать он
рассматривает как сопротивление линии Коминтерна.
Поскольку считалось, что его мнение следовало
рассматривать как мнение возглавляемого им руководства
партии, это предопределяло решение любого вопроса.
После этого заседания Эмбер-Дро был, по
предложению Пятницкого, переведен на работу в
Латиноамериканский секретариат ИККИ. 27 декабря Пятницкий в
письме к Сталину и Молотову предложил: «Товарища
Эмбер-Дро можно было бы назначить заведующим
Латиноамериканским Лендсекретариатом, а в Бюро
Секретариата ввести тт. Петровского и Гусева. Таким образом
в этом Секретариате проведение правильной линии было
бы обеспечено». Сталин на полях письма написал:
«Согласен».
Грубое вмешательство Сталина в дела Коминтерна
вызвало протест со стороны Бухарина, заявившего в
декларации 30 января 1929 года, что Сталин разлагает
Коминтерн и насаждает бюрократизм в партии, что эта
линия ослабляет ряды Коминтерна и ведет к расколам и
отсечениям в компартиях.
Ж. Эмбер-Дро в письме руководству Компартии
Швейцарии проинформировал его о заседании Президиума
ИККИ, своей позиции и сталинском диктате2. Уехав
из Москвы, А. Таска в январе 1929 года из Берлина
обратился с письмом в Секретариат ЦК ИКП, в котором
заявил, что, по его мнению, «Коминтерна больше не
существует», ибо он «у Сталина в кулаке». «Сталин — «учитель
и хозяин», который руководит всем,— писал Таска.—
Находится ли он на высоте положения? По плечу ли ему
такая ответственность? Я отвечаю прямо: Сталин
неизмеримо ниже. Посмотрите на все, что он совершил, вы
не найдете в этом ни одной его мысли. Он переваривает
чужие идеи, которые крадет и потом представляет в
схематической форме, производящей впечатление силы
мысли, какой в действительности нет. Для него идеи —
пешки, которыми он пользуется, чтобы выиграть партию за
партией... Сталин занимается плагиатом, ибо он не
может ничего другого, он интеллектуально посредственен и
бесплоден; поэтому он втайне ненавидит
интеллектуальное превосходство Троцкого, Бухарина и др., не может им
1 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2883. Л. 1.
2 Imber-Droz /. Memoari sekretara Kominterne. Kn. 2. S. 169—172.
170
его простить, использует их идеи от случая к случаю
сообразно обстановке и, присвоив их, переходит в
наступление против обворованных, потому что ему важны не
принципы, а монополия власти. С такими-то политикой и
методами Сталин представляет в России головной отряд
контрреволюции; он ликвидатор (покуда у него
развязаны руки) самого духа Октябрьской революции. Между
Лениным и Сталиным пропасть не количественная, а
качественная. Я считаю, что самое большое несчастье,
которое могло постичь Советскую Россию после смерти
Ленина,— это сосредоточение власти в руках Сталина, и
русская партия, и все мы очень дорого заплатим за то,
что не учли ясные указания Ленина на его счет» 1.
Такая позиция Таски, объявившего прямую войну
Сталину, не могла не завершиться в тех условиях
разрывом с Коминтерном. Таска был исключен из ИКП.
Тольятти, позиция которого по многим вопросам была
весьма близкой к позиции Бухарина (и это весьма
отчетливо проявилось на VI конгрессе Коминтерна), в
ситуации, когда группа Бухарина оказалась мишенью
сталинской сокрушительной атаки, не поддержал Бухарина.
Тольятти, разумеется, знал о декабрьском письме 1923
года ЦК Коммунистической рабочей партии Польши и о
том, какие оно имело последствия. Он и раньше, когда
А. Грамши в октябре 1926 года обратился с письмом в
ЦК ВКП(б), отказался передать это письмо, в котором
осуждались методы внутрипартийной борьбы в ВКП(б),
опасаясь, что оно будет расценено как вмешательство и
«принесет вред»2. Правда, Тольятти показал это письмо
Бухарину и тем самым довел его до сведения Политбюро
ЦК ВКП(б), однако последовал совету Бухарина не
передавать его официально, поскольку официальное
вручение письма вызвало бы необходимость ответа, что
привело бы к резкому ухудшению отношений между обеими
партиями.
Тем более Тольятти не мог пойти на прямое
столкновение со Сталиным в конце 20-х годов, когда обстановка
в руководстве ВКП(б) существенно изменилась по
сравнению с 1926 годом. Л. Лонго, говоря об этой
«передислокации» Тольятти, справедливо отмечал: «Если бы в тот
период это произошло, то был бы нанесен тяжелый удар
авторитету и будущему Итальянской коммунистической
1 Annali Feltrinelli. Milano, 1968. V. VIII. P. 670.
2 Togliatti P. Opere. Roma, 1972. V. 2. P. 68.
.17.1
партии»1. По-видимому, аналогичной была позиция тех
лидеров компартий, которые придерживались подобных
взглядов. Однако значительная часть ведущих деятелей
аппарата Коминтерна подчинилась сталинскому диктату
без какого-либо явного сопротивления.
Для Коминтерна и компартий практически
исключалась сама постановка вопроса о том, что в деятельности
ВКП(б) могли допускаться ошибки, что строительство
нового общества в Советском Союзе сопровождалось
серьезными извращениями. Те, кто в какой-либо форме
высказывал сомнение в правильности всего, что
происходило з СССР, или, что воспринималось тогда однозначно,
выступал с критикой применявшихся Сталиным методов,
немедленно превращались в отщепенцев, врагов СССР и
коммунистического движения.
Деформация внутрипартийной борьбы в ВКП(б)
привела к тому, что и отклики на эту борьбу в
коммунистическом движении получили сугубо деформированный вид.
С устранением Бухарина из руководства Коминтерна
(фактически с конца 1928 года — начала 1929-го
Бухарин уже не занимался делами ИККИ, он был снят с
работы в Коминтерне по решению Объединенного пленума
ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле и освобожден от поста
члена Президиума ИККИ по решению X пленума ИККИ в
июле 1929-го) непременным условием стало
апологетическое прославление сталинского руководства.
Дискуссии в Коминтерне превратились в сравнительно
узкие и ограниченные обсуждения, подчиненные заранее
заданной схеме, или приобретали характер разгрома,
приклеивания ярлыков, морального отлучения,
сопровождались «очищением» от тех, кого считали правым
или «примиренцем». В руководстве Компартии Польши
фракция меньшинства, которую поддерживал Сталин, в
июне 1929 года при помощи представителей ИККИ
В. Г. Кнорина и Н. Н. Попова добилась на пленуме ЦК
изменения в его составе в свою пользу2.
Подчас Сталин не стремился даже сохранить
видимость коллективности при решении вопросов. Выступая в
Президиуме ИККИ 14 мая при обсуждении
американского вопроса, Сталин цинично заметил, обращаясь к
представителям фракции большинства в руководстве
Компартии Америки: «Сейчас у вас есть еще формальное
1 Longo L., Salinari К. Ismedu reakcije. Beograd, 1980. S. 372.
2 Kolebacz B. Komunistyczna Partia Polski. 1923—1929. Warsza*
wa, 1984. S. 295.
172
большинство. Но завтра не будет никакого большинства,
и вы окажетесь полностью изолированными, если вы
попытаетесь повести борьбу против решений Президиума
Исполкома Коминтерна. В этом вы можете быть
уверены... Примут наши предложения товарищи из
американской делегации — хорошо, не примут — тем хуже для них.
Коминтерн возьмет свое при всяких условиях» К
ДОГМАТИЧЕСКИЕ УСТАНОВКИ
Сталин в борьбе против группы Бухарина как один из
наиболее весомых аргументов выдвигал положение о
нарастании в капиталистических странах «элементов нового
революционного подъема», что, по его мнению,
требовало усиления борьбы против социал-демократии и прежде
всего против левой социал-демократии, против правых
элементов в компартиях и примиренчества к ним, новой
тактики в профсоюзах 2. В свою очередь, это вело к
распространению революционного фразерства, выставлению
лозунгов, оторванных от реальной действительности. Это
особенно наглядно проявилось в установках X пленума
ИККИ (июль 1929 года). Термин «социал-фашизм» все
чаще фигурировал в документах Коминтерна. Вновь
появился этот термин в передовой статье журнала
«Коммунистический Интернационал» в апреле 1929 года (№ 14),
а затем в статьях и различных документах в связи с
расправой полиции над участниками запрещенной
первомайской демонстрации в Берлине. С этого момента он стал
широко применяться для характеристики
социал-демократии, и это, разумеется, исключало любую попытку
достижения единства действий.
X пленум ИККИ официально охарактеризовал
социал-демократию в целом как «социал-фашизм». Сталин,
правя проект тезисов пленума, внес в него, в частности,
такое добавление: «Пленум ИККИ предлагает обратить
особое внимание на усиление борьбы против «левого»
1 Сталин И. В. О правых фракционерах в Американской
компартии. М.; Л., 1930. С. 34, 36.
2 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 16—18. В проект резолюции
Политсекретариата ИККИ о профдвижении в Германии в конце
апреля 1929 года Сталин внес ряд поправок и дополнений,
подчеркнув, в частности, необходимость вести борьбу «за коренной
пересмотр реакционных уставов, за снятие с постов профбюрократов», и
высказался за призыв к массам в момент массового подъема к
«ломке» профсоюзных уставов и к разрыву с легализмом «реакционных
профсоюзов» (ЦПА. Ф. 558. On. 1. Д. 3376. Л. 3).
173
крыла социал-демократии... задерживающего процесс
распада соц.-демократии путем сеяния иллюзий об
оппозиционности этого крыла к политике руководящих с.-дем.
инстанций, а на деле всемерно поддерживающего
политику соц.-фашизма» К В документах пленума термин
«социал-фашизм» употреблялся как оценка участия социал-
демократии в проведении политики империалистического
государства в процессе фашизации страны, как особая
форма фашизма в странах с сильными
социал-демократическими партиями.
Пропагандистская трескотня вызвала возражение со
стороны Г. В. Чичерина, многие годы возглавлявшего
Наркомат иностранных дел Советской страны, но в тот
момент тяжело больного и длительное время лечившегося
в Германии и Швейцарии. 20 июня 1929 года он послал
письмо Сталину, в котором предупреждал, что
основывать политику на ложной информации — «это значит
вести Коминтерн к гибели». «Тактика относительно
германской с.-д. странная,— писал Чичерин.— Она сводится к
дискредитации лидерского слоя. Как будто в этом дело.
Германская социал-демократия стала мелкобуржуазной
демократической партией (крики о социал-фашизме —
нелепый вздор), как английская рабочая партия стала
массовой либеральной партией вместо прежней
либеральной партии. Но есть нечто еще более важное. Не кучка
лидеров изменила, а целый исторический слой рабочей
аристократии перешел на другую сторону...
Индустриальная революция превратила рабочую аристократию в
составную часть среднего класса. Отсюда же громадная
трудность создания новых революционных рабочих
партий. Отсюда также страшная опасность искажения
движения эрвеистскими методами».
Чичерин подчеркивал, что не следует обострять
отношения с Германией, что необходимо вести гибкую
политику, а не увлекаться иллюзиями, не поддаваться
крикам о наступлении последней схватки: «Действительность
состоит не из одних схем, и, если мы сядем верхом на
схему и закроем глаза на все остальное, мы можем жестоко
пострадать; и в Германии разнообразные факторы;
доминирующие факторы за нас; если бы другие факторы
одержали верх, это было бы целиком нашей виной».
Сталин проигнорировал мнение Чичерина.
В годы мирового экономического кризиса, который
Политическое образование. 1989. № 1. С. 81,
174
многими в Коминтерне воспринимался как неминуемое
приближение новой полосы пролетарских революций,
Сталин все сильнее подчеркивал, что основной удар в
целях приближения революции надо наносить по социал-
демократии и особенно по ее левому крылу. В проект
первомайского воззвания ИККИ 1930 года, где говорилось,
что против Советского Союза лихорадочно готовят свой
поход империалистические клики, он дописал: «И их
прислужники из лагеря социал-демократов и
социал-папистов» 1.
На XVI съезде ВКП(б) в докладе Сталина и в
выступлении Молотова также содержались установки на
развертывание всемерной борьбы с «социал-фашизхмом».
Молотов, в частности, заявил: «...компартии и Коминтерн
в целом должны выдвинуть задачи борьбы с фашизмом и
социал-фашизмом, задачи разоблачения фашизма и
социал-фашизма перед рабочими массами и задачи
организации рабочих масс на основе большевистского проведения
тактики единого фронта снизу для всемерного отпора
наступающему фашизму и социал-фашизму»2. Таким
образом, исключалась всякая возможность установления
контактов между компартиями и
социал-демократическими и социалистическими партиями с целью создания
единого фронта рабочего класса против наступления
фашизма.
Линия на обострение борьбы с социал-демократией
пронизывала сталинскую правку документов
Коминтерна. Она повторялась в решениях пленумов ИККЙ, в
указаниях, которых компартии получали от руководства
Коминтерна. В проект тезисов доклада Мануильского для
XI пленума ИККИ в марте 1931 года Сталин вписал:
«Разоблачение социал-демократии, разоблачение II
Интернационала, высвобождение рабочих масс из-под
влияния социал-демократии, изоляция и преодоление социал-
демократии есть очередная задача коммунистических
партий, без разрешения которой невозможна успешная
борьба пролетариата за свое освобождение от цепей
капитализма» 3.
На идеологическую работу Коминтерна большое
влияние оказала сталинская работа «О некоторых вопросах
истории большевизма», опубликованная в 1931 году в
1 ЦП А. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3287. Л. 6.
2 XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М, 1930. С. 420.
3 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3709. Л. 31.
175
№ 6 журнала «Пролетарская революция». Используя
ленинскую критику различных течений во II
Интернационале, в том числе германских левых социал-демократов, и
фальсифицируя ее (Ленин не проводил резкого
разграничения между большевизмом и остальными
революционными отрядами международного рабочего движения, как
это было изображено в этой статье), Сталин
абсолютизировал опыт большевизма, противопоставил его опыту
других революционных партий. Этой сознательной
дискредитацией довоенных левых социал-демократов Сталин
стремился навязать свою линию, свое толкование опыта
большевизма как бесспорное, как единственно истинное.
Статья послужила развертыванию под флагом критики
«люксембургианства» кампании против любых
отклонений от сталинской версии истории коммунистического
движения, против использования наследия рабочего
движения, помимо толкуемых в сталинском духе традиций
большевизма.
В этой кампании, наряду со все более ожесточенной
критикой пережитков реформизма, правого
оппортунизма, особое место занимало разоблачение троцкизма, о
котором Сталин говорил, что это — «передовой отряд
контрреволюционной буржуазии, ведущей борьбу против
коммунизма, против Советской власти, против
строительства социализма в СССР» !. Версия об опасности
троцкизма служила идеологическим прикрытием репрессий
внутри страны. К тому времени компартии повсеместно
очистились от сторонников Троцкого. Хотя в некоторых
странах имелись небольшие группки приверженцев
Троцкого, серьезной опасности для компартий они не
представляли. Однако Сталина весьма тревожила
деятельность Троцкого, который, будучи в 1929 году высланным
из СССР, публично нападал на сталинский режим. В этих
выступлениях Троцкого наряду с постоянно
повторявшимися догмами, свойственными ему, было и немало верной
критики.
Вместе с тем Троцкий иногда как бы делал шаги,
направленные к установлению «перемирия», или даже
пытался давать советы. 27 апреля 1931 года он послал в
Политбюро ЦК ВКП(б) письмо, в котором говорилось, что
судьба революции в Испании зависит от того, сложится
ли там боеспособная и авторитетная компартия, о
важности достижения единства революционных сил в этой
1 Сталин И, В. Соч. Т. 13. С. 98.
176
стране, иначе поражение революции «почти
автоматически приведет к установлению в Испании настоящего
фашизма в стиле Муссолини». Сталин на письме Троцкого
начертал: «Я думаю, что г-на Троцкого, этого нахала и
меньшевистского шарлатана, следовало бы огреть по
голове через ИККИ. Пусть знает свое место».
Последовавший 20 августа 1940 года смертельный удар, нанесенный
Троцкому ледорубом по голове Р. Меркадером, придает
особо зловещий оттенок этим словам Сталина 1.
ОПАСНОСТЬ ФАШИЗМА
В тот период вопрос о борьбе с фашизмом,
набиравшим силу в Германии, подымавшим голову и в других
странах, приобретал все большее значение. На
необходимость всемерного усиления этой борьбы неоднократно
указывал Коминтерн. 23 июля 1930 года Политсекрета-
риат ИККИ принял за основу письмо к ЦК КПГ по
вопросу о борьбе с национал-фашизмом и обсудил проект
заявления ЦК КПГ. 21 августа КПГ опубликовала
программное заявление о социальном и национальном
освобождении немецкого трудового народа. В нем излагалась
генеральная линия партии, направленная на
предотвращение фашистской диктатуры, ликвидацию власти
монополий, победу социалистической революции и тесное
сотрудничество Германии с СССР. Как свидетельствовал в
период подготовки VII конгресса Коминтерна Мануиль-
ский, Сталиным были сделаны конкретные предложения
руководству ИККИ по содержанию «Программы
национального и социального освобождения»2.
В обобщении опыта антифашистской борьбы
компартий, особенно Компартии Германии, большую роль
сыграло Западноевропейское бюро ИККИ и особенно его
руководитель Г. Димитров. Совещание ряда европейских
компартий, состоявшееся в июле 1931 года, в своем
заявлении предупреждало рабочих Европы, что «если удастся
фашистское подавление немецкого пролетариата, то она
(буржуазия) применит этот метод и против них», и
призывало «поддержать освободительную борьбу немецкого
пролетариата путем усиления борьбы за свои жизненные
1 О том, что Троцкий был убит по заданию Сталина или кого-
либо из его окружения, свидетельствует то, что Меркадеру было
присвоено звание Героя Советского Союза (см.: Троцкий Л.
Дневники и письма. Эрмитаж. 1986. С. 180, примеч.).
2 ЦПА. Ф. 494. Оп. 1. Д. 10. Л. 15.
177
интересы и за свержение собственной буржуазии» 1.
Однако в те годы еще не сложилось осознание того, что
наступление реакции, фашизма, рост военной опасности
выдвигали на передний план антифашистские,
демократические задачи, что первостепенным условием успеха в
борьбе с фашизмом является сплочение всех антифашистских
сил и прежде всего коммунистов и социал-демократов, за
которыми шли основные массы рабочих. Этого не хотели
лидеры.социал-демократии, видевшие пути
противодействия фашизму в сотрудничестве с либеральной
буржуазией. И коммунисты, активно и стойко боровшиеся с
фашизмом, считали, что социал-демократия не может быть
союзником в этой борьбе, и выступали за создание
антифашистского фронта снизу.
Коминтерн придерживался курса на то, чтобы
социалистическими революциями опередить наступление
фашизма. Антифашистская борьба отождествлялась с
борьбой за свержение капиталистического строя. Одно из
самых роковых последствий имело решение КПГ
участвовать в референдуме против социал-демократическою
правительства Пруссии в августе 1931 года. Это решение
было принято под непосредственным давлением Сталина
и Молотова2, и оно привело к тому, что КПГ, по
существу, выступила бок о бок с гитлеровцами и другими
реакционными буржуазными организациями против^
социал-демократов. Политсекретариат ИККИ 18 сентября
1931 года ошибочно расценил результаты этого
референдума. «Референдум, начатый по инициативе фашистов,
преследовавших демагогические цели усиления
оппозиционным маневром своих позиций,— говорилось в
резолюции Политсекретариата,— совершенно изменил
характер в результате вмешательства коммунистической
партии, превратившей его в орудие борьбы против
демократических иллюзий масс и теории «меньшего зла», в
массовую мобилизацию против фашизма, против
наступления капитала, против германской социал-демократии,
являющейся основной социальной опорой германской
буржуазии в ее борьбе за капиталистический выход из
кризиса»3. На деле после референдума влияние
гитлеровской партии резко усилилось.
Практика антифашистской борьбы заставляла
преодолевать догматические препоны. ИККИ в июне 1932 го-
1 Internationale Presse-Korrespondenz. 1931. N 73. S. 1647—1G48.
2 Правда. 1988. 29 дек.
3 ЦПА. Ф. 495. Оп. 3. Д. 284. Л. 383—384.
178
да, учитывая усиление фашистской опасности в
Германии, рекомендовал добиваться вовлечения в единый
фронт низовых организаций реформистских
профсоюзов. И XII пленум ИККИ (август — сентябрь 1932 г.)
попытался несколько расширить рамки единого рабочего
фронта, признав возможным обращение к низовым
организациям социал-демократических партий. Однако
общие установки на единый фронт только снизу, как и
оценка социал-демократии как «социал-фашизма»,
сохранились.
Одним из первых, кто осознал ошибочность подобных
взглядов, был Г. Димитров. В октябре 1932 года в
письме в ИККИ он критиковал такой подход к совместным
действиям, когда социал-демократам предлагали: «Идите
к нам! Боритесь вместе с нами!» Димитров считал
необходимым проводить тактику единого фронта с позиции:
«Рабочие, без различия партийной и организационной
принадлежности, создавайте на основе пролетарской
демократии собственные, вами сообща избранные боевые
органы, принимайте коллективное конкретное решение о
совместном боевом выступлении против грабежа
зарплаты и пособий, против фашизма, полицейского и национал-
социалистского террора, в защиту ваших боевых
позиций, вашей жизни и жизни ваших вождей» К Это был
зародыш будущих решений VII конгресса Коминтерна, но
в конкретной ситуации осени 1932 года предложения
Димитрова не были реализованы.
Ход событий, особенно в связи с захватом в Германии
власти гитлеровцами, настоятельно требовал ртказа от
обанкротившейся трактовки социал-демократии как
«социал-фашизма» и перехода к конструктивному
взаимодействию с ней. Осознание этой необходимости возникло
не сразу, как и понимание того, что дело отнюдь не
должно сводиться к новой кампании по разоблачению
социал-демократии.
6 февраля 1933 года семь социалистических партий
Европы обратились к руководству Коминтерна и
Рабочего социалистического интернационала (РСИ) с
предложением созвать конференцию двух Интернационалов для
выработки плана совместных действий против фашизма.
19 февраля Бюро РСИ опубликовало воззвание, в
котором заявляло о согласии вести переговоры с Коминтер-
1 Централен партией архив (София). Ф. 146. Оп. 6. Д. 813. Л. 3
(далее: ЦПА (София),
179
ном и предлагало прекратить взаимные нападки
коммунистов и социал-демократов.
Первоначально составленный в ИККИ проект ответа
от имени трех компартий — Германии, Франции и
Англии — носил весьма ультимативный характер. В нем
содержались утверждения типа: «Сейчас вопрос стоит не
о фашизме или парламентской демократии, а о
диктатуре буржуазии или диктатуре пролетариата...
Предлагаемое партиями II Интернационала заключение «пакта о
ненападении», т. е. отказ от критики, фактически означал
бы отказ от нападения на буржуазию. Пакт с союзником
классового врага есть пакт с классовым врагом» * и т. д.
В то же время в нем говорилось о готовности участвовать
в совместной конференции.
25 февраля секретарь ИККИ Пятницкий послал
проект ответа Сталину и Л1олотову с просьбой дать
«указания, можно ли этот ответ послать и опубликовать, или
указать, как его переработать»2. После получения от
Сталина соответствующих указаний проект был
переработан и 28 февраля вновь послан ему с просьбой дать
замечания. Мануильский позднее заметил, что
«предложение о едином фронте от 5 марта дело рук Сталина»3.
Опубликованный в виде воззвания ИККИ к рабочим
всех стран от 5 марта 1933 года, этот документ содержал
программу антифашистской борьбы и предложение
компартиям добиваться установления единого фронта с
социал-демократическими партиями. Однако в нем ничего
не говорилось о готовности Коминтерна вести переговоры
непосредственно с РСИ. Это послужило для лидеров
последнего предлогом отвергнуть предложение ИККИ.
Таким образом, снятие из проекта ответа заявления о
готовности Коминтерна пойти на переговоры с РСИ
помешало в тот момент осуществлению этого мероприятия,
которое могло содействовать подъему антифашистского
движения.
Однако настроения в пользу переговоров Коминтерна
с РСИ усиливались. 7 апреля руководители компартий
Франции и Чехословакии М. Торез и К. Готвальд
прислали в ИККИ телеграммы, предлагавшие Коминтерну
пойти на эти переговоры. Руководство ИККИ, получив
соответствующее указание Сталина, разослало
компартиям директивы, содержавшие требование «усилить кам-
1 Политическое образование. 1989. № 1. С. 82.
2 Там же.
3 ЦПА. Ф. 494. Оп. 1. Д. 10. Л. 15.
180
панию против II Интернационала, который не только
замалчивает измену германской социал-демократии,
прекращает кампанию против германского фашизма, но и
отказывается от единого фронта с коммунистами по
настоянию германской социал-демократии. II
Интернационал и его секции срывают борьбу с фашизмом и
наступлением капитала против рабочего класса. Необходимо
подчеркнуть переход германской социал-демократии в
лагерь фашизма» К Таким образом, весной 1933 года
возможность возобновления диалога Коминтерна и РСИ по
проблеме единых действий, столь актуальных в сйязи с
событиями в Германии, не только не была использована,
но и вследствие взаимных упреков обоих
Интернационалов отношения между коммунистами и
социал-демократами вновь обострились, причем против последних опять
было выдвинуто обвинение в переходе «в лагерь
фашизма». Здесь, разумеется, вновь сказалось отношение
Сталина к социал-демократии и его влияние на позицию Ко-
минтерна.
0 том, что он твердо сохранял эти оценки,
свидетельствуют многие документы. Сталин в те дни познакомился
с изложением статьи Троцкого о положении в Германии,
опубликованной 22 марта в «Манчестер гардиан». В ней
отмечалось, что социал-демократы, удержав рабочих от
борьбы, способствовали утверждению фашистской
диктатуры. Далее Троцкий подверг резкой критике ошибки
КПГ. Он писал: «Лидеры партии выдвинули нелепую
аксиому, будто социал-демократы и национал-социалисты
представляют собой лишь две разновидности фашизма,
которые, согласно пагубной формуле Сталина, являются
не полюсами, а близнецами». На полях возле этих слов
Сталин приписал: «Разве это не подтвердилось
целиком?»2
Ярость Сталина вызвали слова Троцкого о
необходимости оборонительного союза между коммунистами и
социал-демократами против наступления фашизма. По
этому поводу Сталин написал: «Защита парламентского
правительства (Шлейхеров и фон Папенов?) и профсоюзов
Лейпарта? В этом основа единого фронта? Это ведь
платформа Вельса и Каутского. Но это ведь означает переход
коммунистов на сторону Гинденбургов и отказ их от
Маркса, Ленина»3. Для Сталина в тот период сама мысль о
1 Политическое образование. 1989. № 1. С. 83.
2 Проблемы мира и социализма. 1989. № 1. С. 56.
3 Там же.'
181
возможности сотрудничества коммунистов и социал-дс?
мократов в борьбе с фашизмом на почве буржуазной
демократии представлялась классовым предательством и
была решительно неприемлема. Впрочем, не следует
забывать, что и Троцкий, столь резко критиковавший
теорию «социал-фашизма», позднее решительно отверг
установки VII конгресса Коминтерна о едином рабочем и ши,
роком народном фронте, также расценив их как отход от
классовой линии в сторону классового сотрудничества.
Позиция Сталина видна также по его правке весной
1933 года перевода статьи одного из руководителей
Компартии Германии, Ф. Геккерта, «Что происходит в
Германии». На первой странице рукописи Сталин задает себе
вопрос и отвечает на него: «Соц.-фашисты? Да». К
словам автора о том, что социал-демократия перешла на
сторону фашизма, Сталин приписал: «И почему коммунисты
именуют социал-демократов вот уже три года социал-
фашистами» 1. Сталин еще долго продолжал сохранять
это отношение к социал-демократам. Когда в ИККИ
обсуждался вопрос о тактике германских коммунистов в
связи с предстоящими в Германии в ноябре 1933 года
выборами в рейхстаг и проведением запланированного
гитлеровцами референдума, Сталин высказался за
участие в этих выборах, как предлагало Загранбюро ЦК
КПГ, и против тактики бойкота, на чем настаивали
руководящие деятели Коминтерна. «Надо принять участие
в выборах в смысле перечеркивания фашистских списков
и голосования «нет» по референдуму,— писал Сталин
26 октября.— Надо создать на этой базе единый
антифашистский фронт с социал-демократическими рабочими и
повести последних за собой, с тем чтобы провести это
дело на платформе коммунистов и под их руководством.
Всякая другая политика пойдет на пользу фашистам и
социал-демократам». Сталин, таким образом, продолжал
ставить и фашистов, и социал-демократию на одну доску,
признавал лишь целесообразность «единого фронта
снизу».
Сталинские схемы были повторены и усилены в
документах XIII пленума ИККИ (ноябрь — декабрь 1933 г.).
21 ноября Пятницкий, узнав, что Сталин отказался
читать проект тезисов, так как «они слишком велики»,
послал ему краткое их изложение с просьбой «прочесть эту
выжимку и сообщить нам, правильна ли установка в те-
Политическсе образование. 1989. № 1. С. 83.
№
зисах, или как нужно их переработать. Без Ваших
указаний относительно тезисов не можем открывать пленум» !.
14 декабря Пятницкий послал Сталину, Молотову и
Кагановичу извещение о пленуме, а также тезисы и
решения пленума, приготовленные к печати. Положения
пленума, содержавшие утверждение, будто в Германии
«начинается новый революционный подъем»2,
ориентировавшие компартии по-прежнему на подготовку
непосредственно социалистического переворота и установление
Советской власти, а также подтверждавшие прежние
оценки социал-демократии, получили одобрение со
стороны Сталина.
Пленум, как известно, дал определение фашизма как
открытой террористической диктатуры наиболее
реакционных, наиболее шовинистических и наиболее
империалистических элементов финансового капитала, подчеркнул,
что фашизм стремится получить массовую опору в мелкой
буржуазии и рабочем классе. Эти выводы пленума были
важны для выработки в дальнейшем новой
антифашистской стратегии, но в тот момент такая задача даже не
ставилась.
VII КОНГРЕСС КОМИНТЕРНА
В недрах коммунистического движения все более
нарастала тенденция к выправлению сектантских
установок, к созданию единого антифашистского фронта. Эта
тенденция воплотилась в борьбе Димитрова против
фашизма на Лейпцигском процессе, в движении
солидарности с Димитровым и другими узниками гитлеризма,
охватившем широкие массы и различные демократические
организации многих стран мира. Она пробивала себе дорогу
в антифашистском сотрудничестве коммунистов и
социалистов в февральских событиях 1934 года во Франции и
Австрии, а также в борьбе с фашизмом в Испании.
Димитров стал в глазах миллионов людей
олицетворением боевого антифашизма. Для его освобождения
огромное значение имело предоставление ему и его
товарищам советского гражданства. 29 декабря 1933 года
Пятницкий послал Сталину телеграмму, полученную от
Пика: «Было бы политически целесообразно, если бы
Сов(етское) пра(вительство) в какой-нибудь форме со-
1 ЦПА. Ф. 495. Оп. 19. Д. 248. Л. 222.
2 XIII пленум ИККИ. Стенографический отчет. М.г 1934. С. 591.
183
общило германскому правительству, что оно —Сов (ет-
ское) пра(вительство)—готово предоставить товарищу
Димитрову и остальным болгарским т(овари)щам право
убежища в СССР»1. 16 февраля 1934 года посольство
СССР передало в МИД Германии ноту, извещающую о
принятии Г. Димитрова, Б. Попова и В. Танева в
советское гражданство, и с просьбой принять меры к их
немедленному освобождению и скорейшему отъезду в
СССР. 27 февраля Димитров вместе со своими
товарищами прилетели в Москву.
Буквально с первой своей встречи со Сталиным
Димитров начал убеждать его в необходимости нового
подхода к социал-демократам, в важности сплочения
антифашистских сил на общедемократической платформе.
Первоначально Сталин отвергал аргументы Димитрова,
однако постепенно начал прислушиваться к его доводам,
а главное — предложил Димитрову возглавить
руководство Коминтерна, обещав ему постоянную помощь со
стороны Политбюро ЦК ВКП(б) 2. По инициативе
делегации ВКП(б) в ИККИ Димитров в апреле был избран
членом Политсекретариата и Президиума ИККИ,
фактически заняв руководящее место в Исполкоме
Коминтерна. Активную поддержку он получил со стороны Ману-
ильского. В ходе нескольких бесед Димитрова со
Сталиным в апреле — июне 1934 года обсуждались вопросы
подготовки VII конгресса Коминтерна, задачи
коммунистов по созданию единого фронта против фашизма,
развертыванию движения единого фронта во Франции.
Сталин, вынужденный считаться с международной
обстановкой и ростом антифашистского движения, в этот
период счел целесообразным пойти на ряд
внешнеполитических шагов в интересах укрепления мира. СССР
выступил инициатором борьбы за создание системы
коллективной безопасности, Советское правительство приняло
предложение Франции о вступлении СССР в Лигу
Наций, были подписаны договоры о взаимной помощи с
Францией и Чехословакией. Взаимосвязь этих линий —
на сотрудничество Советской страны с демократическими
державами и на взаимодействие коммунистических и
социал-демократических партий против фашизма вполне
очевидна. Совпадение вызывалось необходимостью про-
1 ЦПА. Ф. 495. Оп. 19. Д. 248. Л. 243.
2 См.: Мичев Д. Георги Димитров и подготовката на Седмня
конгрсс из Комунистическня интернационал (март — юли 1934 г.)//
Векове. София, 1972. № 2. С. 34.
184
тиводействия общей угрозе, которую нес человечеству
фашизм. Сталин, разумеется, видел эту взаимосвязь.
Однако, соглашаясь с необходимостью изменения линии в
отношении социал-демократии, он сохранял к ней
острую враждебность и рассматривал эти шаги как
временную меру.
Это особенно видно по пометкам Сталина на письме
Димитрова от 1 июля 1934 года. Димитров так составил
свой перечень вопросов и предложений, содержащий, по
существу, основные идеи его будущего доклада на
VII конгрессе, чтобы Сталин при его подозрительности
не увидел в них намек на то, что речь идет об отказе от
навязанных им самим установок. В ответ на вопрос:
«Правильной ли является огульная квалификация
социал-демократии как социал-фашизма?» — Сталин
написал: «Насчет руководства—да, только не «огульная».
Таким образом, и в период, когда компартии в ряде
стран Европы, прорывая существовавшую стену
недоверия между коммунистами и социал-демократами,
добивались создания единого фронта, когда под руководством
Димитрова в Исполкоме Коминтерна начался пересмотр
несостоятельных схем, Сталин еще сохранял свои
прежние представления о социал-демократии. На вопрос
Димитрова: «Правильно ли считать социал-демократию
везде и при всяких условиях главной социальной опорой
буржуазии?» — он ответил: «В Персии, конечно, нет.
В основных капстранах — да». На вопрос: «Правильно
ли считать все левые социал-демократические
группировки при всяких условиях главной опасностью?» —
Сталин ответил: «Объективно —да» 1.
Свой вопрос о едином фронте Димитров
сформулировал так: «Вместо применения тактики единого фронта
«исключительно как маневра для разоблачения социал-
демократии без серьезных попыток создать
действительное единство рабочих в борьбе, мы должны превратить
ее в действенный фактор развертывания массовой
борьбы против наступления фашизма»2. Сталин на полях
заметил: «Должны», а также: «Против кого этот тезис?»3
Такой вопрос Сталин задавал и по поводу другого
предложения Димитрова. Пометки Сталина отражают, как
представляется, возникшие у него колебания в правиль-
' ЦПА (София). Ф. 146. Оп. 6. Д. 754. Л. 1.
2 VII конгресс Коммунистического Интернационала и борьба
против фашизма и войны. М., 1975. С. 29.
* ЦПА (София). Ф. 146. Оп. 6. Д. 754. Л. 2.
185
ности прежних схем. Однако они же показывают
достаточно четко, что его весьма беспокоила мысль, не станет
ли ясно, кто навязывал все подобные установки.
Документы свидетельствуют, что в руководстве
Коминтерна при выработке новых установок понимали, что
речь идет о преодолении сектантских догм. Так, на
заседании комиссии по 2-му пункту повестки дня конгресса
работник аппарата Коминтерна немецкий коммунист
С. Шваб 2 августа 1934 года говорил: «Я полагаю, что
ни один тезис Сталина не использовали столь
беззастенчиво, как тезис о близнецах. Его цитирование стало
удобным приемом, чтобы избавиться от выявления
отличий, разницы в методах» 1.
Весьма красноречивым является признание
секретаря ИККИ Мануильского 14 июня 1934 года в комиссии
по подготовке конгресса: «Как мы себе представляли
развитие раньше? Мы себе представляли, что развитие
будет такое: борьба с социал-демократией на
исторической арене, класс против класса, буржуазия —
пролетариат, и для того, чтобы мы возглавили пролетариат,
надо разгромить социал-демократию... но вышло не так,
как мы думали на VI конгрессе. Социал-демократию
разгромили не коммунисты, а фашисты... Все наши
указания были таковы, что социал-демократия — это наш
главный враг. Вопрос заключается в том, что, игнорируя
борьбу с фашизмом, мы сосредоточили весь огонь на
социал-демократии и считали, что, борясь с
социал-демократией, мы тем самым громили фашизм... Я думаю,
вывод такой, что вопрос о борьбе с фашизмом сейчас
должен быть поставлен несколько иначе, чем мы его
ставили до сих пор»2.
В политике коммунистов все определеннее
вырисовывалась линия на сплочение всех революционных и
демократических сил в борьбе за свержение фашистских
диктатур и установление режимов народного фронта. Эго
было восстановлением и развитием в новых условиях
ленинских положений о едином фронте и решении задач
переходных этапов в классовой борьбе пролетариата.
Эта линия легла в основу исторических директив VII
конгресса Коминтерна, взявшего курс на создание единого
рабочего и широкого народного фронта. В ней сочетались
общедемократические, гуманистические цели сохранения
Политическое образование. 1989. № 1. С. 84.
Там же.
186
мира, отпора фашизму с борьбой за социальный
прогресс. Тем самым создавались благоприятные
возможности для совместных действий, сотрудничества различных
политических течений и в первую очередь — коммунистов
и социал-демократов.
Разумеется, подготовка VII конгресса Коминтерна,
выработка проектов его решений не могли идти без
Сталина и вопреки его мнению. Можно допустить, что в
создавшейся ситуации Сталин счел целесообразным
согласиться с предложениями Димитрова и других
руководителей Коминтерна. С ним были согласованы вопросы
повестки дня конгресса, и после беседы Сталина с
Димитровым и Мануильским 1 мая 1935 года был изменен план
отчетного доклада ИККИ. Была достигнута
договоренность о том, что тезисы будут подготовлены по всем
четырем пунктам повестки дня конгресса. Отчетный доклад
должен был ограничиться анализом перемен в
обстановке со времени VI конгресса, прошедших классовых боев,
состояния секций Коминтерна и общей постановкой
задач. Проблемы единого фронта и борьбы против
фашизма должны были обсуждаться в связи со вторым
пунктом повестки дня 1.
Сталин читал проекты резолюций конгресса, и по его
указанию в них были сделаны различные вставки и
изменения2. В частности, он внес исправления в проект
резолюции по докладу Мануильского «Об итогах
социалистического строительства в СССР». В числе
сделанных им сокращений — несколько цитат из его статей, а
также слова «во главе с гениальным вождем трудящихся
всего мира Сталиным»3. Однако в тексте резолюции
сохранилась фраза о том, что победа социализма в
СССР была одержана «под руководством лучшего
соратника великого Ленина, мудрого вождя трудящихся
всего мира товарища Сталина»4. Говорилось в ней
также и о «гениально предвиденной Лениным и Сталиным
возможности построения социализма в одной, отдельно
взятой стране»5.
В этом документе конгресс Коминтерна одобрил и
тем самым санкционировал ту линию, которую проводил
1 ЦП А. Ф. 494. Оп. 1. Д. 10. Л. 3.
2 ЦПА. Ф. 495. Оп. 19. Д. 251. Л. 104, 108.
3 ЦПА. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3288. Л. 6.
4 Резолюции VII Всемирного конгресса Коммунистического
Интернационала. М., 1935. С. 40.
5 Там же. С. 39.
187
в жизнь Сталин и которая представляла собой грубое,
извращение ленинской концепции социализма. Реальные
успехи Советской страны, достигнутые колоссальным
напряжением сил народа, путем огромных жертв,
связанных с применением насилия и произвола, попранием
социалистической демократии, были представлены как
образец для миллионов трудящихся капиталистических
и колониальных стран, как «путь социализма,
проложенный живым примером СССР» 1.
Действительно, Советская страна стала к тому
времени мощной государственно-политической и
экономической силой, воздействующей на мировую политику,
являлась оплотом борьбы народов против наступавшего
фашизма. Но насаждавшийся Сталиным режим являлся
разновидностью «казарменного коммунизма», в котором
пирамиду власти партийно-государственной бюрократии
венчала самовластная фигура вождя. Этого не смогли
увидеть руководители Коминтерна, и в оценке конгрессом
развития Советской страны оказалось навязанное
Сталиным представление о путях созидания нового строя.
Конгресс проходил в обстановке набиравшего
безудержный размах культа личности Сталина. В то же
время его решения по вопросам стратегии и тактики
коммунистического движения фактически отбросили ряд
сектантских догм. Эти решения, восстанавливавшие и
развивавшие ленинские положения, открывали широкое
поле для политической практики коммунистов. Здесь
имела место серьезная попытка вернуть Коминтерну
значение коллективного руководящего органа, проводящего
свою деятельность на марксистско-ленинских
принципах, учитывающего и интернационалистскую основу этого
движения, и его национально-специфические черты в
различных странах. Вместе с тем решениям конгресса
была присуща и определенная противоречивость,
поскольку пересмотр несостоятельных, ошибочных
установок не сопровождался выявлением причин этих ошибок.
Все, что было связано со Сталиным, не только не могло
стать предметом критики, но, наоборот, решения
конгресса, его линия связывались с именем Сталина.
Новые тактико-стратегические установки,
родившиеся в результате обобщения опыта антифашистской
борьбы, само развитие коммунистического движения,
1 Резолюции VII Всемирного конгресса Коммунистического
Интернационала. М., 1935. С. 40.
188
компартий ставили по-новому и проблему
взаимодействия компартий в рамках единой организации. Жесткие
централистские рамки, сложившиеся к тому времени в
Коминтерне, окостенению и бюрократизации которых
всемерно содействовал Сталин, превращались в тормоз,
препятствовали развитию инициативы и
самодеятельности партий. Это понимал Димитров. В его письме
Сталину от 1 июля 1934 года говорилось о необходимости
изменения методов работы и руководства Коминтерна,
о невозможности оперативно руководить всеми
партиями из одного центра. Более детально Димитров
высказал свои соображения в письме к Сталину от 15
октября: «Нынешняя практика такова, что руководящие
органы Коминтерна берут на себя разрешение почти всех
вопросов секций, в результате чего получается, с одной
стороны, невозможность концентрироваться на основных
вопросах, а с другой — привычка руководства секций
Коминтерна ждать обыкновенно решений от Москвы, не
развивая собственной инициативы и не беря на себя
ответственности за руководство своими партиями»1.
Димитров предлагал перенести центр тяжести руководства
Коминтерна на разрешение основных вопросов политики
и тактики, чтобы компартии могли на основе общих
установок Коминтерна самостоятельно решать свои
политические, тактические и организационные вопросы, чтобы
повседневное руководство систематически переносилось
на места.
25 октября Сталин в ответном письме сообщил
Димитрову о согласии с его предложениями насчет пересмотра
методов работы органов Коминтерна, реорганизации
последних и изменения их личного состава. Политбюро
ЦК ВКП(б) дало директивы делегации ВКП(б) в ИККЙ
об участии в перестройке методов руководства
Коминтерна, содействуя развитию инициативы и
ответственности самих секций2. Эта линия получила реализацию в
решениях конгресса, принявшего курс на повышение
инициативы и ответственности компартий, что означало
подготовку перехода к новому этапу взаимоотношений
компартий, предрешая тем самым вопрос о самом
существовании Коминтерна как единой международной
организации.
1 ЦП А. Ф. 495. Оп. 73. Д. 1. Л. 10.
2 См.: Шириня К. К. Стратегия и тактика Коминтерна в борьбе
против фашизма и войны (1934—1939 гг.). М., 1979. С. 51.
189
РЕПРЕССИИ
Дав согласие на решение VII конгресса по
политическим и организационным вопросам деятельности
Коминтерна, Сталин обеспечил сохранение контроля над
деятельностью руководства ИККИ. В написанном им списке
членов Президиума ИККИ от ВКП(б) значились: Ма-
нуильский, Сталин, Трилиссер (в прошлом
ответственный работник ОГПУ, в Коминтерне работал под
фамилией Москвин), в составе членов ИККИ—Мануиль-
ский, Сталин, Жданов, Ежов, Трилиссер. Все они были
избраны в состав руководства Коминтерна.
После конгресса была осуществлена реорганизация
аппарата ИККИ, структуры его руководящих органов.
В сферу деятельности руководства ИККИ входила
разработка основных проблем стратегии и тактики
коммунистического движения, организации сотрудничества
и единых действий компартий по крупным вопросам
международного значения. Формирование конкретной
политики и оперативное руководство сосредоточивалось в
самих партиях, которые через своих представителей,
работавших в непосредственном контакте с секретарями
ИККИ, получали возможность более активно
участвовать в деятельности руководящих органов Коминтерна.
Димитров, как Генеральный секретарь ИККИ,
настойчиво стремился усилить коллективистский дух в
деятельности Президиума и Секретариата ИККИ, заботился о
том, чтобы при выработке решений опирались на
инициативу и предложения братских партий. В первые годы
после конгресса в документах Коминтерна был
разработан ряд важных и актуальных вопросов теории и
политики коммунистического движения, особенно по
проблемам антифашистской борьбы и народного фронта.
Та противоречивость, которая была присуща
решениям конгресса, проявилась и в последующей
деятельности ИККИ. Руководство Коминтерна реализовывало
линию конгресса на всемерное развертывание
антифашистского и антивоенного движения, на создание
единства демократических сил, развертывало кампании
солидарности с республиканской Испанией, народами
Эфиопии и Китая, содействовало повышению
самостоятельности компартий, сделало много для подготовки
компартий, трудящихся ко все более назревавшей
вооруженной схватке с фашистским агрессором.
Однако этой деятельности Коминтерна был нанесен
190
удар в спину. Хотя Сталин в это время не так жестко
контролировал деятельность ИККИ, как это было в
конце 20 — начале 30-х годов, обращая внимание прежде
всего на вопросы, связанные с событиями в Испании,
Франции и Китае, он проявлял особую «заботу» о
надлежащей, по его мнению, позиции Коминтерна в
отношении того, что в это время по его диктату происходило
в СССР. Руководство Коминтерна было вынуждено
официально и публично одобрять результаты позорных
фальсифицированных процессов, в своих обращениях к
компартиям повторять сталинские версии. И не могло быть
и речи об иной позиции, так как это немедленно
повлекло бы за собой не только физическое уничтожение тех,
кто осмелится поднять голос протеста, но и гибель самой
международной организации, игравшей большую роль
в сплочении трудящихся, народных масс против
наступавшего фашизма. Процессы 1936—1938 годов, смерч
террора, который обрушил на советских людей Сталин и
который не миновал Коминтерн и компартии, подорвали
не только возможности осуществления единого фронта
в предвоенные годы, но и нанесли непоправимый удар
Коминтерну.
В этой ситуации все попытки Коминтерна добиться
создания в международном масштабе единого фронта
коммунистов и социал-демократов, особенно в связи с
необходимостью оказания помощи испанскому народу в
его героической борьбе с франкистскими мятежниками,
опиравшимися на прямую поддержку и военную
интервенцию итало-германского фашизма, оказались
безуспешными. Не умаляя вины правой социал-демократии,
упорно не желавшей пойти на сотрудничество с комму^
нистами для предотвращения опасности войны, в то же
время нельзя отрицать, что сталинский террор, позорные
судебные процессы конца 30-х годов, яростная кампания
в печати против тех, кто посмел заявить об их истинном
характере,— все это роковым образом препятствовало
созданию антифашистского единого фронта.
Сталин лично проверял то, какие указания
руководство ИККИ давало компартиям в связи с судебными
процессами. Он требовал, чтобы при этом ссылались на
борьбу Ленина с оппозицией, изображая оппозиционеров
заклятыми врагами Ленина, контрреволюционными
заговорщиками, готовившими подготовку поражения СССР
в будущей войне и свержение Советской власти. В
разговоре с Димитровым в феврале 1937 года Сталин вы-
191
сказал подозрение, звучавшее прямой угрозой, что
Коминтерн работает на руку противника. Ему вторил Ежов,
утверждавший, будто бы в Коминтерне работали
крупнейшие шпионы. Лавина репрессий обрушилась на
зарубежных коммунистов, политэмигрантов, получивших
убежище в Советской стране от преследований реакции на
своей родине. Она распространилась и на аппарат
Исполкома Коминтерна, многие работники которого
разделили горькую участь жертв беззакония и произвола.
Общую атмосферу того времени, чувства, которые
испытывали зарубежные коммунисты, политэмигранты,
передает письмо венгерского коммуниста Е. Варги,
посланное им Сталину 28 марта 1938 года: «Находящиеся
на свободе в Советском Союзе кадры вследствие
массовых арестов глубоко деморализованы и обескуражены.
Эта деморализованность охватывает большинство
работников Коминтерна и простирается вплоть до
отдельных членов Секретариата ИККИ. Главной причиной этой
деморализованности является ощущение полной
беспомощности в делах, касающихся арестов
политэмигрантов... Многие иностранцы каждый вечер собирают свои
вещи в ожидании возможного ареста. Многие вследствие
постоянной боязни полусумасшедшие, неспособны к
работе» !.
Коминтерн не сумел воспрепятствовать этой волне
репрессий, защитить свои кадры. Как и многие
советские люди, они подвергались арестам, мукам следствия и
обрекались на скорую расправу или медленное
умерщвление в так называемых исправительно-трудовых
лагерях. Вырванные под пытками «признания», после того
как люди оказывались сломленными физически и
духовно, давали «материалы» для последующих арестов.
Репрессии распространились на руководящие кадры и
активистов, рядовых членов нелегальных компартий
Австрии, Венгрии, Германии, Латвии, Литвы, Польши,
Румынии, Финляндии, Эстонии и Югославии, а также на
находившихся в СССР коммунистов и политэмигрантов
из Болгарии, Италии, Греции и других стран.
К числу наиболее позорных деяний Сталина
относится расправа с польскими коммунистами. При участии
Сталина еще в мае 1929 года делегация ВКП(б) в ИККИ
постановила просить коллегию ГПУ принять меры для
1 ЦПА. Ф. 495. Оп. 73. Д. 48. Л. 96—97.
2 Коммунист. 1991. № 7. С. 95.
192
выявления провокаторов в Компартии Польши 1. Аресты
начались еще с начала 30-х годов и, нарастая,
распространились как на представителей бывшей фракции
большинства, так и — меньшинства. Путем фальсификации
создавалась версия о том, что Компартия Польши
«засорена» провокаторами, агентами польской охранки —
дефензивы, пилсудчиками. Сам факт ареста органами
НКВД уже официально трактовался как доказательство
вины. «Арест органами НКВД ряда членов КПП и
особенно членов ЦК КПП указывает на существование в
рядах КПП и ее ЦК агентуры классового врага, а
именно пилсудчиков и троцкистов»,— писал 31 августа
представитель КПП при ИККИ Белевский (Я. Пашин)
секретарю ИККИ Москвину (Трилиссеру)2. Летом 1937
года вследствие этих арестов КПП лишилась своего
руководства.
Чтобы убедить Димитрова в «обоснованности» этой
преступной расправы над польскими коммунистами, ему
были предъявлены «материалы» следствия, в которых
руководителей КПП под пытками вынудили признать
себя виновными и подтвердить, что они якобы проникли в
КПП с провокационными целями «обезвредить
компартию» и подчинить ее пилсудчикам, пробраться через нее
в сотрудничестве с троцкистами в руководство Советской
страны, захватить в свои руки командование Красной
Армии, а в случае войны с Польшей обеспечить
поражение Советской страны для реставрации капитализма.
Димитров сделал выписки из этих «показаний», в которых
говорилось, будто в Коминтерне существовала
разветвленная шпионская организация3. В этой ситуации
руководство ИККИ было вынуждено пойти на навязанную
ему меру — роспуск Компартии Польши. 28 ноября
1937 года Димитров послал Сталину «Проект
постановления ИККИ о роспуске КПП». 2 декабря Сталин
высказался по этому поводу жестко и категорично: «С
роспуском опоздали года на два. Распустить нужно, но
опубликовать в печати, по-моему, не следует»4.
Перекладывая ответственность за репрессирование целой партии на
ИККИ и не разрешая публично огласить факт роспуска,
Сталин сделал ИККИ орудием и соучастником своей
тайной акции. Вопреки уставу Коминтерна, нарушая су-
1 Коммунист. 1991. № 7. С. 95.
2 Вопросы истории КПСС. 1988. № 12. С. 50.
3 ЦПА. Ф. 495. Оп. 74. Д. 411. Л. 5, 22.
4 Вопросы истории КПСС. 1988. К* 12. С. 52.
7 Заказ 1804
193
веренные права компартий, руководство ИККИ пошло
на роспуск КПП, что означало, по существу,
политическое прикрытие этого сталинского преступления.
В этой трагической ситуации Димитров и ряд других
лидеров Коминтерна предпринимали попытки вырвать
из ежовско-бериевских застенков жертвы сталинских
репрессий. Множество писем и списков арестованных с
ходатайством об их освобождении посылал Димитров
секретарям ЦК ВКП(б), руководителям НКВД и
прокуратуры. В этих попытках спасти людей участвовали
работники аппарата ИККИ, составлявшие для Димитрова
списки репрессированных с такими характеристиками
этих людей, которые могли способствовать их
освобождению. Это делалось в то время, когда любое
выступление в защиту репрессированного могло быть расценено
как сомнение в правильности действий «славных органов
НКВД», как вражеская вылазка и повлечь за собой
новые аресты. В некоторых случаях обращения
Димитрова приводили к пересмотру дел и освобождению
узников.
Сталинский террор подорвал Коминтерн, который
после этих событий не смог восстановить своих позиций.
РОСПУСК КОМИНТЕРНА
Коминтерн, понесший опустошение и потери от
сталинщины, тем не менее защищал и пропагандировал
Советский Союз. В нем коммунисты видели силу,
способную противостоять фашизму, с Советским Союзом они
связывали надежды на революционное преобразование
общества. В то время как Сталин использовал
Коминтерн как инструмент своей внешней политики,
компартии рассматривали его как своего руководителя. В этом
заключалось противоречие, которое все более
углублялось в связи с ростом компартий, их укреплением и все
большей зависимостью Коминтерна от Сталина. В
политике Коминтерна своеобразно преломлялись зигзаги
сталинской внешней политики, особенно в связи с
подписанием советско-германского договора 1939 года и началом
второй мировой войны.
Руководство Коминтерна восприняло данное
Сталиным объяснение характера начавшейся второй мирозой
войны. Сталин считал, что война раззернулась между
двумя группами капиталистических стран за передел
мира и господство над миром, что Гитлер, сам того не по-
194
нимая и не желая, расшатывает, подрывает
капиталистическую систему. Если до войны противопоставление
фашизму демократического режима было совершенно
правильно, то, по мнению Сталина, с началом войны
деление капиталистических государств на фашистские и
демократические потеряло прежний смысл. Он полагал,
что в создавшихся условиях сохранять лозунг единого
народного фронта означало скатываться на позиции
буржуазии и потому этот лозунг следует снять. В разговоре
с Димитровым 7 сентября 1937 года Сталин цинично
отозвался о буржуазной Польше, охарактеризовав ее
как фашистское государство, уничтожение которого
означало бы, что одним фашистским государством станет
меньше. Сталин предложил руководству Коминтерна
заявить, что война идет за господство над миром, хозяева
капиталистических стран воюют за свои
империалистические интересы. Эта война ничего не дает рабочим,
трудящимся, кроме страданий и лишений. Следовало
призвать рабочий класс выступить решительно против
войны и ее виновников.
Сталинские указания были буквально реализованы в
директивах Секретариата ИККИ для компартий,
принятых на заседании 9 сентября 1939 года. В них
констатировалось, что начавшаяся война империалистическая,
несправедливая, в которой одинаково повинна буржуазия
всех воюющих государств. Войну не может поддерживать
ни в одной стране ни рабочий класс, ни тем более
компартии. «Ее ведет буржуазия не против фашизма, как
уверяет Чемберлен и лидеры социал-демократии. Война
ведется между двумя группами капиталистических стран
за мировое господство. Международный пролетариат не
может ни в коем случае защищать фашистскую Польшу,
отвергнувшую помощь Советского Союза, угнетающую
другие национальности»1. В директивах повторялись
слова Сталина о том, что война изменила положение:
деление капиталистических государств на фашистские и
демократические потеряло прежний смысл, поэтому
необходимо изменить тактику. Во всех воюющих
государствах компартии должны выступать против войны,
разоблачать ее империалистический характер.
Повсюду компартии должны перейти в наступление против
«предательской политики социал-демократии».
Эти установки более подробно были обоснованы в
опубликованном в начале ноября 1939 года воззвании
i ЦПА. Ф. 495. Оп. 18. Д. 1292. Л. 47.
195
ИККИ и статье Димитрова «Война и рабочий класс»,
напечатанной в журнале «Коммунистический
Интернационал» (№ 8—9 за 1939 год). Предварительно текст
этих документов был согласован со Сталиным,
Молотовым и Ждановым, а статья Димитрова исправлялась в
соответствии с замечаниями Сталина и была им
одобрена.
Навязанное Сталиным Коминтерну определение
характера войны как империалистической с обеих сторон и
утверждение, что прежнее деление капиталистических
государств на фашистские и демократические потеряло
прежний смысл, не учитывало ряда важных особенностей
этой войны. Действительно, обе воюющие группировки
были группировками империалистических государств. Но
развязавшая войну группировка, возглавляемая
Германией, ставила своей целью установление «нового»,
фашистского порядка во всем мире и даже физическое
истребление ряда народов. Тем самым предопределялось
существование справедливой, освободительной тенденции
во второй мировой войне, которая была связана с
борьбой против фашистского агрессора. Для Польши,
подвергшейся нападению Германии, эта война с самого
начала была справедливой, освободительной,
антифашистской.
В результате сталинской установки термин
«фашизм» применительно к Германии исчез из
публиковавшихся в тот период документов Коминтерна. Удар в
пропаганде направлялся против империализма в целом,
с акцентированием особой опасности англо-французского
империализма. Был выдвинут лозунг единого
народного фронта снизу, то есть, по существу, вновь повторялись
сектантские лозунги конца 20 — начала 30-х годов.
По мере расширения агрессии, захвата все новых
территорий в войне все более нарастали
освободительные мотивы со стороны сил, противостоящих агрессору.
В своих указаниях компартиям оккупированных стран
ИККИ все определеннее ориентировался на то, чтобы
компартии возглавили борьбу за восстановление
национальной независимости, в защиту жизненных интересов
народов. После нападения Германии на Грецию и
Югославию ИККИ выдвинул лозунг о том, что война этих
стран против империалистической агрессии является
справедливой. Сталин одобрил этот лозунг.
Вместе с тем в апреле 1941 года Сталин высказался
за то, чтобы распустить Коминтерн. Он обосновывал это
196
необходимостью сделать компартии совершенно
самостоятельными, чтобы они самостоятельно решали
стоящие перед ними конкретные задачи. Сравнивая
Коминтерн с I Интернационалом, Сталин заметил, что
Коминтерн был создан в ожидании близкой международной
революции. Теперь же для каждой страны на передний
план выступают национальные задачи, а положение
компартий как секций международной организации,
подчиняющихся Исполкому Коминтерна, является помехой в
их деятельности. Сталин говорил, что принадлежность
компартий к Коминтерну в настоящих условиях
облегчает буржуазии их преследование, изолирует от масс и
мешает компартиям развиваться самостоятельно, решать
свои задачи как национальным партиям.
Действительно, к этому времени в результате трудной
и упорной борьбы, опираясь на помощь и поддержку
Коминтерна, компартии подошли к такому этапу, когда
существование единой международной организации,
основанной на принципах демократического централизма,
к тому же деформированного под воздействием Сталина
в жесткую централизованную систему, стало серьезным
тормозом в их развитии. Однако вопрос о роспуске
Коминтерна был поставлен Сталиным на первом этапе
второй мировой войны в обстановке, когда Коминтерн не
сумел выработать политику, отвечавшую реальной
ситуации и особенностям войны. Более того, его установки,
данные по указанию Сталина в первые дни войны, не
могли сыграть роль надежных политических ориентиров
для компартий в период войны, все более
приобретавшей антифашистский, освободительный характер для
стран, воевавших против гитлеровского блока. Роспуск
Коминтерна в этой ситуации мог быть расценен как
попытка Сталина ценой прекращения деятельности
Коминтерна сохранить дружественные отношения с
Германией.
Планы эти не успели осуществиться в связи с
началом Великой Отечественной войны советского народа.
В этой ситуации Исполком Коминтерна направил все
свои силы на мобилизацию коммунистов, всех
антифашистов на борьбу за разгром фашистских поработителей,
за свободу и независимость народов. Политика
антифашистского единства, выработанная Коминтерном на
VII конгрессе, стала в эти годы политикой широчайших
борющихся масс. Компартии повсеместно выступили в
авангарде освободительной борьбы народов. Они показа-
197
ли свою зрелость, умение самостоятельно
ориентироваться в любой обстановке и руководить борьбой масс. В
ситуации войны, в связи с резким различием обстановки
в отдельных странах и специфичностью задач, стоящи*
перед компартиями, возникла необходимость изменения
формы связей между компартиями. Руководство их
деятельностью из одного центра оказалось практически
невозможным и мешало борьбе за сплочение
патриотических сил своих народов против фашизма, гитлеровских
агрессоров. Это привело к тому, что 10 июня 1943 года
Президиум ИККИ принял решение распустить
Коммунистический Интернационал.
Однако Сталин, комментируя вопрос о роспуске
Коминтерна, оценивал его лишь под углом зрения борьбы
народов против общего врага — гитлеризма, как
своевременный шаг, который разоблачает ложь гитлеровцев о
том, что «Москва якобы намерена вмешиваться в жизнь
других государств и «большевизировать» их» \
разоблачает ложь, будто компартии действуют «по приказу
извне». Фактор зрелости компартий, отсутствие
необходимости в сохранении руководящего международного
центра, тормозящего их развитие как самостоятельных
политических партий, в ответе Сталина был обойден, что
дает определенное основание считать, что он
рассматривал роспуск Коминтерна в плане решения определенных
политических задач, как это было раньше, весной
1941 года, но уже в целях укрепления союзнических
отношений со странами антигитлеровской коалиции.
Известно, что 20 мая Сталин встречался с американским
дипломатом Д. Девисом, который имел ряд поручений
своего правительства. Среди них был и вопрос о роспуске
Коминтерна.
Коммунистический Интернационал, созданный по
инициативе Ленина в ответ на стремление революционных
элементов международного рабочего класса к.
объединению своих сил, содействовал сплочению пролетарского
авангарда в боевые коммунистические партии, их
становлению и укреплению. Коминтерн стал для них
интернациональным штабом, школой овладения
марксистско-ленинской теорией и политикой, способствовал
вызреванию кадров политических руководителей. В рамках
Коминтерна, с его помощью компартии накапливали
необходимый опыт политической борьбы, вырабатывали
1 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Сою?
за. М., 1951, С. 107—108.
193
стратегию и тактику, прошли суровый путь
политического возмужания. Но этот процесс был противоречивым и
не всегда шел по восходящей линии. Среди
отрицательных факторов, серьезно сказавшихся на деятельности
Коминтерна, развитии компартии и коммунистического
движения в целом, было влияние Сталина и сталинизма.
Организационные рамки Коминтерна использовались
Сталиным для навязывания своих установок по
ключевым вопросам политики и деятельности компартий.
Жесткие рамки централизованной организации под
воздействием сталинского диктата способствовали внедрению
командно-административных методов управления,
сковывали инициативу компартий. Роспуск Коминтерна,
однако, не привел к кардинальному изменению ситуации. В
коммунистическом движении продолжали углубляться
противоречия между стремлением партий к
самостоятельности и сталинским политическим диктатом.
Урон, нанесенный Сталиным коммунистическому
движению, его идеологии, стратегии и тактике, его влиянию
в мире, как и вообще влиянию идей социализма,—
огромен. Разоблачение догм, искажений и деформаций,
которые принес сталинизм, решительный отказ от любых его
проявлений — необходимое условие для того, чтобы
проложить путь к сплочению сторонников демократии и со-,
циального прогресса.
СГОВОР ДВУХ ДИКТАТОРОВ
Михаил Иванович Семиряга,
доктор исторических наук,
профессор, автор монографий:
«Советские люди в европейском Сопротивлении» (1970),
«Освободительная борьба народов Центральной
и Юго-Восточной Европы» (1985),
«Тюремная империя нацизма и ее крах» (1990),
1
Сталинские деформации во внутриполитической
жизни Советского Союза 30-х годов находили отражение и
в его международной политике. В чем же они
проявлялись в период предвоенного политического кризиса?
Не подлежит сомнению, и это еще раз было
документально доказано в ходе заседаний Нюрнбергского
международного трибунала, что главными виновниками,
вызвавшими предвоенный политический кризис, а затем и
мировой пожар, были Германия, Италия и Япония
при содействии их сателлитов. Немалая доля
ответственности ложится и на правящие круги Англии и Франции,
которые в Мюнхене пошли на преступное
попустительство Гитлеру, объективно открывшее .зеленый свет войне.
Мюнхенский сговор составил черную страницу в истории
внешней политики Англии и Франции. В памяти
человечества и особенно европейцев Мюнхен останется как
образец полного игнорирования интересов чехословацкого
народа, грубого нарушения элементарных принципов
международного права, как акт открытого произвола,
как попытка канализировать гитлеровскую агрессию в
любом направлении, но только не на запад. С понятной
настороженностью Советский Союз относился и к
другим соглашениям западных держав с Германией.
Однако трудно уйти и от вывода, что именно в этот
сложный момент советских руководителей также
покинуло чувство реализма и выдержки. Они не могли не
знать, что мюнхенская политика при всех ее пороках не
была и не могла быть последним словом западных
держав. Эти державы были прекрасно осведомлены о
глобальных планах Гитлера и их неизбежных жертвах.
Поэтому не только политику западных держав, но и
сталинизм необходимо рассматривать в числе основных
причин того, что не состоялось соглашение Советского
200
Союза с Англией и Францией о совместных действиях
против фашизма. Сталинский режим в политическом, да
и в моральном плане был больше подготовлен к сговору
именно с Гитлером.
Германское посольство в Москве уже в первые дни
после заключения Мюнхенского соглашения
предугадывало возможность пересмотра внешней политики СССР
и связанные с ним персональные перемещения в
Наркомате иностранных дел СССР. Так, 3 октября 1938
года советник германского посольства в Москве В. фон
Тмппельскирх писал в МИД Германии: «Обращаясь к
области политического прогноза, нельзя отказаться от
мысли, что Советский Союз пересмотрит свою внешнюю
политику. В этой связи надо иметь в виду прежде всего
отношения с Германией, Францией и Японией... Я не
считаю невероятной гипотезу, что современное положение
открывает благоприятные возможности для нового и
более широкого экономического соглашения Германии с
СССР» К
В Берлине этими возможностями стремились
максимально воспользоваться. В октябре 1938 года между
германским послом в Москве Ф. фон Шуленбургом и
М, М. Литвиновым была достигнута договоренность о
прекращении нападок по радио и в прессе на
руководящих деятелей обеих стран. 19 декабря 1938 года
последовало заключение взаимовыгодного торгового
соглашения2. На дипломатическом приеме 12 января 1939 года
Гитлер демонстративно в течение нескольких минут
беседовал с советским полпредом А. Ф. Мерекаловым, чего
раньше он никогда не делал. В речах Гитлера от 30
января и затем 28 апреля 1939 года не содержалось
обычных для него в прошлом нападок на Советский Союз
и его внешнюю политику.
С весны 1939 года контакты советских и немецких
представителей приобрели более активный характер, чем
советских с английскими и французскими. Фашистские
руководители заявляли о своем желании «возродить дух
Рапалло», спекулируя на документе, который в 1922 году
стал историческим в судьбах Германии и Советской
России. Так, 17 апреля 1939 года, когда СССР внес предло-
1 Akten zur deutschen auswartigen Politik (далее — ADAP). Se-
rie D. Band V. Baden-Baden, 1956. S. 27.
2 Hilger G. Wir und der Krenil. Deutsch-sowjetische Beziehungen
1918—1941. Erincrrungen cines deutschen Diplomaten. Berlin, 1956.
S. 256.
201
жение Англии и Франции подписать трехсторонний
военно-политический пакт о взаимной помощи, Мерекалов
посетил статс-секретаря МИД Германии Э. Вайцзекке-
ра и быстро решил вопрос о продолжении выполнения
советских заказов на чешских военных заводах «Шкода».
Но, как отметил в своем меморандуме Вайцзеккер, речь
также шла и об улучшении отношений между СССР и
Германией1.
Обе стороны медленно, но настойчиво расчищали
накопившиеся в этих отношениях завалы. Немецкая
пропаганда не акцентировала более внимание на том, что
«врагом № 1» Германии является Советский Союз, огонь
был перенесен на Рузвельта и «других западных
плутократов». Сталин со своей стороны также давал понять,
что не исключена возможность улучшения отношений с
Германией. Он по-прежнему был в плену своего
традиционного недоверия к политике Англии и Франции. Именно
так в столицах западных держав были восприняты слова
Сталина в его отчетном докладе на XVIII съезде ВКП(б)
10 марта 1939 года о том, что советская дипломатия
будет проводить политику мира и укрепления деловых
связей со всеми странами, в то же время соблюдая
осторожность и не давая провокаторам войны втянуть
Советский Союз в конфликт2. В Берлине же эти слова
поняли как приглашение к диалогу.
Как же развивались события весной 1939 года?
В марте произошло новое резкое усиление военной
угрозы в Европе. Германия захватила оставшиеся неокку-
пированными чешские земли, а Словакии предоставила
призрачную независимость. Англия и Франция не
предприняли никаких мер для защиты государственной
независимости Чехословакии. Но одновременно они
вынуждены были постепенно отходить от прежнего прямого и
неприкрытого попустительства агрессору. Значительно
активизировалась деятельность противников Мюнхена
в Англии и Франции. Общественность этих и других
стран требовала принять решительные меры против
усиливающейся фашистской агрессии. Так, если осенью
1938 года общественное мнение Франции одобрило
Мюнхенское соглашение (за него высказалось 53 процента
1 СССР — Германия. Документы и материалы о
советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. Вильнюс, 1989. Т. 1.
С. 10—11.
2 XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б).
Стенографический отчет. М., 1939. С. 14—15.
202
опрошенных, против — только 37), то летом 1939 года
уже 76 процентов высказалось за применение силы в
случае германской агрессии против Польши. В Англии в
июле 1939 года 87 процентов населения требовало
заключения пакта с Советским Союзом против Германии.
С критикой Н. Чемберлена и его сторонников
продолжали выступать У. Черчилль, А. Идеи, Д. Ллойд-
Джордж, и другие видные политические деятели
Великобритании.
Президент США Рузвельт в беседе с Э. Бенешем в
мае 1939 года заявил, что аннексия чешских земель —
это крупнейшая ошибка Гитлера, ибо он «проглотил
динамит», восстановил против себя всех честных людей в
мире и нанес удар по Чемберлену, который до сих пор
не может от него оправиться. Далее он выразил надежду,
что народы заставят Даладье и Чемберлена заключить
соглашение с Советским Союзом К
Все эти факты были хорошо известны Сталину из
донесений советских посланников в Англии и Франции.
«Случилось то, что больше всего старался избежать Чем-
берлен,— телеграфировал в Москву советский полпред
в Лондоне И. М. Майский 20 марта 1939 года,— между
Англией и Германией пролегла глубокая,политическая
и морально-психологическая борозда, которую заровнять
будет нелегко. Какие-либо переговоры между Лондоном
и Берлином в ближайшем будущем невозможны»2. А вот
что докладывал 26 марта 1939 года в Наркомат
иностранных дел полпред СССР во Франции Я. 3. Суриц:
«Акт 15 марта окончательно разрушил, таким образом,
в глазах всякого среднего француза не только веру в
слова Гитлера, веру, что можно договориться, с Германией,
веру в оправданность сентябрьской жертвы, веру в
Мюнхен, но во весь рост поставил и проблему германской
угрозы, проблему новых германских захватов». Далее
полпред сообщает: мнение о том, что очередной жертвой
агрессии может стать Франция, становится здесь
преобладающим 3.
Чемберлен и Даладье вынуждены были согласиться
с идеей коллективной безопасности, которую на
протяжении нескольких предыдущих лет постоянно выдвигал
1 ЦГАСА. Ф. 33937. Оп. 3. Д. 1234. Л. 57.
2 СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны
(сентябрь 1938 — август 1939 гг.). Документы н материалы, М., 1971,
С. 258.
3 См.: СССР в борьбе за мир... С. 277-—273.
203
Советский Союз. Они предприняли шаги к началу
переговоров с Советским Союзом как по политическим, так и
по военным вопросам. Подобное развитие событий
недооценивать нельзя, ибо оно свидетельствовало о том,
что Англия и Франция перестали игнорировать место
Советского Союза в европейской политике и вынуждены
были считаться с ним как с важным политическим
фактором в Европе.
Казалось, Сталину в полном объеме следовало бы ис-
цользовать сложившуюся исключительно благоприятную
ситуацию для углубления контактов с Лондоном и
Парижем в интересах внешнеполитической изоляции
Берлина. Но он счел возможным продолжать улучшать
отношения и с Германией. Некоторое время Литвинову еще
удавалось склонять чашу весов советской внешней
политики в пользу сотрудничества с Англией и Францией.
Но ситуация существенно изменилась с 3 мая, когда
Литвинов внезапно был снят с поста наркома и на его
место назначен председатель Совета Народных
Комиссаров В. М. Молотов, который послушно выполнял все
указания Сталина. Как явствует из переписки Шулен-
бурга с министром иностранных дел Германии
Риббентропом, в германском посольстве и в Берлине были
весьма довольны этим шагом Сталина.
Сталин и Молотов с этого времени делали ставку
преимущественно на германскую карту. С одной стороны,
политические переговоры СССР с Англией и Францией
шли медленно, а с другой — из Берлина настойчиво
предлагали Советскому Союзу всевозможные блага,
если всестороннее улучшение советско-германских
отношений будет продолжаться. В эти дни в советской
печати можно было встретить заявления, из которых
.вытекало, что советское руководство не было
заинтересовано в серьезных переговорах с Англией и Францией.
Так, в июне 1§39 года в передовой «Известий», резко
критиковавшей Англию и Францию за срыв создания
системы коллективной безопасности в Европе, содержалась
фраза: «У нас нет договоров о взаимной помощи ни с
Францией, ни с Англией», хотя в действительности
советско-французский договор о взаимной помощи, заключен*
ный в 1935 году, существовал, и он не был денонсирован.
Бывший сотрудник НКИД А. Рощип вспоминает
реакцию Молотова на подобное замечание: «Мое поведение
в данном вопросе, казалось, было воспринято наркомом
с неудовольствием». Позднее Рощин пришел к выводу,
204
что «автором статьи был сам В. М. Молотов, и статья,
видимо, была одобрена И. В. Сталиным». Конечно,
пишет Рощин, «В. М. Молотов не мог не знать о
существовании договора, а такая формулировка в статье могла
преследовать определенные цели и быть выбрана
специально, по неизвестным мне тогда соображениям» К
Не исключено, что молодой дипломат был далек тогда
от этих соображений, но в свете последующих событий
можно было уже более определенно предполагать
целенаправленный характер подобной статьи, как бы
приглашавшей Гитлера к более активному диалогу со
Сталиным.
В мае 1939 года Сталин располагал достоверной
информацией о планах Гитлера на последующие месяцы.
Так, ему стало известно, что в июле — августе Гитлер
намерен уничтожить Польское государство. Если дело
дойдет до войны, говорил заведующий восточным отделом
МИД Германии Э. Клейст, то вермахт будет
действовать жестоко и беспощадно2.
Об этих высказываниях Клейста через несколько
дней знали в Москве.
В Берлине были почти уверены в нейтралитете
Советского Союза, если Германия вступит в конфликт с
Польшей. Как заявил тот же Клейст, в последние недели
Гитлер весьма активно занимался изучением позиции
Советского Союза и пришел к выводу, что после
ликвидации Польши в германо-советских отношениях должен
наступить новый, рапалльский этап. Он сказал, что по
крайней мере в ближайшие два года с Советским
Союзом необходимо установить миролюбивые отношения как
предпосылку для разрешения проблемы в Западной
Европе. В этот же период, учитывая интересы
Советского Союза, Прибалтийские страны не будут
подвергаться военному нападению со стороны Германии3.
В конце июля в Берлине состоялась встреча
руководителя восточноевропейской референтуры
экономико-политического отдела МИД Германии Ю. Шнурре с
советским поверенным в делах Г. А. Астаховым, на
которой немецкий дипломат стремился убедить своего
собеседника в том, что СССР и Германия едины в
главном — «в своем враждебном отношении к
капиталистической демократии», которая не предложит Совет-
1 Международная жизнь. 1987. № 11. С. 149—150.
2 Известия ЦК КПСС. 1990. № 3. С. 216—219.
3 ЦГЛСЛ. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1237. Л. 383.
205
скому Союзу ничего, кроме «участия в европейской
войне. Германия же предлагает ему нейтралитет и
исключение из европейского конфликта», и если «Москва
пожелает, то и немецко-русское взаимопонимание в
интересах обеих стран». Речь шла о зоне, простиравшейся
от Балтийского до Черного моря и на Дальнем Востоке 1.
Одновременно Риббентроп поручил Шуленбургу
выяснить реакцию Молотова на это предложение и еще раз
заверить его, что Германия «при любом развитии
польского вопроса... будет уважать все советские интересы»,
включая и Прибалтику2.
В начале августа, когда стало известно о готовности
СССР обсудить с Англией и Францией вопрос о
военном союзе между ними и их военные миссии находились
по пути в Москву, Риббентроп в беседе с Астаховым
заявил, что между СССР и Германией нет неразрешимых
вопросов на «всем пространстве от Черного до
Балтийского моря», и предложил подписать соответствующий
советско-германский протокол. 3 августа в беседе с Шу-
ленбургом Молотов одобрил подобную позицию
Германии и заверил посла, что если Германия удовлетворит все
пожелания Советского Союза, то переговоры с Англией и
Францией будут прекращены.
Через несколько дней Астахов в донесении в Москву
дал следующую оценку советско-германских отношений
и позиции Германии. Подписание торгово-кредитного
соглашения не за горами. В Берлине предполагают вести
и политические разговоры, имея в виду «освежить» ра-
палльский и другие политические договоры или в форме
замены их новым договором, или в форме напоминания
о них в том или ином протоколе. Далее Астахов
сообщал, что здесь стремятся к «ненападению» в прессе.
Как образец они предлагают линию поведения немецкой
прессы в отношении СССР за последние 3—4 месяца
при условии взаимности. Были прекращены нападки на
Советский Союз, большевизм и даже на Коминтерн.
В разговорах они пытаются перебросить определенный
идеологический мостик: они, мол, тоже «социалисты» и
тоже выступают «против капитализма». Немцы
предлагают Москве прекратить антигитлеровскую
радиопропаганду, поскольку они сами передач на русском языке
1 Krummacher F. A., Lange H. Krieg und Frieden. Geschichte der
deutsch-sowjetischen Beziehungen von Brest-Litowsk zum Unternehmen
Barbarossa. Munch en, 1970. S. 371.
2 Ibidem.
206
не ведут. Было также предложено освободить или
выслать из Советского Союза всех арестованных немцев.
Берлин готов пойти на «культурное соглашение», то
есть на обмен книгами, музейными экспонатами,
научными новинками, выставками и т. д.
Все эти предложения, по мнению Астахова, являются
лишь подходами к главному вопросу — политическим
переговорам. Немцы считают, что поскольку между
СССР и Германией не существует
территориально-политических проблем и противоречий, то можно было бы
договориться о странах, находящихся в этой зоне. При
этом немцы готовы объявить свою политическую
незаинтересованность в судьбе народов Прибалтики (кроме
Литвы), Бессарабии, бывшей русской Польши (с
изменениями в пользу Германии). В обмен на это в Берлине
желали бы, чтобы Москва объявила о своей
незаинтересованности в Данциге, бывшей немецкой Польше (может
быть, с прибавкой территории до Варты или Вислы) и
Галиции (в порядке обсуждения). Но, как предупреждал
Астахов, политические переговоры между СССР и
Германией будут возможны только при условии, если не
будет подписано англо-франко-советское
военно-политическое соглашение. Астахов высказал свое сомнение, будут
ли немцы соблюдать эти обязательства, так как они
думают «этой ценой нейтрализовать нас в случае своей
войны с Польшей» К
Последующие 10 дней в Берлине с тревогой ждали
вестей из Москвы о ходе советско-англо-французских
переговоров. Наконец, 14 августа Астахов передал
Шнурре согласие Сталина не только обсудить
экономические отношения, но и установить сотрудничество по
линии прессы и культуры, а также рассмотреть польскую
проблему и «прежние политические советско-германские
соглашения». В качестве места переговоров была
предложена Москва. Риббентроп немедленно дал
положительный ответ ц на новый запрос из Москвы о
возможности заключения между обеими странами пакта о
ненападении и совместных гарантиях суверенитета
Прибалтийских республик. Он заявил, что готов лично
прибыть в Москву. Была также одобрена инициатива
Сталина иметь «специальный протокол... в качестве
составной части пакта».
На следующий день после того, как 19 августа было
1 ЦГАСА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1237. Л. 392-393.
207
подписано советско-германское торговое соглашение,
Гитлер направил Сталину личное послание с
предложением не позднее 22—23 августа принять Риббентропа,
«наделенного широкими полномочиями». Сталин дал
согласие на 23 августа, когда и прибыл в Москву
министр иностранных дел Германии.
Согласием Сталина принять Риббентропа для
подписания договора о ненападении судьба
советско-англофранцузских переговоров была предрешена. По
указанию Сталина советская делегация во главе с К. Е.
Ворошиловым прекратила переговоры, хотя и заявила, что
заключение советско-германского договора вполне
совместимо с подписанием тройственного пакта между СССР,
Англией и Францией. Французскому послу Наджиару
Молотов также заявил, что переговоры с
англо-французской делегацией могли бы быть продолжены через
неделю после заключения советско-германского договора *.
Но, во-первых, подобные заявления были сделаны
для того, чтобы успокоить общественное мнение как
Советского Союза, так и за рубежом. Народам трудно
было понять, как руководитель социалистического
государства мог пойти на подобный сговор с фашистским
диктатором, хотя народы и не знали о существовании
одиозного секретного протокола. Во-вторых, нельзя было
быть одновременно союзником как агрессора, так и его
жертвы. Когда Советский Союз участвовал в военных
переговорах с Англией и Францией, он прекрасно знал,
что эти переговоры были направлены не против какой-то
абстрактной, а конкретной агрессии именно со стороны
Германии. Говоря о причинах, приведших к срыву
советско-англо-французских переговоров, нельзя не признать,
что англо-французские партнеры действительно не
проявляли активности и должной заинтересованности в
заключении военного соглашения с Советским Союзом.
Не соответствует действительности утверждение,
будто Сталин пошел на серьезное сближение с Германией
лишь буквально за несколько дней до 23 августа,
находясь в безвыходной и опасной ситуации. Приведенные
выше факты подтверждают, что советско-германский
договор не был экспромтом. Он стал итогом эволюции
советской внешнеполитической линии на протяжении
предыдущих нескольких месяцев, энергично подталкивав-
1 См.: Сиполс В. #. Внешняя политика Советского Союза. 193С—
1939. М, 1987. С. 323.
208
шейся немецкими инициативами 1. 22 августа 1939 года,
выступая перед высшим командным составом вермахта,
Гитлер заявил, что именно с осени 1938 года он принял
«решение идти со Сталиным».
На этом завершился еще один этап истории внешней
политики СССР во время предвоенного политического
кризиса. Он был насыщен важными событиями,
вдохновителем и организатором которых был лично Сталин и
которые в значительной мере предопределяли характер
дальнейших отношений Советского Союза с другими
странами. Прежде всего важно отметить, что эти
отношения развивались в напряженное, но все же мирное
время. Советское руководство, не связанное никакими
обязательствами, располагало свободой действий,
которой оно широко пользовалось, маневрируя между
Англией и Францией, с одной стороны, и Германией —с
другой. Однако Сталин и Молотов, определявшие тогда
советскую внешнюю политику, предпочли сближение с
фашистской Германией продолжению трудных, но
необходимых политических и военных переговоров с Англией
и Францией.
Подписание советско-германского договора о
ненападении 23 августа 1939 года и секретного протокола к
нему означало, что «советский фактор» стал играть важную
роль в политическом кризисе накануне второй мировой
войны.
Какими же причинами было вызвано согласие
Сталина предпринять этот шаг и пойти на сговор с
Германией? Как он сам утверждал, у него было опасение того,
что Англия и Франция совместно с Германией образуют
объединенный антисоветский фронт. Действительно,
Советскому Союзу нужно было соблюдать бдительность.
Однако трезвая оценка международной ситуации в тот
период приводит к выводу, что в центре европейской и
в конечном счете мировой политики в то время все же
стояли не противоречия между капитализмом и
социализмом, а империалистические противоречия между
англо-французским блоком и Германией. Острота и
непримиримость этих противоречий делали маловероятной
возможность создания единого антисоветского блока2-.
Даже Черчилль, как известно, не отличавшийся
симпатиями к Советскому Союзу, неоднократно заявлял, что
1 См.: СССР — Германия. Документы и материалы о советско-
германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. Т. 1. С. 14—15.
2 Коммунист. 1989. № 12. С. 96—97.
209
цели Германии остались неизменными — мировое
господство и что они ставят под угрозу интересы США и
Британской империи, Россия же не представляла
реальной угрозы К
Что касается Германии, то опасность с ее стороны в
то время Сталиным все же преувеличивалась. В 1939
году она не была готова к войне с Советским Союзом и не
имела против него разработанных агрессивных
оперативных планов2. Япония, как докладывали Р.Зорге и
советский военный атташе в Токио Л. Мишин, также не
была готова к большой войне3. Разумеется, нельзя было
недооценивать такой опасной силы, какой был вермахт,
хотя известны слова заместителя начальника
оперативного управления верховного командования вермахта
генерала В. Варлимонта о том, что германская армия
никогда не была так плохо подготовлена к войне, как в
1939 году: не хватало боеприпасов, тяжелых танков,
автомашин, средств связи и железнодорожных войск.
Было плохо с подготовленными резервами, особенно
среди офицерского состава. До нападения на Польшу
Гитлеру удавалось добиваться успеха в своих
внешнеполитических авантюрах шантажом. Он действовал как
азартный игрок. Это, кстати, признавали и его генералы.
В некоторых исследованиях утверждается, что
независимо от наличия советско-германского договора
Германия все равно напала бы и разгромила бы Польшу4,
и вермахт оказался бы непосредственно у границ
Советского Союза, который находился бы к тому же в
международной изоляции. Но существует и иная точка
зрения: в той обстановке Германия не рискнула бы
прибегнуть к военной авантюре против Польши. Перспектива
борьбы на два фронта могла бы вызвать опасную для
Гитлера оппозицию военных кругов в самой Германии.
Ведь известно, что главнокомандующий сухопутными
войсками вермахта генерал В. Браухич на
соответствующий вопрос Гитлера ответил, что если только Франция
и Англия помогут Польше, то последняя все равно
будет разгромлена. Но если против Германии выступит и
Советский Союз, то тогда она потерпит поражение. В до-
1 Foreign Relations of the USA. Diplomatik Papers. 1940. Wash.,
1959. V. 1. P. 83—84.
2 Коммунист. 1989. Кя 12. С. 100.
3 Военно-исторический журнал. 1989. № 9. С. 62; СССР в
борьбе за мир... С. 375, 583.
* Проблемы мира и социализма. 1989. № 8. С. 32.
210
несении от 1 июля 1939 года французский посол в
Берлине Р. Кулондр отмечал, что если Гитлер осознает, что
ему придется иметь дело с Советским Союзом, то он
отступит от Польши. То же мнение разделял и
британский посол в Берлине Гендерсон.
Остаются неизученными возможность германского
нападения на Польшу в случае отказа Советского
правительства заключить пакт, вероятные действия СССР
в условиях агрессии. Допустило ли бы его правительство
беспрепятственное продвижение германских войск к за^
падной границе СССР, была ли вероятность совместных
действий советских и польских войск, как изменилась бы
позиция Англии и Франции?
Сговор двух диктаторов все же свершился:
Молотовым и Риббентропом в ночь с 23 на 24 августа 1939 года
в Москве был подписан договор.
Конституционно-правовой механизм СССР не был
привлечен к выработке этого важнейшего решения, хотя
речь шла о судьбе государства. Документ готовился в
строжайшем секрете, над ним работали фактически
только Сталин и Молотов. Работники Наркомата
иностранных дел СССР — органа, занимавшего важное место
в структуре исполнительной власти, кроме, разумеется,
самого наркома Молотова, практически не принимали
участия в его подготовке. Более того, по некоторым
данным, даже многие члены Политбюро ЦК ВКП(б) узнали
о договоре только после его подписания. Начисто
отсутствовала научная проработка такого крупного изменения
внешнеполитического курса страны. Сказалось
отсутствие демократии и засилье секретности, не обусловленной
потребностями безопасности страны. Черчиллю
принадлежат такие слова, сказанные им по поводу этого
договора: «Такое противоестественное изменение русской
политики представляло собой метаморфозу, на которую
способны только тоталитарные государства»1.
Ознакомление со статьями договора от 23 августа
приводит к выводу, что он в определенной мере выходил
за рамки только «ненападения». Поскольку его статьи
предусматривали обязательства сторон не оказывать
поддержки нападающей державе, то для Советского
Союза это означало, что он не мог поддержать в любой
форме объявивших войну Германии Англию и Францию
1 Churshill W. S. The Second World War. London, 1955. V. 1.
P, 330.
211
и, стало быть, объективно должен был стать на сторону
Германии как «жертвы агрессии». Таким образом, не
обеспечивая подлинного нейтрального статуса СССР,
договор о ненападении, по существу, стал договором о
взаимопомощи между СССР и Германией, ибо он усиливал
экономический и военный потенциал Германии в войне
против Англии и Франции. Нетрудно представить,
какими опасными последствиями для СССР была чревата
сложившаяся ситуация, и Сталин должен был понимать
это.
В статье 3-й договора предусматривались
консультации сторон. Видимо, они происходили регулярно,
поскольку стороны были ими взаимно удовлетворены. В
частности, советская сторона была заблаговременно
извещена о нападении Германии на Польшу.
Демонстрируя свою верность букве и духу договора, Советское
правительство 10 ноября 1939 года выразило
соболезнование по случаю покушения на Гитлера в Мюнхене, а с
1940 года Молотов регулярно поздравлял германского
посла в Москве с победами вермахта, в том числе и во
Франции, и выразил «понимание» в связи с
агрессивными акциями Германии в Северной Европе. Правда,
первый и, пожалуй, единственный протест Советский Союз
предъявил Германии только в августе 1940 года в связи
с венским арбитражем Гитлера и Муссолини,
передавшим румынскую Трансильванию Венгрии без участия
СССР, увидев в этом нарушение статьи о консультациях.
В целом же договор ограничивал возможности
самостоятельных действий Сталина. Лишь в трех случаях в
решении внешнеполитических вопросов ему удалось
проявить некоторую самостоятельность. В начале марта
1941 года он выразил свою особую позицию по поводу
присоединения Болгарии к Антикоминтерновскому
пакту и в начале апреля 1941 года, вопреки неудовольствию
Берлина, заключил договор о дружбе и ненападении с
Югославией и пакт о нейтралитете с Японией.
Разумеется, заключение договора между СССР и
Германией подразумевало выигрыш для обеих сторон.
Сталин хотел отодвинуть очаг войны подальше от своей
границы и одновременно воспользоваться схваткой
Германии с ее империалистическими соперниками, чтобы
затем увидеть обессиленными их обоих, это создало бы в
Европе, как он считал, благоприятные условия для
возникновения революционной ситуации. Гитлер также имел
свои виды, а именно: разрушить складывавшуюся антп-
212
фашистскую коалицию и предотвратить войну на два
фронта. Поэтому именно он и проявил соответствующую
инициативу. Вскоре, однако, оказалось, что больший
выигрыш приобрела Германия. Совершив в июне 1941 года
агрессию против Советского Союза, она поставила СССР
перед опасностью потери независимости.
«Правда» от 24 августа 1939 года в передовой статье
восторженно отзывалась о подписанном накануне
советско-германском пакте, отмечая, что он полностью
соответствует духу исторического договора между Советской
Россией и Германией, подписанного в 1922 году в Рапал-
ло, и советско-германского договора о ненападении и
нейтралитете от 1926 года. Если, однако, стоять на
почве реальных фактов, то для подобной оценки нет
оснований, ибо указанные договоры 1922 и 1926 годов в
экономическом и политическом отношении усиливали тогда
еще слабый Советский Союз и создавали условия для
предотвращения военного нападения против него, тогда
как пакт 1939 года не обеспечивал гарантированной
безопасности СССР. Он — свидетельство политической
близорукости сталинского руководства.
Давая оценку советско-германскому договору в
выступлении по радио 3 июля 1941 года, Сталин говорил:
«Могут спросить: как могло случиться, что Советское
правительство пошло на заключение пакта о
ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как
Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена...
ошибка? Конечно нет! Пакт о ненападении есть пакт о
мире между двумя государствами. Именно такой пакт
предложила нам Германия в 1939 году. Могло ли
Советское правительство отказаться от такого предложения? Я
думаю, что ни одно миролюбивое государство не может
Отказаться от мирного соглашения с соседней державой,
если во главе этой державы стоят даже такие изверги и
людоеды, как Гитлер и Риббентроп. И это, конечно, при
одном непременном условии — если мирное соглашение
не задевает ни прямо, ни косвенно территориальной
целостности, независимости и чести миролюбивого
государства. Как известно, пакт о ненападении между
Германией и СССР является именно таким пактом» 1.
Подобная высокая оценка договора, данная одним из
его вдохновителей и творцов, была бы в какой-то мере
! Сталин И. В. О Великой Отечественной воине Советского
Союза. М., 1951. С. 11.
213
справедлива, если бы не одна важная деталь. Сталин
«забыл» упомянуть, что суть договора содержится не
столько в его опубликованных статьях, сколько в
предложенном Сталиным секретном протоколе1. В этом
документе Германия и Советский Союз в нарушение норм
международного права поделили на сферы своих
интересов многие страны, граничившие с Советским Союзом
в полосе между Баренцевым и Черным морями. Они
позволили себе монопольно решать судьбу других
стран2.
Поведение Сталина и Гитлера в сложившейся
ситуации было похоже на действия азартных игроков, идущих
на обман народов и своего же партнера, на любой риск,
на готовность развязать или содействовать
развязыванию мирового пожара ради достижения поставленной
эгоистической цели. Цена этого риска — не в счет.
Подстрекательский характер дальнейших действий
Сталина виден из его вечерней беседы с Риббентропом
после подписания договора. Тогда он полностью
согласился с выводами гостя о том, что Англия слаба и для
поддержания своих претензий на мировое господство она
рассчитывает на то, что за нее будут воевать другие.
Более того, добавил Сталин, английский флот уже не
играет своей прежней роли, не располагает Англия и
хорошими летчиками. Он также согласился с выводами
Риббентропа, будто Антикоминтерновский пакт
направлен не против Советского Союза, а против западных
держав. Сталин прямо заявил, что этого пакта больше
боятся богачи лондонского Сити и мелкие коммерсанты,
чем советские люди. Прощаясь с Риббентропом, Сталин
сказал ему следующее: «Созетское правительство
принимает новый договор очень близко к сердцу. Вы можете
положиться на мое честное слово. Советский Союз не
подведет своего партнера»3.
Обосновывая допустимость советско-германского
договора о ненападении, некоторые авторы ссылаются на
тот факт, что Англия и Франция еще раньше заключили
с Германией аналогичные договоры о ненападении, имея
в виду англо-германскую декларацию, подписанную
30 сентября 1938 года Чемберленом перед его Отъездом
1 Akten zur deutsctien auswartigen Politik 1918—1945. Serie D.
(1937—1945). Band VII. Baden-Baden, 1956. S. 131 (далее: AD АР.
Serie D. B. VII).
2 ADAP. Serie D. B. VII. S. 206—207.
3 Ibid. S. 191.
214
из Мюнхена, и аналогичную ей германо-французскую
декларацию от 6 декабря 1938 года *.
Однако подобное сравнение представляется
несостоятельным. Сопоставимы ли декларации,
провозглашающие незыблемость государственных границ, с пактом от
23 августа, содержащим секретные соглашения,
направленные против интересов других стран?
В постановлении Второго съезда народных депутатов
СССР «О политической и правовой оценке
советско-германского договора о ненападении от 1939 года»
справедливо отмечается, что «договор с Германией о
ненападении заключался в критической международной
ситуации, в условиях нарастания опасности агрессии
фашизма в Европе и японского милитаризма в Азии и имел
одну из целей—отвести от СССР угрозу
надвигавшейся войны. В конечном счете эта цель не была достигнута,
а просчеты, связанные с наличием обязательств
Германии перед СССР, усугубили последствия вероломной
нацистской агресси»2.
2
При оценке договора от 23 августа 1939 года
необходимо иметь в виду, что он был «головным» в системе
других политических, экономических и торговых
соглашений, заключенных до июня 1941 года между СССР и
Германией как до, так и после него. Среди них своей
особой одиозностью, о чем свидетельствует даже
название, выделяется германо-советский договор о дружбе и
границе между СССР и Германией, заключенный в
Москве 28 сентября 1939 года и также вступивший в силу
с момента его подписания, хотя и предусматривавший
соответствующую ратификацию.
Переговоры 28 сентября, посвященные установлению
границы государственных интересов СССР и Германии,
начались по инициативе Германии, о чем Риббентроп
сообщил Молотову 23 сентября. Причем он одобрил
«русскую, точку зрения о прохождении будущей границы по
четырем рекам»3. Об атмосфере, в которой проходили
переговоры в Москве, свидетельствует сам Риббентроп,
1 Дипломатический словарь. ML, 1960. Т. 1. С. 75—76, 369.
2 Правда. 1989. 24 дек.
3 Piekalkiewicz J. Polenfeldzug. Hitler und Stalin zerschlagen cHe
Polnische Republik. Bergisch Gladbach, 1982. S, 206.
215
заявивший, что в Кремле он «себя чувствует как среди
старых товарищей по партии» !.
В принятом документе устанавливалась граница
между государственными интересами СССР и Германии на
территории Польши, хотя в германо-советском
коммюнике от 22 сентября 1939 года она еще именовалась
«демаркационной линией между германской и советской
армиями» и должна была проходить гораздо восточнее
линии, согласованной 23 августа 1939 года, а именно: по
рекам Писса — Нарев — Буг — Висла и Сан до ее
истоков2, причем Сталин лично провел эту линию на карте.
Далее отмечалось, что эта граница признается
окончательной и будет устранено всякое вмешательство
третьих держав в это решение, причем необходимое
государственное переустройство сторон производят каждая в
своей зоне (ст. II и III). Наконец, договаривающиеся
стороны пришли к выводу, что это «переустройство станет
надежным фундаментом для дальнейшего развития
дружественных отношений» между их народами (ст. IV)3.
В одном конфиденциальном и двух секретных
протоколах, приложенных к договору от 28 сентября, были
уточнены некоторые территориальные изменения в
полосе от Балтийского до Черного моря. В частности,
территория Литвы была включена в область государственных
интересов СССР взамен территории Люблинского и
части Варшавского воеводств, отходивших в сферу
государственных интересов Германии. Стороны согласились
в том, что они будут пресекать агитацию польского
населения, направленную против другой стороны4. Тогда же
и в последующий период была достигнута договорен?
ность о взаимном переселении из СССР лиц немецкой
национальности и из области государственных интересов
Германии — лиц русской, украинской, белорусской и
литовской национальности5. Как доносил в Берлин глава
немецкой комиссии по переселению Ф. Твардовский
17 октября 1939 года, представители советской комиссии
заявили, что они заинтересованы в переселении только
украинского и белорусского «пролетариата и широких
1 Irwing- D. Hitlers Kricg. 1939—1942. Die Siege. Muncheii;
Berlin, 1983. S. 75.
2 См.: Внешняя политика СССР. Сборник документов. М, 1946.
Т. 4. С. 449.
3 См. там же. С. 452.
4 Hilger G. Wir unci der Kreml. S. 295.
5 Известия. 1941. 11 «ив.
216
масс, а не богачей и евреев» К Хотя официально
говорилось о добровольном характере этих переселений,
фактически они были принудительными.
В тот же день в духе советско-германского договора
было составлено и «Заявление советского и германского
правительств», в котором содержался призыв к Англии
и Франции прекратить войну с Германией, что отвечало
бы, как было сказано в.этом документе, «интересам всех
народов». Далее следовало предупреждение, что в
случае отказа Англии и Франции от данного предложения
они будут нести «ответственность за продолжение
войны, причем в случае продолжения войны правительства
Германии и СССР будут консультироваться друг с
другом о необходимых мерах»2.
Внешнее обрамление этого призыва выглядело
действительно привлекательно и могло ввести в заблуждение
многих. Но, судя по букве и духу этого документа, он,
во-первых, не отвечал «интересам всех народов», ибо его
реализация означала бы возврат к Мюнхену и новому
«умиротворению» Гитлера, но теперь уже за счет
Польши. Во-вторых, попытка возложить всю ответственность
за продолжение войны на. Англию и Францию не имеет
под собой основания, ибо обе эти страны, их
правительства и народы вели оборонительную войну в интересах
разгрома гитлеровской Германии и защиты своей
свободы и национальной независимости. И, в-третьих,
предупреждение о том, что СССР и Германия будут
консультироваться о принятии «необходимых мер»,
означало, что Советское руководство в обстановке
продолжающейся войны совместно с одной из воюющих сторон шло
на прямую конфронтацию с другой стороной, подвергая
тем самым свою страну реальной угрозе быть
вовлеченной в войну. Этот документ являлся еще одним
свидетельством того, что Сталин и Молотов приблизились к
той черте, за которой кончается нейтралитет Советского
Союза и начинается фактически военно-политический
союз с Германией.
Кроме нормализации политических отношений Ста-.
лин был весьма заинтересован и в углублении торгово-
экономических связей с Германией. С этой целью между
Советским Союзом и Германией был заключен ряд со-
1 Центральный Государственный архив. Ф. 500. Оп. 3. Д. 249.
Л. 173 (далее: ЦГА).
2 Внешняя политика СССР. Т. 4. С. 452—453.
217
глашений. Кредитно-торговое соглашение, заключенное
еще 19 августа 1939 года, предусматривало размещение
советских заказов в Германии в течение двух лет в счет
кредита на сумму 200 миллионов марок и поставки
советских товаров на сумму 180 миллионов марок1. В
выступлении перед высшим командованием вермахта 22
августа 1939 года Гитлер дал этому соглашению высокую
оценку. Он заявил: «Теперь мы не опасаемся блокады.
Восток снабжает нас зерном, мясом, углем, оловом,
цинком»2. А во время переговоров 28 сентября
Риббентроп заявил, что Германия не нуждается в военной
поддержке со стороны Советского Союза (из документа
неясно, являлось ли это заявление ответом на
соответствующее предложение советской стороны), но с
надеждой рассчитывает на получение стратегического
сырья3.
В октябре 1939 года начались новые
советско-германские переговоры по экономическим вопросам,
завершившиеся 11 февраля 1940 года. Было решено, что
Советский Союз в первые 12 месяцев предоставит Германии
сырье общей стоимостью полмиллиарда рейхсмарок, в
том числе миллион тонн фуражного зерна и бобовых, а
также такие важные виды стратегического сырья, как
нефть (900 тысяч тонн), хлопок (100 тысяч тонн),
фосфаты (500 тысяч тонн), хромовая руда (100 тысяч тонн),
металлолом и чугун (300 тысяч тонн), платина
(2400килограммов) и многое другое.
И остальные советско-германские договоренности, в
том числе те,-которые затрагивали правовые проблемы,
как, например, договор о пограничных правовых
отношениях от 31 августа 1940 года, по своей сути также были
противоправные, ибо они основывались на насилии в
отношении третьих стран4. Упомянутые документы
составили тот фундамент, который закреплял складывавшиеся
в 1939 — июне 1941 года политические и экономические
отношения между Советским Союзом и Германией.
Анализ содержания и особенно претворения в жизнь
положений этих документов не оставляет сомнений в том, что
они представляли собой серьезные нарушения принципов
международного права.
1 См.: Внешняя политика СССР. Т. 4. С. 442.
2 Krummacher F. A.f Lange H. Krieg und Frieden. S. 379.
3 Hilger G. Wir und der Kreml. S. 296.
4 Правда. 1940. 3 сент.
218
В начавшейся 1 сентября 1939 года второй мировой
войне Сталин придерживался прежней линии на
дальнейшее сближение с Германией. Он сыграл решающую
роль в том, что Исполком Коминтерна, средства
массовой информации и официальные органы Советского
Союза извращенно истолковывали политический характер
этой войны. Она рассматривалась захватнической и
империалистической с обеих сторон. Более того, Германия
объявлялась жертвой агрессии со стороны Англии и
Франции.
Великодержавная же позиция Сталина особенно об?
наженно выявилась в ходе германо-польской войны в
сентябре 1939 года, когда Советский Союз фактически
осуществлял военное сотрудничество с Германией и не
придерживался своего официально объявленного ней-
трального статуса. Так, в частности, в соответствии с
нормами международного права нейтральные
государства могут предоставлять убежище войскам, военным
кораблям, самолетам воюющих стран, но
обязательно с последующим их интернированием, если их срок
пребывания превышает одни сутки. Этих важных
условий советские власти не придерживались. Никакими
обстоятельствами нельзя оправдать согласие
советского руководства обслуживать немецко-фашистские воен*
ные корабли в советских портах в бассейне Баренцева
моря.
Как сообщило 3 сентября 1939 года агентство
Ассошиэйтед Пресс, 2 сентября «в Берлин через Стокгольм
прибыла советская военная миссия в составе пяти офи»
церов во главе с генералом Максимом Пуркаевым».
Вместе с ней прибыл новый советский посол в Берлине
Шкварцев. В аэропорту их встречали ответственный
сотрудник МИД Германии Э. Борман и офицеры во главе
с военным комендантом Берлина генералом Зейфертом,
Вида выстроена рота почетного караула2. Подобная
огласка, свидетельствовавшая о военном сотрудничестве
обеих стран, была крайне неприятной для Сталина,
который поручил Молотову еще накануне сообщить Шу-
лен0ургу, чтобы «из-за соображений безопасности»
германская печать не сообщала о прибытии советской
военной миссии и чтобы не называть ее «миссией», а лишь
1 Вопросы истории. 1990. № 9. С. 58.
2 Piekalkiewicz J. Polenfeldzug. Hitler und Stalin zerschlagen die
Polnische Republik. S. 81—82.
219
группой офицеров, прибывшей в Берлин в связи с
назначением нового советского военного атташе». При этом
было сказано, что советская пресса уже получила соотг
ветствующее указание1.
Сталин требовал от средств массовой информации,
чтобы они в заведомо ложном свете представляли
народу характер советско-германских отношений. Германское
посольство в Москве заметило изменившуюся позицию
советской прессы и уже в первые дни сентября 1939 года
должным образом оценило ее. Так, 6 сентября Шуленбург
доносил в Берлин, что, по его наблюдениям, Советское
правительство делает все, чтобы изменить
недоброжелательное отношение населения к Германии. Нападки
прессы на Германию исчезли еще не полностью, но при
оценке внешнеполитических событий советская печать
ориентируется на немецкие источники. Из книжных магазинов
изъята антифашистская литература. Но советские люди
все же опасаются, что после разгрома Польши Германия
нападет и на Советский Союз. Они еще помнят немецкую
военную мощь в первой мировой войне. Затем
Шуленбург еще раз повторил, что Советское правительство
делает все, чтобы повлиять на свой народ в необходимом
направлении2.
Во время боевых действий на территории Польши
была установлена демаркационная линия разделения
войск. Вступление советских войск в восточные
воеводства Польши в принципе было предопределено секретным
протоколом от 23 августа. Германская сторона была,
естественно, заинтересована в совместных действиях с
войсками Красной Армии с самого начала войны против
Польши. Показателен в связи с этим следующий случай.
В конце августа 1939 года в западную прессу
(возможно, это было инспирировано из Берлина) просочились
сведения о том, что в связи с обострявшимся
германо-польским конфликтом советские войска
отодвигаются от границы с Польшей. Такое сообщение вызвало в
Берлине озабоченность, и 27 августа Шуленбургу была
срочно отправлена телеграмма следующего содержания:
«В рамках заключенного договора об обменах нотами в
осторожной форме выясните, действительно ли от
польской границы отводятся советские войска. Нельзя ли их
1 ADAP. Serie D. В. VII. S. 424.
2 Piekalkiemcz J. Polenfeldzug. Hitler und Stalin zerschlagen die
Polnische Republik. S. 104. •
220
вернуть, чтобы они максимально связали польские силы
на востоке?» 1
Шуленбург в Наркомате иностранных дел СССР все
благополучно выяснил и сообщил, что вскоре будет
опубликовано успокоительное заявление о том, что советские
войска не собираются уходить с границы с Польшей2.
Действительно, опровергая сообщение иностранных газет
об отводе от западных советских границ 200—300 тысяч
войск, Советское правительство 30 августа 1939 года
официально заявило, что, наоборот, «ввиду обострения
положения в восточных районах Европы и ввиду
возможности всяких неожиданностей советское
командование решило усилить численный состав гарнизонов
западных границ СССР»3.
Теперь, после ознакомления с немецкими
документами, становится понятным подлинный смысл этого
советского заявления. Гитлер мог быть спокоен: Сталин
выполнит его предложение сковать польские силы на
востоке, чтобы облегчить действия вермахта на западе
Польши. Но пока он оттягивал вступление Красной
Армии в западные области Украины и Белоруссии. Сталин
хотел психологически подготовить советский народ к
восприятию этого неожиданного акта в нужном духе. Как
сообщал 10 сентября в Берлин Шуленбург, на его
пожелание, чтобы Советское правительство быстрее решило
вопрос о вводе своих войск в Польшу, Молотов
объяснил, что Советское правительство ожидает дальнейшего
продвижения вермахта и тогда оно сможет объяснить
своему народу, что вследствие немецкой угрозы оно
вынуждено прийти на помощь западным украинцам и
белорусам. Подобное обоснование, продолжал Молотов,
успокоит народ, и Советский Союз в его глазах не
предстанет в роли агрессора4.
Существовала реальная опасность вмешательства
в эти события западных держав. В Лондоне Чемберлен
и Галифакс 24 августа публично заявили, что Англия
будет воевать за Польшу5. Советскому правительству эта
позиция Англии стала известна уже на следующий день,
когда министр иностранных дел Англии и польский по-
1 ADAP. Serie D. В. VII. S. 302.
2 Ibid. S. 318.
3 Внешняя политика СССР. Т. 4. С. 445.
4 Piekalkiewicz /. Polenfeldzug. Hitler und Stalin zerschlagen die
Polnische Republik. S. 127.
5 ЦГАСА. Ф. 33987. On. 3. Д. 1235. Л. 80.
221
сол в Лондоне Э. Рачннский подписали пакт,
устанавливающий, что стороны будут оказывать друг другу
помощь в случае нападения третьей страны. Сталин и
Молотов не могли не понимать, что было бы, если бы
Советский Союз с самого начала вмешался в германо-
польский военный конфликт на стороне Германии.
Поэтому им необходимо было выдержать время до
окончательного выяснения обстановки в Польше.
После вступления советских войск на территорию
Польши 17 сентября отношения Англии и Франции с
Советским Союзом резко обострились и были на грани
разрыва. Как отмечается в постановлении комиссии Съезда
народных депутатов, принятом в декабре 1989 года,
Гитлер готовил почву для того, чтобы столкнуть Советский
Союз не только с Польшей, но с Англией и Францией;
«порой наша страна была на волоске от подобного
разворота событий, особенно после вступления частей
Красной Армии в Западную Белоруссию и Западную
Украину»1. 19 сентября в Москве была получена
англофранцузская нота, в которой требовалось прекратить
продвижение и вывести советские войска из Польши.
В противном случае, говорилось в ноте, в соответствии
с польско-французским союзническим договором
объявление войны Советскому Союзу может произойти
автоматически2.
Утром 17 сентября 1939 года Советское правительство
сообщило, что по его приказу войска Красной Армии
предпринимают поход с целью освобождения
единокровных братьев-украинцев и белорусов. Оно не
квалифицировало эти свои действия как войну против Польши. В
тот же день заместитель наркома иностранных дел СССР
Потемкин вручил польскому послу в Москве В. Гржи-
бовскому ноту Советского правительства, подписанную
Молотовым, в которой утверждалось, что Польское
государство фактически перестало существовать. Тогда
же эта нота была препровождена послам и
посланникам государств, имевших дипломатические отношения с
СССР3. Некоторые органы советской печати пошли еще
дальше. Они утверждали, что Польша как государство
перестала существовать еще с 5 сентября, после чего
1 Правда. 1989. 24 дек.
2 Piekalkitwicz /. Polenfeldzug. Hitler und Stalin zerschlagen die
Polnische Republik. 5. 192.
3 Известия. 1939. 18 сент.
222
«энергичные действия одного-двух генералов... не имели
никакого значения» х.
Любопытен следующий эпизод. В ночь на 17
сентября 1939 года Сталин и Молотов, информируя
германского посла Шуленбурга о предстоящем вступлении
советских войск в Польшу, заявили, что их цель состоит в том,
чтобы спасти западных украинцев и белорусов. Однако
вопрос посла, от кого же нужно спасать, поверг Моло-
това в некоторое смущение. Поэтому в совместном
германо-советском коммюнике, принятом 18 сентября, но
опубликованном лишь 20 сентября, было сказано, что
целью германских и советских войск является
«восстановить в Польше порядок и спокойствие, нарушенные
распадом Польского государства, и помочь населению
Польши переустроить условия своего государственного
существования»2.
Возникает закономерный вопрос: кто уполномочивал
правительства Советского Союза и Германии
«восстанавливать порядок» в суверенной Польше и «помогать»
ее населению без его согласия «переустраивать»
порядки, существовавшие в этой стране?
Состояние войны между СССР и Польшей сторонами
не было объявлено, но столкновения советских и
польских воинских частей имели место3. Этот факт был
признан Молотовым в его докладе на сессии Верховного
Совета Союза ССР 31 октября 1939 года. Он говорил
тогда о «боевом продвижении Красной Армии», о
захвате боевых трофеев, которые составляли значительную
часть вооружения и боевой техники польской армий4.
Кстати, он воспользовался случаем и для того, чтобы
еще раз обвинить Англию и Францию в агрессии против
Германии, которая будто бы жаждет только мира.
Пропагандисты Геббельса подхватили эту услугу Молотова,
отпечатали его речь в виде листовки на английском и
французском языках и самолетами разбрасывали их над
позициями англо-французских войск5.
В той же речи глава Советского правительства
заявил, что Польша развалилась благодаря удару
германской армии, а затем и Красной Армии6. Несколько позд-
1 Большевик. 1939. № 22. С. 45—46.
2 Внешняя политика СССР. Т. 4. С. 449.
3 Новая и новейшая история. 1989. № 5. С. 25.
4 Большевик. 1939. № 20. С. 5.
5 Qorlitz W. DerZweileWeltkrieg 1939—1945. Stuttgart, 1951. S. 75.
6 Большевик. 1939. № 20. С. 5.
223
нее, 26 декабря 1939 года, в ответе Риббентропу на его
поздравление по случаю 60-летия Сталин также отмечал,
что советско-германская дружба скреплена совместно
пролитой кровью1. Как известно, в ходе этих боев 737
советских бойцов погибло и 1862 человека были ранены.
Небезынтересно вспомнить и о том, что в этот период
советские войска взяли 120 тысяч польских военнопленных.
Это были именно военнопленные, и так их тогда
именовали в служебных документах и в открытой печати.
Правда, с июня 1941 года у нас их стали называть
«интернированными».
Высказывания и действия Сталина и Молотова
представляют собой грубое нарушение международного пра-.
ва. Чего, например, стоит утверждение, что Польское
государство перестало существовать и поэтому
заключенные ранее между СССР и Польшей договоры прекратили
свое действие. Это неправомерно, поскольку оккупация
территории Польши германскими войсками не могла
перечеркнуть факт существования государства как
субъекта международного права. К тому же 17 сентября еще
защищалась столица Польши Варшава, на родине еще
оставались правительство, верховное командование, а
также продолжали сопротивление части польской армии
в других районах страны.
Или чего стоит утверждение, будто вступление
советских войск в Польщу вызвано заботой о безопасности
Советского Союза, поскольку польская территория могла
стать полем для всякого рода случайностей. Но ведь по
идее сам советско-германский договор уже обеспечивал
эту «безопасность». Не логично и обоснование
Молотовым необходимости в начале сентября призыва
запасников в Красную Армию как «меры предосторожности».
Еще в секретном протоколе предлагалось
первоначальную границу установить по Висле. Против кого же были
направлены эти меры предосторожности?
В договоре от 28 сентября нет ни слова о праве
польского народа на государственное существование, и
объявленное в нем «переустройство» Польши
рассматривалось только с точки зрения «дальнейшего развития
дружественных отношений» между СССР и Германией. Но
мировая история подтверждает, что не может быть
настоящего блага для одних народов за счет интересов
других. В Берлине еще в ходе боевых действий возникла
1 Известия. 1939. 26 дек.
224
идея о возможности в качестве буфера создания где-то в
зоне между линиями интересов Германии и СССР
«остаточного Польского государства». По некоторым данным,
во время встречи с Шуленбургом 25 сентября Сталин и
Молотов отвергли, эту идею, так как в будущем, по их
мнению, оно может помешать отношениям между СССР
и Германией 1. Гитлер в последний раз упомянул об идее
сохранения «остаточного Польского государства» 6
октября 1939 года в своей речи в рейхстаге2.
Нужно сказать и о том, что существовала советско-
германская договоренность о сотрудничестве «в борьбе
против польской агитации». Это была не формальная
декларация, такое сотрудничество военных властей
Германии и СССР в польской кампании, заявил германский
военный атташе в Москве генерал Кёстринг, было
реальностью и протекало на всех уровнях безукоризненно3.
Для обсуждения вопроса об установлении линии
разграничения германских и советских войск в Польше
19 сентября в Москву прибыла германская военная
делегация. С советской стороны в переговорах
участвовали Ворошилов и Шапошников. 21 сентября был
подписан секретный протокол, в котором, в частности, был
согласован порядок и время отхода немецких войск на за-,
пад до установленной ранее линии по рекам Нарев,
Висла и Сан. Немецкое командование обязано было
обеспечить сохранность и передачу советским войскам всех
оставляемых объектов. Было также согласовано, что
«для уничтожения польских банд по пути следования
советские и германские войска будут действовать
совместно» 4.
Сохранив за собой нефтеносный район Львов—Дро-
гобыч, который был занят германскими войсками еще в
первой половине сентября, позже отступившими к Сану,
Сталин обязался поставлять Германии из этого района по
300 тысяч тонн нефти ежегодно5. Для осуществления
договоренности о совместной борьбе против польского
подполья было установлено сотрудничество между
германским гестапо и советскими органами НКВД. С этой
целью в декабре 1939 года в городе Закопане, то есть на
1 Piekalkiewicz /. Polenfeldzug. Hitler und Stalin zerschlagen die
Polnische Republik. S. 211.
2 Irwing D. Hitlers Krieg. S. 83.
3 Krummacher F. A., Lange H. Krieg und Frieden. S. 394.
4 Piekalkiewicz J. Polenfeldzug. Hitler und Stalin zerschlagen die
Polnische Republik. S. 199.
6 Irwing D. Hitlers Krieg. S. 75.
8 Заказ 1804
225
польской территории, оккупированной Германией, был
создан совместный учебный центр 1. А в марте 1940 года
здесь же состоялась встреча чинов НКВД и главного
управления имперской безопасности, на которой
обсуждались те же вопросы2. В ходе военных действий
командиры передовых частей германской и советской армий
обменивались специальными офицерами связи. В Гродно,
Бресте и в ряде других городов еще до капитуляции
Варшавы состоялись совместные парады (немцы их
называли «парадами победы») с участием войск обеих стран.
Например, в Гродно совместно с германским генералом
парад принимал комкор В. И. Чуйков, а в Бресте —
генерал Г. Гудериан и комбриг С. М. Кривошеий.
В западных областях Украины и Белоруссии-, когда
эти области воссоединились с Советским Союзом, в
нарушение Конституции СССР проводились аресты
невинных людей и осуществлялась насильственная массовая
депортация населения. Особое место среди преступлений
Сталина и его окружения в отношении польского народа
занимает трагедия в Катыни и в других районах, где
тысячи польских офицеров стали жертвами Сталина и его
подручных. «Могилы польских офицеров,— говорил
Президент СССР М. С. Горбачев по случаю приема
Президента Республики Польша В. Ярузельского в апреле
1990 года,— рядом с могилами советских людей, павших
от той же злой руки. Говорить об этой трагедии нелегко,
но нужно, ибо только через правду лежит путь и к
подлинному обновлению, и к подлинному
взаимопониманию» 3.
Таким образом, вследствие недальновидной политики
советского руководства, и прежде всего Сталина, в
результате подписания советско-германских договоров
международная изоляция СССР углубилась.
Негативную роль сыграли великодержавные амбиции Сталина,
его нежелание и неспособность учитывать реалии. Вся
порочная внешнеполитическая концепция Сталина в
период острого предвоенного политического кризиса
убедительно подтверждает ту истину, что любая попытка
обеспечить свою безопасность за счет пренебрежения
безопасностью других стран неизбежно ведет к
непредсказуемым последствиям.
1 Piekalkiewicz J. Polenfeldzug. Hitler und Stalin zerschlagen die
Polnische Republik. S. 274.
2 Международная жизнь. 1990. № 5. С. 124.
3 Правда. 1990. 14 апр.
ИЗ ИСТОРИИ СТАЛИНИСТСКОЙ ДИПЛОМАТИИ
Вячеслав Иванович Дашичев,
доктор исторических наук, профессор,
автор двухтомного труда
«Банкротство стратегии германского фашизма.
Исторические очерки. Документы и материалы» (1973),
1
В ночь с 23 на 24 августа 1939 года, сразу после
подписания советско-германского пакта о ненападении, в
Кремле состоялась беседа Сталина и Молотова с
Риббентропом. В официальной немецкой записи этой беседы,
в частности, сказано: «Далее господин Молотов поднял
свой бокал за господина Сталина, заметив при этом, что
Сталин своей речью 10 марта с. г., которую хорошо
поняли в Германии, «положил начало повороту в
политических отношениях» К Молотов имел в виду отчетный
доклад Сталина на XVIII съезде партии, проходившем
с 10 по 21 марта 1939 года. Это был последний
предвоенный съезд. Всего пять месяцев отделяли его от начала
войны. Решения съезда определили цели и задачи
советской вненшей политики в один из наиболее
ответственных периодов истории Европы и мира. Действительно ли
этот съезд «положил начало повороту» в отношениях
между Советским Союзом и фашистской Германией, как
сказал Молотов? Этот вопрос имеет принципиально
важное значение для выяснения истинных причин и
обстоятельств заключения советско-германского пакта 1939
года, о чем ведутся ныне жаркие споры. Если все было так,
как заявил Молотов, то тогда рушатся взятые из
сталинского арсенала утверждения многих наших историков о
том, что пакт был для советского руководства
вынужденным шагом, что для СССР не имелось иного выбора,
что на сделку с Гитлером Сталин пошел в результате
срыва Англией и Францией переговоров в Москве в
августе 1939 года.
Анализ доклада Сталина и выступлений других
делегатов съезда, опубликованных в стенографическом
отчете, не оставляет сомнений в том, что Молотов имел
полное основание сделать упомянутое заявление. Мож-
1 ADAP. Serie D. В. VII. S. 206—207.
227
но было бы внести лишь одну поправку. Решение о
созыве XVIII съезда было принято на пленуме ЦК партии
в январе 1939 года. Тогда же была определена его
политическая линия. Следовательно, поворот германской
политики Сталина осуществился значительно раньше
марта 1939-го.
При ознакомлении со стенограммой съезда бросается
в глаза, что среди выступавших делегатов отсутствовал
нарком иностранных дел Литвинов — активный
сторонник политики коллективной безопасности, поборник
сближения с Францией и Англией в целях
предотвращения фашистской агрессии. Этот факт свидетельствовал
о том, что Сталин «сдал в архив» политику коллективной
безопасности. Прямо или косвенно это прослеживается и
в его докладе.
Вполне понятно, что антифашистские настроения
общественности Советского Союза и
буржуазно-демократических государств Европы не позволяли тогда Сталину
открыто заявить о переориентации советской политики
на соглашение с гитлеровской Германией. Поэтому
основной огонь критики он обрушил на Англию и Францию.
Задавая тон выступлениям на съезде, он объявил эти
страны «провокаторами войны» К В его докладе не
прозвучало ни единого слова в пользу создания
англо-франко-советской коалиции как единственного спасения от
фашистской агрессии. Тем самым он продемонстрировал
полное непонимание сложившейся геостратегической и
политической ситуации в Европе, опасных планов
Гитлера, как и интересов Англии и Франции. Это
свидетельствовало и о его неумении правильно выбрать
союзников, чтобы оградить интересы СССР.
Клеймя изо всех сил «политику невмешательства» и
изображая Англию и Францию чуть ли не основной
угрозой для интересов Советского Союза, Сталин
подготавливал психологическую почву для сделки с Гитлером.
«Формально,— говорил он,— политику невмешательства
можно было бы охарактеризовать таким образом: пусть
каждая страна защищается от агрессоров как хочет и
как может, наше дело — сторона, мы будем торговать и
с агрессорами, и с их жертвами. На деле, однако,
политика невмешательства означает попустительство
агрессорам, развязывание войны,— следовательно, превраще-
1 XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии
(большевиков). 10—21 марта 1939 года. Стенографический отчет. М., 1939. С. 15.
228
ние ее в мировую войну. В политике невмешательства
сквозит стремление, желание не мешать агрессорам
творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии
впутаться в войну с Китаем, а еще лучше — с Советским
Союзом; не мешать, скажем, Германии увязнуть в
европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом,
дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тине
войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им
ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они
достаточно ослабнут, выступить на сцену со своими силами,
выступить, конечно, «в интересах мира» и продиктовать
ослабевшим участникам войны свои условия» 1.
Основанием для такой оценки англо-французской
политики служило для Сталина Мюнхенское соглашение
западных держав с Германией за счет Чехословакии.
Оно, бесспорно, явилось сильным ударом по идее
коллективной безопасности и оставило глубокий след в
мстительной натуре Сталина. Он истолковал ее как чисто
антисоветский заговор ведущих держав Европы. Но он
понимал и другие причины этой сделки, а именно то
обстоятельство, что Франция и Англия в разгар
сталинских репрессий перестали видеть в лице СССР
надежного и сильного в военном отношении союзника. Это
подтверждается документами. Вступать в таких
условиях в возможный военный конфликт с Германией из-за
Судетов Чемберлен и Даладье считали невозможным.
Для такой войны западным державам недоставало
третьего геостратегического звена — Советского Союза.
Кроме того, и сам Сталин был для них как партнер
неприемлем. Положиться на него они не могли после того,
как стали свидетелями, как он со свирепой и
безрассудной жестокостью, коварством и неразборчивостью в
средствах развязал величайший в истории геноцид в
отношении собственного народа, избиение руководящих кадров
и подорвал тем самым боеспособность собственных
вооруженных сил. Их пугала также ультралевацкая
установка Сталина и его ближайшего окружения на
«революционный экспансионизм». Но нельзя отрицать, что за
Мюнхеном скрывались и антисоветские замыслы и
антипатии консервативных кругов Англии и Франции.
Другой вопрос—имели ли они решающий вес в этом
соглашении.
Сталин попытался в своем докладе дезавуировать ут-
XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 13.
229
верждения, имевшие распространение на Западе, что на
Мюнхенское соглашение Англию и Францию толкнуло
развитие внутренних событий в СССР. Он говорил, что
английские и французские политики «бросили на
произвол судьбы Чехословакию, нарушив все и всякие
обязательства, а потом стали крикливо лгать в печати о
«слабости русской армии», о «разложении русской авиации»,
о «беспорядках» в Советском Союзе, толкая немцев
дальше на восток, обещая им легкую добычу и
приговаривая: вы только начните войну с большевиками, а дальше
все пойдет хорошо» К
Это была односторонне гиперболизированная,
искаженная картина планов, действий и интересов Англии и
Франции, связанных с интересами СССР в
противостоянии гитлеровской экспансии. К тому же после
нарушений Мюнхенского соглашения самой Германией в
Англии и Франции происходило отрезвление в отношении
мюнхенской политики, и все больше приобретала вес
идея, что для отпора немецкой агрессии, как выразился
Черчилль, надо заключить союз хоть с чертом.
Неверно Сталин изображал и намерения
гитлеровского руководства. Он не мог не знать, что в планы
немецкого командования не входило начинать военную
борьбу против главных противников на Европейском
континенте с нападения на Советский Союз.
Традиционная стратегическая концепция германского генерального
штаба исходила из того, что успеха можно добиться
только нанесением первого стратегического удара на
Западе по Франции, и лишь после вывода ее из строя
откроется возможность перенести усилия на восток для
сокрушения России (Советского Союза). Эту доктрину
полностью унаследовал Гитлер. В своей программной
книге «Майн кампф» он писал: «Будущая цель нашей
внешней политики не может быть ни западная, ни
восточная ориентация. Ею явится восточная политика,
направленная на приобретение необходимых земель для
нашего немецкого народа. Но поскольку для этого
нужны силы, а смертельный враг нашего
народа—Франция— неумолимо душит нас и отнимает эти силы, мы
должны взять на себя любые жертвы, которые смогут
привести к уничтожению всякого стремления Франции к
гегемонии в Европе». Еще более четко эта концепция
войны была изложена им в беседах с председателем се-
1 XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 13.
230
ната Данцига Г. Раушнингом, изданных в 1938 и 1939
годах 1. В одной из них он говорил: «Вероятно, мне не
избежать союза с Россией. Я придержу его как последний
козырь. Возможно, это будет решающая игра моей
жизни. Ее нельзя преждевременно начинать... Но она
никогда не удержит меня от того, чтобы изменить курс и
напасть на Россию после того, как я достигну своих целей
на Западе»2. Как свидетельствуют документы и ход
событий в Европе в 1939—1941 годах, именно эта
концепция легла в основу планирования второй мировой войны
германским руководством. Сталин своей невежественной
и преступной политикой помог Гитлеру осуществить эту
концепцию.
А между тем советский Генеральный штаб в
середине 30-х годов правильно оценил эти планы фашистского
руководства. Маршал Тухачевский писал в «Правде»
31 марта 1935 года, что, несмотря на провозглашение
Советского Союза главной целью экспансии германского
фашизма, Гитлер попытается сначала расправиться с
Францией и другими западноевропейскими
государствами. Вопреки этой правильной оценке нарком обороны
Ворошилов заявил на съезде: «Трудно предвидеть, как
в дальнейшем будет развиваться эта вторая
империалистическая война, когда и какие страны будут захвачены
ею в свой кровавый поток»3. Скорее всего, это заявление
Ворошилова было сделано в угоду Сталину и его
желаниям представить «политику невмешательства» и
канализации фашистской агрессии на восток как главную
опасность для Советского Союза. Патологическая
подозрительность, болезненное воображение и безграничное
коварство Сталина приводили к тому, что он приписывал
политике Англии и Франции замыслы, которые сам
вынашивал против этих держав. Скрытую угрозу в их
адрес— направить агрессию на Запад — можно видеть в
следующих его словах: «Я далек от того, чтобы
морализировать по поводу политики невмешательства, говорить
об измене, о предательстве и т. п. Наивно читать мораль
людям, не признающим человеческой морали. Политика
есть политика, как говорят старые прожженные
буржуазные дипломаты. Необходимо, однако, заметить, что
1 Раушнинг Г. Революция нигилизма. Цюрих, 1938; Он же.
Беседы с Гитлером. Цюрих, 1939 (на нем. яз.).
2 Раушнинг Г. Беседы с Гитлером. С. 126.
3 XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 190.
231
большая и опасная политическая игра, начатая
сторонниками политики невмешательства, может окончиться
для них серьезным провалом» К Отвлекаясь от того, что
эти слова произнес человек, растоптавший в своей
внутренней и внешней политике все нормы человеческой
морали, отметим, что его угрозы Англии и Франции
приняли реальные очертания. Формулируя задачи партии на
международной арене, Сталин акцентировал внимание
на том, чтобы:
1. Проводить политику мира и укрепления деловых
связей со всеми (!) странами.
2. Соблюдать осторожность и не давать втянуть в
конфликт нашу страну провокаторам войны, привыкшим
загребать жар чужими руками2.
Итак, Сталин поставил Англию, Францию и другие
страны Европы на одну доску с фашистской Германией,
не делая разницы между террористической агрессивной
диктатурой Гитлера и западными буржуазными
демократиями, между агрессором и его возможными жертвами.
Это был уже знаменательный разворот в его политике.
Во-вторых, он поставил крест на принципах
коллективной безопасности, дав понять, что его политике не по
пути с политикой Англии и Франции. Тем самым он ставил
Советский Союз в положение изоляции от
международных сил, которые были способны совместно с ним оказать
сопротивление фашизму. Ворошилов подтвердил это:
«Мы должны, как и раньше, полагаться только
на себя»3.
Но были ли для всего этого серьезные основания?
Действительно ли политика «коллективной безопасности»
исчерпала себя? Факты говорят об обратном. Даже сам
Сталин, противореча себе, заявил на съезде: «Еще более
характерно, что некоторые политики и деятели прессы
Европы и США, потеряв терпение в ожидании «похода
на Советскую Украину» (имеется в виду поход
вермахта.— Лег.), сами начинают разоблачать действительную
подоплеку политики невмешательства. Они прямо
говорят и пишут черным по белому, что немцы жестоко их
«разочаровали», так как вместо того, чтобы двинуться
дальше на восток, против Советского Союза, они. видите
ли, повернули на запад и требуют себе колоний»4.
1 XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 14.
2 См. там же. С 15.
3 Там же. С. 188.
4 Там же. С. 14.
232
О том, что в это кризисное время имелись
объективные возможности и резервы для сближения СССР
с западными демократиями на антифашистской почве,
ярко свидетельствует следующее место из выступления
на съезде главы делегации ВКП(б) в ИККИ Д. Ману-
ильского: «Империалистические притязания фашистских
хищников наталкиваются на противодействие некоторых
капиталистических государств, значительной части
правящих классов тех стран, правительства которых
капитулируют перед фашистскими агрессорами. Крупнейшее
капиталистическое государство мира — США, обороняя
свои интересы в странах Латинской Америки против
рвущихся и быстро проникающих туда Германии, Италии и
Японии, защищая свои позиции на Филиппинах, в Китае
и Тихом океане против Японии, сколачивают с
южноамериканскими государствами блок сопротивления
фашистской экспансии; тем самым США активизируют
сопротивление фашистским агрессивным планам в других концах
мира, в том числе и в Европе. В Англии — страх за
целостность империи, которой угрожает германский
фашизм, толкает даже часть империалистических кругов,
деятелей типа Дафф Купера, Идена, Черчилля в лагерь
оппозиции к нынешнему консервативному правительству.
Захватнические притязания германского фашизма
пугают часть французской буржуазии и усиливают позиции
сторонников сопротивления ему. Растет беспокойство в
Польше перед угрозой ее расчленения Германией» Ч
Эти верные выводы прозвучали резким диссонансом
к искусственно повышенной антианглийской и
антифранцузской тональности отчетного доклада. Однако и Ману-
ильский, опасаясь, очевидно, возможных неприятностей
или даже репрессий со стороны Сталина в связи с
самостоятельной оценкой антигитлеровских тенденций на
Западе, счел нужным сбалансировать ее крайне негативной
характеристикой Англии, правда, в весьма оригинальной
форме. «Еще в 1927 году,— сказал он,— товарищ Сталин
говорил в статье «Заметки на современные темы»:
«Английский капитализм всегда был, есть и будет наиболее
злостным душителем народных революций... Но
английская буржуазия не любит воевать своими собственными
руками. Она всегда предпочитала войну чужими
руками» 2.
1 XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 50.
2 Там же. С. 49.
233
Цепь событий в Европе в 1939 году, развитие
противоречий Англии и Франции с фашистскими Германией и
Италией служили весомым опровержением сталинской
оценке европейской политической ситуации. Достаточно
перечислить некоторые из этих событий:
— 15 марта, в разгар заседаний съезда, Гитлер
захватил Чехословакию, растоптав тем самым Мюнхенский
договор. В Европе начался предвоенный политический
кризис. Гитлер дал понять, что он полон решимости
развязать европейскую войну.
— На следующий день английское правительство
предприняло беспрецедентный шаг: советское посольство
в Лондоне посетил собственной персоной английский
премьер Чемберлен, поднявший вопрос о заключении
союза с СССР.
— 21 марта, в день закрытия съезда, правительство
Англии предложило советскому руководству принять
декларацию СССР, Англии, Франции и Польши о
совместном сопротивлении гитлеровской экспансии в Европе.
— 31 марта Англия и Франция взяли на себя
гарантии безопасности и независимости Польши.
— В ответ на гарантии западных держав Польше
Германия расторгла англо-германское морское соглашение
1935 года, польско-германское соглашение 1934 года и
потребовало от Англии возвращения колоний.
— 6 апреля односторонние английские гарантии
Польше были заменены англо-польским соглашением о
взаимопомощи в случае германской агрессии.
— 7 апреля Италия захватила Албанию, усилив
угрозу позициям Англии и Франции в Восточном
Средиземноморье и на Балканах.
— 13 апреля Англия и Франция предоставили
гарантии безопасности Греции и Румынии.
— Во второй половине апреля Англия и Франция
направили советскому руководству проекты соглашений о
взаимопомощи и поддержке на случай, если в результате
осуществления гарантий Польше и Румынии западные
державы окажутся втянутыми в войну с Германией.
— 12 мая Англия заключила договор о взаимной
помощи с Турцией в случае германской агрессии. 23 июня
аналогичный договор заключила Франция.
— 22 мая Германия и Италия заключили «Стальной
пакт» — военный союз, направленный против Англии и
Франции.
— В мае французский и английский генеральные шта-
234
бы разработали совместный план военной политики п
противодействие германской экспансии, который
предусматривал, в частности, «создание протяженного,
сильного и прочного фронта в Восточной Европе из сил. Польши,
Румынии и других Балканских государств. А для этого
необходимо,— говорилось в плане,— чтобы Польша и
Румыния получили помощь от России хотя бы в виде
оружия, боеприпасов и танков, поскольку боеспособность
Красной Армии считалась сомнительной, а Польша и
Румыния не согласились бы пропустить через свою
территорию советские войска» 1.
Создавалось парадоксальное положение — Англия и
Франция проявляли высокую активность для возведения
восточного вала против гитлеровской агрессии, а
руководство Сталина пребывало в состоянии безучастности,
пассивности либо топило все проекты и предложения
западных держав, выставляя мелкие, ничтожные
придирки, используя для этого любые предлоги. Здесь,
безусловно, сказывалось решение Сталина о повороте на 180
градусов европейской политики Советского Союза.
Таким образом, подобно тому как в 1930—1932 годах,
когда над Германией нависла опасность установления
тирании, Сталин усматривал основную угрозу для
рабочего движения в социал-демократии, так и в 1939 году он
не смог или не захотел правильно определить, откуда
исходит главная опасность для жизненных интересов СССР
и других европейских государств, и соответственно
находить и завоевывать на свою сторону союзников в
противостоянии этой опасности. В обоих случаях в громадном
выигрыше от этого оказался фашизм.
Что же скрывалось за такой позицией Сталина —
просчет или сознательные действия? По всей видимости, и
то, и другое. Рассмотрим ход его мыслей по этому
вопросу. Политику невмешательства Англии и Франции он
объяснял их «чувством боязни перед революцией,
которая может разыграться, если неагрессивные государства
вступят в войну, и война примет мировой характер».
«Буржуазные политики,— говорил он,— конечно, знают, что
первая мировая империалистическая война дала победу
революции в одной из самых больших стран. Они боятся,
что вторая мировая война может повести также к
победе революции в одной или в нескольких странах»2. Если
1 Батлер Д. Ж. Большая стратегия. М., 1959. Т. 1. С. 32—33.
2 XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 13.
235
так мог думать Сталин, то зачем ему было
препятствовать развязыванию войны? Это было вполне в духе
Сталина, считавшего, что цель оправдывает любые
средства. Жертвы, страдания народов были для него всегда не
в счет.
Очень показательно, что если не сам Сталин, то его
единомышленники в выступлениях на съезде называли
вещи своими именами. Так, заместитель наркома
обороны Мехлис под аплодисменты прямо заявил, что он
понял поставленную Сталиным задачу так: «Если вторая
империалистическая война обернется своим острием
против первого в мире социалистического государства, то
перенести военные действия на территорию противника,
выполнить свои интернациональные обязанности и
умножить число советских республик»!. А секретарь
Сталина, член ЦК Поскребышев сказал на XVIII съезде
ВКП(б): «Нет никакого сомнения в том, что
пролетариат капиталистических стран, видя результаты
социалистической стройки в СССР, последует нашему
примеру» 2.
В трагический период истории, когда надо было все
усилия и все внимание сосредоточить на создании и
консолидации международного антифашистского фронта, не
упускать для этого ни единой возможности и устранять
все, что этому мешало, Сталин и его приверженцы
помышляли, как бы раздуть революционный пожар в
Европе. Ясно, что это в сильной степени препятствовало
сплочению широких политических и общественных сил
Европы и всего мира против угрозы фашистской
агрессии.
Образ мыслей и действий Сталина и других членов
советского руководства, приведший к заключению
пакта с Германией, рельефно изобразил в своих
воспоминаниях Хрущев: «Эти события рассматривались нами так:
начнется война, на которую Запад направляет против нас
Гитлера один на один. В связи с этим договором
получалось, что войну начинает Гитлер. Это нам было выгодно
с точки зрения и военной, и моральной. Такими
действиями он вызовет на войну против себя Францию и Англию,
выступив непосредственно против Польши. Мы же
останемся нейтральными»3. Из этих в высшей степени
аморальных и в корне неверных представлений о том, чго
1 XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 273.
2 Там же. С. 184.
3 Огонек. 1981. № 30. С. 10.
236
было хорошо и плохо для интересов СССР и мира в
Европе, однозначно явствует, что Сталин заведомо
способствовал развязыванию руками Гитлера второй мировой
войны. Фактически он становился пособником фашистских
агрессивных планов. Этого история ему никогда не
простит.
2
В 1989 году политическая система, господствовавшая
более 40 лет в странах Юго-Восточной и Центральной
Европы, стала разваливаться, как карточный домик.
Советские и местные консерваторы, скрытые и открытые
сталинисты забили тревогу: «социализм в опасности»,
«социалистическое содружество разваливается»,
«капитализм реставрируется» и пр. Не обошлось без попыток
обвинить во всем советскую перестройку и лично М. С.
Горбачева. Внутренняя политическая борьба выходила за
границы отдельных государств. Чаушеску, например,
призывал к созданию «интернационала» противников
перестройки, чтобы военной силой повернуть вспять
развитие событий в Польше и других странах. Он заявлял, что
реформы придут в Румынию, когда на яблонях вырастут
груши.
Но история распорядилась иначе. Народы отвергли
казарменный режим. Что он нес им? Тираническую
диктатуру одного лица или олигархии, беззаконие и
произвол, подавление личности, материальное и духовное
обнищание, низкую эффективность производства,
экономическую и технологическую отсталость, разложение
нравственности. Стремление во что бы то ни стало продлить
существование сталинизма и повергло эти страны в
глубокий кризис.
Можно ли было избежать этого кризиса? Наверное,
нет. Ибо для этого нужен был демократический
механизм власти, умеющий чутко реагировать на веление
времени, не скованный догмами, подконтрольный
общественности, способный устранять от дел некомпетентных
или просто невежественных руководителей,, ставших
обузой для общества. Попытки предотвратить
скатывание этих стран к кризисному состоянию были.
Вспоминаю, например, как еще во времена Брежнева Институт
экономики мировой социалистической системы АН СССР
в 1978 году в докладе для ЦК КПСС отмечал опасность
экономического и политического кризиса в Польше. В од-
237
ной из подготовленных мною записок института для
руководства партии от 26 апреля 1979 года говорилось о
неблагополучии в нашем содружестве и необходимости
глубоких реформ. В подтверждение должен привести
часть записки: «Наиболее характерная черта развития
взаимоотношений социалистических стран на данном
этапе продолжает состоять в том, что оно
осуществляется исключительно через высшие эшелоны
государственной надстройки, то есть «по вертикальным связям».
Это обусловлено однотипной системой жесткой
централизации политического и экономического управления в
каждой социалистической стране... Но в современных
условиях она уже не вполне отвечает требованиям как
внутреннего, особенно экономического, развития
социалистических стран, так и их взаимного сотрудничества
и взаимодействия.
Одна из важнейших задач ныне состоит, очевидно, в
том, чтобы заставить активно работать на социализм
весь общественный организм, а не только власть. Ныне
существуют многочисленные «приводные ремни» власти
к обществу. Теперь важно создать «приводные ремни»
общества к социализму. А ими могут быть в первую
очередь промышленные и сельскохозяйственные единицы и
организации, наделенные большой самостоятельностью
в принятии решений и в деятельности. Централизация
власти должна разумно сочетаться с инициативой,
предприимчивостью, творческим простором на местах, в
низовых, базовых звеньях общества. Надо именно в этих
звеньях создавать материальные и духовные стимулы,
заинтересованность каждого отдельного гражданина в
социализме. Без этого общество обречено на
экономическую и социальную деградацию и кризис. Если власть
наделала глупости, разложилась, как это было в
Польше, социализм не должен ставиться под угрозу.
Общественные институты социализма могут предотвратить
такое развитие. Если же они отсутствуют, образуется
вакуум власти, который может быть заполнен преданной
социализму военной силой, либо создается угроза
контрреволюции. Следовательно, развитие
«горизонтальных связей» и взаимодействий, в первую очередь в
экономике, в дополнение к главенствующим «вертикальным
связям» важно не только с точки зрения социальной
эффективности общества, его экономического,
научно-технического и культурного прогресса, но и для гарантии
безопасности социализма в каждой отдельно взятой
238
стране. Речь вдет, следовательно, о том, чтобы
максимально расширить массовую базу социализма через
народовластие и тем самым до предела снизить
зависимость его существования от всяких случайностей,
аномалий и волюнтаризма.
В этом, по-видимому, должен состоять смысл
экономических и социальных реформ в социалистических
странах. И они будут иметь, в случае осуществления,
громадное значение для углубления всестороннего
сотрудничества социалистических стран. Известно
положение, что для реальных социальных действий должны
появиться общественная потребность, материальный
интерес, созреть материальные условия. При организации
сотрудничества социалистических стран на основе
«вертикальных связей» эти предпосылки либо отсутствуют
вовсе, либо играют несущественную роль. Ведь известно,
что хозяйственные единицы одной социалистической
страны не имеют никакой заинтересованности в
сотрудничестве (кооперации) с хозяйственными единицами
другой страны. Больше того, такое сотрудничество
нередко воспринимается ими как навязанное сверху бремя.
Для того чтобы создать материальные условия и
интерес к такому сотрудничеству, необходимо открыть
широкие возможности для «горизонтальных связей»,
то есть прямых деловых отношений между
предприятиями и организациями социалистических стран. В таком
случае сотрудничество в рамках СЭВ вступит в
качественно новую, более высокую стадию развития.
Возникнут не только предпосылки, но и общественные
потребности в образовании общего рынка и даже общей
валюты стран СЭВ. Это двинет вперед дело сближения стран
содружества, действительного переплетения их
хозяйственных и политических интересов, взаимопроникновения
их культур. Социалистическая интеграция перестанет
носить искусственный характер, станет органичным
процессом (в смысле свободного передвижения через
границы людей, идей, капиталов). Конечно, это дело
отдаленного будущего. Но уже сейчас надо начинать
движение к этой цели, и начинать с главного — проведения
внутренних экономических и социальных реформ, чтобы
развязать инициативу, творческие силы в базовых
звеньях общества социалистических стран.
Ныне же приходится констатировать, что в рамках
мировой социалистической системы значительно
замедлились, а в ряде случаев вовсе прекратились процессы
239
интернационализации, которые В. И. «Пения
рассматривал как важнейший показатель и предпосылку прогресса
человечества. Причина этого состоит прежде всего в том,
что жесткий централизм неизбежно порождает
стремление к замкнутости, автаркии, национальной
ограниченности, монополии. А всякая монополия, учил В.И.Ленин,
ведет к загниванию.
Аналогичные рекомендации направлялись
институтом в адрес ЦК КПСС и в другие руководящие органы.
Но их либо не докладывали высокому начальству,
заведомо зная, что они вызовут его раздражение, либо
рекомендации отвергались этим начальством,
невосприимчивым к новым идеям. Брежневско-черненковское
руководство ничего не хотело менять в существующей системе.
Оно готово было идти лишь назад, отбросить даже те
небольшие новшества, которые были внесены в
сталинскую модель общества после XX съезда КПСС. Так, оно
само подготавливало, не осознавая того, почву для
серьезных потрясений и новых процессов в Восточной и
Центральной Европе. А на пути к этому были и разрыв
отношений с Югославией 1948 года, и подавление
венгерского восстания и антисталинских выступлений
польского народа в 1956 году, и разгром «пражской весны»
1968 года, и фактический запрет Москвой венгерской
реформы в конце 60-х, и попытки в последующие годы
удержать Польшу, свидетельствовавшие о стремлении
сохранить сталинистскую систему правления в новые,
уже кризисные моменты ее развития. В результате
прежнее советское руководство шаг за шагом теряло
исключительно высокий морально-политический авторитет
Советского Союза как освободителя народов
Юго-Восточной и Центральной Европы от фашизма. В их глазах
СССР превращался в силу, насильно навязывавшую им
свой строй, препятствовавшую обновленческим
реформам, не позволявшую жить народам этого региона так,
как они хотят.
Теория и практика брежневых, черненко, громык и
их сподвижников восходит к сталинизму. Высшим
приоритетом их европейской политики являлось сохранение
и закрепление (а при возможности и расширение)
«результатов второй мировой войны». При этом имелось в
виду не создание условий для свободного
самоопределения и развития народов, а утверждение в Юго-Восточной
и Центральной Европе сталинистской
командно-репрессивной системы. В этой политике воедино сплелись велн-
240
кодержавные амбиции, идеологическое мессианство ц
превратно понимаемые интересы безопасности Советского
Союза. Эти деятели по своему невежеству не задавались
вопросом: выгоден ли на деле послевоенный статус-кво
для Советского Союза, и можно ли вообще сохранить
его? Им было невдомек, что ответ на оба эти.
вопроса может быть только отрицательным. Господство в
Юго-Восточной и Центральной Европе оказало пагубное
воздействие на внутреннее политическое и экономическое
положение в Советском Союзе, стимулируя консервацию
административно-командной системы в стране,
подавление в ней стремлений к демократизации, легло тяжким
бременем на ее экономику.
Но этим дело далеко не ограничивалось.
Послевоенный статус-кво накладывал оковы и на советскую
внешнюю политику. Отличительными его особенностями стали
раскол Европы, конфронтация двух военных и
экономических блоков, противостояние западной и восточной
политических систем, несовместимость государственной
рыночной экономики Западной Европы и
командно-бюрократической экономики Восточной Европы, создавшая
труднопреодолимые политические, финансово-эшноми-
ческие, административные, правовые и прочие барьеры
в хозяйственном сотрудничестве между двумя частями
континента.
С точки зрения советских государственных интересов
наиболее ущербным следствием сложившегося статус-
кво явилось то обстоятельство, что Советский Союз
оказался втянутым в более чем 40-летнюю конфронтацию с
объединенным фронтом западных держав и их
союзников, многократно превосходивших по своему
экономическому потенциалу нашу страну. В дополнение к этому
еще более усугубляло международное положение
Советского Союза обострение до предела, вплоть до военных
конфликтов, отношений с Китаем, отсутствие стремления
улучшить далекие от нормальных отношения с Японией,
втягивание в различные авантюры в Африке и
Юго-Восточной Азии. Верхом политического и стратегического
безрассудства было открытие фронта борьбы в
«подбрюшье» Советского Союза — Афганистане. Еще
никогда в своей истории, за исключением, быть может, 22
июня 1941 года, наша страна не была заведена в столь
критическую международную ситуацию.
Ныне отчетливо видно громадное отклонение
советской внешней политики в те годы от нормального курса,
241
соответствовавшего интересам СССР и других народов.
Сталинская внутренняя политика определяла в конечном
счете и внешнюю политику. В 1945—1947 годах перед
СССР открылся редкий шанс иметь вдоль своих
западных границ подлинно дружественные страны — от
Финляндии на севере до Румынии на юге. Народы питали
чувство глубочайшей благодарности к советским людям,
выражали неподдельное восхищение советским народом,
невиданным мужеством спасшим цивилизацию от
фашистской тирании.
В Юго-Восточной и Центральной Европе сложилась
совершенно иная, чем до войны,
политико-психологическая атмосфера, исключительно благоприятная с точки
зрения надежного обеспечения безопасности Советского
Союза. Не могло быть и речи о возрождении какого-либо
антисоветского санитарного кордона в этом регионе, как
это было после первой мировой войны. Страны
Центральной и Юго-Восточной Европы встали на путь
народной демократии. Это означало государственное
устройство на основе верховенства народного
волеизъявления, политического плюрализма, свободных выборов,
парламентской системы с учетом национальных
особенностей, традиций и уровня развития каждой страны.
Рабочие и коммунистические партии этих стран и
многие их руководители считали этот путь развития
наиболее правильным, способным привести к социализму. «Мы
придерживаемся взгляда,— говорилось в Программе
ГКП, принятой 12 июня 1945 года,— что было бы
неправильно встать на путь навязывания Германии советской
системы, ибо этот путь не соответствует нынешним
условиям развития Германии. Мы склоняемся больше к
мнению, что в современной обстановке решающие интересы
немецкого народа предписывают иной путь для
Германии, а именно создание антифашистского
демократического режима, парламентской демократической
республики со всеми демократическими правами и свободами
для народа».
Если бы эти страны пошли таким путем, то наш
континент и весь мир не был бы расколот на две
изолированные и враждебные друг другу части, не возникло бы
ожесточенной и опасной конфронтации Восток—Запад,
против СССР не образовалась бы объединенная
коалиция западных держав, и он получил бы возможность
сосредоточить усилия на решении внутренних задач —
повышении благосостояния народа, развитии политиче-
242
ских институтов, экономики, науки, техники и культуры.
Но Сталин не был бы Сталиным, если бы выбрал такой
вариант развития. Сугубо антидемократический
характер его власти постоянно толкал его все дальше на
насилие как внутри страны, так и во внешней политике.
Поэтому вскоре после разгрома Германии Сталин
продолжил свой великодержавный курс на расширение сферы
советского влияния в Европе. Теперь речь шла уже о
господстве над всей Юго-Восточной и Центральной
Европой и установлении там режима сталинского типа.
Трудно пока сказать, отдавал ли Сталин себе отчет
в том, что такая политика неизбежно столкнет Советский
Союз с объединенным фронтом стран Запада, для
которых советское господство над восточной частью
Европейского континента представлялось в политическом и
геостратегическом плане как величайшая угроза их
позициям. Так или иначе следование этим курсом наряду
с другими факторами 1 ввергло Советский Союз в
состояние «холодной войны» л небывалой
военно-политической конфронтации со всем Западом, конфронтации,
которая надорвала силы страны и самым пагубным
образом отразилась на ее политическом, экономическом и
моральном положении. Сталин порвал с заветом
Ленина о том, чтобы ни в коем случае не допускать
образования единого фронта западных держав против Советской
страны. Не пошли ему впрок и трагические уроки
Гитлера, своей авантюрной политикой объединившего
против Германии все великие державы и приведшего
немецкий народ к национальной катастрофе. Сталин
грубейшим образом нарушил основополагающий принцип
внешней политики — всегда ставить перед ней цели,
соответствующие реальным возможностям их
осуществления. Все шло от его недостаточных компетентности и
образованности, безграничного властолюбия,
великодержавного тщеславия, от неспособности выйти за узкие
пределы повседневности и предвидеть .ход развития
событий в будущем, от его примитивного мышления,
скованного идеологическими догмами, которые искажали
видение реального мира.
Первые попытки отойти лосле XX съезда КПСС от
сталинского курса в отношении Юго-Восточной и
Центральной Европы были робкими. За каждым народом
1 Вопрос об ответственности Запада за возникновение
«холодной войны» необходимо, на наш взгляд, рассмотреть особо.
243
признавалось право выбирать путь своего развития (как
это зафиксировано, например, в советско-югославской
декларации 1956 года). Но это положение было
опрокинуто подавлением начатой венгерским народом борьбы
против тиранического правления клики Ракоши.
Слишком глубоко укоренился сталинизм в тогдашней
советской политике, слишком многочисленны и влиятельны
были его носители, чтобы построить отношения
Советского Союза и стран Юго-Восточной Европы на
качественно новых, демократических и цивилизованных
принципах. После отстранения от власти Хрущева всякие
идеи о демократизации и либерализации этих отношений
были преданы забвению и запрету. Они уступили место
«доктрине Брежнева». Да и в Юго-Восточной и
Центральной Европе выросли свои «маленькие Сталины» в
образе чаушеску, хонеккеров, живковых, биляков и яки-
шей, олицетворявших собой отжившую
командно-бюрократическую систему, которая никак не вписывалась в
век научно-технической и информационной революции.
Логика борьбы с НАТО, противостояния его
стратегии «отбрасывания», «устрашения» требовала
гигантских вооруженных сил, постоянного их качественного и
количественного росга. Стремление добиться военно-
стратегического паритета со всеми окружающими
Советский Союз враждебными силами в значительной мере
было порождено именно сталинизмом в советской
политике. Военная мощь требовалась брежневскому
руководству и для обеспечения «социалистической
ориентации» совершенно не готовых для этого стран на
отдаленных континентах (как будто дома у нас было тесно и
мало дел).
Ясно, что на Западе размеры советской военной
мощи и ее наступательный характер служили
цементирующим материалом для НАТО. Вместе с тем там поняли,
что, если поглубже втянуть СССР в водоворот гонки
вооружений, это подорвет его экономику, ослабит
Советский Союз, расшатает его позиции в Европе и других
регионах. Ведь советский валовой национальный
продукт (ВНП) в два раза меньше американского. А тут
еще потенциалы ФРГ, Франции, Англии, Японии и др.
С ними ни в какое сравнение не шли по экономической
и военной мощи союзники СССР. Красноречивая цифра:
советская доля в военных расходах Варшавского
Договора всегда составляла более 90 процентов, а
американская в аналогичных расходах НАТО — около 50 процен-
244
тов. На протяжении десятилетий Советский Союз
вынужден был выделять на военные цели во много раз
большую долю своего ВНП, чем США и их западные
союзники. Конечно, это не могло не привести к
разорению советской гражданской экономики, последствия
чего мы остро ощущаем ныне. Другим результатом столь
безрассудной политики явилась небывалая
милитаризация советского общества, его экономики, массового
сознания и массовой психологии. Так оказались теснейшим
образом связаны и «холодная война», и конфронтация
Восток — Запад, и раскол Европы, и небывалая гонка
вооружений, и подрыв советской экономики, и
милитаризация нашей страны. Таково сталинское наследие во
внешней политике.
Став хранителем этого наследия, брежневско-чернен-
ковское руководство сделало основную ставку на
военную силу и командно-бюрократическую систему,
полагая, что они будут надежными гарантами статус-кво. Это
было глубоким заблуждением. Оказалось, что можно
обладать колоссальной военной мощью и быть
политически бессильным, неспособным влиять на развитие
событий. Под покровом военной силы все более бурно
нарастали процессы эрозии советских позиций в
Юго-Восточной и Центральной Европе. Военной силой нельзя
было компенсировать органические пороки
сталинистской политической и экономической системы, которая
все глубже втягивала страны этого региона в тяжелый
внутренний кризис. Из зоны воображаемой
безопасности для Советского Союза Юго-Восточная и
Центральная Европа все больше превращались в регион
нестабильности и социально-политических потрясений.
Лишь в великодержавном ослеплении либо по
невежеству можно изображать происходящие ныне
преобразования в этом регионе как крушение достижений
советской политики, как упразднение ялтинского и
потсдамского порядка, подрыв интересов Советского
Союза. Эти процессы отвечают самым насущным
интересам нашей страны, как и остальных европейских
стран.
Какие же преимущества сулит Советскому Союзу
нынешнее развюие в этом регионе? Прежде всего — это
окончание «холодной войны» и изнуряющей
конфронтации со всем Западом. Громадная заслуга перестройки
советской внешней политики состоит именно в том, что
после 1985 года начался систематический и целенаправ-
245
ленный демонтаж источников конфронтации Восток —
Запад, а не ее последствий, как это было раньше при
брежневском руководстве (например, в вопросе
сокращения гонки вооружений). Воплотилось это в новом
мышлении и новой внешнеполитической практике.
«Доктрина Брежнева» уступила место универсальному
принципу свободы выбора и невмешательству во внутренние
дела, ущербный и опасный идеологизированный,
сектантский подход — верховенству общечеловеческих
ценностей, произвол — уважению международного права,
попрание нравственности — следованию моральным
нормам. Этот поворот подготовил почву для коренного
изменения характера отношений Советского Союза со
странами Юго-Восточной и Центральной Европы. Не
диктат, не подчинение стали его отличительной
особенностью, а полное равноправие, уважение суверенитета и
национально-государственных интересов, свободы
развития, не формально-показные, а подлинно
дружественные, партнерские, гармоничные, основанные на доверии
взаимоотношения.
Приверженцы старой политики пугали: США и их
союзники заполнят «вакуум силы». Но ничего подобного
не происходит. Во-первых, сама постановка такого
вопроса ложна. Это взгляд прошлого века. Юго-Восточная
и Центральная Европа превращаются в регион
самостоятельных суверенных государств. Во-вторых,
западные державы дали понять, что будут уважать особые
интересы безопасности Советского Союза и не
предпримут в этом регионе ничего, что могло бы поставить их
под угрозу и нарушить европейскую стабильность.
С обеих сторон проявляются здравый смысл, отход
от конфронтационного духа, общая заинтересованность
в постепенном, демократическом и мирном переходе к
новому качеству международных отношений в Европе,
Так открылись возможности для решения
многочисленных международных проблем, доселе казавшихся
неразрешимыми. Началось реальное разоружение и
сокращение вооруженных сил обоих блоков до минимальных
размеров, то есть стратегия «устрашения» НАТО
лишилась своего оправдания, а былые функции советских
войск в странах Юго-Восточной и Центральной Европы
утратили свое значение и их дальнейшее пребывание
здесь становится просто излишним; противостояние двух
блоков сменяется их сотрудничеством в поддержании
европейской стабильности и безопасности.
246
Результатом сталинской политики явилась
неспособность общества нормально функционировать и
развиваться, удовлетворять свои материальные и духовные
потребности, его самоизоляция от мирового развития,
враждебность внешнему миру.
Процессы, происходящие сейчас в странах
Восточной Европы, можно было бы охарактеризовать как
начало восстановления социальной среды обитания
человеческой личности и общества. В сфере политики — это
воссоздание правового, демократического государства
на принципах верховенства народной воли, разделения
властей, свободы альтернативных выборов, свободы
личности, совести и информации, отказ от монополий одной
партии на всеохватывающую власть и введение
политического и мировоззренческого плюрализма, признание
законности и необходимости оппозиции, открытость
внешнему миру; в экономической сфере — это переход
от государственно-бюрократического к рыночному
хозяйству, восстановление непосредственной связи между
рынком и производством, восстановление самостоятельности
предприятий как субъектов народного хозяйства,
воссоздание денег как всеобщего эквивалента стоимости,
введение конвертируемости валюты; в моральной
сфере— это возврат к таким нормам, как достоинство, честь,
человечность, терпимость, милосердие и др.
Все эти ценности — продукт, венец длительного
развития человеческой цивилизации, выстраданы ею.
Никакое общество не может без них существовать и
нормально функционировать, не подвергая себя опасности
деградации и разложения. Тем более социалистическое. Опыт
сталинизма в политике, экономике, теории, науке и
культуре более чем достаточно продемонстрировал это.
СОВЕТСКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА
НА ПЕРЕЛОМЕ 20—30-х ГОДОВ
Алевтина Ивановна Алаторцева,
доктор исторических наук, автор монографий:
«Журнал «Историк-марксист» (1979),
«Советская историческая периодика
1917 — середина 30-х годов» (1989).
И как случилось — неизвестно,
Что страшный век нам зренье сузил,
Что исполнители и жертвы
Переплелись в единый узел?
В этих строках поэмы Д. Самойлова
«Возвращение»— суть народной трагедии, рожденной сталинизмом.
В них вопрос, ответ на который — и в память, и во имя
будущего — обязаны дать мы, живущие в силу
«случайной привилегии» после них.
Наше время — возрождения и гласности — открывает
возможности полной правды о прошлом. На этом пути,
однако, существуют трудности: с использованием
источников (недоступность, неполнота, а порой их
отсутствие), с воссозданием процесса в целом, с проникновением
в психологию того времени, с преодолением
сложившихся стереотипов и др. Данная статья лишь попытка
приблизить к нам это прошлое, рассказать о некоторых
событиях, воссоздать портреты участников. Цель статьи —
анализ тенденций развития советской исторической
науки конца 20—начала 30-х годов и влияния
сталинизма на происходившие в ней процессы. Постановка
подобной темы — известный шаг на пути постижения
истины, какой бы горькой она ни была. Избранная тема
сама по себе — свидетельство нового мышления, которое
утверждается в обществе и науке. Ее решение
потребовало привлечения широкого круга архивного материала
(в большинстве вводимого в научный оборот впервые),
а также публикаций тех лет, анализа факторов
партийного, общественного и научного характера, которые
прямо или косвенно влияли на историческую науку.
Становление советской исторической науки шло в
органической связи с философией, экономикой,
социологией, литературоведением и другими науками, которые в
совокупности составляют обществоведение. Шел процесс
выкристаллизовывания предмета каждой из перечпслен-
248
иых отраслей знания, границы были порой весьма
зыбки, менялись. Все они находились в тесной связи и
взаимозависимости, испытывали определенное влияние,
особенно в методологическом плане. Отсюда общность
тенденций в их развитии.
Другое соображение касается состава самих
обществоведов, в том числе и историков. Первое поколение их —
это главным образом деятели партии и революционного
движения. Многие из них, занимая руководящие посты
в партии и государстве, вели «теоретическую работу»,
входили в Комакадемию, Институт К. Маркса и Ф.
Энгельса, Институт Ленина, Истпарт, Институт красной
профессуры (ИКП) и т. п. Их малочисленность в какой-
то мере компенсировалась широким кругом их занятий.
Советская историческая наука знает немало имен,
которые благодаря научному потенциалу, организаторским
талантам или просто человеческим качествам
объединяли вокруг себя растущую молодежь. Среди них М. Н.
Покровский, Н. М. Лукин, М. П. Павлович, Д. Б. Рязанов,
И. И. Скворцов-Степанов, Л. Б. Каменев (первуй
директор Института Ленина), М. С. Ольминский, М. Н.
Лядов, А. С. Бубнов, В, И. Невский, Е. М. Ярославский и
другие. Но в большинстве своем они не обладали
профессиональной подготовкой, напротив, вносили в науку
стиль и методы авторитарного руководства. Особенно
пагубными являлись исповедование идеи «вождизма»,
апеллирование к вышестоящим (не научным)
авторитетам. Участие во внутрипартийной борьбе приводило к
формированию группировок, порождало соперничество,
ревностное отстаивание групповых интересов, порой в
ущерб истине.
Третье — классовый подход в изучении общественных
явлений и роль, которую он играл (мы берем
практическую его реализацию, а не теоретические посылки).
По определению М. Н. Покровского, обществоведение не
что иное, как классовая борьба, отраженная в научных
формах. «Суть истории в том,— писал он,— что это
самая политическая из всех наук». Ее связь с практикой,
по его мнению, заключалась в том, что она должна
неустанно разъяснять массам происходящую классовую
борьбу, вскрывать корни классовых противоречий.
Налицо явно гипертрофированный подход, что не могло не
отразиться на объективности исследований.
Четвертое — влияние политической практики на
марксистскую общественную науку. Более того, в условиях
249
формирования авторитарной системы возрастала
вульгарная политизация обществоведения. Говоря о степени
его партийности, можно без преувеличения сказать, что
обществоведы были прежде всего партийцами, а потом
учеными (к тому же не всегда и не все). Существовал
примат партийности над ученостью. Обществоведение в
целом (и историческая наука тоже) было нацелено на
борьбу с буржуазной идеологией (и наукой) и на
утверждение в качестве господствующей идеологии
марксизма-ленинизма.
А теперь перейдем к анализу событий, точкой
отсчета которых явился 1927 год.
Наряду с достижениями в области
социально-экономических отношений были успехи в развитии
общественных наук: создана система научных и учебных
учреждений нового типа во главе с Коммунистической
академией, действовали ассоциации научных учреждений —
Российская ассоциация научно-исследовательских
институтов общественных наук (РАНИОН) и Всесоюзная
научная ассоциация востоковедения (ВНАВ),
объединившие специалистов старой школы с растущими
кадрами советских обществоведов (сказывалась ленинская
политика привлечения и использования буржуазных
специалистов, политика союза «коммунистов с
некоммунистами»). Активно разворачивали свою работу
общества— старых большевиков, бывших политкаторжан и
ссыльнопоселенцев, историков-марксистов. Все это
создавало условия для роста кадров, профессионализации
истории как науки. Были достигнуты известные успехи
в публикации источников, в разработке ряда важнейших
проблем мирового исторического процесса — истории
трех российских революций, революционного движения
России конца XIX — начала XX века,
западноевропейских буржуазных революций XVIII—XIX веков,
международного рабочего, социалистического и
коммунистического движения, национально-освободительной борьбы
и т. д. Существовавшая выборочность в изучении
исторического процесса со стороны марксистской науки в
известной мере компенсировалась работами
специалистов старой школы. Существовали (хотя и
ограниченные) возможности для плюрализма мнений.
Импульсом к столь широкой активизации
интеллектуальных сил, исходным моментом явилась, без
сомнения, Октябрьская революция. Об этом говорилось на
Всесоюзной конференции марксистско-ленинских науч-
250
ных учреждений (март 1928 года), которая была созвана
для подведения итогов первого десятилетия и выработки
дальнейшей программы. Суммируя опыт развития
обществоведения в стране, М. Н. Покровский указал как на
событие величайшей важности появление трех работ:
В. И. Ленина «Государство и революция» (по его
словам, «замечательная работа»), Н. И. Бухарина
«Экономика переходного периода» (о ней было сказано: «...не
рядом с Лениным, но одно из новых слов»), Л. Н. Криц-
мана «Геооический период нашей революции»
(достоинство, по Покровскому, в том, что «отмечает
интернациональный характер нашей революции»). Он видел их
значение в огромном влиянии на дискуссии о
предпосылках и перспективах социалистической революции.
При этом Покровский высказал интересную мысль
(впервые и единственный раз) о том, что вопрос о
возможности строительства социализма в одной стране уже
в период Брестского мира, «благодаря Ленину», получил
ответ. И заключал: «Мы этого в горячке борьбы не
заметили». К сожалению, эта часть доклада краткая.
В центре внимания Покровского — положение с
кадрами марксистских обществоведов. Он не просто делает
вывод, что «создана армия специалистов», но говорит
(и это найдет поддержку в выступлениях В. П.
Милютина, Д. Б. Рязанова и др.) о повороте к марксизму
различных слоев интеллигенции, в том числе и тех, кто
раньше принадлежал к другим направлениям
обществоведения. Это не снимало вопроса о противоборстве, полемика
с буржуазным обществоведением продолжалась.
Марксисты признавали известные достоинства и буржуазной
науки. Интересно в этом плане мнение Д. Б. Рязанова,
который полагал, что для настоящего исследователя
необходимо тщательным образом усвоить достижения
буржуазной культуры и науки. Покровский подчеркивал,
что буржуазия приносила «знания, пользу, но и
идеологию. И это вполне естественно»,— замечал он.
Обозревая прошедшее десятилетие, он говорил о свободе науки
в стране («можно было,— приводил он пример,— издать
работы Виппера «на советский счет»,— и заканчивал: —
Так было вначале, в дальнейшем эта точка зрения не
получила у нас развития»). Стояло ли сожаление за этой
фразой? Во всяком случае, известным диссонансом
звучала фраза «о приливе чуждых нам идеологий». Но это
если не знать, не принять во внимание то, что
предшествовало конференции.
251
Накануне ее открытия общее собрание членов
Коммунистической академии исключило из своих рядов
Е. А. Преображенского, К. Б. Радека, X. Раковского,
В. М. Смирнова, Л. Д. Троцкого как «непримиримую
часть оппозиции» и в силу резкого расхождения их
идеологии с линией партии и Комакадемии, а также
«противоречий» их деятельности с уставом академии (как
видим, есть еще попытка объяснить свои действия, в
дальнейшем резолюции такого рода будут более
короткими и категоричными). При всей значимости такого
факта для науки вряд ли он стал достоянием широкой
общественности. Зато два других факта надолго
определили общественную и научную атмосферу. В конце
1927 года состоялся XV съезд ВКП(б), который не
просто подвел итоги предшествующего развития, но
утвердил директивы по составлению пятилетнего плана
развития народного хозяйства СССР. Решения съезда оп-
редили основные направления политики партии и
правительства в области науки. Главное, однако, состояло в
том, что в выступлении Сталина содержалось скрытое
намерение к свертыванию новой экономической
политики.
Не столь масштабно на первый взгляд выглядело
второе событие (но к каким последствиям привело!).
7 марта 1928 года помощник генерального секретаря
И. П. Товстуха по поручению Сталина разослал
партийному активу (строго по списку) документ «Об одной
экономической контрреволюции в южных районах
угольной промышленности». Это и было так называемое «шах-
тинское дело». А вскоре состоялось заседание
партактива в Харькове, в работе которого приняли участие
секретарь ЦК ВКП(б)У Л. М. Каганович и член ЦКК
Е. М. Ярославский. Сохранился черновик речи
Ярославского К Показательно, что, давая оценку «шахтинскому
делу», он связывал его с сопротивлением кулачества ио
время хлебозаготовок. Пространно повествуя о поездке
Сталина в начале года в Сибирь и о том, как крестьяне
обратились к Сталину с советом повысить цены на хлеб
и не возиться с лодырями из бедноты, Ярославский
заключал: «Арест кулаков — вот ответ». Умелая речь
Ярославского рисует картину «единого фронта» всех оппо-
1 ЦПА. Ф. 89. Оп. 2. Д. 527. Л. 2, 9.
252
зиционных сил~—Троцкого, Зиновьева,
Каменева,-Сапронова (сообщает, что «децисты» выпустили листовки
е лозунгом: «Долой фашистско-сталинско-рыковское
правительство»), которые, по его словам, перешли «к
конспиративной деятельности». Сюда же присоединяет
хлебозаготовительные трудности, наконец, «шахтинское
дело». И ставит вопрос—нет ли чего подобного в других
местах?
Выступление Ярославского — своего рода прелюдия
апрельского объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б),
на котором была дана партийная оценка итогам и
урокам хлебозаготовительной кампании (пленум одобрил
линию Политбюро, данную в директивных письмах по
вопросам хлебозаготовок) и «шахтинскому делу».
Выступая на собрании актива Московской партийной
организации о работе пленума, Сталин объединил действия
«капиталистических элементов деревни» против
Советской власти с «шахтинским делом», которое он расценил
как «экономическую контрреволюцию», «экономическую
интервенцию», «затеянную буржуазными
специалистами» 1. Сделав общий вывод — «мы имеем врагов
внутренних, мы имеем врагов внешних», он призвал к
«максимальной бдительности», фактически вернулся к
поставленному им на партийном съезде вопросу: «кто — кого?»
Если обратиться к работам Сталина этого года, то
видно, с какой настойчивостью он реализует свои установки
в области подготовки «красных специалистов» из числа
рабочих, о критике и самокритике, о проверке советского
и кооперативного аппарата, о буржуазной профессуре и
как постепенно эти установки становятся
обязательными для всех, начинают оказывать влияние на науку.
Широкий размах приобрел поход против так
называемых буржуазных специалистов, развязанный
«шахтинским делом» и усугубленный насильственной
коллективизацией и ликвидацией кулачества как класса. В
науке началось изгнание буржуазной профессуры (мерилом
буржуазности было происхождение), страницы
периодики запестрели статьями «с проработкой» трудов ученых.
Отдел агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), выполняя
сталинские указания, провел (осень 1928 г.)
специальное совещание с участием ведущих научных учреждений,
посвященное проблемам истории и экономики.
Принятая резолюция, центральным пунктом которой был воп-
1 Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 53, 57, 63.
253
рос о «дальнейшем решительном разоблачении»
буржуазной науки (говорилось о «живучести» старой
идеологии, о сознательной фальсификации,
осуществляемой «тонко и талантливо»), на длительный период
определила основные направления научной
деятельности и атмосферу. Критика персоналий (у историков
«под обстрелом» оказались ученые с мировым именем —
Р. Ю. Виппер, Д. М. Петрушевский, С. Ф. Платонов,
Е. В. Тарле и многие другие) дополнилась
организационными мерами: было закрыто уникальное учреждение —
РАНИОН, началась насильственная ломка Академии
наук СССР и т. д. Под видом реорганизации была
фактически прекращена деятельность ВНАВ. Деформации
подверглось Общество историков-марксистов и
Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев: там
были созданы коммунистические фракции, что
способствовало процветанию сектантских настроений. Тем самым
разрушался союз с беспартийными специалистами,
ограничивались источники пополнения обществ, рождались
разобщенность и недоверие. Это время отмечено
активизацией деятельности (левацкой по своим
устремлениям) Всесоюзной ассоциации работников науки и техники
по содействию строительства социализма (ВАРНИТСО),
а также возникновением таких специфических
объединений, как воинствующие диалектики-марксисты,
воинствующие атеисты, воинствующие педагоги-марксисты,
воинствующие биологи-марксисты, воинствующие
математики-марксисты и др. Деятельность указанных
обществ и учреждений была постепенно подчинена
реализации сталинской идеи «пролетаризации» интеллигенции,
«социализации» науки. Ратуя за подготовку «красных
специалистов», Сталин противопоставлял их не только
буржуазным специалистам, но и научным авторитетам
из числа марксистов. Под видом «процесса обновления»
кадров начался фактически поход против старых
партийцев ,. Кадровая политика, направленная против
интеллектуальных сил общества, включала сталкивание
социальных групп, возрастную конфронтацию.
Проблему «отцов и детей» Сталин решил в пользу детей,
поставив задачу сделать их послушными проводниками своих
планов. «Время переломилось,— напишет Ю. Тынянов в
1 Об этом недвусмысленно говорилось в передовой журнала
«Большевик» (1928. № 15), где сообщалось, что после XV съезда
ВКП(б) в ЦК и ЦКК были избраны коммунисты, вступившие в
партию в 1917—1919 годах.
254
1928 году.— Отцы стали бояться детей... отцы были
осуждены на казнь и бесславную жизнь».
Заигрывание с молодежью со стороны Сталина
особенно усилилось в связи с начавшейся критикой
«правого уклона». За короткий срок Сталин выступил на VIII
съезде комсомола, неоднократно беседовал со
студентами ИКП,. Комуниверситета имени Свердлова, молодежью
Комакадемии, то есть там, где традиционно был высок
авторитет Бухарина как теоретика и вождя. Этапы этого
противоборства достаточно освещены в современной
литературе. Хотелось бы обратить внимание на ряд
моментов, которые имели прямое отношение к науке.
Особенностью кампании против «правых» стало
широкое использование лозунга «критики и самокритики»,
который, по существу, стал методом расправы с
инакомыслящими не только в партии, но и в науке. Борьба с
«правыми» велась в тесной связи с борьбой против
буржуазной идеологии (не случайно хорошее отношение к
буржуазным ученым ставилось в вину, рассматривалось
как позиция «правого уклона»). Наступление на
«правых» готовилось исподволь, носило скрытый характер,
соответственно закамуфлированный характер носила и
критика научных воззрений обществоведов,
причисленных к «правым». Кампания имела ряд этапов, носила
длительный характер.
Выступления сторонников сталинского курса и
самого Сталина всякий раз были направлены против
Бухарина и не только как лидера оппозиции, но и как
теоретика, главы научной школы. К тому времени уже
полным ходом шла «проработка» научных взглядов
сторонников Бухарина — Марецкого, Стэна, Слепкова, Карева,
Астрова и др. Критика шла по их концептуальным
взглядам на социализм, его природу, перспективы его
строительства в стране, темпах, путях и т. д. «Поход» против
Бухарина возглавил теоретический орган партии —
журнал «Большевик» (членом редколлегии которого
Бухарин какое-то время еще оставался), к. нему
подключились журналы «Вестник Комакадемии» и «Под знаменем
марксизма» (членом редколлегий которых Бухарин
состоял тоже), исторические журналы «Историк-марксист»
и «Пролетарская революция». Если в начале борьбы с
«правыми» имя Бухарина не всегда упоминалось в
критических статьях, статьи печатались как дискуссионные,
то после ноябрьского пленума ЦК ВКП(б) Ярославский
как член редколлегии журнала «Большевик» высказы-
255
ьался категорически против какого-либо спора с
«правыми», а стоял исключительно за их разоблачение.
Полоса дискуссий, в ходе которых критиковались
философские, экономические и социологические взгляды
Бухарина и его школы, прошла в Комакадемии.
Особенность этой кампании состояла в том, что всемерно
подчеркивалась тесная связь научных исследований
Бухарина и его учеников с буржуазной и мелкобуржуазной
идеологией. Показательно, что в разгар критики
«правых» пленум правления РАПП выдвинул лозунг
«большевизации литературы» (к каким трагическим
последствиям это привело крестьянские, да и некоторые другие
группы писателей!), а также лозунг борьбы с
гуманизмом — выступление А. К. Воронского с этой идеей и саму
идею они классифицировали как «контрответ на лозунг
партии о ликвидации кулачества» (не послужило ли
подобное заявление политическим доносом для ареста
литератора?). РАПП ставил одинаковую задачу усиления
и углубления борьбы как с Бухариным и «его никакой
школкой», так и с буржуазной культурой — именно в
«год великого перелома» Сталин передал рапповцам все
полномочия по командованию в литературе К Их
нигилизм, отрицание значения духовного наследия получили
широкое распространение и в сфере науки.
Выступая на пленуме Комакадемии (апрель 1929 г.),
М. Н. Покровский признал, что члены академии
«зачастую мирно сотрудничают с учеными-немарксистами»,
относятся к ним «уважительно», а иногда, по его словам,
даже «стушевывались». Резолюции пленума и
последовавшей за ним 2-й Всесоюзной конференции
марксистско-ленинских научных учреждений, наряду с
выполнением главной задачи — «увязки»
научно-исследовательских планов с социалистическим строительством,
включали пункты о «решительном переходе против буржуазной
науки по всем линиям, на всех фронтах научной
работы», а также о борьбе с «правыми».
В числе первых, кто испытал последствия этой
кампании, наряду с экономистами были историки. Одной из
первых жертв вмешательства Сталина в науку стала
дискуссия о значении партии «Народная воля» (1879—
1881 гг.), развернувшаяся в историографии в связи с
50-летием ее возникновения. По существу, шел спор о
' См.: Акимов В. Наш современник Воронский//Нева. 1989. № S.
С. 174.
256
преемственности революционных поколений, о
революционных традициях и наследстве[. Дискуссия в полной
мере отразила те негативные черты, которые стали
утверждаться в науке конца 20-х годов,— вульгаризацию,
упрощенчество, неисторизм, модернизацию. Эпиграфом
к ней (равно как и к другим дискуссиям) могли стать
слова Покровского: «Мы не только настоящее понимаем
из прошлого, но и прошлое объясняем цаетоящим».
Участники дискуссии в полной мере испытали давление
факторов общественно-политической жизни того времени.
Особенно драматически складывалась ситуация для
главного участника дискуссии И. А. Теодоровича, одного
из когорты ленинцев. Человек мыслящий и хорошо
образованный, он имел несчастье высказывать свои взгляды
на происходящие в стране процессы. В связи с «шахтин-
ским делом», расправой с буржуазными специалистами,
а затем борьбой с «правыми» он подвергся
уничтожающей критике на страницах «Правды» (а раньше был
снят с поста председателя земплана Наркомзема
РСФСР). Ему было инкриминировано отступление от
генеральной линии партии в крестьянском вопросе,
«нечеткое отмежевание» от Кондратьева, а его понимание
значения «Народной воли» расценено как идеализация
мелкого товаропроизводителя и «домарксистского
социализма». Дальнейшая судьба дискуссии и оценка
концепции Теодоровича напрямую была связана с ходом
борьбы с «правыми» и выступлениями Сталина. Забегая
вперед, скажем, что позиция Теодоровича была
объявлена партийными органами «неонароднической» и
«политически вредной», ведущей к «пересмотру» ленинского
понимания революционного наследства, вошедшего в
арсенал ВКП(б)2. Теодоровичу был приклеен ярлык
«крестьянского философа», то есть человека, который,
по определению Сталина, смотрит назад, а не вперед, не
марксист, не ленинец3. Особое раздражение Сталина и
неистовых гонителей из числа молодых марксистских
историков вызывало нежелание Теодоровича «каяться»
и оглядываться на авторитет вождя.
Ярким проявлением растущего культа личности
Сталина явилось празднование его 50-летия. В качестве
наиболее убедительного примера в нашей литературе при-
1 Подробнее см.: Алаторцева А. И. Советская историческая
периодика. 1917 —середина 30-х годов. М., 1989.
2 См.: Правда. 1930. 9 апр.
3 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 213.
9 Заказ 1804
257
водится юбилейный номер «Правды» со статьями
К. Е. Ворошилова, Л. М. Кагановича, М. И. Калинина,
А. И. Микояна, В. В. Куйбышева, Г. К. Орджоникидзе,
Е. М. Ярославского и др. Приветствий, очевидно, было
немало, если Сталин направил в «Правду»
благодарность организациям и отдельным лицам («товарищам»),
их приславшим. Читая это письмо, обращаешь внимание
на то, как тонко Сталин улавливал настроение масс,
когда писал, что все почести относит «на счет великой
партии рабочего класса», «славной ленинской партии» 1.
Ведь именно это хотели видеть в нем партийцы. В
приветствии Общества старых большевиков Сталин назван
«идущим по пути, указанному нашим великим вождем и
учителем т. Лениным», «одним из его стойких и лучших
учеников» 2. Читать послание, которое начинается
обращением: «Дорогой Коба!», грустно, зная будущее
общества и его членов. Они придают большое значение своему
посланию, чем вызвана необходимость утверждения его
на общем собрании. Но вот факт, немыслимый в
будущем: послание прислано с опозданием, только 25
декабря — в день общего собрания.
Более развернутая оценка деятельности Сталина
дана в передовой журнала «Большевик» (1929. № 23—24).
С его именем связывали единство и сплоченность вокруг
ленинского ЦК партии, дальнейшую разработку
«ленинской линии» в период реконструкции. Сталинское
понимание индустриализации — «образец применения» основ
ленинского учения, говорилось в передовой. Особо
подчеркивалась заслуга Сталина в разработке вопроса о
победе социализма в одной стране. Журнал указывал
на две его главные черты: «Сталин — «вернейший
ученик Ленина» и «крупнейший большевистский практик».
На самом яеле он мыслил себя прежде всего
крупнейшим теоретиком, о чем свидетельствовало его
выступление на I Всесоюзной конференции
аграрников-марксистов.
Конференция была созвана в разгар коллективизации
и призвана была научно подкрепить проводимую в
стране аграрную политику. Ее открытие совпало с юбилеем
Сталина. Открывая конференцию, В. П. Милютин — одни
из руководителей' Комакадемии, заместитель
председателя Госплана — отметил это обстоятельство и в своем
1 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 140.
2 ЦПА. Ф. 124. Оп. 3. Д. 40. Л. 146—147.
258
приветственном слове охарактеризовал Сталина как
руководителя партии, проводника наиболее
«последовательных, решительных» лозунгов в практику. Под
продолжительные аплодисменты конференция постановила
отправить Сталину приветственную телеграмму. Но
самый большой подарок Сталин сделал себе сам, выступив
па конференции с докладом, что не только изменило
характер ее решений, но оказало огромное влияние на
судьбу наук (в том числе исторической).
Начавшись с приветствия, конференция приступила
к работе, заслушав доклад Милютина о борьбе на
«аграрном фронте». И хотя имя Сталина в нем
отсутствовало, исходными посылками явились сталинские идеи,
получившие свое обоснование на апрельском и
ноябрьском (1929 г.) Пленумах ЦК ВКП(б),— об усилении
классовой борьбы, о необходимости критики
буржуазных и мелкобуржуазных концепций, о разоблачении
троцкистских установок и правооппортунистических
шатаний (учтено было и «новое» обвинение — наличие
общих установок методологического характера у
троцкистов и у «правых»), была дана негативная оценка
аграрных программ II Интернационала. Основные обсуждения
развернулись по проблемам социалистической
реконструкции сельского хозяйства и социальной природы
колхозного движения. В последний день заседания с речью
«К вопросам аграрной политики СССР» выступил
Сталин. Она продолжалась больше часа и, как писали в
отчетах, была «покрыта бурными и продолжительными
аплодисментами».
Основное внимание Сталин уделил разоблачению
ряда теорий — «равновесия», «самотека», «устойчивости
мелкокрестьянского хозяйства». Обвинив «правых
уклонистов» в распространении этих теорий («буржуазных
предрассудков, называемых теориями»), он
охарактеризовал их как антимарксистские, антинаучные,
буржуазные по сути, призвал к «беспощадной борьбе»
(«выкорчевывать с корнями»). В связи с этим поставил
вопрос об отставании теоретической мысли от практики
строительства социализма (в данном случае выражения
«теоретическая работа», «теоретическая мысль»
означали не только обращение к теоретико-методологическим
проблемам, но были синонимом понятия «научная
работа»). Для преодоления этого разрыва необходимо было,
по его мнению, выполнение шести условий («шесть
условий Сталина» — непременный атрибут резолюций в
259
дальнейшем), означавших иные подходы к новой
экономической политике, иное ее понимание («отбросим к
черту», как только она перестанет служить делу
социализма).
Практическим результатом выступления Сталина
явилась принятая конференцией резолюция, которая
содержала только негативные оценки научных взглядов
таких ученых, как Кондратьев, Макаров, Литошенко,
Вайнштейн (они характеризовались как выразители
кулацкой идеологии, авторы программы
капиталистического развития деревни), а также — Чаянов, Челинцев и
др.— выразители «неонароднической идеологии». В
отношении ко всем этим ученым и их концепциям
предписывалась политика «выкорчевывания» (а ведь только
несколько дней назад признавалась возможность союза
с частью их, использования знаний «для
социалистического строительства»). Отныне только непримиримая
борьба: борьба против буржуазных ученых (и не
просто борьба, а репрессии), борьба с «правыми», борьба с
рецидивами троцкизма, а еще борьба с «нашими же
товарищами-коммунистами», которые, «прикрываясь
марксистской фразой», поддерживают или недостаточно
активно разоблачают «враждебные теории» (в их числе
названы историк С. М. Дубровский, экономист Ю.
Ларин).
Указание Сталина об отставании теории от практики
(равно и другие) было подхвачено историками.
Выступая в феврале 1930 года с докладом на совещании
преподавателей истории партии, ленинизма и Коминтерна,
Е. М. Ярославский подчеркнул, что оно относится не
только к экономистам, но и историкам 1. Он подробно
осветил позицию Сталина по вопросу о новой
экономической политике (о союзе с крестьянством, о борьбе с
кулачеством, о борьбе с новой буржуазией, о «смычке»
с деревней, о кооперации и коллективизации).
Ярославский выдвинул требование пересмотреть оценку
троцкизма в сторону контрреволюционности. Определение
троцкизма как течения мелкобуржуазной революционности,
по его мнению, было «явно недостаточно».
Под знаком выступления Сталина прошел очередной
пленум Комакадемии — в руководящих документах оно
1 См.: Вестник Комакадемии. 1930. Кя 38. С. 143.
260
обозначено как переломный момент в развитии
обществоведения. Выступление Сталина — «святая истина». Это
не только «внутренняя самокритика» Комакадемии
(Сталин— член академии), но свидетельство запаздывания
с постановкой ряда важных проблем — так оценили
участники это событие. Доклад Покровского об
идеологическом состоянии «научного фронта» (обществоведения)
включил широкий перечень дискуссий, которые были
нацелены на борьбу с буржуазными концепциями, на
борьбу с «правыми» и троцкизмом. Даже это перечисление
говорит о масштабности «разоблачительной» кампании:
критика механистических концепций («деборинщина»),
методологических корней «правого» уклона и
троцкизма, а также идеализма — в философии; борьба с «рубин-
щиной» — в экономике; разоблачение буржуазных («кон-
дратьевщина») и мелкобуржуазных («чаяновщина»)
концепций — в области теории аграрного вопроса; «пе-
реверзевщина» и «воронщина» — в литературе и
искусстве; борьба с неонародничеством, а также с
великодержавным и националистическим шовинизмом — в истории.
Куда ни кинь — кругом «фронт» (любимое выражение
той эпохи, часто употребляемое Сталиным), и на
фронте— враги, а еще хуже — примиренцы. Была выведена
из Комакадемии очередная группа «идеологически
чуждых» ученых — О. А. Ерманский, В. А. Базаров, Н. Н.
Суханов, зато стали членами Комакадемии В. М. Молотов,
Л. М. Каганович (последний был одно время директором
Института государства и права).
Провозглашение на XVI съезде ВКП(б)
«наступления социализма» означало сворачивание новой
экономической политики. В условиях укрепления авторитарной
системы в общественном сознании все больше
утверждался «образ врага», закреплялась правомерность
ожесточенной борьбы классов, необходимость искоренения
инакомыслия. Любое критическое выступление в свой
адрес сталинское руководство рассматривало как
враждебное. История сопротивления тех лет еще не написана,
по уже сейчас мы по-иному воспринимаем такие имена,
как Сырцов, Ломинадзе, Шацкин, Рютин, Галкин,
Иванов, Каюровы, Смирнов, и многие другие. Какие только
ярлыки на них не навешивались: «полутроцкисты»,
«полуправые», «праволевацкий блок» и т. д. Нагнетанию
обстановки способствовала подготовка (и отчасти
проведение) процессов над так называемыми Промпартией
и Трудовой крестьянской партией, «меньшевистской
261
группой» Суханова — Громана п др. В основе
инспирированных обвинений лежало обвинение «во
вредительстве» со стороны буржуазной интеллигенции.
Выступая на сессии Государственного ученого совета
осенью 1930 года, А. Я. Вышинский (председатель
специального присутствия Верховного суда по шахтинскому
процессу и процессу Промпартии) отметил, что промпар-
тия — блестящая иллюстрация к сталинскому положению
об усилении классового сопротивления, что в отличие от
«шахтинского дела» («примитивное вредительство») для
промпартии был характерен «утонченный» подход («не
разрушать, а нарушать в области планирования»). Это
стало своего рода «шахтинским делом научной
интеллигенции». Соответственно перед обществоведами была
поставлена задача разоблачения теоретических основ
«контрреволюционной идеологии буржуазных
реставраторов» и смыкающихся с ними «правых» и левых
оппортунистов, что означало новый виток в идеологической
борьбе тех лет. Об этом шла речь в постановлении ЦК
ВКП(б) о работе Комакадемии (март 1931 г.).
В постановлении отмечалось отставание с
перестройкой научных учреждений в условиях развернутого
наступления социализма, утверждалась прямая
зависимость обострения идеологической борьбы от
«обострения» классовой борьбы в стране, в этой связи говорилось
о возрастающем влиянии буржуазной и ревизионистской
теорий на науку. Отсюда вытекала необходимость
уничтожения «монополии» буржуазных ученых,
последовательное разоблачение «контрреволюционного
меньшевизма», критика «правооппортунистических» («главная
опасность»), троцкистских и полутроцкистских
концепций и установок. Наконец-то данные Сталиным
установки (в частности, на конференции
аграрников-марксистов) с разрывом почти в полтора года (подобное больше
не повторится) были сформулированы в виде
постановления: «Все силы научных работников на теоретическую
разработку проблем соцстроительства и классовой
борьбы пролетариата» 1.
Резкой критике была подвергнута историческая
наука. Указав на «существенные недостатки» в работе
отдельных историков,"постановление ставило в вину
непоследовательную борьбу с «антимарксистскими»
взглядами Бухарина, Астрова, Слепкова, Рязанова (только
1 Справочник партийного работника. Вып. 8. М., 1934. С. 310—
312.
262
что он был «разоблачен» как агент
«контрреволюционного меньшевизма» и сослан в Саратов), Стеклова, а
также «полутроцкистскими» взглядами Фридлянда,
Миронова, Бернштейна, Ривлина и др. Были сделаны
попытки раскритиковать работы Покровского, Лукина,
Бубнова, Ротштейна, Волгина и др.
Историки сами признавали свое отставание от
«потребностей партии», о чем свидетельствовали
многочисленные резолюции комфракции Общества историков-
марксистов. Большое внимание в них было обращено
на проблему партийности исторической науки (подобную
же проблему решали и философы). Партийность они
упрощенно связывали лишь с выбором тем
исследования и с общностью взглядов и выводов.
Под предлогом борьбы с буржуазной идеологией и
уклонами внутри партии утверждалось стремление к
выработке канонов в толковании явлений общественной
жизни. Черты подозрительности и недоверия,
необъективности в оценке научного вклада стали возобладать
не только в отношении к беспартийным историкам, но и
среди историков-марксистов. «Надо бороться с
некритическим либеральным отношением к людям из другого
лагеря, которое проявляется со стороны партийцев»,—
призывал Ярославский, указывая на необходимость
борьбы с уклонами, борьбы «на два фронта», против
искривления партийной линии в науке. Причину уклонов
историки-марксисты видели во влиянии буржуазной и
мелкобуржуазной идеологии. Круг смыкался.
Борьба с врагами требовала их выявления —
персонификации и классификации. Отсюда малейший шаг
«вправо» или «влево» расценивался как оппортунизм, и
молниеносно наклеивался политический ярлык.
Состояние постоянной борьбы обусловило формирование
группировок, каждая из которых (или наиболее сильные из
них) стремилась навязать свою точку зрения, объявить
«свою правду» единственной. В нашей литературе до сих
пор как-то не принято было писать о групповщине, но
ведь не секрет, что к концу 20-х годов в среде историков-
марксистов существовали две влиятельные группировки
под эгидой М. Н. Покровского и Е. М. Ярославского. Их
противоборство — пример горького опыта использования
подобной ситуации для расправы с инакомыслящими,
для установления диктата.
По мере усиления сталинизма противоборство
научных мнений стало представляться как борьба идеологий.
•263
В этих условиях выступления оппонентов все чаще
превращались в обвинительные заключения, были полны
аналогий с современными реалиями, что приводило к
вульгаризации, подмене исторического подхода
политиканством. Подобные негативные явления сопутствовали
дискуссиям конца 20-х годов. Их значение состояло в
том, что они были посвящены важным методологическим
проблемам — об идейных корнях большевизма, о
революционных традициях, российском империализме, о
предпосылках социалистической революции, характере
первой российской революции 1905—1907 годов, о
перерастании буржуазно-демократической революции в
социалистическую, социально-экономических формациях п
др. Весьма актуальны были обсуждения положения и
задач исторической науки в изучении стран Запада
и Востока («о западном участке исторического фроша»,
как тогда говорили, и аналогичная — «о восточном
участке исторического фронта»). Дискуссии
свидетельствовали о более высоком уровне советской историографии,
но обнаруживали черты догматизма, начетничества. Все
чаще в аргументацию исследователей вплетались цитаты
сталинских работ «Вопросы ленинизма» и «Основы
ленинизма». Используя высказывания Сталина для
подкрепления ленинских положений и как «образец»
применения ленинизма к событиям современности и
прошлого, историки усваивали и скрытые в них идеи,
интерпретацию принципиальных положений. Процесс этот
развивался постепенно (слишком медленно, как
казалось Сталину), но неуклонно. А в своем наступлении
против науки он придавал решающее значение темпам.
Как не вспомнить здесь выражение Сталина,
произнесенное им на XVI съезде партии в связи с
медлительностью Бухарина, Рыкова и Томского в отказе от своих
взглядов: «Пока не нажмешь на этих людей, ничего от
них не добьешься» *.
Сталин стремился взять под контроль историю,
подчинить своему влиянию историков, научные центры,
журналы. К этому времени уже прошли, как отмечалось
выше, «проработки» в биологии, экономике, литературе,
философии. Был разгромлен журнал «Под знаменем
марксизма» (январь 1931 г.). В октябре 1931 года он
направил в журнал «Пролетарская революция»
(просуществовавший с 1921 до 1941 г.) письмо, озаглавленное
1 Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 10.
264
«О некоторых вопросах истории большевизма». В нем
Сталин, ссылаясь на работы некоторых советских
историков, обвинил их в ошибках «принципиального
характера» и «в протаскивании троцкистской контрабанды» !.
Речь шла в первую очередь об опубликованной в
журнале (1930. № 6) статье А. Г. Слуцкого «Большевики о
германской социал-демократии в период предвоенного
кризиса», вызвавшей возражения других специалистов.
Не касаясь сути спора 2, отметим такое важное
обстоятельство, как подмену Сталиным предмета спора. Если
редколлегия журнала считала крайне необходимым
обсудить проблему взаимоотношения большевиков со
II Интернационалом, то он приписывал им намерение
«втянуть людей в дискуссию по вопросам, являющимся
аксиомами большевизма» («о большевизме Ленина»,) 3.
Отсюда делал вывод: статья Слуцкого —
«антипартийная» и «полутроцкистская». Аргументы, подтверждающие
такой уничтожающий вывод, отсутствовали. Так же
оценивался и автор «Курса истории ВКП(б)» В. О. Волосе-
вич, трактовавший неправильно, по мнению Сталина,
ленинское понимание проблемы перерастания
буржуазно-демократической революции в социалистическую.
Наконец, Сталин переходит «к большевистским
историкам»— Ярославскому «и другим», чьи работы
содержали ряд ошибок «принципиального и исторического
характера». Причину всего этого он видел в том, что
среди историков получил широкое распространение
«гнилой либерализм» по отношению к троцкистским и
«троцкистски мыслящим людям». Здесь следовал пассаж о
том, что троцкизм давно уже перестал быть фракцией
коммунизма, является передовым отрядом
«контрреволюционной буржуазии», ведущей борьбу с Советской
властью. Либерализм в отношении троцкизма «есть
головотяпство, граничащее с преступлением, изменой
рабочему классу». Такие выводы должны были действовать
на людей той эпохи (равно как и на нас до недавнего
времени). Быть заподозренным в принадлежности или
сочувствии к троцкизму означало в то время потерю
партийного, гражданского и научного статуса. Каждый
должен был ощущать плечо другого, только массы —
1 Сталин И. В. Соч. Т. 13. Впервые опубликовано:
Пролетарская революция. 1931. № 6; Большевик. 1931. № 19/20.
2 В числе первых исследователей этого вопроса — В. Л.
Дунаевский, И. Л. Маньковская, Н. Н. Маслов и др.
3 Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 85.
265
двигатель истории, только вместе, в одной колонне,
каждый, подобно герою пьесы Киршона «Хлеб», страшился
«выйти из колонны».
Сталин избрал метод запугивания и сумел внушить
страх. Разоблачение троцкизма, показ его эволюции —
пафос письма, но в нем и другие характерные
особенности. Письмо изобилует категорическими
формулировками. Ему присуща недоговоренность: как бы
«мимоходом» сделан упрек Ярославскому, туманно
сформулированы «обвинения» в адрес Волосевича. Еще одна черта
письма — неаргументированное^. Она проявилась в
отношении ко всем, кому уделено «внимание». Наконец,
грубость, которая поражала даже при том, что к этой
черте в то время относились снисходительно.
Сохранилась уникальная в своем роде стенограмма
выступления Ярославского перед слушателями Комуни-
верситета национальных меньшинств в декабре 1925
года, свидетельствующая о том, как психологически
воспринимался Сталин. Докладывая о внутрипартийном
положении и борьбе с оппозицией, Ярославский делал
вывод, что общность троцкистов и так называемой новой
оппозиции заключалась в нежелании видеть во главе
партии и ЦК Сталина. И далее: «Ссылаются при этом на
завещание Ленина, где говорится, что у Сталина есть
недостаток— грубость» (смех). С места: «Надо послать его
в Институт благородных девиц» (смех). Ярославский:
«Я должен сказать, что в Институте благородных
девиц— Ленинградский губком» (смех). Заметив, что
грубость Сталина обмечали еще жандармы в ссылке,
Ярославский продолжал: «Эта черта есть у тов. Сталина, но
она исходит из его прямоты. Он действительно прям
иногда до грубости». Намекая на свою близость по
работе со Сталиным, он признавал, что иногда есть
неудобство от этой черты, и делал еывод: «Но это вовсе не
такая плохая черта у нас в партии» 1.
Характеризуя Сталина как вождя («Мы спрашиваем,
а кто же может другой?» — бросал вопрос докладчик),
Ярославский отмечал его ясный, трезвый ум,
позволяющий анализировать самые сложные явления, расчленять
их «по кусочкам», а затем создавать «синтез», умение
взять самую суть всех вопросов и «сказать то слово,
найти то решение, которое нужно». Сталинское письмо в
«Пролетарскую революцию» — своего рода образец того,
1 ЦПА. Ф. 89. Оп. 8. Д. 451. Л. 1, 18, ID.
266
как, собрав нужное по кусочкам, ничего не сказав
нового по существу, но избрав точный ракурс и учтя
обстановку, добиться цели. «Новым» в этом была лишь
негативная оценка советской исторической науки.
В письме упоминалось всего три имени, но
создавалось впечатление массовости ошибок, толпы виноватых.
Сталин игнорировал те постоянные «разоблачения»,
которые вели историки, анализируя работы Троцкого
(новые и вышедшие ранее) не только с идеологических, но
и с методологических позиций. Не явилась откровением
и данная Сталиным характеристика троцкизма. Еще в
1928 году Ярославский в статье «Меч пролетарской
диктатуры», посвященной ОГПУ, писал, что троцкизм
«скатывается на контрреволюционные позиции» 1. Оценка
троцкизма становилась все более однозначной и
категоричной.
В марте 1931 года Ярославский (как член
редколлегии) на вопрос о возможности публикации в
«Большевике» очередной статьи о троцкизме (автор — Бореева)
писал, что создается впечатление о дискуссии «между
Сталиным и Троцким», и далее: «а с такими людьми нельзя
спорить, их надо разоблачать как ренегатов и
контрреволюционеров» К Разве это не созвучно письму Сталина:
«...нельзя допускать литературную дискуссию с
троцкистскими контрабандистами»3?
Возникает вопрос: как могло случиться, что
обличения были направлены против троцкизма? Ведь были же
указания самого Сталина, что главной опасностью
является «правый уклон». Эта установка последовательно на
протяжении ряда лет проводилась в исторической науке
(и во всем обществоведении) и касалась всех аспектов
теоретической деятельности Бухарина и его школы.
Даже в номере журнала «Большевик» (1931. № 19/20), где
было опубликовано письмо Сталина, в передовой статье
центр тяжести критики обращен к «правым», и только
поспешно вставленные абзацы с «изобличениями»
троцкистов говорят о попытке привести статью в соответствие
с новыми указаниями Сталина (номер был сдан в набор
до письма). Можно предположить, что Сталин опасался
неудачи с лобовой атакой на Бухарина и его
сторонников. Можно полагать, что, направляя удар против
троцкизма, он хотел покончить со своим злейшим врагом —
1 ЦПА. Ф. 89. Оп. 8. Д. 249. Л. 2.
2 Там же. Оп. 7. Д. 49. Л. 87—89.
3 Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 100.
267
Троцким (кстати, именно в этом писавшие до сих пор
исследователи видели значение сталинского письма).
Думается, замысел был гораздо глубже и имел далеко
идущие планы.
Письмо Сталина появилось в момент, когда центр
тяжести исследований переместился в область создания
многотомной научной истории партии — об этом речь шла
на XV съезде ВКП(б) —и истории Октябрьской
революции. И если в противовес созданию обстоятельной
истории Октября было принято постановление об издании
истории гражданской войны, то работа по написанию
истории ВКП(б) разворачивалась (не случайно вопрос об
этом стоял на заседании Политбюро 16 октября, а 26
октября последовало письмо). В преддверии новых трудов
Сталин хотел получить гарантии, что они будут освещать
историю так, как хотел он, что не будет повторения
«ошибочных», с его точки зрения, формулировок «Истории
ВКП(б)» под редакцией Ярославского. Достаточно было
взглянуть на 77 страницу IV тома, на которой в очень
обтекаемой форме говорилось об ошибках Сталина
весной 1917 года и его позиции в газете «Правда».
Как реагировала на письмо научная общественность?
Известно, что уже на другой день после получения
письма Сталина в редакции журнала «Пролетарская
революция» было написано объяснение, а еще через день
макет журнала с ответом и текстом письма был подписан
членом редколлегии В. В. Адоратским в печать К В этот
же день заседала дирекция Института Ленина
(заседала, возможно, последний раз, так как институт сливался
с Институтом Маркса и Энгельса — создавался ИМЭЛ).
«Пролетарская революция» .была органом института, и
дирекция несла ответственность перед вышестоящими
органами. Она тоже признала критику правильной и
«приняла к руководству» и в научной работе, и в борьбе с
троцкизмом 2. К этому присоединил свой голос П. О.
Горин— заместитель главного редактора журнала в год
публикации злополучной статьи А. Г. Слуцкого. Уже эти
первые объяснения обнаружили стремление их авторов
переложить вину друг на друга, найти объективные
причины для оправдания. Последовало и первое покаяние:
Ярославский послал Сталину документ с признанием
своих ошибок.
1 ЦПА. Ф. 72. Оп. 3. Д. 264.
2 Там >хе. Ф. 155. Оп. 1. Д. 67. Л. I.
263
Началось обсуждение письма на партийных
собраниях. Инициатором выступил Историко-партийный
институт красной профессуры, директором которого был
только что назначен Ярославский. Последующие месяцы
были насыщены событиями: 2 ноября президиум совета
Общества историков-марксистов исключает из членоз
общества Слуцкого (затем его увольняют с работы).
5 ноября ЦК ВКП(б) принимает решение о
редколлегии журнала «Пролетарская революция»: состав
редакции сменен, бывший главный редактор М. А. Савельев
отстранен.
И, 14 и 18 ноября — заседания комфракции Общества
историков-марксистов, 16, 21 ноября — заседания ком-
фракции Академии коммунистического воспитания:
критика работ Волковичера, Миронова, Эльвова, Мирошев-
ского, Ванага.
22 ноября, 18 декабря — партийное собрание Комуни-
верситета имени Свердлова: критика работ Юдовского,
Попова, Короткого, Резвушкина, Ротштейна, Слуцкого,
Бернштейна, Фридляида, Миронова.
22 ноября — комфракция Общества бывших
политкаторжан и ссыльнопоселенцев решает провести ряд
заседаний с обсуждением сталинского писыма (заседания
состоялись в декабре).
24 ноября президиум Комакадемии дал указание
обсудить письмо во всех академических учреждениях.
25 ноября — общее собрание партийной ячейки
Института красной профессуры истории: критика Ярославского,
Попова, Юдовского, Гришина и др.
25 и 26 ноября Общество старых большевиков ставит
вопрос о необходимости обсуждения письма на общем
собрании.
27 ноября ЦК ВКП(б) вновь пересматривает
редколлегию «Пролетарской революции».
30 ноября президиум Комакадемии одобряет
резолюцию фракции Общества историков-марксистов.
Растет поток покаяний, направляемых в «Правду» и
«Большевик». Кампания по обсуждению письма
захватила декабрь и даже январь, распространяясь по всей
стране. В Ленинграде отделение Комакадемии
исключило из числа сотрудников Волосевича, были получены
телеграммы-резолюции из Казани, Самары, Симферополя,
Архангельска, Уфы, Минска и других городов, от
зарубежных компартий.
Центральным событием, без сомнения, явились засс-
269
дания комфракции Общества историков-марксистов, в
которых приняло участие несколько сот человек. На
протяжении трех вечеров (заседания начинались в 7 часов
вечера и заканчивались глубокой ночью) конференц-зал
па Волхонке, 14, был переполнен. В стенограммах
заседании обилие пометок «смех в зале». Он возникал при
любой шутке, обмолвках, репликах из зала (не всегда
академических по форме). Можно подумать, что в зале
собрались люди, полные доброжелательности друг к
другу, единомышленники и речь идет о чем-то приятном.
Стенограмма (и хорошо, что неправленая) отразила всю
непосредственность происходившего: как в хорошо
поставленной пьесе (кто он, тот умелый режиссер?) ловко
закрученная интрига двигала действие, разворачивалась
драма страстей, раскрывались характеры участников.
Среди них — прокуроры, судьи, защитники, жертвы. Они
включали всю гамму восприятия случившегося: восторг
и одобрение, смирение и негодование, лукавство и
простодушие, непонимание и прозрение.
Заседания проходили под председательством
И.Л.Татарова. Вступительную речь произнес заместитель
М. Н. Покровского по обществу и Институту истории —
Н. М. Лукин. Речь поражает вялостью, казенным
характером, сплошь из оборотов и выражений сталинского
письма. Главное во вступительной речи Лукина:
историкам предстоит сделать вывод по линии политической,
научно-методологической и организационной.
С докладом о политических уроках письма Сталина
и задачах исторической науки выступил старый
партиец, член ЦК ВКП(б) В. Г. Кнорин. Он сосредоточился
на проблемах, которые, по его представлению, вытекали
из статьи Сталина и па которые должны быть
направлены усилия историков. Это — роль СССР, Октябрьской
революции и ВКП(б) в мировой революции, возможность
построения социализма в пашей стране, международная
солидарность пролетариата. Самое интересное, конечно,
в докладе — оценка сталинского письма. Он считал, что
абсолютное большинство присутствовавших (а может, и
все) приняли статью «как аксиому» («здесь нет спора»).
И далее пояснял, почему приняли так и почему она
является таковой. И не потому, подчеркивал он, что товарищ
Сталин — генеральный секретарь, но потому, что Сталин,
по его глубокому убеждению, «восстановил в настоящем,
правильном свете основные вопросы ленинизма». Кнорин
подчеркнул, что сделал это Сталин «с достаточно свой-
270
ственной большевику — руководителю нашей партии
прямотой». «Мы должны,— говорил докладчик,—
рассматривать эту статью не как новое в нашей литературе, а как
ясное, яркое изложение основных положений ленинизма» 1.
Прения были бурными, выступило свыше 30 человек.
В большинстве своем участники не только согласились с
высокой оценкой письма, данной Кнориным, но и
усилили ее («новый величайший документ», «классический
образец» и т. д.). Много говорилось о политическом
значении письма, которое, по их мнению, было обусловлено
борьбой партии за проведение генеральной линии,
борьбой с троцкизмом и всеми формами оппортунизма.
Собравшиеся видели значение письма в том, что в нем
поднимались вопросы «классовой бдительности». Сожалея,
что до письма недостаточно учитывали указание
Сталина «о бдительности», сделанное на XV съезде партии,
объясняли этим появление работ Слуцкого, Волосевича
и др., призывали «сорвать маски», «разоблачать их
вредительские методы».
Ряд выступлений касался научно-методологического
значения письма. Одни видели его в том, что Сталин
подвел итог важным научным проблемам, другие
подчеркивали ценность сталинского высказывания о том, что
людей проверяют «не по их декларациям, по их
программным заявлениям и резолюциям, а по их делам», третьи
особо оценили то, что Сталин поднял «на
принципиальную высоту» требование партийности. Отсюда делалось,
по крайней мере, два вывода: есть проблемы, которые не
подлежат дискуссионному обсуждению (так называемые
«программные положения»), второй — о том, что с
позиций партийности необходимо выявить ошибки «у
настоящих большевистских историков»
(«небольшевистских» историков нужно «бить до конца»).
Обсуждение выявило некоторые расхождения по
вопросу о значении письма: одни считали, что оно
относилось только к исторической науке, другие — ко всему
«теоретическому фронту» (и провозглашали это
«аксиомой»). Сходились на том, что историки не учли указаний
Сталина, сделанных на конференции
аграрников-марксистов, и это привело к отставанию исторического фронта,
к необходимости самого решительного поворота,
добиться которого можно только, ускорив темпы, сделав рэби-
ту ударной.
1 ЦПА. Ф. 147. Оп. 1. Д. 30. Л. 16 об.
271
В каждом выступлении звучала тема «об опасности»
троцкизма, о его проникновении в историческую науку.
Такая постановка вопроса тоже вызвала некоторое
недоумение. Когда один из выступавших пытался (со
ссылкой на письмо) сказать, что стала очевидной
«поджигательская роль троцкизма в войне с коммунизмом, с
партией», из зала бросили реплику: «А это так ново?!»
Подобные недоуменные реплики по поводу «некоторых
откровений» письма—это последние «всплески» той
непринужденной атмосферы, которая существовала в
марксистской среде 20-х годов. Шумом в зале и голосами:
«Это неверно!» была встречена попытка перечеркнуть
достижения исторической науки, сказать: «Мы ничего не
сделали». В целом, однако, господствовал тон раскаяния,
звучало: «все повинны в гнилом либерализме».
Много говорили об ошибках. Выступили с
признаниями Слуцкий, Альтер, Кин, Пионтковский, Баевский,
Минц и др. В их речах — сталинские выражения:
«троцкистская контрабанда», «лить воду на мельницу
классового врага» и др.— Часто употреблялось выражение
«смазывать». По мере развертывания прений критика
делалась все более резкой, обрастала политическими
ярлыками (тон во многом задал Е. Б. Пашуканис как член
президиума Комакадемии), подводила к организационным
выводам (к тому времени известный историк Октября
Д. Я. Кин был уволен, такая же участь ждала многих).
Вскоре огонь критики сосредоточился на К. Б. Радеке.
Активный участник международного революционного
движения, Радек за участие в троцкистской оппозиции
был исключен из партии, сослан (в Томск), после письма
Сталину — возвращен и восстановлен в партии. Он не
был историком, но принял активное участие в
обсуждении письма. Это был яркий человек (и весьма
противоречивый), его выступления на обсуждении, а их было
несколько, не раз прерывались возгласами одобрения (но и
злыми репликами), просьбами продолжить рассказ (о
Розе Люксембург), смехом, аплодисментами. Его
немного неправильная русская речь сообщала своеобразие его
мыслям, была полна образности, юмора — все это
оказывало впечатление на слушателей. Недаром, выступая с
критикой Радека, Пашуканис обвинил собрание в том,
что оно должным образом не отреагировало «на
ошибочные положения» («собрание прохлопало выступление не
только глазами, но и ладошками»,— резюмировал он).
Появление Пашуканиса на трибуне (и на обсужде-
272
нии, на котором он первые два дня отсутствовал)
послужило сигналом к усиленной «проработке» ряда
историков. Особое возмущение вызвал положительный отзыв
Радека о Р. Люксембург (со ссылкой, отчасти, на
высказывания Ленина, Сталина). Ряд выступавших стали
обвинять Радека в небольшевизме, связывать с его
позицией ошибки Слуцкого (намекая на троцкистский
характер), Волосевича. «Здесь уже говорили,— отметил
в своей речи Н. Н. Ванаг,— что Радек является
«духовным отцом» Слуцкого и ему подобных. Он был не только
духовным отцом, они у него списывали» (смех). Радек:
«Надо подать в суд, чтобы получить гонорар».
В сфере критики оказался не только журнал
«Пролетарская революция», но и журнал «Историк-марксист».
Обвинение состояло в том, что журналы якобы стали
трибуной для «протаскивания» различного рода
оппортунистических идей. Не обошлось без попыток отстаивать
групповые интересы, что тоже отрицательно влияло на
ход обсуждения работ Ярославского, Горина, Ванага,
Фридлянда, Пионтковского. Предостережение В. Г.
Кнорина о том, что нельзя «выбрасывать все», «бить и
добивать», не было принято во внимание. Более того, речь
самого Кнорина была подвергнута критике (особенно его
утверждение, что в письме Сталина «нет ничего нового»).
Один из руководителей партячейки Историко-партийного
института красной профессуры Пискарев, раскрывая свое
понимание значения письма, делал вывод о недооценке
«политического значения документа» в докладе и,
завершая выступление, сказал: «Вот, товарищ Кнорин, то
новое, что дает письмо, а ты, если я тебя правильно
понял,— просмотрел».
Радек был прав, когда объяснял суровость критики
мнительностью, тревогой и пристрастностью
разоблачений, вызванных внутрипартийной борьбой. Но это не
единственная причина. Главное — во все возрастающем
укреплении авторитарной системы, которая воспитывала
людей в послушании, прививала догматизм,
единообразие мнений. Не случайно на обсуждении тон задавали
молодые, деятельность которых (а они до учебы в ИКП
были партийными и комсомольскими работниками)
разворачивалась уже в условиях формирования культа
Сталина. Они видели в нем продолжателя дела Ленина,
защитника генеральной линии партии, многие из них
искренне восторгались им (вспомним, как пишет об этом
в своих мемуарах Н. С. Хрущев). Для них, имевших не-
273
высокую культуру, только приобщавшихся к высшему
образованию, Сталин был теоретиком. Они унаследовали
от старших товарищей «вождизм»,
дисциплинированность, непримиримость к инакомыслящим.
Создавая культ авторитетов, историки старшего
поколения стали жертвой своей системы. Это наглядно
проявилось во время обсуждения письма, нашло свое
продолжение в последующих событиях. Не менее ярко
проявилась и групповщина среди историков, местничество,
борьба амбиций. Показательно, что в резолюции ком-
фракции по итогам обсуждения письма Сталина был
включен пункт с критикой групповщины. Это не могло
исправить положения, так как не были устранены
причины, порождавшие ее.
В целом заседания комфракции стали вехой в
осуществляемой Сталиным политике подчинения исторической
науки (90 процентов участников обсуждения письма
будут позднее репрессированы). Как отлично сработала
недосказанность, недоговоренность! Историки сами
заполнили паузы именами своих коллег. Вряд ли Сталин смог
бы в относительно коротком письме дать столько имен
тех, кто имел так много ошибок «троцкистского толка»,
как это сделали обсуждения, статьи в «Правде»,
«Большевике».
Для понимания обстановки тех месяцев, атмосферы
тех дней очень важны свидетельства участников и
очевидцев. К сожалению, их мало. Это главным образом
письма, посланные таким важным адресатам, как
В. В. Адоратский, Е. М. Ярославский, М. Н. Покровский.
Из них только Покровский отсутствовал в Москве по
болезни— примерно с сентября он находился в Крыму, в
Мухалатке. Два других адресата уехали в отпуск уже
после появления письма Сталина (отпуск длился месяц-
полтора). Каждый из них успел покаяться: и за журнал,
и за собственные ошибки. И все-таки... Ведь начались
обсуждения... Что это? Непонимание того значения,
которое придавал письму Сталин? Стремление отсидеться?
Значит, была еще свобода выбора? Или сработала
дисциплина (решение об отпуске людей такого ранга
принималось в ЦК). Можно только гадать. Так или иначе,
но остались свидетельства очевидцев — их письма.
Одно из них — Покровскому от А. М. Панкратовой
(датировано 1 ноября 1931 года). Оно полно извинений
перед адресатом за беспокойство. В нем озабоченность
274
состоянием журнала «Борьба классов», ответственным
секретарем которого она была, а главным редактором —
Покровский. Наконец, читаем: «Теперь об очередных
делах. Самым большим событием нашего исторического
фронта является статья т. Сталина в «Б-ке» и «Пролет,
револ.» («Большевик» и «Пролетарская революция»).
Хотя, вероятно, Вам статью уже послали». И далее о том,
что посылает пробный экземпляр «Пролетарской
революции» (№ 6). Но вот интересное место: «Эта статья в
связи с ошибками в работах Слуцкого и Волосевича и
частично в Ист. ВКП иод ред. Ярославского является или
должна явиться для историков полит, и ист. вехой,
особенно в отношении реализации главного лозунга —
партийности в ист: науке». И последняя фраза: «В связи с
нею у нас сейчас поставлена на ноги вся историческая
общественность». На этом рассказ о письме закончен
под предлогом, что это утомит Покровского, а еще
потому, что скоро приедет в Крым Ярославский и все
расскажет (это при их-то далеко не дружеских отношениях,
которые ей хорошо известны!). В письме еще несколько
страниц о предстоящей работе над историей фабрик и
заводов.
Иной характер носило письмо Товстухи к
Адоратскому. Казалось бы, здесь та же ситуация, что и в первом
письме: заместитель директора (уже ИМЭЛ) пишет
директору— человеку весьма сухому, официальному,
чопорному, каким представляется Адоратский. Однако Товсту-
ха на протяжении ряда лет работал со Сталиным, был
его помощником, по его рекомендации направлен был в
Институт Ленина, а затем в ИМЭЛ. Да и по складу Тов-
стуха—другой, «простецкий» на вид (он сам невысоко
ценил свою «ученость»). Письмо датировано 25 ноября
1931 года и полно интересных деталей. Начинается оно с
информации о том, что шла «волна» дискуссии по
письму, но теперь уже сдает» (здесь Товстуха ошибся:
обсуждения шли полным ходом). Сообщая, что институт в
обсуждениях официально не принимал участия
(«бесславно отсутствовал»), пишет о тех, кто подвергался
критике: «из нашей публики попало в проработку зато
достаточное количество — Попов, Цобель, Баевский, Бантике,
К. Поль, Волковичер, Сидоров» К Коротко сообщая,
кому за что, отдельно писал о К. Ф. Сидорове (сотруднике
1 ЦП А. Ф. 155. Оп. 1. Д. 70. Л. 1. Речь шла о К. А. Попове.
К. Ф. Сидорова критиковали за его позицию в вэпросе о левых в
германской социал-демократии, которая расходилась со сталинским
пониманием. ^
275
ИМЭЛ, члене редколлегии «Пролетарской революции»):
«Сидорова мы, конечно, постарались не дать бить до
бесчувствия». «Правда» продернула его рядом
(подчеркнуто автором письма) с Кином» (автором главы об
Октябрьской революции в IV томе «Истории ВКП(б)»
под редакцией Ярославского). Вряд ли это нуждается в
комментариях. Маленькая деталь: заканчивая письмо,
Товстуха бросает фразу: «Предполагается общее
собрание в ИМЭЛ по обсуждению письма «зообче».
И еще два письма. Авторы их были тесно связаны с
Ярославским, оба — видные специалисты по истории
партии. И. И. Минц—один из авторов многотомной истории
партии. Во время обсуждения в комфракции Общества
историков-марксистов оказался «под обстрелом»
критики; давая объяснение, противопоставил, как пишет сам,
«революционную объективность политической
целесообразности», что и вызвало дальнейшую «проработку». Обо
всем этом, а также и о другом он сообщал в письме от
25 ноября 1931 года Ярославскому. Конкретно о
заседании в комфракции заметил: «О Кнорине — «хороший
доклад», содоклад Лурье (ученый секретарь общества) —
скверный и неверный». И далее: «Она поставила вопрос
так: «до статьи т. Сталина ничего не было, и только
сейчас ей понятно стало соотношение между теорией и
практикой». Злой, но меткий комментарий. Среди тех, кто
больше всего подвергся критике, упоминает Кина, Радс-
ка («не разоружился»), многотомную историю партии
(«резкая критика»). Наряду с этим дает оценку «новым
методам» борьбы троцкистов.
Письмо Б. Н. Пономарева (от 23 ноября 1931 года)
содержало много неприятного для Ярославского. Речь
шла об обвинениях, которые были выдвинуты против
него в ходе обсуждений. Они касались его позиции как
члена редколлегии журнала «Историк-марксист» в вопросе
о публикации (возможной! Статья не была
опубликована) очередной статьи Слуцкого в порядке продолжения
дискуссии о роли большевизма на международной
арене. Накануне появления письма Сталина Ярославский не
возражал против публикации, предлагая дать мнение
редколлегии по поводу несогласия с отдельными
положениями. Этот эпизод был использован. Историко-партийный
институт красной профессуры на партийном собрании
принял резолюцию с резким обвинением в адрес
Ярославского. Посыпались заявления в «Правду». Именно об
этом шла речь в письме Пономарева (сотрудник Истори-
276
ко-партийного института красной профессуры). Он писал,
что ячейка института расценила поведение
Ярославского (не забудем, что он директор) в вопросе о статье
Слуцкого «как проявление Гнилого либерализма», а потому
объяснения Ярославского (в «Правду» и в «Большевик»
оставлены перед отъездом) признаны
«неудовлетворительными» («написано не особенно хорошо»).
Пономарев (без ссылки на источник) приводил мнение,
сложившееся в официальных кругах о Ярославском: «Как
будто Сталин о нем ничего не сказал. А надо бы об этом
яснее, четче сказать» («об этом» — значило об ошибках).
Понимая, чем это грозит Ярославскому, Пономарев
делал огромные усилия, чтобы смягчить оценки,
сгладить обстановку вокруг Ярославского. С этой целью (и
об этих шагах в письме к Ярославскому) он обращался
к Мехлису (помощнику Сталина, члену редколлегии
«Правды») и к Н. Попову (ответственный работник ЦК
ВКП(б), член редколлегии журнала «Большевик»),
пытался поговорить с Кагановичем (секретарь ЦК)—«не
удалось». В свою очередь Н. Попов обращался (по
просьбе Пономарева) к Постышеву (секретарь ЦК), который
не поддержал обвинения в адрес Ярославского («так
квалифицировать неверно, институт не знал, очевидно,
деталей» — таково его мнение). Зная всю ситуацию,
Пономарев делал вывод о том, что «тон в «Правде» и в
«Большевике» будет зависеть, видимо, от обстоятельств».
В эти «обстоятельства» вошло и погромное
выступление Кагановича на собрании, посвященном 10-летию
Института красной профессуры. Дальнейшие обсуждения
письма Сталина сопровождались принятием пунктов
одобрения речи Кагановича. Об этих новостях писал в
очередном письме Адоратскому Товстуха (от 8 декабря
1931 года): «По всей Москве идет усиленная
«проработка» истории Ярославского. На юбилее ИКП Л. М.
(Каганович) довольно долго и основательно останавливался
на этом деле, припаяли, конечно, как следует (вплоть до
«гнилого либерализма»)». Далее сообщал, что
намеченное назначение К. Ф. Сидорова в Культпроп (Отдел
культуры и пропаганды ЦК ВКП(б) «не состоялось» (вот
они, результаты «проработки»).
По возвращении в Москву в начале декабря
Ярославский энергично начал бороться за свою научную и
партийную репутацию. «Правда» опубликовала его письмо
с признанием ошибок. В течение декабря — января он
277
неоднократно выступал с их признанием: в ЦК партии,
ЦКК, в Обществе старых большевиков, на партийных
конференциях Замоскворецкого . и Краснопресненского
районов (то есть в самых престижных по тем временам
районах), на Московской областной конференции и т. д.
Это неполный перечень выступлений. Ярославского за
небольшой срок, он будет и в дальнейшем неоднократно
возвращаться к сталинскому письму и своим ошибкам.
Сравнение ряда его выступлений дала возможность
проследить, как усиливалась его самокритика, как все более
сурово оценивал он своих соавторов по* многотомнику
истории партии (главному объекту сталинской критики).
Квалифицируя свои ошибки как проявление «гнилого
либерализма» (это было самое суровое обвинение,
наравне с ним «контрабанда троцкизма»), Ярославский,
выступая на Московской областной конференции, сказал,
что допустил серьезные «политические ошибки», взяв на
себя редактирование многотомника по истории партии,
в числе участников которого «были товарищи далеко не
безупречные в смысле идеологической выдержанности».
Говоря' о «товарищах», он имел в виду Кина и Эльвова,
которые, по его мнению, сознательно могли «протаскрг-
вать» «троцкистскую контрабанду» в работы. Один
только раз проскользнула у Ярославского фраза «о,
возможно, некоторых перегибах» в борьбе-. Это случилось на
партийной конференции Краснопресненского района, где,
выступая перед коммунистами, секретарь ЦК ВКП(б)
П. П. Постышев говорил о наличии перегибов в сторону
партийных наказаний, вплоть до исключения,
приписывания уклонов. Главной линией поведения Ярославского
была борьба за генеральную линию, «разоблачение»
ошибок «других большевистских историков». Он ссылался
при этом на постановление Президиума ЦКК, которое
«возлагает на меня,— писал он,— обязанность бороться
со всеми фальсификациями истории партии». И к этой
борьбе он призывал других: «Уметь крепко драться и,
если надо, умереть за дело партии, за дело торжества
марксистско-ленинского учения».
Таково было время, когда великое смешивалось с
подлым (политическими доносами и т. п.). Своего рода
индульгенцией стало письмо Сталина — оно
освобождало от необходимости аргументированной критики,
насаждало грубость, догматизм, боязнь собственных суждений,
оно вульгаризировало понятие классового подхода и
партийности, усиливало политизацию науки.
278
История с Ярославским (а ведь он был в тесных
отношениях со Сталиным и именно поэтому, как это ни
покажется парадоксальным, был избран мишенью: если
даже у такого партийца ошибки, то что говорить о
других, менее выдержанных?!) показала, что отныне
никакой научный, никакой общественный, никакой партийный
авторитет (Ярославский был членом Президиума ЦКК)
ничего не стоит, если свою оценку дает Сталин. Судьба
каждого в руках одного. Жизнь каждого становится
предметом публичного разбирательства и суждения. Да и что
стоила эта жизнь?! Сталинская политика была
направлена на стирание индивидуальности; отныне все, как
один,— как Сталин. В этом смысле письмо Сталина и
последующие события явились той насильственной
«коллективизацией» науки, которая получила столь широкое
распространение в стране в эти годы. Старый большевик
И. А. Теодорович сравнил общественную жизнь страны
того времени с оркестром, дирижером которого выступал
Сталин. Оркестр еще не сыгрался: отдельные
инструменты (в том числе не вписывался и сам Теодорович)
выбивались, «фальшивили» с точки зрения дирижера. Таким
инструментом своей политики Сталин считал
историческую науку.
Радек ошибался (как это было неоднократно), когда,
оценивая политическое значение сталинского письма,
говорил, что «это не есть вопрос об истории, ибо вряд ли
при всем значении истории можно было бы допустить, что
у т. Сталина хватает времени для того, чтобы исправлять
тетрадки историков». Время нашлось, тетрадки были
исправлены, были даны прописи, по которым следовало
писать историю — без каких-либо уклонов, а если они и
допускались, то только в одну сторону — в сторону
Сталина. Идеи, заложенные сталинским письмом, получили
свое развитие и закрепление в последующих партийных
постановлениях по общественным наукам. Они были
направлены на утверждение роли Сталина как теоретика,
историка партии (а потом и вообще историка).
В центре внимания Сталина оказалась история
партии. Уже в ходе обсуждения письма создавались
бригады по просмотру литературы (в том числе и учебников)
по истории партии. Такие бригады были созданы в ИМЭЛ,
Историко-партийном институте красной профессуры, в
Обществе старых большевиков. По решению Политбюро
в конце 1931 года началась активная подготовка нового
труда по истории партии. Об этом сообщал в своем пись-
279
ме (от 8 декабря 1931 г.) к Адоратскому Товстуха,
жалуясь, что никак нельзя «ослабониться» от истории партии.
А вскоре (январь 1932-го) состоялось первое заседание
группы по составлению «Истории ВКП(б)».
Председательствовал В. Г. Кнорин. Протокол сохранил список
участников начала этой длительной «эпопеи» (здесь
истоки создания «Краткого курса»). Из членов
редколлегии присутствовали Адоратский, Стецкий, от
секретариата «Истории ВКП(б)» — К. Сидоров, из членов группы —
Н. Попов, Скрыпник, Товстуха, Ярославский.
Отсутствовали Бубнов и Быстрянский. Была выделена «тройка»
для «проработки» проекта, который предполагалось
доложить главной редколлегии из числа секретарей ЦК
ВКП(б).
И вот документ готов, и Товстуха от имени «тройки»
(Кнорин, Попов, Товстуха) обратился к Сталину (15
марта 1932 г.). Материал был составлен так, что Сталину, по
словам Товстухи, нужно только подчеркнуть то, с чем он
согласен (это было вызвано тем, что Сталин очень
замят) . Какие же вопросы предстояло решить?
О количестве томов: первоначально предполагалось
семь, группа высказалась за четыре (дать «сгусток, что
называется, «философии» истории»,— писал Товстуха
Сталину). Сталин соглашается (есть пометка). Второй
вопрос: о характере работы. Авторы предложили писать
«максимально популярно». И с этим согласен Сталин.
Третий вопрос: кто должен писать? В документе
предлагается «засадить за это написание самих членов группы,
утвержденной Политбюро». Фраза подчеркнута
Сталиным, далее его рукой сделана пометка (вертикальная
черта) около того места, где говорится, что это
«единственный правильный выход». Следующий вопрос: сможет
ли ЦК пойти на это? Сталин обводит карандашом
вопрос и пишет: «Я думаю, что должен (дважды
подчеркнуто слово «должен») пойти» (тоже дважды подчеркнуто).
Этот документ интересен тем, что в нем Товстуха,
мотивируя необходимость создания авторского коллектива
на высоком уровне, ссылается на прошлый опыт
написания многотомника под редакцией Ярославского: писали
35 челосек (несколько преувеличено) и в течение пяти
лет (тоже не совсем точно). Но дело не в этих
неточностях. В данном случае, по словам Товстухи, это «не
удастся и не целесообразно» (с учебником явно спешили).
Но есть еще один аргумент, который приводил Товстуха:
это «невозможность» привлечения тех, кто занимался ис-
280
торией «из молодой публики» (другими словами, такие
историки-профессионалы, как авторы предыдущего мно-
готомника — Эльвов, Кин, Крамольников и др.)*
большинство из них «вышли в тираж» (то есть изгнаны из
науки). Еще один итог обсуждения сталинского письма.
Не располагая материалами о ходе написания много-
томника, сошлемся на еще одно письмо Товстухи (от
28 сентября 1934 г.), адресованное Мамии Орахелашви-
ли (старый партиец, работал в то время в ИМЭЛ). На
этот раз Товстуха на отдыхе, но письмо о деле. Как
близкий к Сталину человек, он хорошо осведомлен о его
настроениях по поводу нового учебника. Вот и в этом
письме он подчеркивал, что Сталин настаивал па популярном
характере издания. Он, естественно, разделял мнение
Сталина, мотивируя это своим скептическим отношением
к архивам и «ко всякого рода «научным историям». Не
было необходимым при создании «партийной истории»
(выражение Товстухи) «рыться возможно больше в
архивах и насчет уже известных фактов писать целые
исследования». Он с иронией говорил о-тех, кто стремится
насытить свои работы «новыми материалами, которые
нигде еще не были опубликованы и которых, может быть,
в природе не существует».
Так же тщательно следил Сталин и за подготовкой
другого труда — «Истории гражданской войны». Как
известно, воспользовавшись инициативой М. Горького,
Сталин согласился на создание многотомного труда (что
явилось альтернативой истории Октябрьской революции).
Очевидно, первое заседание главной редакции
«Истории гражданской войны» состоялось 16 ноября 1931
года, на нем присутствовали члены редакции Сталин,
Молотов, Киров, Гамарник. Был образован секретариат —
Товстуха, Эйдемаи, Минц, Таль, Крючков. Им поручили
«проработку» проекта плана издания. Все этапы
создания этого труда находились под контролем Сталина. Он
входил во все: утверждение плана, авторского и
редакторского состава, материально-технического обеспечения.
И на всех документах его подпись, а также подписи Мо-
лотова, Ворошилова, Калинина, Горького и др.
В 1934 году, когда обозначились контуры первого
тома, состоялось специальное заседание по оформлению.
Проект тома испещрен пометками Сталина. Из них
наиболее интересные касаются иллюстративного материала.
Сталин, в частности, писал: «Надо дать еще постановле-
281
ние ЦК большевиков о вооруженном восстании»
(орфография сохранена, речь шла о фотокопии документа.—
А. А.). Далее: «Нужны портреты Дзержинского, Фрунзе,
Урицкого, Володарского, Куйбышева (Самара), Иоффе,
Орджоникидзе (он был тогда в Питере, сыграл тогда
большую роль), Луцкого, Антонова-Авсеенко (так в
тексте). Нужен портрет Троцкого, игравшего роль в Окт.
рев., Каменева, Зиновьева, Лашевича (он играл
положительную роль), Бубнова».
Сталин дал указание также включить портреты
членов ЦК, избранных на апрельской конференции и на
VI съезде партии.
Особенно жесткий контроль был установлен за
публикацией произведений К. Маркса, Ф. Энгельса, В.
И.Ленина, И. В. Сталина. Было ограничено число журналов,
которым разрешалась эта публикация. Подготовленные
к печати рукописи оригиналов утверждались на ученом
совете ИМЭЛ, а главным цензором был Сталин. В
декабре 1931 года он был введен в редколлегию Собрания
сочинений Ленина. Его резолюции обычно лаконичны:
«следует их (то есть оригиналы) публиковать», «не стоит
их печатать», «против публикации», «подумать надо»,
«следовало бы опубликовать», «читал, можно печатать»,
«согласен», «можно», «за». И подпись: «И. Ст.», «Ст.»,
«Сталин», «И. Сталин». Очень любил подчеркивать.
Писал чаще карандашом.
Письмо Сталина в «Пролетарскую революцию» —
рубеж. Имя его сделалось обязательным атрибутом
любой статьи, сопровождалось эпитетами. Если в конце
20-х годов Сталин — один из верных «учеников»
любимого вождя Ленина, то в начале 30-х (после письма) уже
писали о партии во главе с любимым учеником
Владимира Ильича, а затем появились приветствия
«любимому вождю нашей монолитной и непоколебимой партии»,
«любимому вождю рабочих и крестьян и всех
угнетенных». И наконец, «Сталин — вождь мирового
пролетариата» (из выступления Товстухи на XVII партийном
съезде в 1934 году). Такая деталь: когда избирали на
собраниях почетный президиум, то называли сначала
имя Сталина и добавляли «и Политбюро». В практику
вошли привилегия Сталину, телеграммы. Общество
старых большевиков избрало его почетным членом,
бывшие политкаторжане и ссыльнопоселенцы включили его
в состав своего общества.
Общество старых большевиков выступило инициато-
282
ром создания выставки, посвященной деятельности
Сталина. С этой целью его председатель Ярославский
обратился в архивное управление с просьбой подобрать
соответствующие документы и иллюстративный материал.
Выполнив заказ, руководство архивного управления, в
свою очередь, обратилось к Поскребышеву (помощнику
Сталина) за разрешением на выдачу материала. Сталин,
ознакомившись с содержанием выставки, наложил
резолюцию: «Я против (подчеркнуто дважды), так как
подобные начинания ведут к усилению «культа личностей:)
(так в тексте), что вредно и несовместимо с духом нашей
партии» в подпись: «И. Сталин».
В другом случае, при редактировании тезисов «К 50-
летию со дня смерти К. Маркса» (1933 г.),
подготовленных сотрудниками ИМЭЛ и посланных на просмотр,
Сталин снял апологетическую фразу: «...во главе с лучшим
марксистом-ленинцем, великим мастером
революционной теории и практики тов. Сталиным», но оставил:
«...партия большевиков под руководством Ленина и Сталина».
Большая правка была проведена там, где речь шла о
значении его самого, о вкладе его в
марксистско-ленинское учение. Перечисление этого вклада заняло не одну
страницу. Сталин четко распределил все по пунктам,
расставил глаголы: «конкретизировал», «развил»,
«разработал», «развернул», «внес». Это — гимн творцу.
Так же тщательно были просмотрены тезисы ИМЭЛ,
посвященные 10-летию со дня смерти Ленина (1934 год):
«Ленин — великий основоположник социалистического
строительства». Давая согласие на публикацию, Сталин
писал: «Не возражаю, с одной только поправкой, чтобы
слова «партия Ленина и Сталина» заменить (дважды
подчеркнуто) словами «партия Ленина», «учение Ленина
и Сталина». Он одобрил данные в тезисах (впервые)
следующие характеристики съездов: XIV съезд —
индустриализации, XV — коллективизации, XVI съезд —
развертывания социализма по всему фронту и т. д. Тезисы
заканчивались девизом: «лучший ленинец — Сталин».
Таким образом, на рубеже 20—30-х годов Сталин
утвердил свою исключительную роль в толковании
ленинизма, Октябрьской революции, свое право на монополию
в исторической науке. Наука была призвана запечатлеть
его многогранный образ, дать истерическое обоснование
его всевластия. Она откликалась на это. Оркестр играл
все слаженнее. Дирижер мог^быть доволен.
О ПИСЬМЕ СТАЛИНА В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА
«ПРОЛЕТАРСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»
И ЕГО ВОЗДЕЙСТВИИ НА НАУКУ
И СУДЬБЫ ЛЮДЕЙ
Владимир Аронович Дунаевский,
доктор исторических наук,
профессор, автор монографий:
«Советская историография новой истории
стран Запада. 1917—1941 гг.» (1974),
«Западноевропейский утопический социализм
в работах советских историков» (в соавторстве) (1981),
«1812 год на перекрестках мнений советских историков.
1917—1987 гг.» (в соавторстве) (1990).
В конце октября 1931 года в № 6 журнала
«Пролетарская революция» (и одновременно в № 11—12 журнала
«Большевик») было опубликовано письмо И. В. Сталина
«О некоторых вопросах истории большевизма» *, ставшее
на долгое время определенным рубежом в развитии
советского обществознания. Именно об этом письме сказал
30 лет спустя секретарь ЦК КПСС академик Б. Н.
Пономарев, что оно «положило начало пагубному
воздействию культа личности на историю КПСС» 2.
Письмо Сталина увидело свет в тот период, когда в
конце 20 — начале 30-х годов резко обострилась
внутрипартийная и политическая борьба, проходившая на фоне
достаточно сложной международной обстановки.
Напомним, что еще в 1927 году Сталин, необоснованно
преувеличивая степень возможности развязывания новой
мировой войны, окончательно обозначает одним из главных
политических врагов для социалистического государства
международную, и в первую очередь германскую, социал-
демократию. Имевшиеся еще и ранее как его, так и
Г. Е. Зиновьева отдельные утверждения о
социал-демократии как «социал-фашизме» в конечном счете
приобретают характер сложившейся политической теории3. Ее
1 Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 84—102.
2 Пономарев Б. Н. Задачи исторической науки и подготовка
научно-педагогических кадров в области истории // Всесоюзное
совещание о мерах улучшения подготовки научно-педагогических кадров по
историческим наукам. 18—21 декабря 1962 г. М., 1964. С. 19.
3 См. статью Ф. И. Фирсова «Сталин и Коммунистический
Интернационал», опубликованную в настоящем сборнике. (Пример
изданий начала 30-х годов в подобном «ключе»: Жестяникоз Л. В.
Фашизм и социал-фашизм. М.; Л., 1932; Богомольный #. И. Жорес
и жоресизм. М.; Л., 1934.)
284
суть достаточно ясно сформулирована В. М. Молотовым
уже на XVI съезде ВКП(б) в следующих словах:
«...социал-демократия... идет по пути фашистского
перерождения. Она уже выработала для этого соответствующую
идеологию !.
Параллельно с обозначением «главного врага» вовне
Сталин и его окружение не могли обойтись и без
активизации борьбы против «внутреннего, врага», которым
становится крестьянство и интеллигенция, "поначалу так
называемая «буржуазная», а затем и вся вообще.
С крестьянством боролись путем прямых массовых
репрессий (раскулачивание, высылка и др.),
затронувших миллионы человеческих жизней и нанесших по
существу жестокий, разрушительный удар по дерезне.
Борьба против интеллигенции поначалу базировалась на
системе запугивания и «держания» ее. в постоянном страхе.
Подобная политика, коснувшаяся многих представителей
интеллигенции еще в 20-е годы, принимает в дальнейшем
более организованные формы, выразившиеся в
проведении серии фальсифицированных процессов, которые
явились прелюдией будущих широких репрессий 1937—1938
и последующих годов2.
Первым в ряду процессов 20 — начала 30-х годов
стало так называемое «Шахт.инское дело» (май — июль
1928 года). Начав с технической интеллигенции, Сталин
вскоре обратил свои взоры на гуманитариев. И он напал
на историков, большинство которых как ученые
сформировались еще в дооктябрьское время; в своей
значительной части они стали гордостью отечественной
исторической науки. «Чистка» в Академии наук, начавшаяся с
июля 1929 года, продолжалась более года и завершилась
в феврале 1931 года. Это «дело» академика С. Ф.
Платонова, получившее также название «Академического»,
давно известное за рубежом по ряду изданий3 и ставшее
ныне доступным для советских читателей благодаря
статьям В. С. Брачева и Ф. Ф. Перченка4 и публикации вос-
1 XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б).
Стенографический отчет. М.; Л., 1930. С. 417.
2 См.: Волобуев О., Кулешов С. Очищение. История и
перестройка. Публицистические заметки. М., 1989. С. 121 и далее.
3 Graham L. R. The Soviet Academy of Sciences and the
Communist Party, 1927—1942. Princeton, 1967; Ростов А. (Сигрист С. В.).
Дело четырех академиков//Память: Исторический сборник. Вып. 4.
Париж, 1981; Анциферов И. П. Три главы из воспоминаний//Там же.
4 Брачев В. С. «Дело академика» С. Ф. Платонова//Вопросы
истории. 1С8Э. № 5; Перненок Ф. Ф. «Дело Академии
наук»//Природа. 1991. № 4.
285
поминаний Н. П. Анфицерова К Предлогом для создания
«Академического дела» явилась забаллотировка общим
собранием АН СССР 12 января 1929 года трех из восьми
кандидатов в академики, представленных по Отделению
гуманитарных наук2. В 1930—1931 годах проходит
процесс «Промпартии» и ряд других.
И пришло время подо все это подвести теоретическую
базу. 25 января 1931 года принимается постановление
ЦК ВКП(б) «О журнале «Под знаменем марксизма», в
котором сказано: «Работа журнала была оторвана как
от задач строительства социализма в СССР, так и от
задач международного революционного движения»3, а два
месяца спустя в постановлении ЦК ВКП(б) от 15 марта
1931 года «О работе Комакадемии» читаем: «Обострение
классовой борьбы нашло в последние годы свое яркое
отражение и на теоретическом фронте. Буржуазное
влияние сказалось в форме ряда антимарксистских и
ревизионистских теорий...»4
Итак, были сделаны первые шаги, была
подготовлена почва, но нужны были более действенные акции,
которые могли бы практически воздействовать на все звенья
обществознания (да и не только его). Необходим был
«программный» документ, теоретические положения
которого были бы подкреплены определением путей их
практической реализации.
Подобным документом и стало письмо Сталина.
Анализ его показывает противоречивость и декларативность
ряда сделанных в нем выводов. В то же время сам
характер выступления Сталина —грубые обвинения и
шельмование упомянутых им авторов, навешивание на них
ярлыков («гнилые либералы», «троцкистские
контрабандисты», «жульнические крючкотворы» и т.п.) — немедленно
привел к невозможности дальнейших принципиальных
творческих обсуждений, к самобичеванию и к покаянным
письмам, а затем и к репрессиям по отношению к лицам,
подвергшимся сталинской критике.
Так, в конце ноября 1931 года Институт истории в
1 Анциферов Н. П. Три главы из воспоминаний//Звезда. 19S9.
№4.
2 Есаков В. Д. Советская наука в годы первой пятилетки:
Основные направления государственного руководства наукой. М., 1971.
С. 192.
2 Справочник гартийного работника. Еыя. 3. С. £10.
4 Там же. С. 340—341.
286
своем пясьме на имя президиума Комакадемии сообщал:
«Во исполнение указаний письма т. Сталина в журнал
«Пролетарская революция» Институтом истории
проделана следующая работа: I) Пересмотрен штат научных
сотрудников Института истории и отчислены из
Института сотрудники, фальсифицировавшие историю
большевизма или не справлявшиеся с теми задачами, которые
выдвигались перед исторической наукой в свете тех
директив, которые вытекали из письма т. Сталина... 4)
Изменена организационная структура Института:
ликвидированы секции... и созданы бригады по разработке
актуальных исторических проблем» 1. Из Института истории
были исключены И. М. Альтер и А. Г. Слуцкий, позднее
репрессированные.
После публикаций «Письма» бюро ячейки содействия
Обществу историков-марксистов при Свердловском
университете в Москве принимает резолюцию, на
основании которой заведующий кафедрой всеобщей истории
Г. С. Фридлянд был освобожден от занимаемой
должности «как не обеспечивший политически правильное
руководство в силу наличия целой системы антипартийных,
полутроцкистских, полуменьшевистских взглядов»,
которые «Фридлянд не только высказывал во всей своей
литературной деятельности, но зачастую использовал
последнюю для контрабандного протаскивания идей,
враждебных ленинизму»2. В 1936 году Фридлянд был
расстрелян.
На всесоюзном съезде секции научных работников
союза Рабпрос 4 декабря 1931 года в докладе Э. Коль-
мана было сказано: «В последнем выступлении т.
Сталина с письмом в редакцию «Пролетарской революции»
вскрываются тягчайшие преступления наших классовых
врагов на фронте истории нашей партии, когда
троцкисты и полутроцкисты пытались протащить идеологию
контрреволюционного троцкизма, этого авангарда
мировой бур7куазии... это выступление имеет значение не
только для истории нашей партии, не только для истории как
науки, но имеет колоссальное решающее значение для
всего теоретического фронта... Для нас с вами,
работников науки, оно обозначает, что необходимо пересмотреть
Есе написанное в каждой отдельной области науки с точ-
1 Архив АН СССР. Ф. 359. Оп. 1. Д. 49. Л. 52.
2 Там же. Ф. 377. Оп. 1. Д. 212. Л. 3.
287
ки зрения того, не прокрались ли сюда в
замаскированном виде враждебные теории и теорийки» 1.
В резолюции общего собрания ячейки истории партии
Института красной профессуры «Об итогах обсуждения
письма тов. Сталина», утвержденной 24 декабря 1931
года, читаем: «В ходе обсуждения вскрыт ряд новых
антипартийных контрабандистских вылазок и развернуто
беспощадное большевистское разоблачение выявленных
троцкистских контрабандистов (Миронов, Альтер) и иных
фальсификаторов истории нашей партии (Юдовский,
Горин, Ванаг, Бантке и др.)... Обсуждение показало
нежелание историков-коммунистов до конца вскрыть и по-
большевистски признать свои крупнейшие ошибки
политического и исторического характера (Кин, Баевский,
Минц, Лукин и др.)»2. В последующие годы восемь из
десяти названных выше историков были
репрессированы и погибли.
Уже в № 1 журнала «Борьба классов» за 1932 год
была опубликована статья «бригады» историков
Московского историко-философского института, в котором
с позиций «Письма» громились работы обществоведа
И. М. Альтера, посвященные теоретическим воззрениям
Розы Люксембург. Отметим, что работам Альтера, не
лишенным ошибочных выводов, было, однако, присуще
стремление разобраться в сущности люксембургианства,
показать его сильные и слабые стороны. На этом этапе
поисков истины естественна была и дискуссионность в
постановке отдельных проблем. Так, например, Альтер
говорил о «большевизации» левых германских социал-
демократов в довоенный период. Объяснял он этот вывод
следующим образом: «Под большевизацией в
применении к довоенной эпохе я понимаю процесс
революционизирования партий II Интернационала, процесс создания
левого крыла под влиянием растущих противоречий им-
1 ЦГАОР. Ф. 5462. Оп. 13. Д. 249, Л. 579—580. Арношт (Эрнст)
Кольман (чех), служивший в австро-венгерской армии в годы
первой мировой войны, попал в русский плен и впоследствии стал
типичным партийным функционером, безгранично верившим Сталину,
что не помешало ему в начале 50-х годов оказаться в тюрьме.
О взглядах, которых он придерживался на протяжении многих
десятилетий, сам Кольман писал: «...я был твердокаменным партийцем,
всегда боровшимся против всякого рода «уклонов» от генеральной
линии партии, никогда не критиковавший ни одного руководителя,
просто обожавший Сталина...» (Кольман А. Мы не должны были так
жить. Нью-Йорк, 1932. С. 195).
2 ЦПА. Ф. 8Э. Оп. 7. Д. 74. Л. 12.
288
периализма» К «Бригада», решительно отвергая даже
саму возможность подобной постановки вопроса, делает
общее заключение: «Троцкист Альтер является апологетом
люксембургианства в троцкистских целях»2.
Уже в мае 1932 года Партиздат выпустил сборник
статей «За партийность в исторической науке» тиражом
в 50 тыс. экз. В него были включены статьи Н. Попова,
О. Чаадаевой, П. Поспелова, В. Зеймаля и других,
опубликованные в газете «Правда», письма в редакцию
газеты Н. Никитина, К. Попова и К. Радека, заявление в
ЦК ВКП(б) А. Шляпникова и статья Л. Мехлиса,
увидевшая свет на страницах журнала «Большевик».
Предисловие к сборнику написал П. Н. Поспелов.
Л. 3. Мехлис, повторив общие положения
сталинского «Письма», основной удар своей «критики» направил
против А. Г. Шляпникова, 'который, по его словам,
«пробравшись на участок исторического фронта, занимался
бесчестной клеветой на партию и ее руководство, низко
мстил ленинской партии, против которой он боролся на
протяжении многих лет»3. И далее Мехлис продолжал:
«Совершенно неудивительно, что из этого отравленного
источника черпала свою мудрость школка троцкистских
контрабандистов — Кин, Эльвов, Минц и др. Шляпников-
скими «мемуарами» пользовался ряд историков»4.
Заметим, что и Н. Н. Эльвов через несколько лет был
расстрелян.
А. Г. Шляпников в своем заявлении в ЦК ВКП(б)
(9 марта 1931 года) «безоговорочно» признал все
«ошибки». Но это признание не могло ничего изменить в
дальнейшей его судьбе. Ему предстояло разделить участь
большинства из упомянутых выше историков. Также не
помогли покаянные письма в «Правду» и Н. Никитину,
К. А. Попову, К. Б. Радеку.
В создавшейся политической обстановке
историческим журналам были вменены в обязанность
непременная публикация текста сталинского «Письма» и написа-
1 Альтер И. Роза Люксембург о пролетарской революции//Под
знаменем марксизма. 1928. № 7-8. С. 172.
2 Борьба классов. 1932. № 1. С. 84.
3 За партийность в исторической науке: сборник статей. М., 1932.
С. 14.
4 Там же (Голословность этого обвинения по адресу Д. Я. Кина
даже не требует опровержения. Его критический анализ двух первых
томов «Семнадцатого года» А. Г. Шляпникова см.: Историк-марксист.
1927. № 3.)
10 Заказ 1804
289
пие специальной передовой, посвященной исключительно
вопросам, поднятым в этом «Письме». Все готовящиеся
к изданию материалы надлежало рассмотреть сквозь
призму сталинских установок 1.
Таким образом, из «Письма» были сделаны весьма
конкретные и далеко идущие выводы. И не случайно
несколько лет спустя, в период широких массовых
репрессий 1937—1938 годов, А. В. Шестаков в своем докладе
«Методы и приемы вредительской работы на
историческом фронте», сделанном 31 октября 1937 года в ИКП,
стремится установить прямую связь между событиями
1937 и 1931 годов, отмечая особое значение «Письма»,
которое, по словам Шестакова, явилось «образцом
заостренной борьбы на политическом фронте и вместе с тем
на научном историческом фронте»2.
Надо сказать, что требование о признании всех
сталинских суждений в качестве откровения принимало
подчас самые резкие формы. В ответ на заявление В.
Г.Кнорина, выступившего с докладом на заседании фракции
ВКП(б) Общества историков-марксистов, о том, что
статью И. В. Сталина следует рассматривать не «как новое
в нашей литературе, а лишь как изложение основных
положений ленинизма», последовали возражения.
Некоторые из выступавших упорно старались доказать, что
письмо Сталина явилось новым шагом в развитии
марксистско-ленинской теории. Более того, ученый секретарь
Общества X. Г. Лурье заявила, что до появления письма
Сталина историки вообще не имели методологии и не
знали, что такое теория и практика. Правда, эти край-
ности не встретили поддержки значительной части
аудитории3, но сам факт не требует комментариев.
Обсуждение важнейших вопросов в дискуссиях, путем
публикаций журнальных статей именно в тот период,
когда советская историография стала подходить к целому
ряду конструктивных решений, было сорвано, а затем
сведено на нет. Письмо явилось открытым и имевшим
весьма тяжелые последствия проявлением культа
личности в области исторической науки. Догматизм Сталина,
его стремление втиснуть творческую мысль в
прокрустово ложе явилось существенным препятствием в развитии
советской историографии.
1 См. письмо Л. 3. Мехлиса в редакцию журнала «Борьба
классов» от 26.XI 1931 (ЦПА. Ф. 89. Он. 7. Д. 35. Л. 8).
2 Архив АН СССР. Ф. 638. Оп. 1. Д. 188. Л. 1.
3 С решительной отповедью Лурье выступил Т. Я. Дубыня (см.э.
ЦПА, Ф. 147. Оп. 1. Д. 30. Л. 66).
290
По существу, на протяжении более чем двух с
половиной десятилетий на обсуждение вопросов, которых
касался Сталин в своем письме, было наложено табу.
Разрешалось в лучшем случае лишь дословное повторение
идей «величайшего теоретика всех времен и народов»1.
Но вместе с тем любопытно то, что само «Письмо» ни в
«Кратком курсе» истории ВКП(б), ни в ряде лекций и
учебных пособий, увидевших свет в эти годы, не было
упомянуто.
Необходимая оценка и рассмотрение воздействия
«Письма» на советское обществознание стали
возможными лишь после исторических решений XX (1956 г.) и
особенно XXII (октябрь 1961 г.) съездов КПСС. Однако
в то же время имели место и попытки вернуться к
концепции «Письма», хотя в определенной степени и
закамуфлированные. Наиболее ярким примером подобного
издания явилась книга Н. А. Захарикова и А. П.
Носова2, изданная в 1962 году.
О методе Захарикова и Носова было достаточно
убедительно сказано на Всесоюзном совещании историков,
состоявшемся в том же 1962 году, одним из его
участников Е. Н. Городецким. «Сначала авторы,— сказал он,—
подробнейшим образом пересказывают содержание
сталинского письма в редакцию журнала «Пролетарская
революция» (1931 год), тут все категории Сталина
приведены: контрабандисты, фальсификаторы и т. п. Всюду
сталинский текст сопровождается словами: «партия
указала», «партия сказала», «партия отметила» — и все это
при изложении письма Сталина, но без ссылки на
используемый источник. А потом авторы переходят к
самому письму Сталина и говорят между прочим:
«Появилось письмо Сталина в редакцию журнала
«Пролетарская революция», оно содержало много ошибок и т. д.
1 ЦПА. Ф. 89. Оп. 7. Д. 25. Л. 19. Так, например, Н. И. Самору-
ков в статье «Большевики на международной арене до мировой
войны» (Исторический журнал. 1939. № 1) писал: «Лазутчики-контра-
бандисш из лагеря провокаторской шпионской группы троцкистов
пытались фальсифицировать довоенную историю большевистской
партии. Огромную роль в разоблачении этих контрабандистов
сыграло письмо товарища Сталина в редакцию журнала «Пролетарская
революция» в 1931 году. В то же время это письмо было поворотным
пунктом в деле действительного научного изучения истории
большевистской партии» (С. 59).
2 Захариков Н. Л., Носов А. П. Некоторые вопросы борьбы
КПСС за марксистское освещение истории большевизма. М., 1952.
291
Только что они изложили письмо позитивно, а
дальше говорят, что оно порочно» К
Действительно, продукт «творчества» Захарикова и
Носова буквально пестрит ярлыками, которые они
навешивают на отдельных авторов и целые коллективы.
Здесь и «засоренность преподавательских кадров» и
«гнилой либерализм», и «идеологически чуждые элементы», и
«грубые извращения марксизма-ленинизма» и т. д. и т. п.
Авторы критикуют десятки организаций,.среди которых
Академия коммунистического воспитания имени
Крупской, Ленинградское отделение Коммунистической
академии, Институт литературы и языка, Институт
советского права, Общество историков-марксистов,
Экономический институт красной профессуры, Институт истории и
философии, Пермский университет и многие другие.
Досталось даже и ветеринарному институту в Казани.
Критика в адрес «Письма» и его последствий для
исторической науки прозвучала на совещании и в
выступлении академика И. И. Минца2.
За период первой половины 60-х годов было
опубликовано несколько работ, в которых «Письмо» Сталина
получило достаточно развернутую критическую оценку3.
Этому посвящена и работа автора настоящей статьи
«Большевики и германские левые на международной
арене», построенная на архивных материалах. Данная
публикация вызвала необычайное негодование
сторонников сталинских методов действий в политике и науке.
Одним из них — сотрудником Института истории АН
СССР В. Д. Кульбакиным — был направлен в
Политбюро ЦК КПСС материал, извращавший текст ряда ста-
1 Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научно-
педагогических кадров по историческим наукам. 18—21 декабря
1962 г. М., 1964. С. 362—363.
2 Там же. С. 75.
3 См.: Дунаевский В. А. Советская историография конца 20-х и
начала 30-х гг. о деятельности большевиков на международной
арене накануне первой мировой войны // Проблемы истории
рабочего и демократического движения в странах Западной Европы
(Материалы научной конференции 21—24 мая 1963 г.). Уфа, 1963; Лейб-
зон Б. М. Ленинское учение о партии и современное
коммунистическое движение. М., 1963. С. 10; Маньковская И. Л. Раздел
«Историография» в статье «Коммунистическая партия Советского Союза» //
Советская историческая энциклопедия. М., 1965. Т. 7. Стб. 71;
Дунаевский В. А. Большевики и германские левые на международной
арене (Некоторые аспекты темы в освещении советской
историографии конца 20 —начала 30-х гг.) //Европа в новое и новейшее время.
Сборник статей памяти академика Н. М. Лукина. М., 1966.
292
тей сборника «Европа в новое и новейшее время» и
особенно упомянутой статьи, которая в этом издании была
опубликована. Это сомнительного свойства обращение
Кульбакина в директивные органы, как показали
последующие события, встретило весьма благожелательное
отношение со стороны ряда высших партийных
функционеров, в первую очередь М. А. Суслова.
Первоначальным шагом по этому вопросу было
решение о публикации разгромной рецензии в журнале
«Коммунист». В дальнейшем «уровень» издания был
несколько снижен и решено было остановиться на журнале
«Новая и новейшая история» — печатном органе Института
истории АН СССР. Материал Кульбакина явился
основой для окончательного текста рецензии, однако подписи
под текстом, увидевшим свет, были иные: его авторами
значились сотрудники Института марксизма-ленинизма
при ЦК КПСС Г. Ф. Заставенко и В. П. Серегин.
Рецензия увидела свет в № 6 журнала «Новая и новейшая
история» за 1967 год.
Почему возникли фамилии именно этих историков?
Дело в том, что при обсуждении в Институте марксизма-
ленинизма при ЦК КПСС книги А. М. Некрича «1941 г.
22 июня» Г. Ф. Заставенко занял по отношению к ней
благожелательную позицию. Теперь (правда, под
сильным нажимом) ему была предоставлена возможность
себя «реабилитировать». Что же касается В. П. Серегина,
то к проблемам, поставленным в рецензии на сборник
«Европа в новое и новейшее время», он никакого
отношения не имел, и это убедительно свидетельствует о его
полной беспринципности.
Следует также сказать и о том, что ранее под
текстом рецензии стояли подписи трех авторов. Помимо
вышеназванных, фигурировало имя заведующего сектором
международного коммунистического и рабочего
движения ИМЛ Г. Г. Кураиова. Однако Г. Г. Куранов,
как человек порядочный, несмотря на давление, снял
свою подпись и... вскоре вынужден был покинуть
институт.
Все эти факты подтверждает и С. Н. Гурвпч (дочь
Н. И. Бухарина), статью которой «Коммунисты и
социалисты во Франции в 1926—1929 гг.», опубликованную в
том же сборнике, также не обошла «крытика»
Кульбакина. По этому поводу С. Н. Гурвич пишет: «Тогда
нельзя было упоминать в научном издании самое имя моего
отца, и мне удалось внести его в текст только потому,
293
что оно оказалось в цитате из Сталина... Позже, когда
наш сборник вышел из печати и по письму В. Д. Кульба-
кина готовилась резко отрицательная рецензия, был все
же отрадный факт: один из авторов ее — Куранов снял
свою подпись.
Авторы рецензии не могли отрицать того, что уже
было зафиксировано в партийной печати, а именно
неправильной позиции Сталина в вопросе о левых
социалистах. Но признать, что хоть в чем-то мог быть прав
Бухарин, было выше их возможностей. Тяжко вспоминать, что
дочь не могла высказать свое обоснованное мнение
(ныне подтвержденное другими историками) без того, чтобы
не встал вопрос об «оргвыводах» 1.
В связи с начавшейся со второй половины 60-х годов
тенденцией реабилитации Сталина не приходится
говорить о публикации каких-либо откликов на рецензию За-
ставенко и Серегина. А они были. Вполне понятно, что
попытка автора статьи вступить в дискуссию с
рецензентами была обречена на явный неуспех. Ни о каком
публичном ответе с моей стороны не могло быть и речи — ни
один журнал не стал бы печатать ответ. Подобной Же
была участь и других откликов в редакцию журнала
«Новая и новейшая история». Три из них нам известны.
Их авторами были старый член партии, участник
Октябрьской революции и гражданской войны на Харь-
ковщине, редактор газеты «Вестник Украинской
народной республики» — органа ЦИК Советов Украины —
Д. И. Эрде, а также заведующая кафедрой новой и
новейшей истории Саратовского университета, член партии
с 1920 года, профессор А. Ф. Остальцева и доцент
кафедры новой и новейшей истории Воронежского
университета 3. Н. Степанова.
Направляя свои «Несколько мыслей по поводу статьи
В. А. Дунаевского «Большевики и германские левые на
международной арене» в редколлегию журнала «Новая и
новейшая история», Эрде не льстил себя надеждой, что
эти «мысли» в тот период дойдут до читателя. Ни сам
журнал, ни цензура никогда не решились бы на
подобный шаг2. Пружина стала раскручиваться в обратном
направлении, и это вполне устраивало людей иного типа,
1 Личный архив В. А. Дунаевского.
2 В новейшей советской историографии четкая оценка рецензии
Заставенко и Серегина дана в содержательной статье В. К.
Якунина, опубликованной в № 1 «Украинского исторического журнала» за
1989 год.
294
нежели Д. И. Эрде, А. Ф. Остальцева и 3. Н. Степанова.
Дддго ждать не пришлось.
В № 3 журнала «Коммунист» за 1969 год была
опубликована статья под весьма широковещательным
заглавием «За ленинскую партийность в освещении истории
КПСС», авторами которой явились В. Голиков, С.
Мурашов, И. Чхикеищвили, С. Шатагин и С. Шаумян *.
Первый из названных авторов являлся помощником Генсека
Л. И. Брежнева. Остальные, не занимавшие столь
высоких постов, были достаточно хорошо известны своей
приверженностью к сталинским методам действий и к
концепции «Краткого курса» истории ВКП(б).
Авторы этой статьи, фальсифицируя тексты работ
ряда историков, экономистов и публицистов — А. Бурга-
нова, В. Данилова, В. Зайцева, Ю. Красина, Б. Лейбзона,
Н. Немакова, А. Никитиной, А. Угрюмова, А. Хавина,
Я. Чадаева, М. Шатрова, вырывая отдельные цитаты из
их работ, приписывая им политические ошибки,
извращая авторский текст, стремились «изничтожить» все
публикации, в которых в период первой половины 60-х годов
были предприняты попытки критического анализа
различных сторон деятельности Сталина в политике и в
науке. Попутно авторы чернят Ф. Ф. Раскольникова,
который, по их словам, «перебежал в стан врагов и клеветал
на партию и Советское государство» (С. 75).
Применительно к письму Сталина в журнал «Пролетарская
революция» были подвергнуты очередному «разносу»
Б. М. Лейбзон и автор настоящей статьи. Какие-либо
опровержения исключались. И вновь, почти на 20 лет, на
темы, затронутые в «Письме» Сталина, был наложен
запрет.
Как обоснованно заметил В. К. Якунин, «авторы,
выполняя указания секретаря ЦК КПСС М. А. Суслова и
всего тогдашнего высшего партийного руководства,
которое взяло курс на реставрацию сталинской концепции
истории партии и сталинских методов руководства наукой и
вообще общественной жизнью страны, фактически
провозгласили возврат к догматическим установкам
«Краткого курса»2. Однако некоторые другие авторы статей и
1 С. С. Шаумяна не удовлетворило его участие в «статье пяти
авторов», как она стала в то время именоваться, и он продолжил
защиту концепций сталинского письма в рецензии на сборник
«Троцкизм— враг ленинизма»// Вопросы истории КПСС. 1969. № 9. С. 125.
2 Якушн В. К. Формування культу особи Сталина та icTopiiKO-
napTifma наука//Украшський кторичнин журнал. 1989. № 1. С. 9—23,
295
книг обзорного характера по историко-партийной
тематике до сих пор не решаются назвать имена ученых,
подвергшихся разгромной критике со стороны сталинистов
на страницах нашей обществоведческой печати во второй
половине 60-х годов 1. В то же время в ряде работ
зарубежных ученых (например, Р. Такера и Д. Барбера)
статьи советских историков, посвященные «Письму»
Сталина, рассмотрены с предельной обстоятельностью2.
Весьма неубедительно звучат новейшие утверждения
профессора Академии общественных наук В. М.
Иванова, автора «Приложения» к брошюре В. А. Баскаковой3,
увидевшей свет в издательстве «Знание», о том, что «к
фальсификаторским приемам после XX съезда КПСС не
прибегал ни один серьезный историк»4. Любопытно,
считает ли В. М. Иванов «серьезными историками» В.
Голикова, С. Мурашова, С. Шаумяна, И. Чхиквишвили и
Н. Шатагина?
К сожалению, и в настоящее время «статья пяти
авторов» находит поддержку у некоторых историков. Среди
них оказался и член редакционной коллегии журнала
«Вопросы истории КПСС» В. И. Глотов5.
Не прекращаются и попытки полной реабилитации
концепций «Письма» Сталина. Так, с утверждением о
якобы предельно положительном воздействии этого
письма на историческую науку в Белоруссии выступил
ведущий научный сотрудник Института истории АН
Белорусской ССР, доктор исторических наук В. Н. Михнюк6.
Время гласности и перестройки, которое сейчас пере-
1 См., например: Маньковская И. Л., Шарапов Ю. П. Культ
личности и нсторико-партийная наука // Вопросы истории КПСС. 1988.
№ 5; Кривогуз И. М. II Интернационал в советской исторической
литературе//Вопросы истории КПСС. 1989. № 9; Алаторцева А. И.
Советская историческая периодика 1917 — середина 1930-х годов. М.,
1989.
2 Tucker R. С. The Rise of Stalin's personality cult //American
Historical Review (Wash.). 1979. V. 84. N 2. P. 344—366; Barber J. D.
Soviet Historians in crisis. 1928—1932. London, 1981.
3 Баскакова В А. Деловитость и ответственность в деятельности
партийных организаций. М., 1987.
4 Там же. С. 59.
6 См.: Вопросы истории КПСС. 1988. № 4. С. 70. Отповедь
В. И. Глотову дана Е. А. Амбарцумовым в его выступлении на
конференции, посвященной обсуждению актуальных вопросов истории и
литературы, 28 апреля 1988 г.//Вопросы истории. 1988. № 6. С. 84.
6 См.: Михнюк В. Н. Становление и развитие исторической науки
в Советской Белоруссии (1919—1941 гг.). Минск, 1985. С. 59, 86, 104,
105.
296
живает весь наш народ, требует принципиальной оценки
каждым советским гражданином и прошлого, и
настоящего. Оценки спокойной, взвешенной, без лишней
крикливости и недоброжелательности. Перед нами еще много
трудностей, без преодоления которых движение вперед
невозможно. Но иного пути нет. И как сказал М. С.
Горбачев в июле 1988 года на встрече в сейме ПНР: «Мы
будем и дальше вести... работу с целью полного
восстановления исторической справедливости. Правда и
справедливость могут запоздать в пути, но не прийти они не
могут» 1. Эти слова имеют прямое отношение к письму
Сталина в редакцию журнала «Пролетарская
революция», которое железной метлой прошлось по судьбам
сотен и сотен людей (и в первую очередь историков) в
30-е годы и не обошло стороной представителей
последующих поколений, которые, начиная со второй половины
60-х годов, вновь столкнулись с попытками
реанимирования сталинских методов в отношении общественных
наук, стремления лишить их основного
стержня—творческого начала. И пусть более это никогда не повторится.
J Правда. 1988. 12 июля.
О НЕКОТОРЫХ АКТУАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМАХ
ИСТОРИОГРАФИИ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
ВОЙНЫ
Василий Михаилович Кулиш,
доктор исторических наук, автор монографии:
«История второго фронта» (1971),
«Военная сила и международные отношения» (1972).
Изучение итогов и уроков Великой Отечественной
войны началось сразу же по ее окончании. Первые
установки и направления в этой работе дал И. В. Сталин
9 февраля 1946 года в речи на предвыборном собрании
избирателей Сталинского избирательного
округа,Москвы. Он сказал, что «война была не только проклятием.
Она была вместе с тем великой школой испытания и
проверки всех сил народа... Война устроила нечто вроде
экзамена нашему советскому строю, нашему государству,
нашему правительству, нашей Коммунистической партии
и подвела итоги их работы, как бы говоря нам: вот они,
ваши люди и организации, их дела и дни,— разглядите
их внимательно и воздайте им по их делам» К
Главный итог состоял в том, что наша страна
одержала полную победу над врагом. Более конкретно это,
согласно его установке, означало, что победил советский
общественный строй, победил государственный строй,
наше многонациональное государство выдержало все
испытания войны и доказало свою жизнеспособность,
наконец, победили наши вооруженные силы. Победа
оказалась возможной потому, что была проведена
предварительная подготовка страны к «активной обороне». В
результате индустриализации и коллективизации в
короткий срок был создан материальный потенциал, с которым
страна вступила во вторую мировую войну. Война
показала, что экономическая основа Советского государства
оказалась несравненно более жизнеспособной, чем
экономика вражеских государств. Коммунистическая партия
правильно использовала эти материальные возможности,
чтобы развернуть военное производство и снабжать
Красную Армию вооружением, боеприпасами,
продовольствием и обмундированием.
1 Сталин И. В. Речи на предвыборных собраниях избирателей
Сталинского избирательного округа г. Москвы. М., 1950. С, 12, 13—
15, 16—22.
293
Эти и другие изложенные в речи установки
высказывались Сталиным ранее в его докладах, речах и
приказах в период войны, вошедших в книгу «О Великой
Отечественной войне Советского Союза» 1. Они не были
новыми для советских людей, включая и историков
войны; еще в годы войны стали привычными для них, и
поэтому представлялось, что они в основном правильно
отражали очевидные итоги войны и важнейшие источники
нашей победы.
Два года спустя министр Вооруженных Сил СССР
Н. А. Булганин в докладе «Тридцать лет Советских
Вооруженных Сил», пересказав основные положения
Сталина по этому вопросу, добавил к ним следующее:
«Источником могущества Советских Вооруженных Сил является
мудрое руководство вдохновителя и организатора наших
побед, нашего вождя и учителя товарища Сталина.
Товарищ Сталин подготовил нашу страну к обороне,
выработал и осуществил программу разгрома врага, объединил
и направил все усилия народа и армии к достижению
победы» 2.
В том же году вышло в свет второе издание краткой
биографии И. В. Сталина. В нем воспроизведены все
положения об итогах войны, высказанные Сталиным в речи
на предвыборном собрании, докладах, речах и приказах
в годы войны. В этом издании они были
конкретизированы, чтобы показать решающую роль Сталина в
достижении победы. «Сталин вдохновил советский народ на отпор
врагу. Сталин привел советский народ к победе»,—
утверждалось в биографии. Далее сообщалось следующее,
И. В. Сталин, «руководя военными действиями
Советских Вооруженных Сил и хозяйственно-организаторской
работой в тылу... в период войны продолжал огромную
теоретическую деятельность, разрабатывал и двигал
вперед марксистско-ленинскую науку»3. Он развил
дальше «передовую советскую военную науку», разработав
положение о постоянно действующих факторах,
решающих судьбу войны, об активной обороне и законах
контрнаступления и наступления, о взаимодействии родов
войск и боевой техники в современной войне, об артилле-
1 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. Изд. 5. М., 1946.
2 Булганин Н. А. Тридцать лет Советских Вооруженных Сил.
М., 1948. С. 18.
* Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография. 2-е изд.,
г.спр. и доп. М., 1948. С. 225.
299
рии как самом могучем роде войск. «На разных этапах
войны сталинский гений находил правильные решения,
полностью учитывающие особенности обстановки»,—
подчеркивалось в биографии. Но и этого оказалось мало.
К нему добавлено: сталинское военное искусство
проявилось как в обороне, так и в наступлении, активная
оборона советских войск сочеталась с прочной обороной.
Сталин «мастерски разработал и применил новую
тактику маневрирования, тактику одновременного прорыва
фронта противника на нескольких участках... тактику
прорыва флангов противника, захода в тыл, окружения и
уничтожения крупных вражеских группировок войск».
Авторов нисколько не смущало то, что многие из
названных тактических и оперативных приемов были известны
еще со времени первой мировой войны и теоретически
были развиты многими военными теоретиками, в том
числе и советскими, в 20—30-е годы, но, к сожалению, не
всегда удачно применялись Советскими Вооруженными
Силами во время Великой Отечественной войны.
Все эти формулировки, многие из которых теперь уже
забыты, можно было бы и не вспоминать, тем более столь
подробно, если бы они не оказали определяющего
воздействия на всю советскую историографию. В первое
десятилетие после войны нельзя было игнорировать их.
Культ личности достиг своего апогея. Самые общие
высказывания Сталина, с одной стороны, декретизирова-
лись, а с другой — воспринимались как откровения,
высшее достижение научной мысли и не подлежали
сомнениям и критике. Было широко известно, что Сталин лично
отредактировал свою биографию, а это означало, что
не только ее идеи, но и комментарии к ним исходили от
него. Для историков они были непререкаемыми
методологическими установками к написанию истории Великой
Отечественной войны. Но их воздействие не
ограничивалось только этим. Вся предыдущая и последующая
история стала рассматриваться через призму
«основополагающих идей» Сталина.
Первое десятилетие после войны в части ее научного
исследования было малопродуктивным. В те годы было
сделано много для изучения документов и материалов
периода войны, сделаны описания ряда событий на фронте
и в тылу. Это была важная и необходимая работа.
Однако основные документы все еще не отложились в архи-
300
вах. Основными источниками опубликованных работ,
определявшими их содержание, оставались книга Сталина
«О Великой Отечественной войне Советского Союза», его
речь на предвыборном собрании избирателей и краткая
биография. В дополнение к ним шли речи и статьи
В. М. Молотова, А. А. Жданова, Н. А. Булганина,
К. Е. Ворошилова, других политических деятелей и
военачальников, в особенности посвященные 70-летию
И. В. Сталина. Из них черпались заранее
предначертанные установки и идеалы, под которые подгонялись факты
и некоторые документы, относящиеся к тем или иным
событиям войны. Что же касается ее итогов и уроков, то
авторы полностью повторяли сказанное Сталиным *.
В ряду книг о Великой Отечественной войне, в
которых рассматриваются ее итоги и уроки, выделяется
работа одного из видных деятелей Коммунистической
партии и Советского государства Н. А. Вознесенского
«Военная экономика СССР в период Отечественной войны»2.
Автор на основе анализа огромного фактического
материала и своего опыта как председателя Госплана СССР
в годы войны раскрыл величие трудового подвига,
совершенного советским народом, и деятельность
Центрального Комитета партии и Советского правительства по
организации военного хозяйства страны.
Второй период историографии Великой Отечественной
войны начался после XX съезда КПСС (февраль 1956 г.)
и под влиянием его решений. Осуждение съездом культа
личности И. В. Сталина, постановление ЦК КПСС от
30 июня 1956 года о преодолении культа личности и его
последствий, намеченные съездом изменения социально-
экономических и политических отношений в стране требо-
1 См.: Минц И. Великая Отечественная война Советского
Союза. М., 1947; Голиков С. Выдающиеся победы Советской Армии в
Великой Отечественной войне. М., 1952; Анисимов И. В.,
Кузьмин Г. В. Великая Отечественная война Советского Союза 1941—
1945. Краткий исторический очерк. М., 1952; Тельпуховский Б. С.
Великая Отечественная война Советского Союза (1941 —1945). М., 1952;
Воробьев Ф. Д., Кравцов В. М. Победы Советских Вооруженных
Сил в Великой Отечественной войне 1941—1945. М., 1953; Военно-
Морской Флот СССР в Великой Отечественной войне. М.; Л., 1946;
Замятин Н. М. От Вислы до Одера. М., 1947; Шиловский Е. А., Та-
ленский Н. А., Васильев А. В. Восточно-прусская операция
Красной Армии 1945 г. М., 1946; Васильев А. Великая победа под
Москвой. М., 1952, и др.
2 Вознесенский Н. А. Военная экономика СССР в период
Отечественной войны. М., 1947.
301
вали научного исследования исторического процесса
вообще и истории советского общества в особенности.
После XX съезда были учреждены новые исторические
журналы *, в которых, как и в прежде выходивших
исторических журналах, стали публиковаться статьи,
документы и материалы по истории Великой Отечественной
войны, появилась мемуарная литература. В короткий
срок был опубликован ряд монографий о событиях
Великой Отечественной и второй мировой войн (только за
пять лет между XX и XXII съездахми КПСС опубликовано
более 200 наименований)2. Проделанной работой была
подготовлена научная база для издания Институтом
марксизма-ленинизма при ЦК КПСС шеститомной и
краткой (однотомной) истории Великой Отечественной
войны3. Последний том шеститомной и последняя глава
однотомной истории полностью посвящены итогам
минувшей войны.
Более обстоятельное исследование событий 1941—
1945 годов, создание фундаментальных работ о войне
позволили, с одной стороны, указать на некоторые
недостатки историографии войны рервого периода4, а с
другой — проследить длительный, сложный, изнуряющий
путь нашей страны к победе — от тяжелых поражений и
вынужденных отступлений Красной Армии, потери
огромных густонаселенных развитых в экономическом
отношении территорий нашей страны в первые годы войны
к коренному перелому в ходе войны и затем к полному
сокрушению немецко-фашистских и японских
захватчиков и сделать основные выводы и обобщения. В
авторских монографиях, коллективных трудах, брошюрах и
1 «Вопросы истории КПСС», «История СССР», «Новая и
новейшая история», возобновлено издание «Военно-исторического
журнала».
2 История Великой Отечественной воины 1941—1945. М., 1965.
Т. 6. С. 406.
3 История Великой Отечественной войны Советского Союза
1941—1945. М., 1960—1965. Т. 1—6, Великая Отечественная война
1941—1945. Краткая история. М., 1965.
4 Например, Ф. Д Воробьев и В. М. Кравцов в предисловии ко
второму изданию своей книги писали, что трудам по истории Be*
ликой Отечественной войны, особенно изданным в первое
десятилетие после окончания войны, свойствен «недостаточно объективный
подход к изучению исторических событий. Вынужденный отход наших
войск в результате тяжелой обстановки на фронте... объяснялся как
маневр, чуть ли не заранее предусмотренный планом «активной
обороны» (Воробьев Ф. Д., Кравцов В. М. Великая Отечественная
война Советского Союза 1941—1945 гг. М., 1961. С. 3).
302
статьях приводятся конкретные данные о росте
численности действующей армии, ее вооружении и боевой технике,
свидетельствующие о росте в ходе войны военной мощи
Советского государства, об изменении соотношения сил
на фронте в пользу Красной Армии, о развитии военной
промышленности и самоотверженном труде миллионов
советских людей — рабочих, крестьян, интеллигентов,
женщин и подростков, заменивших у станков ушедших на
фронт мужчин.
Однако слабые стороны, ошибочные оценки, догмы,
присущие историографии предыдущего периода, не были
преодолены. Произошло некоторое освобождение от
влияния культа личности Сталина на историографию
Отечественной войны, сделаны определенные шаги в
направлении преодоления его последствий. Однако
оказалось легче и проще заявить об освобождении от его
влияния, чем действительно освободиться. В последнем случае
необходимо было вылечить искаженное сталинизмом
сознание советских людей, в первую очередь историков,
выдавить из себя сталинизм, подчас преодолеть самого себя.
Для этого требовалось открыть свободный доступ к
архивам, предоставить исследователям в области
гуманитарных наук свободу творчества, дать историкам
возможность путем проб и ошибок, поисков, успехов и
разочарований выработать каждым из них свой собственный
подход, метод, стиль. Кроме свободы творчества и
доступа к архивам и материалам, которая так и не была дана,
нужно было еще и время. Десяти лет для этого оказалось
слишком мало.
Конечно, «великая» личность, которой отводилась
роль генератора, приводившего в движение исторические
процессы в нашей стране и во всем мире, была на
некоторое время удалена со страниц книг и статей по
истории войны. Она была заменена безликими терминами
«Государственный Комитет Обороны», «Ставка
Верховного Главнокомандования». В ряде случаев авторы, не
утруждая себя проведением исследований,
ограничивались просто заменой имени Сталина словами «партия»,
«ГКО», «Ставка» и т. д. Имен организаторов и творцов
победы, героев войны и труда упоминалось в книгах и
статьях по истории войны гораздо больше, но их
творческая деятельность все еще оставалась за пределами
внимания исследователей. История войны еще больше «обес-
человечивалась». Это был крен в другую сторону от
культового изображения истории, но не в меньшей мере уво-
303
дившей и от всестороннего, научного исследования
событий войны.
Кроме того, создавалось впечатление, что Ставка
Верховного Главнокомандования и Государственный
Комитет Обороны действовали как органы коллективного
руководства вооруженными силами и страной, а это —
далеко от действительности. Это было также уходом от
глубокого исследования реальных противоречий
социализма, его деформаций в 30-е годы, сложившихся
жесткой централизации и командно-административных
методов политического, социального и военного управления,
от трезвого анализа их влияния на подготовку страны и
вооруженных сил к войне, на ее ведение. Описание
событий и процессов превалировало над их анализом.
Описания побед в войне, путей к их достижению, как и прежде,
сопровождались фанфарными интонациями.
Во второй половине 60-х годов начался третий период
историографии Великой Отечественной войны. Он
продолжался почти двадцать лет, до XXVII съезда КПСС,
то есть совпал полностью с периодом «застоя» в истории
общества. Не претендуя на определение сущности
«застоя», кратко рассмотрим его влияние на историографию
Великой Отечественной войны. Нет никаких оснований
рассматривать его как период пассивности, инертности,
бездействия руководства партии и страны, стагнации в
общественной жизни и идеологии. «Застой» — это
реванш бюрократии, испугавшейся после XX съезда КПСС
демократизации общества, грозившей отстранить ее от
власти. «Застой» — это решительный переход
бюрократии в контрнаступление с целью сохранения и укрепления
своих позиций в обществе, полной реставрации
пошатнувшейся командно-бюрократической системы
управления страной, реабилитации сталинизма и самого
Сталина— этих краеугольных камней системы, без
сохранения которых невозможно было бы реанимировать и самое
систему. «Застой» не нуждался в правдивом и
всестороннем анализе истории советского общества, в
исследовании диалектики пройденного пути, в выявлении его
противоречий и критическом познании способов и средств их
разрешения. Такой подход мешал бы парадности и
самолюбованию успехами и достижениями, неважно —
реальными или мнимыми.
В области методологии гуманитарных наук, прежде
всего истории, этот период характерен попытками возвра*
та к методам, широко использовавшимся в 30-е годы и
304
первом послевоенном десятилетии, концепциям истории
советского общества вообще и Великой Отечественной
войны в частности, сложившимся в те годы. Из наследия
недавнего прошлого в методологии исторической науки
восстанавливалось и внедрялось как раз то, от чего
призывали отказаться решения XX и XXII съездоз КПСС, да
и сами эти съезды стали редко упоминаться.
Догмы, единожды возникшие, конечно, искоренить
трудно. В значительной мере они сохранили свои позиции
в историографии Великой Отечественной войны и сегодня
в виде факторного подхода. «Преимущество» такого
подхода к изучению и оценке событий истории вообще и
истории Великой Отечественной войны в частности перед
системным анализом, диалектикой состоит в том, что он
позволяет «историку» произвольно, по своему выбору и
разумению или согласно руководящей установке
вычленять факторы, устанавливать связь между ними,
определять их иерархию и роль в описываемых событиях и
таким путем придавать научную видимость толкованию их
смысла. При этом «историка» заботит не то,
соответствует ли его концепция исторической действительности,
помогает ли она выявить смысл событий и явлений и на
основе исследования сделать выводы, необходимые для
правильного решения сегодняшних и завтрашних
проблем, вооружения людей опытом, сберегать их от ошибок.
Он обеспокоен тем, чтобы создаваемая такими методами
концепция, сделанные «выводы и обобщения» полностью
совпадали с заранее заданными идеалами и
руководящими указаниями. Так были написаны многие книги и
статьи, в которых подтасовывались факты и
статистические данные, прямо фальсифицировалась история ряда
событий войны, в особенности неблагоприятных для нас.
Когда же потребовалось использовать историю
Великой Отечественной войны, предварительно препарировав
ее соответствующим образом, в качестве одного из
наиболее эффективных средств реанимации
административно-командной системы и реабилитации ее главного
творца — Сталина, факторный подход оказался опять
наилучшим методом для этого. Не прошло и года со
времени выхода в свет последней книги шеститомной истории
Великой Отечественной войны, как были предприняты
шаги к дезавуированию ее концепции, принимается
решение о создании двенадцатнтомной истории второй
мировой войны, спешно сочиняется концепция нового
официального многотомного труда. Руководящие установки
305
нацеливали историков Великой Отечественной войны на
то, чтобы они показывали величие побед Советского
Союза и массовый героизм армии и народа. Такое, казалось
бы, благородное требование в действительности
направляло на одностороннее освещение событий минувшей
войны. За фасадом ярких побед, подвигов и свершений
были скрыты поражения и неудачи, тяжелые
последствия несовершенства и нерациональности политической
системы и стратегического управления.
Поворот назад в историографии Великой
Отечественной войны осуществлялся постепенно, и начался он с
пересмотра отношения к культу Сталина. В июне 1962 года
в связи с предстоящим изданием многотомной истории
КПСС в «Правде» сообщалось: «Надо до конца
устранить существовавшие в период культа личности грубые
субъективистские извращения в освещении исторических
событий, обеспечить подлинно партийную оценку
событий и лиц на каждом этапе истории... Особенно резкому
осуждению необходимо подвергнуть серьезные
нарушения Сталиным ленинских заветов, злоупотребления
властью, политические и военные ошибки перед войной и в
период войны, ошибки, приведшие к ряду тяжелых
поражений, которых можно было бы избежать, если бы
Сталин представлял действительное положение на фронтах
и считался с предложениями Военных советов
фронтов...» 1 Спустя три года академик П. Н. Поспелов, в то
время директор НМЛ при ЦК КПСС, в июне 1965 года
на сессии Отделения истории АН СССР в Киеве, а
С. П. Трапезников в октябре того же года на совещании
заведующих кафедрами вузов говорили: «Нельзя
признать ни теоретически, ни фактически правильным, когда
в некоторых научных или художественных публикациях
жизнь изображается только под углом зрения культа
личности и тем самым заслоняется героическая борьба
советских людей, построивших социализм». Три ведущих
историка — Е. М. Жуков, В. Г. Трухановский, В. Шун-
ков — указали на то, что «историк-марксист обязан не
только верно установить факты, но и проанализировать
общую расстановку действующих социальных сил,
выявить причины возникновения установленных им
исторических фактов и определить объективные тенденции
общественного развития». Свою статью, ради чего она и
была написана, они завершили следующей установкой:
1 Правда. 1962. 22 июня.
306
«Развенчание партией и народом культа личности —
этого глубоко чуждого марксизму явления — имело большое
положительное значение... К сожалению, однако, и в этом
деле сказались чуждые марксизму субъективистские
влияния, нашедшие отражение также в некоторых трудах
историков. Получил распространение ошибочный
немарксистский термин «период культа личности».
Употребление этого термина, преувеличение роли одного лица
вольно или невольно ведет к умалению героических усилий
партии и народа в борьбе за социализм» 1.
>Журнал «Коммунист» опубликовал в августе 1968
года статью В. М. Хвостова и А. Н. Грылева. Она была
посвящена подготовке Советского Союза к отражению
фашистской агрессии. В ней авторы поставили своей целью
оправдать политику советского руководства накануне
войны и объяснить поражение СССР в начале войны
объективными «факторами». Только в конце статьи и не с
красной строки они сообщили: «На состоянии боевой
готовности нашей армии отрицательно сказались и
связанные с культом личности необоснованные репрессии в
отношении командных и политических кадров»2. О
причинах военного поражения Советского Союза в начале
Великой Отечественной войны речь пойдет дальше, а здесь
достаточно обратить внимание на то, что авторы статьи
сделали первую значительную попытку пересмотреть
утвердившийся после XX съезда КПСС подход к
исследованию истории Великой Отечественной войны.
Но если в статье Хвостова и Грылева был поставлен
вопрос об изменении подхода к освещению истории
войны, то в статье начальника отдела печати Главного
политического управления Советской Армии и
Военно-Морского Флота генерал-майора В. Рябова содержались
установки Главпура о том, какой должна быть концепция
этой истории. Автор статьи обвинил историков и
писателей в том, что «некоторым из них как раз и недостает
широты взгляда, научного, объективного подхода к теме, что
приводит к однобокому, неправильному освещению
больших проблем, субъективистским выводам и оценкам».
В чем же это проявилось? Оказывается, «абстрагируясь
от конкретно-исторической обстановки, хода и исхода
войны в целом, беря за отправное наши неудачи на фрон-
1 Правда. 1966. 30 янв.
2 Хвостов В. М., Грылев А. И. Накануне Великой Отечественной
воины. Подготовка Советского Союза к отражению фашистской
агрессии // Коммунист. 1968. № 12. С. 69—70.
307
те в начале войны, отдельные авторы сосредоточивают
внимание на негативных моментах, чем умаляют
огромную работу партии, правительства, народа по подготовке
страны и армии к отражению фашистской агрессии,
принижают величие героических подвигов советских людей,
разгромивших под водительством ленинской партии
сильнейшую армию империализма... При этом ход
рассуждений в основном вращается вокруг субъективных
моментов, а объективные обстоятельства и причины в
расчет не принимаются».
Огромная вина таких авторов, по Рябову, состоит в
том, что, «хотят они этого или нет, подводят читателя к
выводу о нашей экономической, политической и военной
неподготовленности к большой войне, о предопределяющей
роли просчетов и ошибок руководства в решении
коренных вопросов обороны СССР». Он, конечно, не
призывает прямо к тому, чтобы основное внимание было
сосредоточено на успехах, победе, героических событиях. Он
показывает, что «вести четыре года и победоносно
завершить столь большую и тяжелую войну... было бы
невозможно без предварительной и притом самой
основательной подготовки». Это положение он развивает
следующим образом: «Иной раз пишут, что с началом войны у
нас обнаружилась нехватка того-то и того-то, и всю вину
за это возлагают на высшее руководство. А можно ли
было сделать буквально все, что потребовала большая
война? Ведь это факт, что история отвела нам слишком
короткие сроки для превращения ранее отсталой России
в могучую индустриальную державу».
Рябов отводит имевшую место в исторической и
публицистической литературе критику политического и
военного руководства и заключает это утверждением:
«Истина состоит в том, что в разработке стратегических
операций, в руководстве фронтами и страной в целом в годы
войны использовался коллективный разум большой
группы партийных, государственных и военных деятелей,
опиравшихся на широкие народные массы. Это, разумеется,
не исключает и большой роли И. В. Сталина как
Председателя Государственного Комитета Обороны и
Верховного Главнокомандующего, внесшего значительный вклад в
завоевание победы над фашизмом». После XX съезда
КПСС и опубликования постановления ЦК КПСС о
преодолении культа личности и его последствий, Рябов,
конечно, не мог обойти вопрос о репрессиях в отношении
военных кадров и вредных последствий нарушений со-
308
циалистической законности. Но, по его мнению, «партия
давно сказала народу об этом всю правду», а то, что
некоторые авторы видят в тех нарушениях «чуть ли не
главную причину наших неудач» и делают «совершенно
необоснованные, огульные выводы о том, будто в ту пору
к руководству войсками пришли не только малоопытные,
но и нередко и бездарные военачальники», бросает тень
на те кадры, которые «вынесли на своих плечах всю
тяжесть войны, показали безграничную преданность
народу, замечательные образцы военного искусства».
Наконец, свои рассуждения он завершает следующим:
«Попытки дегероизации нашей военной истории, конечно,
обречены на полный провал. Это, однако, не означает,
что можно спокойно взирать на вредную для воспитания
нашей молодежи «идейку» и практику дегероизации
действительности, прикрывающуюся поиском «беспощадной
правды о войне», «черного хлеба фактов»,
предпочитающую любой другой истине некую «окопную» правду» 1.
Необходимость в столь подробном изложении
содержания этих трех статей, опубликованных в период от
августа 1968-го до января 1969 года, определяется,
во-первых, тем, что хотя они были авторскими, но из-за факта
публикации их в двух центральных партийных журналах
они были восприняты историками, писателями и
публицистами не иначе, как установочные. Во-вторых, тем, что
их авторы подвергли уничтожающей критике
историографию Великой Отечественной войны и военные мемуары,
увидевшие свет во втором послевоенном десятилетии, за
освещение недостатков в подготовке страны и армии к
войне и действительной роли Сталина в руководстве
войной. В-третьих, в этих статьях конкретизировались,
закреплялись печатно положения о «выгодной» и
«невыгодной» правде, о пользе только положительного опыта
для воспитания молодежи и вреде отрицательного.
В одной из бесед в начале 1967 года со мной в
присутствии бывшего главного редактора
«Военно-исторического журнала» Н. Г. Павленко начальник Главного
политического управления Советской Армии и
Военно-Морского Флота генерал армии А. А. Епишев следующим
образом выразил суть этих положений: «Там, в «Новом
мире», говорят: подавай им черный хлеб правды. На кой
черт она нам нужна, если она не выгодна». Но это было
1 Рябов В. Литература о подвиге народном // Коммунист
Вооруженных Сил. 1968. № 17. С. 88, 89, 90, 91.
309
выражено устно, статья В. Рябова «увековечивала» его
«концептуально». Сообщения о репрессиях и их
последствиях сразу же были отнесены к разряду «невыгодной»
правды. Было запрещено сообщать о причинах и даже
времени смерти репрессированных военных и
политических деятелей, которые были реабилитированы после
XX съезда КПСС. А о последствиях этих репрессий, их
влиянии на общественные и политические отношения в
стране, на ведение войны не позволялось даже
вспоминать.
Переработанная в таком духе концепция истории
Великой Отечественной войны была изложена в
подготовленном Институтом военной истории научно-популярном
очерке, изданном тиражом в 200 тысяч экземпляров К
Она противопоставлялась концепции шеститомной и
однотомной истории. Полностью «новая» концепция
истории Великой Отечественной войны была проведена в
подготовленной Институтом военной истории 12-томной
«Истории второй мировой войны». В ней содержится обилие
фактического и статистического материала, документов,
в том числе и ранее неизвестных, описание хода многих
событий и всей войны, огромное количество примеров
героизма. Но обстоятельного научного осмысления фактов
и событий войны в целом и ее итогов не получилось. Все
возвратилось на круги своя, к догмам, брошенным
Сталиным. Это относится прежде всего к таким вопросам,
как воздействие на события войны административно-
командной системы, массовых репрессий,
советско-германского сближения (даже сговора) накануне войны,
поражения Красной Армии в 1941 и 1942 годах и др. Нет
ничего удивительного, что этот труд устарел почти сразу
же после выхода в свет последнего тома.
В третий период число работ по истории минувшей
мировой войны и отдельных ее событий значительно
возросло. Но этот рост определяется в основном за счет
научно-популярных книг и статей, а количество
монографических исследований значительно уменьшилось. Это
определяется главным образом тем, что написание работ по
ряду важнейших событий войны было подчинено заранее
заданному результату или «идеалу». Правда, знание
1 Великая Отечественная война. Краткий научно-популярный
очерк /Под общей редакцией члена-корреспондента Академии наук
СССР генерал-лейтенанта П. А. Жилина. М., 1970.
310
историками архивов Великой Отечественной войны
углубилось, что позволило более детально описать многие
события войны и устранить многие фактические неточности
в их освещении. Важным достижением историографии
этого периода является более обстоятельный анализ
деятельности людей на фронте и в тылу. Это произошло, во-
первых, за счет описания многих подвигов солдат,
сержантов, офицеров, партизан, а во-вторых, в связи с
публикацией мемуаров активных участников событий того
времени.
Однако количество «белых пятен» в освещении
истории войны не уменьшилось. Все еще остаются вне поля
зрения историков такие важные проблемы, как
политическое и стратегическое руководство войной, цена победы
в войне и в конкретных операциях, создание
вооружений, боевой техники, всего необходимого для достижения
победы, деятельность Ставки Верховного
Главнокомандования, Государственного Комитета Обороны,
Генерального штаба вооруженных сил, органов политического и
экономического управления и т. д. Нет также
исследовательских работ обобщающего, историко-теоретического
характера, в которых не только подводились бы общие
итоги войны, но и выводились бы уроки из жизни и
деятельности советского народа в экстремальных условиях
войны.
В советской историографии Великой Отечественной
войны не высказывается ни малейшего сомнения в том,
что эта война с самого ее начала и до конца была
подлинно народной. Ее характер определялся как целями
Советского государства, так и интересами всех слоев
населения страны, абсолютного большинства людей.
Народностью войны обусловлено многообразие форм
борьбы с противником как на фронте, так и на
оккупированной территории, решительность их действий, стойкость в
достижении победы. Одна из задач историографии
Великой Отечественной войны — более полно и всесторонне
раскрыть истоки этих явлений, а не ограничиваться
только описанием их конкретных форм. Пора уже
отказаться от упрощенного подхода, согласно которому героизм,
подвиг — ответ на призыв, от кого бы он ни исходил, а
не проявление внутренних качеств людей и народов. На
войну, на работу в тылу можно мобилизовать людей,
можно принудить воевать и трудиться, запугав их. Все это
311
делалось во время минувшей войны. Но для подвига
нужно вдохновение и только вдохновение, а для массового
подвига — тем более. Никто, например, не заставлял, да
и не мог заставить защитников Брестской крепости
сражаться далеко в тылу немецких войск, а советских
людей, оставшихся на оккупированной врагом территории,
развернуть борьбу против захватчиков.
Проблема героизма нашла отражение в работах по
истории Великой Отечественной войны, особенно в
опубликованных в последние два десятилетия. В них
содержится большая информация о подвигах советских людей.
Некоторые из них представлены ярко и убедительно, а
большинство — довольно стереотипно. Вместе с тем нет
оснований для отождествления массового героизма с
героизмом большого количества одиночек или их групп.
Тем более нельзя подходить к его определению со
стереотипом, противопоставляющим героя пассивной толпе.
Героизм масс, порожденный спаянностью людей, их
коренными интересами, идеалами и патриотическими
чувствами, самоотверженная борьба больших
коллективов, социальных групп и классов, причем постоянно
повторяющаяся там и тогда, где и когда возникает
наибольшая опасность для страны, где и когда для ее
устранения требуется предельное напряжение всех сил
народа,— это не простая сумма подвигов одиночек и их
групп. %
Народный характер войны, массовый героизм,
проявленный советским народом, не исключают роли в
достижении победы над врагом отдельных личностей, тем
более выдающихся. И это относится не только к видным
политическим и военным деятелям, от которых во многом
зависели успехи или неудачи на войне. В. И. Ленин еще
в начале века писал: «Без инициативного, сознательного
солдата и матроса невозможен успех в современной
воине. Никакая выносливость, никакая физическая сила,
никакая стадность и сплоченность массовой борьбы не
могут дать перевеса в эпоху скорострельных
малокалиберных ружей, машинных пушек, сложных технических
устройств, рассыпного строя в сухопутных сражениях» 1.
В нашей историографии Великой Отечественной войны
все еще не выявляется роль личностей, даже
выдающихся политических (кроме Сталина, конечно),
государственных, военных, общественных деятелей, ученых в вой-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 9. С. 155—156.
312
не, конкретных ее событиях. Изложение последних, как
правило, осуществляется так, как будто они идут сами по
себе, а участвующие в них люди, руководители, их
деятельность вовсе исчезает.
Широко применяется такая, например, форма: войска
1-го Украинского фронта — командующий Маршал
Советского Союза И. С. Конев, член Военного совета
К. В. Крайнюков, начальник штаба генерал В. Л.
Соколовский — делали то-то и то-то. Говоря о создании
Ставки Верховного Главнокомандования и Государственного
Комитета Обороны, авторы приводят различные данные
об их составе и никогда не пишут об обязанностях и
выполняемой работе входивших в них людей, за
исключением Сталина, иногда Жукова и некоторых других.
Многократно сообщается о существовании института
представителей Ставки ВГК, но лишь в редких случаях
можно узнать, что они делали. А представители ГКО на
предприятиях оборонной и другой промышленности не
удостоились и такого внимания. Сказав о вкладе науки в
достижение победы, многие авторы приводят список, в
который включаются люди науки и нередко стоявшие
около нее. Поэтому читателю приходится принимать на веру
то, что упоминаемые лица, списки которых бывают
иногда значительными, действительно снискали в годы
войны «уважение и широкую популярность в войсках и
народе». Эти недостатки в некоторой мере восполняются
мемуарной литературой.
Все это является следствием пренебрежения к
человеку, бытовавшего у нас. Примером для подражания для
историков в этом смысле стали «Краткий курс» истории
ВКП(б) и биография Сталина, в которых выдающиеся
заслуги в истории советского общества приписывались
одному лицу, все победы связывались с его именем, а
затем приводились списки лиц, заслуга которых состояла
только в том, что их Сталин «сумел за время
Отечественной войны подобрать, воспитать и выдвинуть на
ответственные посты» К В зависимости от того, находился тот
или иной деятель в милости или попадал в немилость,
менялись и эти перечни. Например, имя Жукова то
появлялось на страницах работ по истории и
сопровождалось громкими эпитетами и восхвалениями, то вовсе
исчезало.
XX и XXII съезды КПСС развенчали культ Сталина
Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография. С. 220.
313
и поставили задачу преодолеть его последствия во всех
областях жизни нашей страны. Вопрос о культе
личности затрагивался во всех работах по истории
социалистического общества, включая и историографию Великой
Отечественной войны, опубликованных во второй
половине 50 — первой половине 60-х годов. Но в них, как и в
других книгах и статьях, дана лишь общая
характеристика явления культа личности, приведены отдельные
факты, касавшиеся в основном массовых репрессий
1937—1938 годов, просчетов в оценке международной
обстановки, возможности и времени нападения фашистской
Германии на Советский Союз. Влияние же сталинизма на
обороноспособность страны, руководство войной
всесторонне не исследовалось.
Следует отметить, что вскоре после XX съезда КПСС
культ личности стал рассматриваться как эпизодическое
явление, не оказавшее существенного влияния на
природу общества. Например, в «Истории Коммунистической
партии Советского Союза» отмечались нарушения
Сталиным норм партийной жизни и принципа коллективного
руководства, разработанных В. И. Лениным,
ошибочность тезиса об обострении классовой борьбы по мере
упрочения позиций социализма, выдвинутого Сталиным на
февральско-мартовском (1937 г.) Пленуме ЦК ВКП(б),
то, что этот тезис был использован для обоснования
массовых репрессий против видных деятелей партии и
государства, крупных советских военачальников и многих
других ни в чем не повинных людей — коммунистов и
беспартийных, нарушение принципов взаимоотношений между
партией и органами НКВД. Сообщалось также, что при
участки Ежова были оклеветаны и погибли «многие
преданнейшие делу партии работники, коммунисты и
беспартийные», что проходимец и политический авантюрист
Берия пробрался на ответственнейшие посты в государстве
и, «используя личные недостатки И. В. Сталина,
оклеветал и истребил многих честных, преданных партии и
народу людей». Однако рассмотрение всего этого
завершалось общим выводом: «Нарушения социалистической
законности и массовые репрессии нанесли серьезный ущерб
Коммунистической партии. Однако ошибки, допущенные
в результате культа личности И. В. Сталина, хотя и
тормозили развитие советского общества, но не остановили
этого развития и тем более не могли изменить
социалистическую природу советского строя. Вся деятельность
самого И. В. Сталина была связана с осуществлением
вези
ликих социалистических преобразований в Советской
стране» К
В последующих изданиях этой книги в освещение
вопроса о культе личности были внесены некоторые
уточнения.. Например, в четвертом, дополненном издании
сказано, что за репрессии несут ответственность также
Молотов и Каганович и что контроль партии и
правительства над органами НКВД «был подменен личным
контролем Сталина, а обычное отправление норм правосудия
нередко подменялось его личными решениями».
Обращено внимание также на то, что «партии и народу в то
время было неизвестно о злоупотреблениях властью
Сталиным. Советские люди знали Сталина как активного
борца за победу социализма, доверяли ему. Существовало
убеждение, что репрессии применяются против
действительных врагов, в интересах социализма». Уточнена была
также редакция общего вывода. Приведем ее полностью:
«Нарушения социалистической законности и массовые
репрессии наносили серьезный ущерб Коммунистической
партии, социалистическому строительству. Однако эти
ненормальные явления не могли изменить и не изменили
характера и природы социалистического общественного
строя, природы и сущности социалистического
государства, не могли поколебать политических и организацйЪн-
ных основ партии. Ленинская генеральная линия партии
оставалась незыблемой»2.
В этой формулировке нетрудно заметить неполноту и
односторонность определения культа личности И. В.
Сталина, отождествления террористической автократии
Сталина с культом личности, уход от рассмотрения их
политических, морально-этических, социально-экономических,
военно-политических и других последствий, деформаций
социализма вообще, а также роли и функций
административно-командной системы — этого радикального
средства сталинской автократии. И жесткая централизация
политического, экономического и социального
управления, и расцвет бюрократизма, и ограничение демократии,
и нарушения законности, и произвол, и подавление
инициативы трудящихся, и пренебрежение социальными и
национальными вопросами и необходимостью
удовлетворять духовные, моральные и материальные потребности
1 История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1959.
С 483—484.
2 История Коммунистической партии Советского Союза. 4-е изд.,
доп. М., 1972. С. 451—452,
315
человека, и неуважение его прав, и многое другое — все
это уходит своими корнями в сложившуюся в 30-е годы
систему власти и управления, является его последствием.
Все это оказало пагубное воздействие на подготовку
страны и армии к отражению агрессии и на ведение
войны, в особенности ее первого периода. Великая
Отечественная война Советского Союза, весь путь нашего
народа к победе явились одновременно и практической
проверкой системы управления, сложившейся под влиянием
культа личности и автократии Сталина. Историография
Великой Отечественной войны, ее итогов и уроков не
может игнорировать эти явления, так как их значение в
нашей истории было всеобщим, а не эпизодическим.
Одной из важнейших проблем историографии
Великой Отечественной войны является исследование причин
военного поражения Советского Союза в начале войны,
которое оказало влияние на ведение ее и достижение
победы.
В литературе, вышедшей во второй половине 40-х и
первой половине 50-х годов, назывались в основном те
причины, о которых И. В. Сталин говорил в речах и
приказах, опубликованных в годы войны и вошедших в
книгу «О Великой Отечественной войне Советского Союза».
В первом своем выступлении по радио 3 июля 1941 года
он констатировал факт, что война фашистской Германии
против СССР началась при выгодных условиях для
немецких войск и невыгодных для советских войск.
Немецко-фашистские войска были целиком отмобилизованы и
придвинуты к границам нашей страны. Они находились
в полной боевой готовности, а советским войскам надо
было отмобилизоваться и выйти к границам. Вторая
причина, по его мнению, состояла в том, что «Германия
неожиданно и вероломно нарушила пакт о ненападении»,
заключенный ею в августе 1939 года с Советским
Союзом К
6 ноября 1941 года он посвятил вопросу о причинах
«временных неудач» Красной Армии целый раздел в
своем докладе, но назвал только две: отсутствие второго
фронта в Европе и недостаток у нас танков и отчасти
самолетов 2. 23 февраля 1942 года он снова говорил о том,
что успехи немецко-фашистской армии определялись ее
военным преимуществом, которое она получила в резуль-
1 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. 5-е изд. С. 10—11.
2 См. там же. С. 24—26.
316
тате вероломного и внезапного нападения. При этом он
отметил, что «момент внезапности и неожиданности, как
резерв немецко-фашистских войск, израсходован
полностью» и тем ликвидировано то неравенство в условиях
ведения войны, которое было создано внезапностью
немецко-фашистского нападения на Советский Союз.
«Теперь,— заявил он,— судьба войны будет решаться не
таким привходящим моментом, как момент внезапности, а
постоянно действующими факторами: прочность тыла,
моральный дух армии, количество и качество дивизий,
вооружение армии, организаторские способности
начальствующего состава армии. При этом следует отметить
одно обстоятельство: стоило исчезнуть в арсенале
немцев моменту внезапности, чтобы немецко-фашистская
армия оказалась перед катастрофой» 1. Его предсказание
тогда не сбылось. Немецко-фашистская армия
предприняла новую наступательную кампанию на
советско-германском фронте. Объясняя причины такого положения,
Сталин в приказе от 7 ноября 1942 года сослался на то,
что, «воспользовавшись отсутствием второго фронта в
Европе, немцы и их союзники собрали все свои резервы под
метелку, бросили на наш украинский фронт и прорвали
его. Ценой огромных потерь немецко-фашистским
войскам удалось продвинуться на юге и поставить под
угрозу Сталинград, Черноморское побережье, Грозный,
подступы к Закавказью»2. 23 февраля 1943 года он в
приказе снова возвращается к вопросу о причинах неудач
Красной Армии. При этом, как бы обобщив все ранее
сказанное, он назвал следующее: вероломное нападение
на нашу страну, грубое и подлое нарушение договора о
ненападении, превосходство в количестве танков и
самолетов, численное превосходство отмобилизованных и
готовых к бою войск в сравнении с Красной Армией, а
также то, что гитлеровская армия вступила в войну против
Советского Союза, имея почти двухлетний опыт ведения
крупных военных операций в Европе с применением
новейших средств войны 3.
Казалось бы, Сталин исчерпал весь запас аргументов,
оправдавших наши военные поражения 1941 —1942
годов. Но и после войны он не мог успокоиться — эти
поражения бросали тень на прославление его «гениальности»
1 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. 5-е изд. С. 43—44.
2 Там же. С. 79.
3 См. там же. С. 89, 91, 92.
317
и как политического деятеля, и как «великого
полководца всех времен и народов». В названных им причинах
недоставало элемента, который позволил бы представить
эти поражения как мудро задуманные н блестяще
достигнутые им победы. Выход из тупика был найден в
концепции активной обороны и контрнаступления. Поводом для
этого послужило письмо полковника Е. А. Разина к
И. В. Сталину. В ответе на него Сталин писал: «Я говорю
о контрнаступлении- после успешного наступления
противника, не давшего, однако, решающих результатов, в
течение которого обороняющийся собирает силы,
переходит в контрнаступление и наносит противнику
решительное поражение. Я думаю, что хорошо организованное
контрнаступление является очень интересным видом
наступления» Ч
Хотя Сталин при этом ссылался на опыт войны
парфян против римского полководца Красса и разгрома
М. И. Кутузовым армии Наполеона в 1812 году, он был
уверен, что эти соображения подхватят и придадут им
впечатляющую форму. Он не ошибся.
«Авантюристической германской стратегии «молниеносной» войны,—
уверенно заявил профессор Б. С. Тельпуховский,— товарищ
Сталин противопоставил мудрую стратегию активной
обороны... Советская Армия должна была жесткой
обороной в сочетании с непрерывными контрударами
заставить противника разбросать силы своих ударных
группировок, измотать и ослабить вражеские войска,
затормозить их продвижение, выиграть время для развертывания
главных сил Советской Армии, а затем, перейдя в
решительное контрнаступление, нанести тяжелое поражение
вражеским войскам и повернуть ход войны в пользу
Советского государства». «Провал планов
немецко-фашистского командования под Сталинградом,— заключил он в
другом месте,— ярко показал торжество сталинской стра-
тегии, мудрость сталинского плана активной обороны и
порочность немецкой стратегии и тактики»2.
И Тельпуховский был не одиноким в таком
истолковании этих событий. Поражения были представлены как
торжество сталинской политики и стратегии.
Нетрудно видеть, что все названные Сталиным
«причины» являются простой констатацией очевидных фактов,
присущих военно-политической и стратегической обета-
1 Большевик. 1947. № 3. С. 8.
2 Тельпуховский />. С. Великая Отечественная война Советского
Союза (1941 — 1945). М., 1952. С. 37, 103.
318
новке в начале войны и в 1942 году. Но отражали ли они
полностью действительное положение дел?
Сталин не утруждал себя поисками истины. Он не
считал нужным, чтобы вопрос о наших военных
поражениях занимал умы советских людей, и объяснял их,
придерживаясь известного принципа: говорить правду, но не
всю, а только ту ее частицу, которая отвлекла бы
внимание широкой общественности от истинных причин, от
вины самого Сталина и его присных. Сотни и тысячи раз,
огромными тиражами, с комментариями и фактическими
дополнениями, печатно и устно были повторены
сталинские высказывания. К этому хору присоединились
писатели и работники искусства.
И. В. Сталин, конечно, говорил о необходимости
критического отношения к опыту войны. В своем
выступлении на приеме в Кремле в честь командующих
войсками 24 мая 1945 года он заявил: «У нашего правительства
было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного
положения в 1941—1942 годах, когда наша армия
отступала, покидала родные нам села и города Украины,
Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики,
Карело-Финской Республики, покидала, потому что не
было другого выхода» К В речи на предвыборном собрании
избирателей Сталинского избирательного округа Москвы
он призвал к критике, заявив: «Говорят, что
победителей не судят, что их не следует критиковать, не следует
проверять. Это неверно. Победителей можно и нужно
судить, можно и нужно критиковать и проверять. Это
полезно не только для дела, но для самих победителей:
меньше будет зазнайства, больше будет скромности»2.
Тем не менее никто из историков, да и неисториков, в
50-е годы не последовал этому призыву, никто из них не
поддался соблазну проанализировать ошибки
правительства, фактически Сталина, и моменты отчаянного
положения в 1941—1942 годах. И без этого некоторые из
«победителей» были раскритикованы и смещены со своих
высоких постов (например, Г. К. Жуков), а некоторые даже
осуждены (Н. А. Вознесенский и др.) вскоре после
войны. К тому же в речи были жестко определены
направления освещения итогов и уроков Великой Отечественной
войны, которыми вообще снимался вопрос о неудачах и
1 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. С. 196—197.
2 Сталин И. В. Речи на предвыборных собраниях избирателей
Сталинского избирательного округа г. Москвы. С. 23.
319
поражениях в войне. Полностью было «дезавуировано»
мнение о слабости Красной Армии в предвоенный период
и ее неготовности к осуществлению своей функции —
защите страны от нападения агрессора. В той же речи
Сталин заявил, что война опрокинула все утверждения, как
беспочвенные и смехотворные, видных деятелей западной
прессы и многих признанных авторитетов военного дела
за границей о том, что «состояние Красной Армии
внушает большие сомнения, что Красная Армия плохо
вооружена и не имеет настоящего командного состава, что
ее моральное состояние — ниже всякой критики, что она,
может быть, и пригодится для обороны, но для
наступления непригодна, что в случае удара со стороны немецких
войск Красная Армия должна развалиться, как «колосс
на глиняных ногах». Такие заявления делались не только
в Германии, но и во Франции, Англии, Америке» 1.
Кроме того, фабрикация легенд о причинах наших
военных поражений и неудач была совершена Сталиным и
его приближенными еще в период войны. Они прочно
вошли в советскую научную и художественную литературу,
в сознание людей. В первое послевоенное десятилетие
историкам войны и публицистам ничего не оставалось
делать, кроме того, чтобы повторять их. Стремление писать
иначе, более того, даже думать по-иному было сопряжем
но с немалым риском.
После XX съезда КПСС большое внимание было
уделено изучению подготовки страны и армии к отражению
немецко-фашистской агрессии, угроза которой возникла
во второй половине 30-х годов, внешнеполитических
акций Советского Союза по обеспечению безопасности
страны, технического перевооружения и подготовке
вооруженных сил, в особенности войск приграничных военных
округов и сил флота, состояния военной науки, указывалось
также на ошибки и просчеты советского руководства, на
последствия массовых репрессий. Полученные данные по
всем этим вопросам были опубликованы во многих
статьях и книгах, вышедших в свет в первой половине
60-х годов. В обобщенном виде они были изложены в
упоминавшихся уже шеститомной и однотомной истории
Великой Отечественной войны. В целом же работа по изу-
1 Сталин И. В. Речи на предвыборных собраниях избирателей
Сталинского избирательного округа г. Москвы. С. 15.
320
нщию документец и матерцалов^»обобщению опыта вой-
ньцбыла еще далека от своего завершения. Но во второй
половине 60-х и в 70-е годы она была свернута.
г^В статье Хвостова и Грылева, посвященной
подготовке Советского Союза к отражению фашистской агрессии,
сообщалось, что Советский Военно-Морской Флот
встретил врага в полной боевой готовности, а для большей
части войск западных приграничных округов внезапность
вражеского нападения стала фактом. «Это
обстоятельство,— по их мнению,— имело, конечно, крайне
отрицательные последствия. Но причины трудного положения, в
котором оказалась страна в начале Великой
Отечественной войны, проистекала в первую очередь из ряда
неблагоприятных для нас политических, экономических и
военных факторов более общего и более глубокого порядка» !.
Какие же это факторы?
Советское государство провело очень крупные
мероприятия по усилению своей военно-экономической базы,
увеличению численности и повышению технического
оснащения вооруженных сил. «Но оно не располагало
необходимым временем для того, чтобы завершить
перевооружение армии и флота новейшей боевой техникой;
это время еще более сократилось после неожиданно
быстрого разгрома Франции».. Далее, сославшись на
Тезисы ЦК КПСС к 50-летию Октября, авторы попутно
упомянули, что были допущены просчеты (неизвестно кем?!)
в оценке возможного времени нападения на нас
гитлеровской Германии и связанные с ними упущения в
подготовке к отражению первых вражеских ударов. К
важным факторам они отнесли также то, что количество
необходимых станков, качественных сталей, электроэнергии
и общие производственные возможности не позволили
более быстро наладить массовый выпуск новых
танков и самолетов. Затем они повторили то, что говорил
И. В. Сталин: немецкая армия была полностью
отмобилизована и приобрела значительный боевой опыт,
фашистское командование, не опасаясь удара в тыл
(отсутствие второго фронта) сосредоточило почти все свои силы
против Советского Союза, а наше руководство должно
было учитывать агрессивность империалистической
Японии, недружественную по отношению к нам политику
Турции и Ирана, что заставило его держать значитель-
1 Хвостов В. М., Грылев А. Н. Накануне Великой Отечественной
войны. Подготовка Советского Союза к отражению фашистской
агрессии// Коммунист. 1968. № 12. С. 69.
11 Заказ !204
321
ную часть своих войск (63 дивизии) у дальневосточные
и южных границ. Это позволило гитлеровскому команда
ванию развернуть у советских границ силы, превосходив,
шие войска западных военных округов Красной Армии пр
численности, вооружениям, транспортным возможностям
и подвижности.
Сталин действительно неоднократно ссылался на то,
что отсутствием второго фронта в Европе
воспользовалась фашистская Германия, чтобы добиться успехов в
войне против Советского Союза. Это была правда, но не
вся правда. Конечно, советские люди на фронте и в тылу
возлагали надежды на открытие второго фронта против
фашистской Германии англичанами и американцами. Это
разумно и бесспорно. Но политика, а тем более военная
стратегия не определяется морально-этическими
соображениями. Главное здесь — цели, выгода и благоприятные
условия для их достижения. С этой точки зрения
открытие союзниками второго фронта в Европе в 1942 году, не
говоря уже о 1941 годе, явилось бы чудом, но чудес, как
известно, не бывает. Сталину все это было хорошо
известно. Но он знал и то, что ожидание чуда порождает
веру и надежды. И в этом смысле идея второго фронта
в Европе была далеко не бесперспективным
пропагандистским ходом в игре такого игрока, каким был
Сталин.
Некоторые из отмеченных выше факторов, конечно,
имели место в действительности, но для большей
убедительности своей концепции, придания ей научной
видимости авторы искусно манипулируют ими,
подтасовывают статистику, а военные неудачи оправдывают
неблагоприятными факторами и «объективными»
обстоятельствами.
В «Истории КПСС», вышедшей в свет в 1959 году,
указывалось, что меры по подготовке к отпору
фашистской агрессии, принятые Советским правительством,
«оказались запоздалыми и недостаточными». «Одной из
причин такого положения был просчет Сталина в оценке
военно-стратегической обстановки, сложившейся
непосредственно к началу войны. Сталин, в руках которого
находилось высшее руководство страной и партией,
располагал достоверными данными о сосредоточении и
развертывании в боевых порядках немецко-фашистских
войск у западных границ СССР и об их готовности
начать вторжение в пределы страны.
Однако он расценивал такого рода достоверные сооб-
322
Шёния как провокационные: Ему казалось, что они имеют
свЪей целью толкнуть Советское правительство на такие
11Йги, которые могут быть использованы Гитлером для
Нарушения пакта о ненападении. Тогда враг начал бы
войну против Советской страны в невыгодной для нее
обстановке и у него оказался бы повод возложить
ответственность за развязывание войны на Советский
Союз. Чтобы лишить Гитлера возможности использовать
какой-либо предлог для нападения на СССР, советским
войскам не было дано указаний о заблаговременном
развертывании своих сил и занятии оборонительных
рубежей вдоль западных границ СССР» К Другими
причинами неудачного начала войны, по мнению авторов
учебника, были те, которые отмечал Сталин, а также то, что
Красная Армия не была сосредоточена у границ, не было
завершено ее перевооружение, ей не хватало опытных,
хорошо подготовленных командных кадров; значительная
часть их была необоснованно отстранена (?!) от
руководства в 1937—1938 годах2.
В четвертом, дополненном издании того же учебника
сказано, что «Советский Союз был способен отразить
империалистическую агрессию. Могучая индустрия в
достатке оснащала Красную Армию вооружением.
Колхозный строй надежно обеспечивал страну, ее вооруженные
силы продовольствием. Высокий культурно-технический
урозень советских людей давал возможность быстро
осваивать военную технику, современное военное дело.
Советская страна достигла больших успехов в развитии
науки, имела многочисленные кадры специалистов.
Советские люди не жалели сил и средств для укрепления
вооруженных сил. Они не сомневались в преданности и
стойкости своей армии... В этом отношении СССР имел
громадное превосходство над любой капиталистической
страной»3.
В многотомной «Истории КПСС» эта мысль доведена
до логического завершения: войска приграничных
округов не были приведены в боевую готовность, но сделано
это было из благих побуждений, чтобы не спровоцировать
нападение. Далее говорится, что «советские войска,
находившиеся в приграничных районах, оказались недоста-
1 История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1959.
С. 519.
2 См. там же. С. 518—519.
3 История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1972.
С. 477,
323
точно подготовленными к отражению мощного удара не*
мецко-фашистской военной машины. Нападение
гитлеровской армии было для них внезапным. Поэтому они не
могли задержать ее на оборонительных рубежах и тем
самым дать возможность более организовашю вступить
в сражение войскам, подходившим из глубины страны» К
Трагические поражения Красной Армии в 1941 году,
поставившие Советский Союз на грань катастрофы, теперь
именовались «временными неудачами» 2.
Конечно, изменение взглядов историков на то или
иное событие, пересмотр их оценок — явление обычное,
но только тогда, когда оно вызывается более глубоким
изучением исторических процессов, включением в
исследование новых источников и материалов. Приведенные
выше примеры характерны скорее смещением акцентов
по конъюнктурным соображениям, после указаний
директивных инстанций. Ссылки на «неблагоприятно
сложившуюся обстановку», «объективные условия» ничего
не могут изменить, так как они существовали и раньше,
примерно с середины 30-х годов. Они понадобились
авторам для того, чтобы снять ответственность с
руководства. Для этого и нужна установка — рассматривать ход и
исход войны «в целом», а не вдаваться в детальное
исследование ее отдельных периодов и событий, в особенности
наудач и поражений.
Проблема, однако, состоит в том, что в историографии
Великой Отечественной войны второго периода внимание
было сосредоточено преимущественно на ошибках и
просчетах лично Сталина и в то же время не были
исследованы в должном объеме морально-политическая
обстановка в стране, партии и армии, механизм политического,
социального и стратегического управления, сложившийся
в 30-е годы, их воздействие на подготовку страны и
армии к отражению немецко-фашистской агрессии, на ход и
исход войны в целом и на отдельных ее этапах. Смещение
акцента с рассмотрения субъективных обстоятельств
преимущественно на объективные, бесспорно, привело к
накоплению новых фактических данных, новых знаний о
войне, но не смогло приблизить нас к выявлению их
смысла, причин наших неудач и поражений. Об этом
убедительно свидетельствует опыт наших видных в то время
историков войны.
1 История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1970.
Т. 5. Кн. 1. С. 153.
2 Там же. С. 152.
324
Профессор Г. А. Деборин в 1958 году писал, что в
результате просчетов, допущенных Сталиным в оценке
военно-политической обстановки, сложившейся к
началу 1941 года, нападение германских войск оказалось
для Красной Армии неожиданным '. Ив этом он видел
основную причину наших военных неудач. Профессор
Б. С. Тельпуховский в своей второй книге пошел даже
дальше Деборина. Тельпуховский, как и его коллега,
указал на просчет, допущенный Сталиным, который, по
словам автора, «взяв на себя в нарушение ленинских
принципов коллективного руководства единоличное решение
важнейших государственных и военных вопросов, не
принял должных мер к приведению страны и армии в
боевую готовность, хотя война была уже на пороге». По
той же причине «промышленность нашей страны,
находящаяся на высоком уровне развития, при котором она
могла полностью обеспечить Советскую Армию всем
необходимым, не была вовремя и по-настоящему
мобилизована в целях производства максимального количества
всех видов вооружения и боевого снаряжения»2.
В 1970 году Деборин и Тельпуховский опубликовали
совместно книгу «Итоги и уроки Великой Отечественной
войны», в которой они резко сместили акценты в сторону
объективных обстоятельств. Они подробно описали
ломанные действия германского правительства,
направленные на то, чтобы ввести советское руководство в
заблуждение относительно дальнейшего ведения войны
германской стороной и тем добиться внезапности нападения на
СССР, совершив его вероломно, то есть без
предупреждения, без предъявления каких-либо требований, без
переговоров и без предлога, даже фиктивного. Сообщали и
о том, что подготовка немецкого нападения на СССР не
осталась тайной для советских разведчиков. Они
информировали Советское правительство как о масштабах
военных приготовлений германской стороны, так и о дате
начала агрессии. Казалось бы, за этим должен
последовать вывод, что нет оснований считать агрессию
фашистской Германии внезапной для советского руководства.
И тем не менее они далее написали: «На рассвете
22 июня фашистская Германия внезапно и вероломно, без
объявления войны обрушила на Советский Союз удар
1 См.: Деборин Г. А. Вторая мировая война.
Военно-политический очерк. М., 1958. С. 122.
2 Тельпуховский Б. С. Великая Отечественная война Советского
Союза. 1941—1945. Краткий очерк. М., 1959. С. 39—40.
325
огромной, невиданной силы». К этому авторы добавили
следующие рассуждения: «Располагая многими
сведениями о предстоящем нападении Германии, советское
военное руководство было стеснено в осуществлении
необходимых подготовительных мероприятий для отрга$сения
этого нападения. Это в значительной степени
объяснялось тем, что до последней минуты нельзя было быть
уверенным в том, как поведут себя в случае германского
нападения на СССР правительства Англии и США»,
Опять же виноваты английское и американское
правительства. К числу субъективных обстоятельств авторы
отнесли, опять-таки неизвестно чей, «просчет в оценке
возможного времени нападения на Советский Союз
гитлеровской Германии и связанные с этим упущения в
подготовке страны и армии к отражению первых ударов
немецко-фашистских вооруженных сил». И сразу же за
этим следует: «Но вовсе не только тем, что советские
войска не были к 22 июня приведены в состояние полной
боевой готовности, объясняются первоначальные
крупные успехи германской армии в войне против
Советского Союза». И далее приводится в несколько
перефразированной форме все то, что говорил по этому вопросу
Сталин К
Рассмотренные произведения видных историков
войны дают представление о том, как можно путем
манипулирования фактами, сочетанием правды, умолчания и не
относящихся к сути проблемы рассуждений создать
концепцию, которая подтверждает известный афоризм,
гласящий, что победа всегда находит много отцов, тогда как
поражение остается сиротой.
Военный историк В. А. Анфилов посвятил две книги
проблемам подготовки страны и армии к отражению
немецко-фашистской агрессии и начальному этапу Великой
Отечественной войны. В первой из них, вышедшей в свет
в 1962 году, он писал о «большом уроне офицерским
кадрам», который был нанесен сталинскими репрессиями,
что «отразилось на боевой подготовке стрелковых частей
и подразделений», явилось причиной нехватки
командиров, в особенности хорошо подготовленных и опытных во
всех видах вооруженных сил. Он указывал и на то, что
«в деле поддержания повышенной боевой готовности
войск приграничных округов пагубную роль сыграла вра-
1 См.: Деборин Г. Л., Те ль пухов с кий Б. С. Итоги и уроки
Великой Отечественной войны. М., 1970. С. 36—41.
326
жеская деятельность Берия», что дезинформационные
мероприятия противника в какой-то степени повлияли на
оценку Сталиным военно-стратегической обстановки, и
поэтому он запретил наркому обороны отдавать приказ о
приведении войск западных приграничных округов в
боевую готовность и занятии ими оборонительных рубежей
вдоль западных границ Советского Союза *.
Около четверти общего объема второй книги,
опубликованной в 1974 году, В. А. Анфилов посвятил
детальному изложению вопросов подготовки Советского Союза к
отражению агрессии. Все свои рассуждения он
заключает следующим выводом: «Многое было сделано, чтобы во
всеоружии встретить агрессора. Но всего, что
осуществлялось в деле повышения боеспособности Красной
Армии и Военно-Морского Флота, завершить не
представлялось возможным. Некоторые важные мероприятия,
которые через один-два года дали бы Родине первоклассные,
хорошо оснащенные и блестяще подготовленные
вооруженные силы, стали осуществляться с начала второй
мировой войны. К сожалению, история отвела нам
слишком мало мирного времени, чтобы можно было выполнить
их. Экономические возможности не позволяли сделать
это в короткие сроки. Оценивая же всю сумму
мероприятий, проведенных Коммунистической партией по
укреплению экономического и оборонного могущества, следует
сделать вывод, что Советский Союз к началу 40-х годов
создал необходимые предпосылки для того, чтобы
сорвать захватнические планы любого агрессора»2.
Аналогичные утверждения содержатся и в кратком
научно-популярном очерке «Великая Отечественная
война» и в двенадцатитомной «Истории второй мировой
войны», подготовленных Институтом военной истории
Министерства обороны СССР. Они характерны для
историографии Великой Отечественной войны 70-х и начала
80-х годов. В работах по истории войны того времени
перестали вспоминать о проблемах историографии,
поставленных в 50—60-е годы, и о достигнутых ранее
результатах в их изучении. Стали говорить об «упущениях»,
«ошибках», «просчете» в определении сроков нападения
фашистской Германии на СССР.
1 См.: Анфилов В. А. Начало Великой Отечественной войны
(22 июня — середина июля 1941 года). Военно-исторический очерк.
М., 1962. С. 28, 45—46.
2 Анфилов В. А. Провал «блицкрига». М., 1974. С. 198—199, 21К
327
Проблема ошибки всегда была сложной и трудной в
исторической науке. Она изучается уже длительное
время на опыте многих войн. Не является секретом то, что
великие перемены в истории никогда не обходились без
ошибок, что все войны полны ошибочных решений* и
действий сторон. Политические и стратегические просчеты
правительств, полководцев, нерациональные действия
армий и флотов нередко приводили не только к военному
поражению и большим потерям, но и к катастрофам
государств, порабощению их народов, перекраиванию
карты мира или отдельных ее регионов и в лучшем случае —
к падению правительств и смене власти.
При исследовании ошибок в области политики и
войны и их воздействия на развитие событий каждый раз
розникает вопрос: является ли ошибка случайностью,
результатом неправильного восприятия стечения
обстоятельств лицами, принимающими решение, их
неадекватного реагирования на них, или следствием сознательно
проводимого политического курса? Чем был «просчет» в
определении нападения фашистской Германии на СССР:
субъективной оценкой Сталина или следствием других,
более глубоких причин? Каково влияние «просчета»,
«ошибки» на развитие и итоги отдельных событий и
войны в целом? Наконец, как и какими силами и средствами,
какой ценой удавалось устранять разрушительные,
вредные последствия ошибки?
В. И. Ленин говорил: «Нельзя вполне уяснить себе
никакой ошибки, в том числе и политической, если не
доискаться теоретических корней ошибки у того, кто ее
делает, исходя из определенных, сознательно
применяемых им, положений» *.
В историографии Великой Отечественной войны
третьего периода из всего комплекса последствий культа
личности упоминаются главным образом два момента:
репрессии командиров и политработников 1937—1938
годов и просчет в определении времени нападения
фашистской Германии на СССР. В беседе с корреспондентом
газеты «Аргументы и факты» заместитель начальника
Института военной истории Министерства обороны СССР
генерал-лейтенант М. М. Кирьян заявил о своем
несогласии с утверждением, что все беды в войне произошли по
кипе Сталина. Такая постановка вопроса, по его мнению,
«односторонне объясняет такое сложное и драматическое
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 42. С. 286.
328
явление, как начало Великой Отечественной войны. Это
уводит от анализа комплекса причин наших неудач
летом 1941 года к поискам только одного виноватого. Да,
были ошибки Сталина... Они, в частности, заключаются в
том, что он допустил просчет в оценке сроков нападения
агрессора, сковал инициативу командования Красной
Армии, что негативно сказалось на боевой готовности войск.
Безусловна, конечно, вина Сталина и за те репрессии,
которые обрушились на военные кадры. И все-таки
приписывать все ошибки одному Сталину, так же как и
замалчивать его вклад в достижение победы, было бы
просто необъективно» *.
Естественно, что и сами репрессии, и их последствия
нельзя сводить только к преднамеренным действиям
одного Сталина. Действительно, он мог не знать о всех
случаях репрессий в отношении командного и политического
состава Красной Армии, тем более об арестах
командиров рот, батальонов, полков и даже командиров
некоторых дивизий, хотя командиры дивизий были
номенклатурой ЦК ВКП(б). Но ему-то было известно, что репрессии
в партии, стране и армии приняли форму массовой
кампании. Сталин обосновал ее необходимость, поощрял и
направлял ее проведение. В докладе на фезральско-мар-
товском (1937 г.) Пленуме ЦК ВКП(б) он заявил о
существовании поддержки «остатков разбитых классов» в
нашей стране со стороны капиталистических стран,
которые «окружают Советский Союз, выжидая случая для
того, чтобы напасть на него, разбить его, во всяком
случае— подорвать его мощь и ослабить его»2. Затем он
сделал следующий прогноз: «Чем больше будем
продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем
больше будут озлобляться остатки разбитых
эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более
острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить
Советскому государству, тем больше они будут хвататься
за самые отчаянные средства борьбы, как последние
средства обреченных»3. Так Сталиным было
сформулировано положение о смертельной опасности Стране
Советов со стороны «блока» или неформального
объединения «капиталистического окружения» с «остатками
разбитых эксплуататорских классов» и «японо-немецко-
1 Начало войны: суровые уроки истории//Аргументы и факты.
1987. №25. С. 8,
2 ЦПА. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Л. 4.
8 Там же. Л. 8.
329
троцкистскими агентами» внутри страны. Каких-либо
доказательств он не привел. Он сослался на то, что «так
учит нас история. Так учит нас ленинизм». К тому же его
доклад был третьим. Перед этим были заслушаны
доклады В. М. Молотова, Л. М. Кагановича, выступления
Н. И. Ежова, К. Е. Ворошилова и многих других. Все они
старались показать правильность сказанного В. М.
Молотовым, что «разоблачение вредительства, диверсий и
шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов
подчеркнуло остроту и серьезность борьбы между капитализмом
и социализмом в наше время. Враг идет на все средства
борьбы с социализмом. Вчерашние колебания
неустойчивых коммунистов перешли уже в акты вредительства,
диверсий и шпионажа по сговору с фашистами, в их угоду.
Мы должны ответить ударом на удар, громить везде на
своем пути отряды этих лазутчиков и подрывников из
лагеря фашизма. Мы знаем, что это отвечает интересам и
желанию не только трудящихся нашей страны, но и
рабочих всего мира» К
Выступая с заключительным словом, В. М. Молотов
привел справку НКВД о количестве осужденных членов
«антисоветских троцкистских организаций и групп». За
период с 1 октября 1936 года по 1 марта 1937 года по
центральному и местному аппарату наркоматов было
осуждено 1984 человека. При этом он сокрушался по
поводу того, что в этой справке не упоминались Наркоматы
обороны, иностранных дел и сам Наркомат внутренних
дел, «тогда как и в этих наркоматах имеются вредители,
диверсанты и шпионы, причем здесь их роль особенно
опасна». Он указал и на то, что в справке не говорится
также «о троцкистах и иных вредителях в областных
исполкомах, горсоветах, райисполкомах»2. Это был
призыв к тотальной «охоте на ведьм», сознательно принятая
линия поведения.
В резолюции Пленума ЦК ВКЩб) по докладам
Молотова и Кагановича, принятой Пленумом 2 марта
1937 года, указывалось: «Все наркоматы должны строго
учесть уроки шпионажа и вредительства и на основании
настоящего постановления Пленума ЦК ВКЩб)
разработать меры разоблачения и предупреждения
вредительства и шпионажа по своему наркомату и представить в
месячный срок на утверждение в Политбюро ЦК и
Совнарком СССР.
1 ЦПА. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Л. 17.
2 Там же. Л. 86.
330
Главная задача наркоматов состоит в том, чтобы
выкорчевать до конца японо-немецко-троцкистских агентов.
В особенности это необходимо теперь, в связи с тем
что фашизм, готовящий войну, ищет и будет искать
всевозможных путей и способов создания в СССР
шпионских, вредительских и диверсионных организаций,
используя троцкистов, ставших его наемной агентурой» *.
Объективных оснований для этого не было, в
особенности в отношении армии. По словам Сталина, на
XVII съезде была «выявлена... необычайная
идейно-политическая и организационная сплоченность рядов нашей
партии»2. Несколько ранее, 23 февраля 1933 года, в
докладе «15 лет Красной Армии» нарком обороны
Ворошилов заявил, что «мы вырастили свои молодые командные
кадры. В нашей командирской большевистской среде мы
растворили целый ряд военных специалистов старой
армии, которые честно и добросовестно с начала
гражданской войны не за страх, а за совесть служат делу
революции». При этом он сообщил, что все командующие
округами и командиры корпусов — члены партии. Среди
других категорий командного состава, от командиров
батальонов и соответствующих им подразделений разных
родов войск, члены партии составляли от 72 до 95
процентов, а среди среднего комсостава (взвод, рота) —
69 процентов3.
Но на Пленуме он говорил уже по-другому. Он гордо
сообщил, что за время с 1924 года, то есть с того
времени, как Троцкий был изгнан из армии, за 12 лет, уволено
из армии 47 тысяч человек из начальствующего состава.
Только за три года, 1934—1936 включительно, уволено из
армии по разным причинам, но преимущественно
негодных и политически неблагонадежных, около 22 тысяч
человек, из них 5 тысяч человек явных оппозиционеров. Все
это — из общего числа начсостава в 206 тысяч человек,
из которого командиров было 107 тысяч4.
Следует отметить, что в нашей историографии
решения этого Пленума ЦК ВКП(б), их последствия, как
правило, обходятся молчанием. Упоминается лишь то, что
И. В. Сталин на Пленуме выдвинул «ошибочный» тезис,
будто по мере упрочения позиций социализма, дальней-
1 ЦПА. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Л. 99.
2 Сталин И. В. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1952. С. 524.
3 См : Ворошилов К. Е. Оборона СССР. Избранные статьи, речи
и письма. Мм 1937. С. 570—571.
4 ЦПА. Ф. 17. Оп. 2. Д. 812. Л. 83.
331
шего продвижения Советского Союза вперед классовая
борьба в стране будет все больше обостряться, что этот
тезис на практике послужил обоснованием массовых
репрессий против видных деятелей партии и государства,
членов и кандидатов в члены ЦК, крупных советских
военачальников и многих других ни в чем не повинных
людей — коммунистов и беспартийных. Ответственны за это
также Молотов и Каганович. Произвольно
предъявляемые по указаниям Ежова и Берии органами НКВД
обвинения членам и кандидатам в члены Центрального
Комитета на пленумах ЦК не рассматривались ]. Для этого
была принята другая форма, которая создавала
видимость законности и даже «демократичности» расправы с
коммунистами,— голосование опросным порядком. 24 мая
1937 года, например, Политбюро ЦК ВКП(б) решило
поставить на голосование членов ЦК ВКП(б) и кандидатов
в члены ЦК следующее предложение: «ЦК ВКП (б)
получил данные, изобличающие члена ЦК ВКП Рудзутака
и кандидата ЦК ВКП Тухачевского в участии в
антисоветском троцкистско-правом заговорщическом блоке и
шпионской работе против СССР в пользу фашистской
Германии. В связи с этим Политбюро ЦК ВКП (б) ставит
на голосование членов и кандидатов ЦК ВКП
предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского
и передачи их дела в Наркомвнудел»2.
Аналогичное постановление Политбюро ЦК ВКП (б)
было принято 30 мая 1937 года в отношении Якира и
Уборевича. Они были обвинены не только «в участии в
военно-фашистском троцкистско-правом заговоре», но и
«в шпионской деятельности в пользу Германии, Японии и
Польши»3. Все назначения, перемещения и увольнения
высших военных, хозяйственных, политических и
партийных руководителей осуществлялись решениями
Политбюро ЦК ВКП (б). Рядовых членов партии, арестованных
НКВД, исключали из членов партии на партийных
собраниях, но без их участия. Репрессии, таким образом, не
были строгим секретом ни для партии, ни для армии, 1.и
для народа. В них была втянута вся система
политического и социального управления страной.
Вопрос о воздействии массовых репрессий на состоя-
1 См.: История Коммунистической партии Советского Союза. М.,
1972. С. 451—452; История Коммунистической партии Советского
Союза. М., 1971. Т. 4. Кн. 2. С. 518—519.
2 ЦПА. Ф. 17. Оп. 3. Д. 987. Л. 79.
3 Там же. Л. 94.
332
нне страны и армии ^впервые был поздравлен в докладе
Н. С. Хрущева на-XX съезде КПСС/После этого были
предприняты серьезные исследования советскими
историками. Однако завершить их не дали. Начиная со
второй половины 60-х годов они были прекращены по
указанию руководящих органов. Тем не менее те далекие от
завершения результаты исследований нашли отражение
в историографии Великой Отечественной войны. Было
установлено, что только в 1937—1938 годах репрессиям
подверглась пятая часть от общей численности
командиров и политработников. По другим данным, с мая 1937
года по сентябрь 1938 года подверглись репрессиям около
половины командиров полков, почти все командиры
дивизий и бригад, все командиры корпусов и командующие
войсками военных округов, большинство
политработников корпусов, дивизий и бригад, около трети комиссаров
полков. Среди безвинно погибших командиров и
политработников были крупнейшие опытные военачальники:
М. Н. Тухачевский, А. И. Егоров, И. Э. Якпр, И. П. Убо-
ревич, А. И. Корк, Е. И. Ковтюх, И. Ф. Федько, И. С. Ун-
шлихт, П. Е. Дыбенко, Р. П. Эйдеман, Я. Б. Гамарник и
многие другие 1. Таких потерь высшего командного и
политического состава и в столь короткий срок наша армия
не несла даже во время войны.
Непосредственно перед войной, когда в Красной
Армии осуществлялись перевооружение и реорганизация,
она лишилась опытных и хорошо подготовленных
командиров и политработников, в результате чего уровень ее
боевой подготовки резко упал. В беседах с писателем
К. М. Симоновым маршал Жуков говорил: «Война в
Финляндии показала Гитлеру слабые стороны нашей армии.
Но одновременно она показала это и Сталину. Это было
результатом 1937—1938 годов, и результатом самым
тяжелым. Если сравнить подготовку наших кадров перед
событиями этих лет, в 1936 году, и после этих событий, в
1939 году, надо сказать, что уровень подготовки войск
упал очень сильно. Наблюдалось страшное падение
дисциплины, дело доходило до самовольных отлучек, до
дезертирства. Многие командиры чувствовали себя
растерянными, неспособными навести порядок»2.
1 См.: История Великой Отечественной войны... Т. 6. С. 124—125.
2 Эти беседы проводились в 1965—1966 годах, а их записи
увидели свет только в 1987 году, уже после смерти обоих собеседникез
{Симонов К. М Заметки к биографии Г. К. Жукова //
Военно-исторический журнал. 1987. № 9. С. 50).
333
Приход на смейу репрессированным, погибшим или
уволенным с военной службы молодых военных кадров
не мог в короткий срок серьезно изменить положение дел.
Новые военные кадры так же, как и те, которых без
всякого основания уничтожили, были преданы делу партии
и Советской власти, но они не обладали необходимым
опытом, военной закалкой и знаниями. К началу 1940
года свыше 70 процентов командиров дивизий, до 70
процентов командиров полков и 60 процентов военкомов и
начальников политотделов соединений работали в этих
должностях лишь около года 1, только 7 процентов
командиров наших вооруженных сил имели высшее военное
образование, а 37 процентов не прошли полного курса
обучения даже в средних военно-учебных заведениях 2.
Состояние командного состава того времени усугублялось
еще и тем, что большинство из репрессированных
военачальников имело опыт руководства войсками, хорошо
знало свою военную науку, а также немецкую военную
организацию и военное искусство; заменившие их новые
люди не обладали такими знаниями. Известно, что
Г. К. Жуков, возглавив Генеральный штаб, не обладал
достаточными знаниями и опытом для этого.
Состояние Красной Армии и ее командного состава
хорошо было известно политическому и военному
руководству фашистской Германии. Гитлер, выступая на
совещании руководителей вермахта 23 ноября 1939 года,
сделал следующее заключение: «Россия в настоящее
время опасности не представляет. Сейчас она ослаблена
в результате многих внутренних процессов... Трудно
заглянуть в будущее. Фактом остается, что русские
вооруженные силы в настоящее время имеют низкую
боеспособность. В ближайшие один или два года сохранится
нынешнее положение»3. Начальник генерального штаба
сухопутных сил фашистской Гремании генерал Ф. Галь-
дер, выслушав доклад вернувшегося из Москвы в мае
1941 года полковника Кребса, записал в своем дневнике:
«Русский офицерский корпус исключительно плох. Он
производит худшее впечатление, чем в 1933 году. России
потребуется 20 лет, пока она достигнет прежней высо-
1 См.: Великая Отечественная война 1941—1945. Краткая
история. С. 40.
2 См.: История Великой Отечественной войны... Т. 6. С. 124—125.
3 Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма.
Исторические очерки. Документы и материалы. М, 1973. С. 483.
334
ты» 1. Это был серьезный просчет неддецкого генераль-.
ного штаба относительно перспектив-и сроков
укрепления советского офицерского корпуса. Но бесспорно то,
что нашей стране пришлось в значительной части
воссоздавать офицерский корпус уже в условиях войны.
Решение этой задачи осложнилось тем, что репрессии в
отношении командиров и политработников
продолжались и в годы войны, хотя и в меньших масштабах.
Многие командиры, не справившиеся в 1941 году с
обстановкой на фронте, предавались суду военного трибунала и
в соответствии с приказом Ставки Верховного
Главнокомандования от 16 августа 1941 года приговаривались
к расстрелу. Те же командиры, которые попадали в плен,
без разбора объявлялись предателями и врагами
народа. Некоторые были оклеветаны и репрессированы по
ложным доносам.
В советской историографии Великой Отечественной
войны много внимания уделено советской военной науке,
которая в 20-х и первой половине 30-х годов быстро и
интенсивно развивалась. Советские военные ученые того
времени правильно определили характер вероятной
войны, влияние новой военной техники и вооружений,
человека, воспитанного в новых социальных условиях,
международной обстановки на ведение войн в защиту
социалистического Отечества. Они разработали тактику,
оперативное искусство, стратегию, организацию
вооруженных сил. Но это излагается (например, во второй
книге В. А. Анфилова, 12-томной истории второй мировой
войны и других работах, опубликованных в 70-х и
первой половине 80-х годов) так, как будто процесс
развития советской военной науки и ее освоение, войсками шел
непрерывно, без серьезных помех и трудностей. В них не
упоминается о том, что репрессии причийили огромный
вред советской военной науке. Во второй половине 30-х
и начале 40-х годов были репрессированы многие
крупные военные теоретики и историки. Среди них такие
выдающиеся, как М. Н. Тухачевский, А. И. Егоров,
И. П. Уборевич, А. А. Свечин, Я. Я. Алкснис, С. М. Бе-
лицкий, А. М. Вольно, А. В. Голубев, Г. С. Иссерсон,
В. А. Меликов, А. И. Корк, Н. Е. Какурин, Р. П. Эйде-
ман, А. Н. Лапчинский, А. И. Верховский, Г. Д. Гай и
многие другие. Труды репрессированных военных ученых,
как и уставы и наставления, подписанные репрессиро-
История Великой Отечественной войны... Т. 6. G. 125.
335
ванными высшими, военачальниками, изымались из
пользования как «вражеские». В связи с этим
разработка военной теории и истории приостановилась. Было
прекращено также изучение теоретического наследия
В. И. Ленина вообще и в особенности военного.
Образовался своего рода вакуум как в разработке военной
науки, так и в ее усвоении. Изъятие трудов военных ученых
сдерживало развитие военного мышления у командиров
всех рангов. Причем это совпало с первым периодом
второй мировой войны—1939—1941 годами, когда
проводились многие операции в Европе и в Восточной Азии,
Северной Африке немецкими, итальянскими и
японскими армиями и флотами с применением новейшей военной
техники и оружия. Достоянием военных кадров, прежде
всего новых, готовившихся непосредственно перед
войной, становилось лишь только то, что было изложено в
действующих уставах и наставлениях.
Все это не могло не оказывать отрицательного
воздействия на подготовку офицерских кадров накануне и в
годы войны и на методы управления войсками в бою и
операциях. При этом надо иметь в виду, что на
должности командиров взводов и рот в стрелковых войсках
как наиболее многочисленных были выдвинуты десятки
тысяч рядовых бойцов и сержантов, проявивших в боях
способность командовать подразделениями. К концу
войны в Красной Армии командовали полками 126
офицеров, начавших войну рядовыми и сержантами К
Многие из них были талантливыми, получили боевой опыт,
но их военные знания не всегда, точнее, редко
соответствовали их положению.
Другой стороной тяжелого наследия того времени
было прекращение на длительное время, пожалуй, до
сих пор, систематической подготовки военных ученых,
то есть отряда теоретиков, обладающих большими
профессиональными знаниями, способностями, методами и
навыками исследований и научных обобщений в военной
области.
В советской историографии Великой Отечественной
войны установилось твердое мнение, что причиной
поражений Красной Армии в кампаниях 1941 и 1942 годов
являются просчеты Сталина. Возникает, однако, вопрос,
почему ошибки одного руководителя, хотя и столь
высокого ранга, было невозможно исправить своевремен-
1 См.: История Великой Отечественной войны... Т. 6. С. 135.
336
^йй? По-видим<!й№у, ответы на эти вопросы следует искать
*р тщательном1 анализе системы руководства партией,
страной и вооруженными силами, обстановкой в высшем
Эшелоне власти и характером взаимоотношений между
руководителями. Ошибочное мнение Сталина без всякого
противодействия со стороны партийных, политических и
военных деятелей становилось государственной
концепцией военной политики и стратегии, военной доктриной
накануне Великой Отечественной войны.
Рассмотрение вопроса о просчете Сталина в оценке
времени нападения фашистской Германии и обстановке,
в которой такой просчет стал возможным, приближает
нас к ответу на поставленную проблему, но не дает
полного ответа. Суть вопроса состоит в том, почему
Советская страна, советский народ, постоянно заботившиеся
о своей безопасности и укреплении обороноспособности,
оказались не готовыми к отражению агрессии, когда она
началась? Выше приводились высказывания Сталина по
этому вопросу и мнения, содержащиеся в работах по
истории Великой Отечественной войны. В последние два
десятилетия в историографии войны все определеннее
высказывается мнение, что неготовность войск западных
приграничных округов к отражению вражеского
нападения предопределила поражение Красной Армии в
1941 году. Факт бесспорный, но каковы причины
неготовности войск этих округов?
Сотрудник Института военной истории В. Б. Сеоев
называет следующие. Первая причина заключается в
том, что одновременная реорганизация и
перевооружение большинства объединений и соединений Красной
Армии, предпринятые в условиях надвигавшейся войны,
неизбежно должны были повлечь и повлекли за собой
временное снижение их общей боевой готовности,
которое по времени совпало с началом войны. По плану
реорганизация должна была закончиться в 1942 году.
Вторая причина — опоздание со стратегическим
развертыванием западных приграничных округов, а также
задержка ввода в действие плана прикрытия, нечеткая и
запоздалая постановка задач войскам в директиве,
отданной наркомом обороны вечером 21 июня 1941 года.
Третья причина заключается в том, что к началу войны
не были отмобилизованы и развернуты органы
войскового и оперативного тыла, а низкие транспортные
возможности тыловых частей предопределили
неудовлетворительное тыловое обеспечение войск с первого же дня
337
войны. С потерей же значительной част» складов, нахо^
дившихся в приграничном районе, задача материальш>г
технического обеспечения войск превратилась в одну из
самых сложных проблем ведения операций К >?
На первый взгляд это представляется новыми
«оригинальным подходом к разрешению проблемы. Но при
более внимательном рассмотрении — это облеченное в
другую форму изложение причин, названных Сталиным,
исключая вторую причину, указание на которую появилось
в нашей историографии после XX съезда КПСС.
Обращает на себя внимание также ссылка на неоднократно
повторяющееся в нашей историографии исходящее от
Сталина утверждение о том, что для реорганизации и
перевооружения наших войск не хватило времени.
«Времени, как оказалось, на это нам отпущено не было»2,—
сказал В. Б. Сеоев.
Конечно, на историю можно списывать все, она
вечная и все выдержит. Но это не избавляет историков от
необходимости выяснить, в чем повинна безответная
история, а в чем делающие ее люди. Всегда приходится
решать задачи защиты страны теми силами и
средствами, которыми государство располагает, а не теми,
которые желательно было бы иметь. Та же история учит, что
агрессору невыгодно дожидаться того момента, когда
его жертва полностью организуется и подготовится к
отражению его нападения. Времена правил рыцарских
турниров давно прошли.
Известно, что наша страна длительное время
тщательно готовилась к обороне. В большинстве работ по
истории Великой Отечественной войны приводятся
данные о развитии основных отраслей народного хозяйства,
военного производства и военно-технического оснащения
Красной Армии, могуществе советского политического
строя и преимуществах советской социалистической
идеологии. «Советский Союз, являясь к моменту
нападения на него Германии великой социалистической
державой, имел все необходимое для отражения агрессии»3.
Все дело упиралось в умение распорядиться силами и
ресурсами, созданными трудом советского народа,
использовать с максимальной эффективностью имевшиеся
1 См.: Начало войны: суровые уроки истории // Аргументы и
факты. 1987. № 25. С. 8.
2 Там же.
8 Великая Отечественная война... Краткая история. С. 53.
338
реальные внутренние и международные возможности.
В этом смысле все те моменты, на которых акцентирует
внимание В. Б. Сеоев, сами по себе правильные,
являются не причинами, а следствиями деятельности системы
политического и военного руководства.
Действительно, процессы реорганизации и
перевооружения соединений и объединений Красной Армии
проходили одновременно. Это была мера, направленная на
повышение ее боеспособности на основе опыта войны с
Финляндией. Реорганизация армии продолжалась до
начала войны и не была закончена. Однако нельзя
согласиться с тем, что именно это повлекло за собой
снижение боевой готовности войск. Напротив, в 1940-м —
первой половине 1941 года удалось сделать многое в
ликвидации слабых сторон в организации и боевой подготовке
советских войск, которые были выявлены в войне с
Финляндией. Были достигнуты успехи в их перевооружении,
увеличении численности и накопления их в европейской
части страны. Боевая готовность войск, однако, зависит
не только от их боевой подготовки, организации и
вооружения, но и от управления ими. Вряд ли можно говорить
о снижении «общей боевой готовности», если делалось
все для того, чтобы ни в коей мере не приводить в
боевую готовность даже войска эшелона прикрытия
западных приграничных военных округов.
Наряду с реорганизацией войск были предприняты
меры по укреплению высшего руководства Красной
Армией. Но они свелись только к введению генеральских
званий, отмене института военных комиссаров и
перемещению лиц в руководящем составе и аппарате
Наркомата обороны и Генерального штаба. Проводя это, Сталин
считал, что «мир должен знать, что уроки конфликта с
Финляндией полностью учтены. Это вахсно для того,
чтобы произвести на наших врагов должное впечатление и
охладить горячие головы империалистов» 1. Но система
управления вооруженными силами на случай войны не
была подготовлена заблаговременно. Теперь известно,
что директива наркома обороны СССР о приведении
войск западных военных округов в боевую готовность и
занятии ими боевых рубежей была отдана недопустимо
поздно, что она была получена в войсках, когда уже
началась война. Этот важнейший, определяющий элемент
стратегического управления вооруженными силами фак-
1 Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1973. С. 107,
339
тически не был задействован. Неудивительно, что управ*--
ление войсками Прибалтийского и в еще большей мер^
Западного особого военных округов было расстроено*
войска этих округов, разбросанные на больших
территориях в районах их расквартирования, не могегсмжазать
организованного сопротивления врагу. Пришлось его
налаживать уже в ходе войны под ударами
превосходящих сил противника.
Система стратегического управления фронтами в
первые недели не соответствовала характеру начавшихся
боевых действий. Созданная на второй день войны
Ставка Главного Командования со своими решениями и
распоряжениями войскам, как правило, опаздывала. Ее
приказы и директивы доходили до войск тогда, когда
обстановка на фронте коренным образом менялась, и
выполнять их уже было невозможно. Причиной этого
было то, что ее председателем был назначен нарком
обороны маршал С. К. Тимошенко, но он не был наделен
полномочиями принимать решения. Фактическим
главнокомандующим был Сталин, только он и принимал
решения. В результате надежного и устойчивого
управления действиями войск из центра фактически не было.
Характерным показателем несоответствия системы
управления особенностям военных действий того времени
были директивы наркома обороны № 2 и 3 от 22 июня
1941 года, предписывавшие войскам первого
стратегического эшелона западных приграничных округов перейти
к контрнаступательным действиям и разгромить силы
противника там, где они нарушили советскую границу.
Это были разительные примеры принятия
стратегического решения без знания обстановки на фронте.
В управлении войсками фронтов также имели место
свои сложности. Командующие фронтами не имели
необходимого опыта руководства большими массами войск
в боевой обстановке. На помощь им пришлось
направлять представителей Ставки уже в первый день войны.
В сложной обстановке первых недель войны
исключительно возросло значение инициативности и
самостоятельности действий на своих участках фронта
командиров всех степеней и подчиненных им войск, то есть тех
качеств, которые активно подавлялись административно-
командной системой. Сталин лично вмешивался в
действия командующих фронтами, диктовал из Москвы, что
им делать. Например, 2 июля 1941 года Сталин в
присутствии других членов Политбюро ЦК партии вел слс-
340
дующий разговор по прягшму проводу с командующим
Западным фронтом С. К. Тимошенко:
«С: Нас интересует, заминировали ли Вы автостраду
Орша — Минск? Т.: Материалы по устройству
заграждений цодвозятся... Автострада не минируется, по ней идет
движение войск и тылов Западного фронта...
С: Вам указание передаем: автостраду обязательно
заминировать. Начать немедленно минировать со стороны
Минска на Оршу. Понятно ли?
Т.: А как относительно шоссе Минск — Могилев, можно
ли минировать и эту дорогу?
С: Надо минировать и эту... Понятно ли?
Т.: Понятно, сейчас отдаю распоряжение...» 1
Система управления вооруженными силами и
страной фактически создавалась и совершенствовалась в
ходе войны. Был создан Государственный Комитет
Обороны, который 10 июля преобразовал Ставку Главного
Командования в Ставку Верховного Командования,
председателем ее стал Сталин, а 8 августа 1941 года
он был назначен Верховным Главнокомандующим
Вооруженными Силами СССР. Но эти органы так и не
стали подлинными центрами коллективного руководства
вооруженными силами и страной во время войны.
Высшее политическое и военное руководство было
сосредоточено полностью в руках Сталина, который
одновременно с постом Верховного Главнокомандующего
занимал посты секретаря ЦК партии, наркома обороны
СССР, Председателя Совета Народных Комиссаров,
Председателя Государственного Комитета Обороны и
др. Такое сосредоточение власти в руках одного
человека, казалось, обеспечивало максимальную
централизацию управления страной и вооруженными силами, но
лишало его гибкости, так необходимой в условиях
войны. На решение важных вопросов уходило много
времени.
Отказ Сталина от созыва высших руководящих
органов партии и государства, от коллективного обсуждения
политики и выработки решений по вопросам ведения
войны отрицательно влиял на боевые действия
вооруженных сил, да и на народное хозяйство. Это мешало
полному проявлению инициативы партийных
организаций, советских, хозяйственных и военных органов,
отдельных людей. Как и в предвоенные годы, сохранялись
1 См.: Анфилов В. А. Провал «блицкрига». С. 331—332.
341
и, более того, усугублялись условия для принятия
ошибочных решений и действий, игнорирования
объективной действительности. Трагические последствия для
советских войск под Киевом в 1941 году, да и для
населения города и прилегающих к нему районов, имедд^.за-
прещение Сталина нашим войскам оставлять столицу
Украины, хотя ее уже невозможно было удержать. В
результате она была оставлена, но с большими и
неоправданными потерями. Показательно в этом отношении
также решение Сталина, принятое вопреки мнению
Генерального штаба и его начальника Б. М. Шапошникова,
Г. К. Жукова и председателя Госплана СССР Н. А.
Вознесенского, провести в летнюю кампанию 1942 года
несколько фронтовых наступательных операций, хотя для
этого не было ни благоприятных стратегических
условий, ни материальных предпосылок. Предпринятые
нашими войсками наступательные операции на
ленинградском направлении, в районе Демянска из-за недостатка
сил и средств не имели успеха, но привели к огромным
потерям. Наступление Крымского фронта закончилось
трагически: он был полностью разгромлен на
Керченском полуострове. Вслед за этим был потерян и Крым;
Севастополь, героически оборонявшийся в течение 250
дней, пал. Успешно начавшееся наступление
Юго-Западного и Южного фронтов в районе Харькова также
закончилось трагически: почти три армии попали в
окружение и полностью уничтожены и еще три армии понесли
тяжелые потери. Немецко-фашистские войска получили
возможность успешно развивать запланированное
наступление на южном направлении советско-германского
фронта. Они форсировали Дон, захватили Ростов, затем
двинулись к Сталинграду и Кавказу. На южном участке
фронта сложилась критическая обстановка. Чтобы
спасти положение, пришлось принимать крайне жестокие
меры, включая и приказ № 227 от 28 июля 1942 года.
В нем с суровой прямотой было охарактеризовано
положение на фронте, но вся вина за него была возложена
на войска, на солдат и офицеров, которые обвинялись
в нестойкости, благодушии и трусости, неумении
воевать. Истинные виновники случившегося, конечно, не
назывались и на этот раз. Снова провозглашалось
требование— «ни шагу назад», за отступление — расстрел.
Не умаляя значения ошибок и просчетов Сталина,
следует отметить, что здесь сработала административно-
командная система власти с ее жесткой централизацией
342
политического и военного^^управления, с одной
стороны, и бездумного подчинения — с другой, а также
моральная обстановка, созданная той же системой и в
особенности одним из главных ее средств — массовыми
репрессиями. Ею подавлялись возможности людей
самостоятельно мыслить и действовать, сковывалась
инициатива командующих войсками военных округов и армий,
командиров соединений и частей. Они не приняли, да и
не могли принять, своевременно необходимые меры по
укреплению обороны границы и отражению возможного
нападения противника по собственной инициативе,
полагаясь на то, что в Москве лучше знают
военно-политическую обстановку и наши отношения с Германией. На
протяжении почти всей войны, в особенности в первый
ее год, планы военных действий, как правило,
спускались сверху. Войскам и их командирам не только
ставились задачи, но и предписывалось, как их выполнять.
Таким образом, если решение высшего руководства,
скажем, Ставки Верховного Главнокомандования,
оказывалось ошибочным, то оно не могло быть серьезно
подправлено в процессе подготовки намеченных
операций решениями соответствующих командующих. Такая
возможность в какой-то мере появилась только в
последний год войны. Только после ряда просчетов, неудач и
серьезных поражений Красной Армии Сталин, хотя и
остался самим собой, несколько изменил отношение к
окружавшим его людям, прежде всего к командующим
на фронте.
Эффективность воздействия решений высшего
политического и военного руководства на подготовку к
войне, да и на ее ведение, многократно усиливалась мерами
контроля и проверки исполнения их — этой важнейшей
составной частью административно-командной системы
власти, без которой вся система ничего не стоила бы.
Любая система власти осуществляет контрольную
функцию, хотя и сама, в свою очередь, должна находиться
под контролем. Особенности сталинской системы состоят
в том, что она, узурпировав власть, превратилась в
сверхсильную административно-бюрократическую
карательную систему, не терпящую никакого инакомыслия
и свободы действий. Она устранила полностью контроль
над собой, но сама установила контроль над народом не
только жесткий, но и доведенный до крайней степени
жестокости, госконтроль, не ограниченный никакими
законами. Для его осуществления были созданы специаль-
343
ные органы, считавшиеся государственными, но
фактически подчиненные Сталину (НКВД и Наркомат
контроля). Они были внедрены во все виды политической,,
хозяйственной и военной деятельности людей.
Осуществление контроля было вменено также в обяааодюсть
партийным организациям и стоявшим над ними
партийным органам.
За поведением и деятельностью войск, их
командиров, в особенности командующих военными округами,
фронтами и армиями, зорко глядели многочисленные
уполномоченные особого отдела НКВД, члены Военных
советов и начальники политотделов (политуправлений)
с их аппаратами, представители Ставки Верховного
Главнокомандования и Генерального штаба и др.
Стоило командующему Прибалтийским особым военным
округом ввести за несколько дней до нападения Германии
на территории своего округа светомаскировку и
выдвинуть передовые части войск прикрытия в приграничную
зону, принять меры по повышению боевой готовности
войск, как это стало известно Сталину. По его указанию
начальник Генерального штаба Жуков отчитал
командующего за «самоуправство» и приказал отменить все
его распоряжения по приведению войск в боевую
готовность.
В условиях, созданных административно-командной
системой, даже правильные военные решения не всегда
осуществлялись с должной эффективностью, а
последствия ошибочных решений, просчетов еще больше
усугублялись из-за скованности инициативы и ограничения
свободы творчества войск и их командиров. В
определенной мере они могли проявляться и проявлялись в
ходе боев и сражений, то есть в условиях, не
поддающихся жесткому контролю. Административно-командная
система проявила себя в военной области и в условиях
войны столь же неэффективно, как она проявлялась в
области народного хозяйства, науки, культуры, в
общественной жизни. Одним из наиболее одиозных
проявлений ее на войне был принятый принцип — добиваться
осуществления военных целей, «не считаясь с потерями».
Применение его на протяжении всей войны привело к
преступной потере огромного количества людей и
неоправданным материальным затратам.
Говоря о причинах поражения Красной Армии в
первый период войны, Сталин назвал в качестве одной из
наиболее важных то, что немецко-фашистские войска в
344
1941 году превосходили «ашу армию в количестве
танков и самолетов, не уточняя, конечно, в какой момент
возникло такое преимущество. Историки сначала просто
повторяли это, не вдаваясь в исследование соотношения
сил сторон. Произведенные же после XX съезда КПСС
подсчеты показали, что такого превосходства у
противника в начале войны не было. В конце 60-х годов нашли
«выход» из создавшегося несоответствия: у противника
считали все танки, а у нас учитывали только новейшие
(KB и Т-34), упоминая при этом о наличии некоторого
количества танков устаревших образцов. При этом не
говорилось о том, что в составе немецко-фашистских
войск, выставленных против Советского Союза в начале
войны, из 3582 танков и штурмовых орудий было 1634
танка новых конструкций (T-III и T-IV) и около 1700
танков устаревших конструкций (T-I, T-II, чешский
Т-38) *. Советской стороной им было противопоставлено
1475 танков KB и Т-34, которые на протяжении bcc;i
войны считались лучшими в мире, и большое количество
танков Т-26, БТ, Т-28 и Т-35, поступивших на
вооружение Красной Армии во второй половине 30-х годов и к
началу войны не снятых с вооружения. К началу войны
в западных приграничных военных округах
насчитывалось 13,1 тысячи танков (из них 8,8 тысячи исправных) 2.
Отставание нашей авиации от германской по качеству
боевых самолетов было выявлено во время гражданской
войны в Испании. Полностью уравнять положение и
превзойти противника в этой области удалось только в
1942—1943 годы. Тем не менее по состоянию на 22 июня
1941 года в западных приграничных военных округах
находилось 7,4 тысячи исправных боевых самолетов3.
Кроме того, 1,4 тысячи боевых самолетов было в составе
Северного, Балтийского и Черноморского флотов.
Только в последние годы предпринято исследование
реального соотношения сил сторон в начале Великой
Отечественной войны. Например, в полосе Киевского
особого военного округа по состоянию на 22 июня
1941 года оно было следующим: по количеству дивизий —
1.G: 1, по личному составу— 1,2 : 1, по орудиям и
минометам— 1,4 : 1, по средним (Т-34) и тяжелым (KB) тан-
1 См.: Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии. 1933—
1045. М. 1958. Т. 2. С. 144.
2 ЦПА. Ф. 71. Оп. 30. Д. 24. Л. 28.
3 Там же.
345
кам — 3,5: 1, по легким танкам (Т-26, БТ-7) —5:1, по
самолетам —2,5 :1 в нашу пользу К
Приведенные факты свидетельствуют о том, что
причины поражений и неудач Красной Армии крылись не
в соотношении сил сторон. С нашей стороны сил и
средств было достаточно, чтобы отразить нападение
армий государств фашистского блока еще в начале войны.
Роковую роль сыграла неспособность нашего
политического и военного руководства рационально
распорядиться ими. Беда состояла в том, что имевшиеся силы и
средства не были приведены в боевую готовность. Войска
западных приграничных военных округов не могли
отразить нападение, так как были рассредоточены на
обширной территории — до 4500 километров по фронту и на
400 километров в глубину. 56 дивизий и две бригады,
составлявшие первый эшелон, располагались на глубину
до 50 километров (расстояние, равное почти
двухсуточному переходу). Немецкие армии и их союзнические
войска, составлявшие первый стратегический эшелон,—
103 дивизии (из них 10 танковых)—были
сосредоточены в плотных, компактных группировках. Советские
дивизии второго стратегического эшелона располагались
в 50—100 километрах от границы, а соединения резерва
(в основном танковые и механизированные)—в 150—
400 километрах. Такое стратегическое развертывание
сил сторон позволяло противнику громить советские
армии по частям, по мере своего продвижения в глубь
советской территории. Советские войска по мере их ввода
в сражение вынуждены были на всех фронтах
обороняться, имея перед собой превосходящие их силы
противника. Они героически и самоотверженно сражались,
наносили противнику тяжелые потери, изматывали его,
но и сами несли тяжелые потери и терпели поражения.
Кроме того, были допущены серьезные ошибки в
развертывании передовых армий Западного и Киевского
особых военных округов. Их дислокация позволяла
противнику уже в первые дни войны осуществлять глубокие
охваты и обходы, завершавшиеся окружением и
уничтожением крупных группировок советских войск.
В результате неготовности Красной Армии к
отражению вторжения армий фашистского блока противнику
удалось уже в первый день войны уничтожить около
1 См.: Гуров А. Л. Боевые действия советских войск на юго-
западном направлении в начальном периоде войны//Военио-истори-
чеслшй журнал, 1988. № 8. С. 36.
346
1200 советских боевых самолетов *, из них 900 было
уничтожено на аэродромах2. В 1941 году противник взял в
плен 3,9 миллиона советских солдат и командиров3,
уничтожил и захватил огромное количество оружия всех
видов, боеприпасов, продовольствия и других припасов,
сосредоточенных до войны на складах в западных
районах страны. Его войска оккупировали огромную
территорию, на которой до войны проживало 45 процентов
советского населения, производилось 33 процента
промышленной продукции и 54 процента
сельскохозяйственной продукции4. Это был еще один акт трагедии нашей
страны.
Рассмотренные кратко некоторые вопросы
историографии Великой Отечественной войны позволяют судить
о том, что советские историки в своих работах
обстоятельно развили те установки, которые высказал Сталин
в речи перед избирателями 9 февраля 1946 года.
Противоречивой была обстановка.перед войной,
противоречивыми были проблемы, вставшие перед страной
в годы войны. Но не они сами по себе предопределили
наши неудачи и поражения и наши победы.
Объективные условия создают, за редким исключением,
противоречивые возможности выбора вариантов решений и
действий. Люди, их лидеры, правительства, партии и др.
составляют решающее звено, которое связывает
объективные условия и действия народа, государственной
системы, вооруженных сил. К сожалению, это
опосредующее звено не всегда способно оптимально отразить в
своих решениях имеющиеся возможности, увидеть в
сложных переплетениях действительности
благоприятные предпосылки для реализации интересов страны, ее
народа, правильно оценить их и выбрать наиболее
выгодный план действий, организовать необходимые силы
и средства для его осуществления.
При рассмотрении любого исторического события или
явления историкам необходимо скрупулезно и
всесторонне исследовать все звенья цепи, связывающей
условия и действия. Такой подход позволяет воспроизвести
весь процесс развития событий и, в частности, выявить
1 См.: Жуков Г. /С. Воспоминания и размышления. С. 313.
2 См.: Великая Отечественная война... Краткая история. С. 59.
3 См.: Нюрнбергский процесс. М., I960. Т. 3. С. 29—30.
4 См.: Поспелов П. Н. Исторические итоги и уроки Великой
Отечественной войны. М., 1965. С. 8.
347
действительные причины успехов и достижений или
неудач и поражений. Попытка вывести исторические
действия и их итоги непосредственно из обстановки,
условий, минуя опосредующие звенья исторического процесса
(без которых невозможно составить о нем
представление как о процессе), ведет, как правило, к
воспроизведению ложной, хотя внешне привлекательной и кому-то
выгодной картины свершившихся событий, роли в них
лидеров, партий, народных масс, государственных и
общественных институтов и пр.
Сталин сознательно и многократно прибегал к
такому методу объяснения свершившихся под его
руководством событий — коллективизации, индустриализации,
Великой Отечественной войны. Более того, он
сознательно навязал такой метод нашей исторической науке, так
как это позволяло выдавать его ошибочные и
преступные решения и действия за успехи и выдающиеся
достижения. В первый период войны потерпела поражение
не только армия, но и вся административно-командная
система. Она оказалась неспособной своевременно и
гибко реагировать на развитие внутренней и
международной обстановки, находить оптимальные решения и
выбирать наиболее эффективные способы и средства
ликвидации или нейтрализации возникающей для
страны военной опасности. В ходе войны порочность этой
системы была в значительной степени локализована, ее
последствия устранены энтузиазмом и инициативой,
доблестью и героизмом, потом и кровью советских
людей, активизацией деятельности партийных организаций
(областных, районных, низовых), органов Советской
власти, общественных организаций.
Сталин и его преемники использовали свой метод
освещения истории Великой Отечественной войны,
победу в войне в целом для того, чтобы оправдать
бюрократическую систему управления. Дело было представлено
так, что жесткая централизация управления с
присущими ей методами, включая и массовые репрессии, не
подвела страну к грани катастрофы, а, наоборот, якобы
спасла ее от поражения и привела к победе. Позже,
начиная со второй половины 60-х годов, сохранившиеся в
партии и стране силы этой системы использовали
величие победы и сталинский метод освещения итогов и
уроков Великой Отечественной войны для обоснования
«жизненности» командно-бюрократических методов
управления, деформаций социализма и сохранения их еще
348
на два десятка летуча также попыток реабилитации и
самого Сталина.
Широко известен афоризм: «История — учитель
жизни». Но когда усилиями заинтересованных политических
кругов и послушных, более того, услужливых историков
история превращается в «ментора», «резонера», она
теряет свои качества и социальную функцию и становится
средством обработки, «одурманивания» общественного
сознания. Это делалось, да и в наше время делается, под
благовидным предлогом заботы о читателе, чтобы у него,
не дай бог, не сложилось иное мнение о войне,
руководстве ею и важнейших событиях. Человек не должен
самостоятельно мыслить, ему надлежит благоговейно
усвоить то, что предписывает такая «история».
Все это относится и к истории Великой
Отечественной войны, которая была испытанием всех сторон жизни
и деятельности советского общества. Сосредоточение
внимания на «освещении» только успехов, побед,
героизма и подвигов и игнорирование или замалчивание
поражений, неудач и просчетов и их последствий не позволяет
обобщить богатый опыт войны, познать ее итоги и
уроки, просто — научиться самостоятельно мыслить.
Происходящая в стране перестройка ставит остро
вопрос о необходимости научной разработки истории
социалистического общества вообще и истории Великой
Отечественной войны, ее уроков и итогов, в частности
преодоления искажений и односторонности в изучении
закономерностей развития социализма.
Советские люди, в том числе и историки, в течение
длительного времени воспитывались на одностороннем
представлении о своей истории. Для многих из них
всестороннее осмысление истории представляется чуть ли
не предательством идеалов социализма, заполнением
белых страниц истории минувшей войны «черной
краской». Воспитанные на лакировке событий, в страхе перед
опасностью «дегероизации» их, они предпочитают
довольствоваться полуправдой. Их интересуют не события
как таковые, их сущность, причины и следствия, итоги
и уроки, а то, чтобы в их истолковании все было
взвешено, выравнено, чтобы черное никак не затеняло
светлое и яркое. Теперь им предстоит коренным образом
изменить свое мышление, решительно отказаться от
стереотипов, переосмыслить все уже сделанное в области
истории Великой Отечественной войны, по-настоящему
овладеть марксистско-ленинской методологией
исторического исследования.
СТАЛИНИСТСКИЕ КОНЦЕПЦИИ
ВОЕННОЙ ИСТОРИИ
Николай Григорьевич Павленко,
доктор исторических наук,
автор многочисленных специальных трудов
по истории Великой Отечественной войны,
главный редактор «Военно-исторического журнала»
в 1959—1967 годах.
1
В истории развития научной мысли есть немало
примеров, когда исторические исследования живут и
воздействуют на умы людей многие десятилетия, а иногда и
столетия. Но, пожалуй, еще больше трудов, которые
умирают уже спустя несколько лет после выхода в свет."
Для иллюстрации можно сослаться на книги о Великой
Отечественной войне. Только за последние четыре
десятилетия у нас ушли в небытие работы трех поколений
исследователей о минувшей войне: труды,
создававшиеся в период культа личности Сталина, написанные во
времена «оттепели», а затем и в период застоя.
В чем же причины как долговечности, так и
преждевременной смерти исторических трудов? Долговечностью
отличались те из них, которые создавались с честными
намерениями и на высоком профессиональном уровне,
были правдивы и чужды конъюнктурных влияний.
Короткая жизнь была обычно у тех, что создавались в
угоду власть имущим, в которых подтасовывались факты,
извращались уроки и выводы. Особенно большой вред
науке наносили разного рода конъюнктурные влияния,
которыми хронически страдает идеология диктаторских
режимов и их последователей. Именно эти факторы и
обусловливали фальсификацию, принявшую небывалые
масштабы. Особенно печальным обстоятельством
является то, что эти фальсификации весьма трудно
поддаются устранению и в наши дни. В чем же причина этого?
Фальсификация важнейших исторических событий
направлялась и организовывалась лично Сталиным, его
единомышленниками и наследниками, а также засильем
временщиков, которые не столько были озабочены
процветанием народа и страны, сколько сиюминутными
эгоистическими интересами. К тому же они, судя по всему,
не понимали той простой истины, проверенной тысяче-
350
летним опытом, что ложь и измышления обычно
ненадолго переживали самих творцов.
Эгоистические интересы в исторической литературе
проявлялись чаще всего в том, что событиям и
личностям придавался иной облик, чем был на самом деле.
Эта процедура совершалась разными способами.
Например, полтора века назад царь Николай I воздействовал
на содержание труда А. И. Михайловского-Данилевского
по Отечественной войне 1812 года с помощью так
называемых «ценных» указаний и личным участием в
редактировании отдельных глав. Царь требовал, например,
не помещать в труд о войне «все, что могло бы подать
повод к пересудам иностранцев, так как это было бы
слишком невыгодно для памяти некоторых генералов
или слишком хвалебно для других». Автор, конечно,
ретиво выполнил директиву и договорился до того, что «ни
в одном сражении не мог Наполеон сдвинуть с места
нашей славной армии» и что якобы только
«Александру I принадлежала слава сего блистательного похода» '.
Конечно, нажим на историков сыграл крайне
отрицательную роль. Многие события и факты были
искажены. После войны 1812 года почти полвека описательство
и бахвальство часто заменяли критический анализ
событий, что сыграло немалую роль в поражении русской
армии в Крымской войне. Лишь после этой войны и
правящим кругам России, и многим официальным
историкам и теоретикам стало ясно, что нельзя так
бесцеремонно извращать историю. Все чаще и чаще говорили и
о том, что для науки и практики поучительны не только
победы, но и поражения, что причины бедствий в
Крымской войне следует искать также и в том, что не были
извлечены подлинные уроки и выводы из истории
Отечественной войны 1812 года. Такие уроки и выводы
стали извлекаться уже во второй половине XIX столетия.
Нечто похожее случилось и с исследованием
Великой Отечественной войны 1941—1945 годов. Уже пятый
десяток лет пошел с тех пор, как кончилась эта война,
но правдивой истории о ней как не было, так и нет до
сих пор. Если в первое десятилетие после окончания
войны главным тормозом в исследовании ее начального
периода был культ Сталина, то в последующие годы
объективному анализу многих событий мешали
рецидивы этого культа, неотмененные запреты на использова-
Военно-исторический журнал. 1941. №6. С. 22.
351
нне источников и оставшаяся приверженность многих
исследователей к прежним схемам и привычкам.
Говоря об извращениях в исторических трудах,
следует сразу подчеркнуть, что, конечно, не все события
подвергались фальсификации, а лишь те из них, которые
в результате сталинского руководства обернулись для
страны провалами в социально-политической жизни
народа и катастрофическими военными поражениями на
фронтах. Если взять Великую Отечественную войну, то
наибольшее их количество было перед войной и в
первые год-полтора в ходе войны. Именно эти события, к
сожалению, и до сих пор еще глубоко не изучены.
Исследование боевых действий осуществлялось во
время войны преимущественно в Генеральном штабе.
Эта работа началась, по существу, лишь в 1942 году.
Цель исследований в Генеральном штабе, в штабах
родов войск, видоз вооруженных сил и на фронтах
состояла в том, чтобы извлечь опыт вооруженной борьбы и
довести его до войск. Для этого широко использовались
не только приказы, директивы, наставления, а также
многочисленные сборники и бюллетени. В этих
документах хотя и не прославлялся «великий стратег», но в них
имели место специфические недостатки, характерные
для культа личности Сталина. К ним можно отнести:
наличие в описаниях кампаний и операций множества
так называемых белых пятен (по слабо исследованным
событиям начального периода войны, неудачным
операциям, деятельности стратегического руководства и т. д.);
отсутствие достоверных статистических данных о
соотношении сил боровшихся сторон, людских потерях в
боях и операциях; необъективную оценку действий про-
типника и многих военно-исторических трудов
зарубежных авторов. Все это, безусловно, снижало научный
уровень исследований.
Поскольку наиболее важные труды по операциям
воины выходили с грифом «секретно», то они не были
доступны широким кругам читателей, которые должны
бы и довольствоваться брошюрами, создававшимися по
материалам Совинформбюро, газетной информации,
докладам и приказам Верховного
Главнокомандующего.
В первые десять—двенадцать лет после окончания
войны никаких существенных изменений в ее
исследовании не произошло. Военные действия по-прежнему
описывались с ограничительным грифом. Правда, начали
352
выпускаться уже и книги для массового читателя, но по
содержанию они не отличались от прежних брошюр.
Так называемая «открытая» литература о войне,
видимо, не вызывала возражения у Сталина. Но ему
хотелось закрепить в исторической литературе некоторые
легенды о своей личности. По свидетельству академика
П. Н. Федосеева, в первое издание своей биографии
Сталин внес около двух десятков различных вставок. Вот,
например, поправка сталинской рукой о том, как он
готовил и выдвигал на руководящие посты военные кадры:
«Большой заслугой товарища Сталина перед Родиной
следует считать тот факт, что он сумел во время
Отечественной войны подобрать, воспитать и выдвинуть на
ответственные посты новые руководящие военные
кадры, вынесшие на своих плечах всю тяжесть войны с
Германией» 1. Конечно, Сталину удалось в ходе войны найти
и выдвинуть на высокие посты немало талантливых
военачальников, сыгравших большую роль в организации и
проведении операций. Но Сталин умолчал о том, что это
выдвижение новых кадров шло взамен им же
уничтоженных многих десятков тысяч командиров.
Одним из главных виновников военных поражений и
отступления наших войск.к Волге был Сталин. И вот,
чтобы как-то закамуфлировать эту трагедию, он вписал
в текст своей биографии: «С гениальной прозорливостью
разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их.
В сражениях, в которых товарищ Сталин руководил
советскими войсками, воплощались выдающиеся образцы
военного оперативного искусства»2.
Сталину, конечно, было известно, что некоторые
военачальники еще во время войны предусмотрительно
запасались копиями ряда важных боевых документов.
После окончания войны они не сдали их в архив, а
возили с собой при перемещениях с одного места на
другое. Сталин знал и о том, что в служебном кабинете
Жукова в Москве и на его даче в Сосновке тоже хранилось
немало документов оперативно-стратегического
характера. Он был информирован и о содержании этих
документов. По словам Жукова, Сталин как-то сказал ему:
«Вы что, собираетесь писать историю войны? Не надо.
Пусть этим занимаются историки, когда мы умрем».
Вскоре Жуков заметил, что многие собранные им
документы по истории войны исчезли из сейфов.
1 Вопросы истории. 1988. № 6. С. 113.
2 Там же.
12 Заказ 1804
353
Уже после того как Сталин «откорректировал» свою
биографию, у него появилась мысль о создании военно-
исторического труда о Великой Отечественной войне,
который он решил создавать в ведомстве Берии.
Реализация зародившейся идеи под влиянием различных
причин как-то все откладывалась, но в начале 50-х годов
она снова всплыла на поверхность. В Генеральном штабе
начали искать нужных военных историков. Мне
помнится, как некоторые высокопоставленные военачальники
по поручению Берии вызывали на переговоры моих
сослуживцев. Среди них были генерал С. С. «Потоцкий,
полковник Н. А Фокин, ныне здравствующий В. П.
Морозов и другие. Но текущие дела отодвинули эту задачу,
а после смерти Сталина возникла новая ситуация и
новые потребности. Но тем не менее Сталин оставил
такое фальшивое наследие по вопросам военной
истории, которое не удается полностью преодолеть и в наши
дни.
Остановимся на сути некоторых его
фальсификаций.
3 июля 1941 года в своем обращении к народу
Сталин утверждал, что немецкие войска были заранее
отмобилизованы и придвинуты к границе, а «советским
войскам нужно было еще отмобилизоваться и
придвинуться к границам». Но он умолчал о том, что сам,
несмотря на настойчивые предложения военного
командования — в частности, С. К. Тимошенко и Г. К. Жукова,—
запретил мобилизацию в приграничных округах и
приведение войск в боевую готовность. Именно запреты
Сталина в конечном итоге послужили главной причиной
внезапности ударов для Красной Армии в начале войны.
На Берию и его огромный аппарат была возложена
задача следить за тем, чтобы никаких передвижений войск
вблизи границ не производилось. И он ревностно
выполнял этот преступный приказ Сталина.
В той же речи Сталин говорил о том, что, заключив
с Германией пакт о ненападении, «мы обеспечили нашей
стране мир в течение полутора лет и возможность
подготовки своих сил для отпора врагу. Это определенный
выигрыш для нас и проигрыш для фашистской
Германии» *. В действительности же сговор Сталина с
Гитлером позволил Германии развязать агрессию и получить
1 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Сою-,
за. 5-е изд. С. 11.
354
преимущества: у Германии оказался прочно
обеспеченным стратегический тыл с Востока. На огромном
пространстве от Мемеля до Карпат, протяженностью 1500
километров, немецкое командование оставило всего лишь
десять слабо укомплектованных дивизий. Если бы
немецкое командование оставило для обеспечения своего
стратегического тыла с Востока хотя бы одну треть своих
сил, то для ведения войны в Западной Европе у него
осталось бы не более ста дивизий.
Конечно, полтора года передышки, полученной в
результате сговора Сталина с Гитлером, позволили
провести некоторые оборонные мероприятия и в СССР.
Наиболее заметными из них были следующие: увеличение
численности Красной Армии, формирование
механизированных корпусов, развертывание производства новых
типов танков и самолетов.
Для оправдания наших крупных поражений на
фронтах Сталин чаете ссылался на то, что нет второго фронта
в Западной Европе, который стал бы отвлекать на себя
хотя бы часть гитлеровских войск 1. Да, действительно,
почти три года его не было, Советскому Союзу пришлось
одному вести борьбу с фашистской Германией и ее
сателлитами. А почему так случилось? Это произошло
потому, что своим сговором с Гитлером осенью 1939 года
Сталин сорвал возможность заключения союзного
договора с западными державами перед войной. И потому
бесспорно то, что если бы у нашей страны был союзный
договор с западными державами о совместных
действиях, то не пришлось бы ждать три года открытия
второго фронта в Европе. Не исключено и то, что наличие
союзного договора СССР с западными державами
могло бы преградить путь агрессии фашистской
Германии.
Умалчивая о причинах резкого изменения
соотношения в силах и средствах в пользу противника, Сталин
тем самым выгораживал и себя как главного виновника
поражений. Как свидетельствует Г. К. Жуков, Сталин
отлично знал подлинные причины, обусловившие
военную катастрофу в начале войны, хотя никому из
ближайшего окружения он не признавался в своих
политических провалах и стратегических просчетах. Однако тот
факт, что уже в первую неделю войны Сталин впал в
1 См.: Сталин И. В, О Великой Отечественной войне Советского
Союза. 5-е изд. С. 25,
355
прострацию, говорит о многом. Есть основания
предполагать, что в конце июня 1941 года он «нашел» как
причины, объяснявшие в какой-то степени постигшую страну
катастрофу, так и «козлов отпущения», на которых
можно было бы переложить свою вину. Так, в начале июля
Сталин отдает приказ арестовать и предать суду
командующего войсками Западного фронта генерала Д. Г.
Павлова. Одновременно поручает Л. 3. Мехлису отобрать
для судилища несколько других жертв. После работы
Мехлиса на скамье подсудимых вместе с Павловым
оказались начальник штаба фронта генерал В. Е. Климов-
ских, начальник артиллерии фронта генерал Н. А. Клыч,
начальник связи фронта генерал А. Т. Григорьев,
командующий 4-й армией генерал А. А. Коробков.
Следователи, которые вели дело подсудимых,
видимо, не сразу поняли смысл творимого суда. Поэтому они
по заранее отработанному шаблону обвиняли
подсудимых в том, что они якобы «являлись участниками
антисоветского заговора, предали интересы Родины,
нарушили присягу и нанесли ущерб боевой мощи Красной
Армии» !.
Но вскоре организаторы судилища поняли, что
нельзя обвинять генералов в поражении и одновременно в
шпионаже и антисоветском заговоре. Требуется нечто
иное. И вот в приговоре появляется следующее:
«Признаны виновными в том, что в начальный период
военных действий проявили трусость, бездействие,
нераспорядительность, допустили развал управления войсками,
сдачу оружия противнику без боя и самовольное
оставление боевых позиций частями фронта, чем
дезорганизовали оборону страны и создали противнику возможность
прорвать фронт Красной Армии на одном из главных
направлений»2. В соответствии с этим грубо
сфабрикованным приговором генералы Павлов, Климовских,
Григорьев, Коробков были расстреляны3. Приговоры о
казни генералов Западного фронта были объявлены в
постановлениях Государственного Комитета Обороны и
доведены до командиров рот, батарей, эскадронов и
эскадрилий.
1 Самсонов А. М. Знать и помнить. М., 1988. С. 329.
2 Там же. С. 330.
3 Генерал-лейтенант артиллерии Н. А. Клыч также был
приговорен к расстрелу, но этот приговор был заменен ссылкой на
Колыму, где он и умер в 1957 году.
356
После расправы над Павловым и его соратниками
Сталину показалось, что он нашел способ сваливать все
неудачи за поражения. Вскоре, по подсказке Кагановича,
был арестован и казнен начальник военных сообщений
генерал-лейтенант Н. И. Трубецкой. Были объявлены
«изменниками» славные генералы, которые в силу
критической ситуации оказались в плену или без вести
пропавшими, в их числе П. Г. Понеделин, Н. К. Кириллов,
В. Я. Качалов. Как потом оказалось, В. Я. Качалов
погиб смертью героя в конце июля 1941 года в районе Рос-
лавля. Генералы П. Г. Понеделин и Н. К. Кириллов
возвратились из плена в 1945 году. В 1950 году по
приговору суда они были расстреляны как «изменники».
А в 1956 году Верховный суд прекратил дела этих
генералов из-за отсутствия состава преступления *. Одна
существенная деталь: в высших кругах военного
командования существовало недовольство теми кровавыми
расправами, которые учинял Сталин над генералитетом
в тяжелейших условиях войны, но открыто это
недовольство ни в чем не проявлялось. Такая пассивность
убеждала Сталина, что и впредь просчеты и ошибки
Верховного Главнокомандования можно перекладывать на
командование фронтов. Но осенью того же 1941 года
новому кровавому судилищу не суждено было совершиться.
А случилось это так.
В начале октября 1941 года войска Западного,
Брянского и Резервного фронтов, находившихся под
командованием И. С. Конева, А. И. Еременко и С. М. Буденного,
потерпели крупное поражение, что создало угрожающую
ситуацию для Москвы. Поражение трех фронтов,
действовавших на главном стратегическом направлении,
свидетельствовало о крупном провале в деятельности
стратегического руководства. Оно и должно было нести
ответственность за поражение. Однако Сталин, по своему
обыкновению, и на сей раз решил переложить вину на
командование фронтов. Но оказалась загвоздка:
Буденного как национального героя страны Сталин пока
трогать не хотел, а Еременко был ранен. Поэтому «великий
полководец» решил сделать ответственным за
происшедшее командующего войсками Западного фронта
генерала И. С. Конева.
По словам Жукова, Сталин был убежден в том, что
Коневу нельзя прощать поражение подчиненных ему
1 См.: Наука и жизнь. 1988. № 4. С. 25.
357
войск. Однако Жуков стал возражать. Он сказал
Сталину, что такими действиями ничего нельзя исправить
и тем более оживить мертвых. Расстрел Павлова ничуть
не изменил обстановку, но эта акция оставила у
старшего и высшего командного состава тяжелый осадок.
Решительное возражение Жукова против задуманной
расправы повлияло на Сталина. Судилище не
состоялось.
2
По разным каналам Сталину стало известно, что и в
армии, и в других кругах далеко не все верят в то, что
одно военное командование на фронтах виновно в
поражениях. Я полагаю, что Сталин решил подкрепить
концепцию о виновности фронтового командования
художественными средствами. С этой целью известному
украинскому драматургу А. Е. Корнейчуку ставится задача
срочно написать пьесу о причинах поражений на
фронтах. Писатель попытался решить эту задачу в пьесе
«Фронт». Главным содержанием ее стал конфликт
между пожилым, недалеким генералом Горловым и
сравнительно молодым генералом Огневым. Средствами
искусства следовало показать, что виновниками поражений
являются Горловы, а победы на фронтах приносят
Огневы.
О том, какое значение придавал Сталин этой версии,
свидетельствует тот факт, что от членов Военных
советов фронтов требовались доклады о взглядах и
высказываниях генералитета по пьесе Корнейчука. Более того,
некоторых командующих фронтами вызывали даже в
Ставку, где Сталин сам интересовался мнением о пьесе.
В числе таких командующих был и Конев. При личной
встрече со Сталиным он неодобрительно отозвался о
пьесе. Сталин грубо отчитал Конева, обвинив его в
зазнайстве Л
Возникает, естественно, вопрос: почему же Сталин
так болезненно реагировал на критику пьесы «Фронт»?
Видимо, «великий вождь» полагал, что с помощью новой
версии он закамуфлирует причины поражения, хотя бы
частично снимет с себя вину за катастрофу. Однако
высшие военачальники отвергли новую версию «вождя»,
которую им пытались так назойливо навязать. И потому
1 См.: Знание— сила. 1988. № И. С. 84.
358
в разговоре с Коневым Сталин сорвался и произнес свою
желчную тираду: «Вы зарвались, зазнались. Вы
военные, вы все понимаете, вы все знаете, а мы гражданские,
не понимаем».
И позже Сталин продолжал изобретать новые версии
причин беспримерного отступления советских войск — в
их ряду известный приказ № 227, последовавшие за ним
новые репрессии: на фронте была введена смертная
казнь через повешение, расстрелы без суда и следствия
по одному подозрению в измене 1.
И в то время, когда советские войска уже наступали,
и даже после окончания войны Сталин продолжал
придумывать новые версии поражения войск в первом
периоде войны. Вначале он выдвинул тезис о так
называемой «исторической закономерности», согласно
которой агрессор якобы всегда лучше подготовлен к войне,
чем миролюбивые страны. Надо сказать, что эта
версия не получила сколь-нибудь широкого
распространения.
Еще один пример, как стремился Сталин оправдать
отход советских войск к Ленинграду, Москве, Волге и
Главному Кавказскому хребту. В своем ответе
полковнику Разину в начале 1947 года Сталин сделал
многозначительный намек историкам, чтобы они обратили
внимание на интересный вид военных действий —
контрнаступление. Еще в давние времена парфяне
завлекали римлян в глубь своей территории, а затем
переходили в контрнаступление2. Таким же способом была
разгромлена и армия Наполеона. Некоторым историкам
этот намек пришелся по душе. Они выдвинули
концепции «заманивания» и контрнаступления как главного
способа военных действий в справедливых войнах.
Делались попытки большую часть Великой Отечественной
войны рассматривать под углом зрения «заманивания».
Например, заманили противника до Москвы, а потом с
помощью контрнаступления отбросили его назад. Потом
заманили его до Волги, снова отбросили.
После смерти Сталина казалось, что концепция
«заманивания» забыта. Но, увы, она еще жива. Об этом
напомнила нам публикация военного историка В. П.
Морозова в газете «Книжное обозрение» № 5 от 3 февраля
1989 года.
1 См.: Московская правда. 1988. 12 июня.
2 См.: Коммунист. 1988. № 14. С. 152.
359
3
Важную роль в изменении направленности
исследования истории Великой Отечественной войны сыграли
XX, а затем и XXII съезды КПСС. Многие труды по
истории советского общества, вышедшие после этих съездов,
существенно отличались от трудов периода культа.
Несравненно более глубоко стала освещаться
организаторская деятельность по отпору агрессорам. Значительное
место стало отводиться освещению работы
промышленности, сельского хозяйства для нужд обороны.
Выходившие в свет новые труды по истории войны
нанесли сильный удар по тем концепциям, в которых
всё успехи советского народа и его вооруженных сил
приписывались «мудрому руководству Сталина» и в
которых он превозносился как «величайший полководец
всех времен и народов». Много было сделано и по
преодолению других лживых утверждений и концепций.
К наиболее важным историческим трудам,
опубликованным в период так называемой «оттепели», относится
шеститомная монография «Великая Отечественная
война Советского Союза». Создавая ее, авторы, конечно, не
стали использовать открытые брошюры и книги по
вопросам истории минувшей войны. Более полезной для них
была та литература, которая выходила с грифами:
«Секретно» и «Для служебного пользования». Среди
них и труды Генштаба «Операции Великой
Отечественной войны» в четырех томах, «Военное искусство в
Великой Отечественной войне» в трех томах,
«Стратегический очерк Великой Отечественной войны», а также
многочисленные монографии и сборники материалов, в
которых содержались описания битв, операций и боев.
Слабой стороной трудов, изданных Генштабом и
другими штабами, было то, что в них отсутствовал
достоверный статистический материал — о соотношении сил,
о людских потерях в боях и операциях. В этих трудах
были также серьезные пробелы в исследовании
вооруженной борьбы в летних кампаниях 1941 и 1942 годов,
а также неудачных операций в других кампаниях.
Авторы и редакторы шеститомника немало
потрудились, чтобы преодолеть эти слабости. Не все, конечно,
удалось осуществить. Но был сделан крупный шаг в
исследовании истории войны, в том числе и ее первого,
наиболее трудного периода.
Во втором томе, посвященном этому периоду, пока-
360
зана титаническая борьба советского народа на фронте
и в тылу, причины наших поражений в начале войны.
«И. В. Сталин, единолично принимавший решения по
важнейшим государственным и военным вопросам,—
говорится в томе,— накануне войны допустил крупный
просчет в оценке военно-политической обстановки. Он
считал, что «Германия не решится в ближайшее время
нарушить заключенный пакт о ненападении» '.
Указывается, что этот глубоко ошибочный вывод отрицательно
повлиял на подготовку страны к отражению агрессии.
Велика была вина в наших поражениях и руководителей
Наркомата обороны и Генштаба. Они также плохо
разобрались в обстановке и не приняли тех мер, которые бы
повышали степень готовности страны к отражению
ударов противника. Не было обойдено и влияние
сталинских репрессий* на обороноспособность страны.
Например, отмечалось, что именно репрессии явились одной
из существенных причин поражений Красной-Армии.
Для середины 60-х годов подобные признания были
значительны.
В шеститомнике имелись и серьезные недостатки.
Отметим некоторые из них. Торопясь как можно быстрее
издать труд, редакция не приняла необходимые меры,
чтобы ликвидировать «белые пятна», которые были- в
исследованиях Генерального штаба. К ним, в частности,
относятся события начального периода войны,
неудачные операции других периодов и проблемы
стратегического руководства.
Историки, конечно, знали, что многие из этих «белых
пятен» в освещении деятельности Верховного
Главнокомандования можно было бы устранить с помощью
маршалов Г. К. Жукова и А. М. Василевского. Но Жуков
в то время считался «бонапартистом», а Василевский
был не только его другом, но и сватом. Никто из
многочисленного коллектива редакции «Истории Великой
Отечественной войны Советского Союза», возглавлявшейся
секретарем ЦК КПСС П. Н. Поспеловым, за помощью
к Г. К. Жукову не обращался.
Еще об одном — о конъюнктурщине. В течение
довольно длительного периода общественные науки часто
рассматривались как вспомогательные придатки
пропаганды, поэтому историческую науку, да и другие науки,
заставляли реагировать на все нюансы пропагандистских
1 История Великой Отечественной войны Советского Союза. "М.,
1961. Т. 2. С. 10.
361
кампаний. Подобные требования выглядели нелепо: они
обесценивали историческую науку и развращали
историков. В этой связи уместно отметить, что некоторые
историки так приспособились, что для их «творчества»
неизмеримо большее значение имели пропагандистские
цитаты, нежели реальные факты действительности.
Конъюнктура задела многие стороны исторической
науки, проявившись особенно ярко в персоналиях. Дело
здесь, в ряде случаев, доходило до абсурда. Например,
в третьем томе «Истории Великой Отечественной войны
Советского Союза» бывший член Военного совета
фронта Н. С. Хрущев упоминался 41 раз, а Верховный
Главнокомандующий И. В. Сталин 21 раз. Особенно
трусливо вели себя редакторы томов, когда требовалось
упомянуть фамилию Жукова,— они боялись наклеенного на
полководца ярлыка «бонапартиста». Так, в первом томе
Г. К. Жуков как начальник Генерального штаба не
упомянут ни разу, но зато немецкий начальник генерального
штаба Ф. Гальдер фигурирует в томе 12 раз. Более чем
сдержанное отношение к Жукову наблюдается ив других
томах.
Отмечая недостатки и упущения в шеститомной
«Истории Великой Отечественной войны Советского Союза»,
следует отметить, что этот труд оказал благотворное
влияние на развитие других отраслей исторической науки.
4
К сожалению, в течение лишь одного десятилетия
ощущалось влияние XX съезда КПСС в исторической
науке. Уже в середине 60-х годов началась работа по
«ликвидации перекосов» в борьбе с культом личности.
Считалось, что наибольшее количество таких «перекосов»
содержится в труде «История Великой Отечественной
войны Советского Союза 1941 —1945 гг.». Было принято
решение о выпуске труда «История второй мировой
войны 1939—1945 гг.». Разумеется, ощущалась потребность
в издании капитального труда и по второй мировой войне.
Но не этим руководствовались сталинисты, когда
принималось решение об издании нового труда. Брежневу и его
прислужникам хотелось как можно быстрее
реанимировать Сталина, не привлекая внимания широкой
общественности. Считалось, что для этого лучшее —
многотомное издание под новым наименованием. Для решения
362
этой задачи требовались историки, но многие из них,
испробовав плоды, созревшие при «оттепели», могли не
согласиться на реанимацию Сталина. В связи с этим
было решено осуществить соответствующие превентивные
мероприятия. Вспомнили, конечно, и о том, как на
рубеже 20—30-х годов перед внедрением культа Сталина был
учинен разгром историков. Задуманный новый «поход»
против историков во второй половине 60-х годов, конечно,
отличался от прежнего и по содержанию и по форме:
ученых не расстреливали и не сажали в тюрьмы. На них
оказывали преимущественно административное и
нравственное давление. Еще осенью 1965 года в «Правде»
выступил со статьей по некоторым вопросам исторической
науки один из ближайших приспешников Брежнева —
заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК
КПСС С. П. Трапезников х. Через некоторое время в
печати опубликовали свою статью три историка из той же,
все еще, к сожалению, не исчезающей, когорты, которые
всегда писали, пишут и будут писать по принципу «чего
изволите». Они объявили, что никакого культа личности
Сталина не было, что это понятие «не марксистское»,
«научно несостоятельное» и «отдает субъективизмом».
Наследники Сталина не были бы его верными
учениками, если бы забыли один из излюбленных приемов
сталинского руководства — нагнетание страха. И вот они
решили в качестве предлога использовать работу
историка А. М. Некрича «22 июня 1941». Главным
содержанием этой небольшой книги были выдержки из
опубликованных в нашей периодической печати и в некоторых
иностранных источниках материалов. В ней приводились
факты, относившиеся к предвоенным неделям и первым
дням войны на советско-германском фронте. Книга
носила фрагментарный, справочный характер и не содержала
чего-либо предосудительного. Вскоре в Институте
марксизма-ленинизма при ЦК КПСС состоялась довольно
острая дискуссия по ней. Далее случилось то, чего никто
не ожидал: наиболее активные участники дискуссии
были привлечены к ответственности Комитетом партийного
контроля при ЦК КПСС. Одни из них были исключены
из партии, в том числе А. М. Некрич, на других были
наложены взыскания, а третьи были строго предупреждены
о том, чтобы не выходили в своем творчестве за рамки
«дозволенного». Уместно отметить, что по этому делу к
1 См.: Вопросы истории. 1988. № 6. С. 95.
363
партийной ответственности был привлечен известный
историк А. М. Самсонов, занимавший в то время пост
директора издательства «Наука», выпустившего в свет
книгу Некрича.
В это же время в периодической печати
публиковались статьи, прославлявшие Сталина как «великого
полководца всех времен и народов». Вот краткое
содержание одной из них. Заведующий отделом истории Великой
Отечественной войны Института марксизма-ленинизма
при ЦК КПСС Е. А. Болтин писал, что Сталин обладал
широким стратегическим кругозором, умел схватывать
основное, решающее в обстановке и четко определять
цель и главное направление действий войск. Далее, по
словам автора, Сталин «при всей сложности и
противоречивости его характера предстает как выдающийся
военный руководитель» !.
Подобного рода оценки «выдающихся» качеств
Сталина, распространявшиеся в печати, сфабрикованное
«дело» Некрича оказывали воздействие на историков,
публицистов, а также и военачальников, работавших над
своими мемуарами. Многие из них стали менять свои
прежние концепции и приспосабливаться к новым
веяниям.
Тогда же стало известно, что образован Институт
военной истории. Но, оказывается, он создавался не
столько для того, чтобы писать труды по мало исследованным
или совершенно неисследованным проблемам
военно-исторической науки, сколько для реанимации Сталина. Мне
неведомо, то ли Трапезников сам «дошел» до этой идеи,
то ли она ему была кем-то подсказана. Историков,
конечно, об этом замысле в известность не поставили. О
содержании будущих томов они практически узнали лишь в
начале 70-х годов, когда вышли в свет первые тома. У
многих вызвал недоумение и тот факт, что во главе
руководства многотомным изданием был поставлен не
многоопытный и знающий историк, а министр обороны
А. А. Гречко. В русской истории, да и в истории многих
других армий, мы не припомним примеров, чтобы военные
министры надолго отвлекались от своих обязанностей
для руководства редакционными комиссиями.
Появление министра обороны на научно-историческом
небосклоне было, конечно, не случайным. Требовалась волевая
личность, которая сама бы не ушла в новые поиски
1 Коммунист. 1988. № 14. С. 91.
364
истины и не пустила бы на этот путь авторские
коллективы.
Основным заместителем у председателя комиссии был
А. А. Епишев. Пожалуй, наиболее заметным качеством
этого деятеля было то, что он умел удивительно ловко
приспосабливаться к разного рода изменениям. Почти
полвека (с 1937 года и до середины 80-х годов) он
находился на ответственных постах, пережив пять
генеральных секретарей ЦК КПСС.
При создании капитального труда председателю, да
и всей редакционной комиссии, предстояло на своих
заседаниях рассмотреть многие десятки проблем —
политических, экономических, военных, идеологических и др. Но
один вопрос, пожалуй, все же стоял в центре. Речь шла,
конечно, о том, чтобы после «оттепели», продолжавшейся
с середины 50-х до середины 60-х годов, снова «поднять»
роль Сталина в руководстве страной и в победе над
фашистской Германией, что уже автоматически
предполагало избавление от многих критических сюжетов.
Наследники Сталина считали, что толкование
трагических событий, происходивших во второй половине 30-х
и в начале 40-х годов, либо должно осуществляться под
углом зрения сталинских догм и оценок, либо их
следовало совершенно замалчивать. Это прежде всего
относилось к влиянию репрессий в 1937—1938 и в
последующих годах на ослабление и деформацию вооруженных
сил; преступным запретам Сталина осуществлять
мобилизационные мероприятия в войсках, некомпетентному
руководству операциями начального периода войны и
операциями летних кампаний 1941 и 1942 годов; грубому
вмешательству Сталина в дела военного командования
в ходе войны.
Уместно отметить, что много истинных фактов и
оценок операций как начального периода войны, так и
других операций были скрыты от исследователей системой
многочисленных запретов в пользовании архивными
документами. Надо также добавить, что даже над этой
столь высокопоставленной комиссией был еще один
контрольный орган; готовые тома поступали в отдел к
Трапезникову, где еще одна комиссия под руководством
одного из его заместителей проверяла их. Главный смысл
этого контроля сводился к тому, чтобы «проверить»
качество реабилитации Сталина и очистки томов от
«излишнего критиканства».
С самого начала соэдения томов руководство Глав-
365
ной редакционной комиссией и Института военной
истории также не пожелали загружать подчиненных
сотрудников ликвидацией «белых пятен» или углубляться в
причины поражения на фронтах.
Работа по написанию томов развернулась сразу же
после укомплектования авторских коллективов. Выход их
в свет всегда сопровождался хвалебными рецензиями,
публиковавшимися в самых авторитетных органах нашей
печати. Проекты этих рецензий обычно писались в
Институте военной истории.
Для выпуска всего издания было затрачено более
полутора десятилетий. В вышедших томах появились
некоторые новшества в освещении событий второй мировой
войны, развития военной экономики,
внешнеполитической деятельности государств и т. д. Но в целом этот труд
все же не явился вкладом в историческую науку.
Наоборот, некоторые главы стали значительным шагом назад
по сравнению с шеститомным трудом по истории
Великой Отечественной войны.
Такой конфуз в исторической науке произошел,
конечно, не случайно. Ведь было известно и раньше, что
культ личности Сталина не мог существовать без лжи.
Она нужна была, чтобы сочинять доказательства величия
Сталина и в то же время маскировать и оправдывать его
преступления. Некоторым сторонникам «ликвидации
перекосов» в борьбе с культом личности казалось, что эта
«небольшая операция» не потребует коренного
изменения сложившихся исторических концепций. Но это были
иллюзии. Сиюминутные цели заслонили главные цели
исследования: установление истины и извлечение уроков
истории. А это привело к тому, что ряд важнейших
исторических событий стал снова искажаться.
В первых томах двенадцатитомного издания стали
избегать даже самого слова «репрессии», заменяя его
термином «обвинения». Так, во втором томе написано, что
«в 1937—1938 гг. вследствие необоснованных обвинений
из армии было уволено значительное количество
командиров и политработников» *. Далее указывается, что
жалобы уволенных якобы были рассмотрены и ошибки в
значительной степени исправлены. Здесь нет даже
намека на уничтожение десятков тысяч командиров, на
гибель полководцев. Текст был так обработан, что даже
1 История второй мировой войны. 1939—1945 гг. М., 1974. Т. 2,
С. 206.
366
тягчайшие преступления выглядят как невинные ошибки.
Немало усердия прилагалось для того, чтобы
очистить многотомный труд и от других критических сюжетов.
Если,, например, в шеститомном труде пресловутое
сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года подверглось критике,
то в новой монографии оно преподносится как некое
благодеяние. Если ранее многие ошибки и просчеты
Сталина и руководителей Наркомата обороны и Генерального
штаба подвергались хоть какой-то критике, то в двеиад-
цатитомной монографии подобные критические
замечания уже отсутствуют.
С 1968 года в нашей исторической литературе стали
публиковаться некоторые статистические данные о
численности войск и боевой техники, но они, к сожалению,
оказались в значительной степени искаженными.
Например, при подсчете соотношения сил у противника
учитывались все танки и самолеты, у нас же по странной
логике брались в расчет лишь новые типы самолетов и
танков *. У противника подсчитываются все силы, а у нас
лишь войска приграничных округов. Что касается наших
стратегических резервов, введенных в сражения уже в
первые недели войны, то они при подсчете соотношения
сил совершенно не учитывались. К тому же мы до сих
пор молчим о наших потерях в отдельных операциях.
Недолгой была жизнь «Истории второй мировой
войны», в разработке которой принимали участие сотни
научных сотрудников. В 1982 году вышел в свет последний
том, а в 1987 году состоялось решение о разработке
нового десятитомного издания под названием «История
Великой Отечественной войны советского народа».
Конечно, в скорой смерти капитального труда немалую роль
сыграли те лживые версии, которые были в нем
заложены.
5
Одним из проявлений сталинизма в исторической
науке был фатализм. Многие события, от их зарождения и
до завершения, преподносились без каких-либо
альтернатив. И это было неслучайно. Одновариантное
рассмотрение военно-политических решений способствовало
сохранению догм сталинизма. Между тем сам факт
отражения возможных вариантов решений и развития событий
1 См.: 50 лет Вооруженных Сил СССР. М., 1968. С. 251—252.
367
в исторической литературе подрывал бы устои
догматизма и фатализма в историографии и способствовал бы
извлечению подлинно научных уроков и выводов из
минувшего опыта.
В эпоху массовых армий полководцами считались
обычно те военачальники, которые успешно руководили
крупными группировками войск при решении
стратегических задач на театрах военных действий. Великими
полководцами именовались обычно те из них, которым,
кроме достижения побед, удавалось обогащать боевую
практику новыми приемами и способами ведения
вооруженной борьбы. Хотя полководцам и давалась большая
власть, но они находились в подчинении глав государств
(правительств), от которых и получали задачи.
Сталин с большим усердием переносил многие
монархические методы и приемы руководства государством в
советскую действительность, но полководцем его
объявили наперекор всем сложившимся традициям. После
Великой Отечественной войны Сталин усилиями своих
угодников получил титул «полководец всех времен и
народов».
В годы «оттепели» со Сталина было смыто звание
«полководца всех времен и народов». Но в конце 60-х и
в 70-е годы усилиями некоторых мемуаристов он был
снова «произведен» в полководцы, хотя уже без громких
слов «всех времен и народов».
Вот один из примеров ностальгии по Сталину.
Журналист А. Хорев в газете «Красная звезда» от 12 марта
1988 года пишет, что Сталин взял на себя руководство
такой огромной войной, и она была выиграна, а это
способно заслонить многое в его биографии. Что
—заслонить? Может быть, гибель десятков миллионов советских
людей в тюрьмах и лагерях, голод и смерть десятков
миллионов крестьян во многих районах, областях страны,
понесенные, по вине Сталина, катастрофические поражения
на фронтах и временную утрату значительных территорий,
где находилась почти половина людских и материальных
ресурсов нашего государства? Эти преступления нельзя
ничем заслонить. Автор утверждает, что мемуаристы
якобы давали высокую оценку Сталину «в обстановке,
свободной от культа». Это утверждение далеко от истины.
Как известно, мемуары самых высоких военных
авторитетов (А. М. Василевского, Г. К. Жукова, К. А.
Мерецкова, И. С. Конева, К. К. Рокоссовского и других)
печатались в период брежневщины, то есть тогда, когда про*
368
исходила усиленная реанимация Сталина. В связи с этим
довольно распространенным мнением представляется
целесообразным напомнить ту ситуацию, которая
предшествовала выходу в свет мемуаров указанных выше
военачальников.
Изданная в первой половине 60-х годов
военно-историческая литература о Великой Отечественной войне, по
мнению брежневского окружения, не могла служить
средством реанимации Сталина. «Подготовка же «Истории
второй мировой войны»,— справедливо отмечает доктор
исторических наук В. М. Кулиш,— затягивалась на годы.
И поэтому для утверждения новой концепции
(возвеличивания Сталина.— Н. П.) были использованы мемуары
выдающихся военачальников» К С этой целью при
Главном политическом управлении Советской Армии и
Военно-Морского Флота, как пишет Кулиш, была учреждена
специальная группа, на которую возложили контроль за
публикацией военных мемуаров. Усилиями группы и
издательств всем находившимся в стадии подготовки
воспоминаниям военачальников всех рангов придавалась
соответствующая целенаправленность. Те мемуары,
которые не удавалось переделать, просто не публиковались.
Так, например, произошло с работой наркома
вооружения Б. Л. Ванникова, которая готовилась к печати в
1965—1970 годах, а увидела свет только в 1988 году.
Процесс приспособления мемуарных трудов крупных
военачальников к потребностям возрождения сталинских
концепций и догм происходил по нескольким
направлениям.
Многие военачальники под влиянием усиливавшихся
цензурных запретов не включали в свои мемуары (а
некоторые из них стали исключать даже из готовых
трудов) эпизоды и факты, связанные с трагическими или
негативными событиями. Так, маршалы Мерецков и
Рокоссовский не оставили для потомков свои свидетельства
о пребывании их в сталинских казематах. Маршал
Конев не захотел высказывать свои суждения о ходе
Смоленского сражения. Тимошенко, Малиновский,
Соколовский, не желая приспосабливаться к брежневско-суслов-
ским веяниям, вообще отказались оставлять какие бы то
ни было свидетельства. А между тем отсутствие
воспоминаний этих военачальников в сильной степени обеднило
советскую военную мемуаристику.
1 Коммунист. 1988. № 14. С. 91.
369
Кроме того, что многие военачальники занимались
«самоцензурой» своих произведений, огромный вред
военно-исторической науке приносили так называемые
контролеры из мемуарных групп, редакторы и доработчики
из издательств. Они безжалостно выбрасывали из
текста мемуаров целые куски, которые казались
редакторам и доработчикам не соответствующими духу времени.
В 1968 году были, например, изданы мемуары К. К.
Рокоссовского. И лишь спустя 21 год в
«Военно-историческом журнале» в № 4, 5, 6 за 1989 год опубликованы
некоторые фрагменты, исключенные из книги. Включены
они также в сборник Политиздата «1418 дней войны».
Поэтому у нас теперь есть возможность отметить, что же
не нравилось редакторам и литературным помощникам.
А не нравились им те абзацы, где речь шла о
недостатках в состоянии боеготовности войск, давалась
критическая оценка руководству Киевского военного округа,
отмечались случаи паники в войсках. Такого рода мыслей
и подтверждающих их фактов в первоначальных
рукописях Рокоссовского было множество, ко они, к сожалению^
исключались, что безусловно снижало научную ценность
книги.
Из всех мемуарных трудов наибольшей экзекуции
подверглись, конечно, мемуары Г. К. Жукова. В них не
только исключались неугодные для сусловско-брежнев-
ского руководства абзацы и страницы, а целые разделы.
Более того, пользуясь ухудшением здоровья полководца,
многим его важнейшим концепциям в ходе так
называемой «подготовки» рукописи к печати придавался прямо
противоположный смысл. Поэтому мы считаем
целесообразным более подробно остановиться и на технике их
фальсификации.
Еще до выхода мемуаров Г. К. Жукова в свет
сложились разные точки зрения на труд полководца.
Например, член Политбюро ЦК КПСС М. А. Суслов,
ведавший в те годы идеологией, считал, что никакими
купюрами изменить содержание книги Жукова нельзя. И
лучше не издавать совсем. Других взглядов придерживался
Л. И. Брежнев. Он в конечном итоге и дал разрешение
на публикацию. Но раньше, чем это произошло, над ней
довольно основательно потрудились две группы доработ-
чиков — из Главного политического управления
Советской Армии и Военно-Морского Флота и из
Военно-научного управления Генштаба.
По свидетельству редактора мемуаров Г. К. Жукова
370
А. Д. Миркиной, опубликованных в № 18 журнала
«Огонек» за 1988 год, его труд понес после этого
невосполнимые потери. Они коснулись прежде всего главы о
репрессиях 1937 года, блестящей характеристики, данной
Г. 1С Жуковым талантливейшим советским
полководцам— М. Н. Тухачевскому, И. П. Уборевичу, И. Э. Яки-
ру, А. И. Егорову, В. К. Блюхеру и многим другим, его
оценки нашей подготовленности к войне, а также ряда
других моментов.
У Жукова была своя точка зрения на содержание
мемуаров. Он считал, что в них должны быть освещены его
дела, его мысли и те события, которые он видел или
переживал. Воспоминания командующего войсками
фронта, а тем более представителя Ставки, по его мнению,
вряд ли уместно насыщать боевыми эпизодами, о
которых он часто не знал и не слыхал о них вообще.
Искусственное насыщение мемуаров такими эпизодами не
характеризует деятельность командующего фронтом, а
«злоупотребление этим выглядит как ложный
демократизм, ложное заигрывание». Но доработчики
действовали по-своему. В соответствии с инструкциями они
вписывали и вычеркивали все то, что считали нужным. Как
потом вспоминал один из руководителей группы дора-
ботчиков—М.Х. Калашник, они «устранили» недооценку
партийно-политической работы в мемуарах Жукова. А
устраняли они эту так называемую «недооценку»
своеобразно: включали в текст мемуаров полководца боевые
эпизоды о героизме солдат и офицеров и вписывали в его
книгу фамилии политработников, многих из которых
Георгий Константинович на войне даже не встречал.
Пожалуй, самым забавным фактом является
предыстория появления имени Л. И. Брежнева в книге
полководца. По словам А. Д. Миркиной, подготовленная
рукопись в набор долго не посылалась. Наконец дали
понять, что Брежнев пожелал, чтобы маршал Жуков
упомянул его в своей книге. «Но вот беда, за все годы войны
они ни разу ни на одном из фронтов не встретились. Как
быть? И тогда написали, вспоминает Миркина, что,
находясь в 18-й армии генерала К. Н. Леселидзе, маршал
Жуков якобы поехал «посоветоваться» с начальником
политотдела армии Брежневым, но, к сожалению, его на
месте не оказалось. «Он как раз находился на Малой
земле, где шли тяжелейшие бои».
Г. К. Жуков и здесь пошел на уступки, сказав с
горькой усмешкой: «Умный поймет».
371
Безусловно, доработчики в немалой степени
ухудшили мемуары полководца. К счастью, недалеко то время,
когда в свет выйдет изначальный вариант воспоминаний
маршала.
Есть и другие свидетельства о масштабах
фальсификации мемуаров Г. К. Жукова. В своей статье в «Красной
звезде» от 12 января 1989 года бывший директор
издательства АПН В. Г. Комолов называет фамилии
рецензентов мемуаров полководца. Среди них мы встречаем
специалиста по внешнеполитическим проблемам Г. А. Де-
борина и по событиям Отечественной войны 1812 года
П. А. Жилина. Подобные рецензенты, конечно, не могли
высказать сколь-нибудь серьезные суждения по
стратегическим проблемам, излагавшимся в мемуарах
полководца. Поэтому не случайно Жуков отметил, что в своих
замечаниях Жилин должен был «прежде всего сам
разобраться». Пожалуй, самым ценным свидетельством
Комолова являются факты о том, какое давление
оказывалось на издательство и на автора мемуаров «сверху»,
в частности со стороны Суслова и тогдашнего
руководства Министерства обороны. «Издание книги Г. К.
Жукова признавалось нецелесообразным — он якобы
преувеличивает свою роль в истории Великой Отечественной
войны, недостаточно показывает роль партии, книга
может принести вред советскому народу... Подписи: А.
Гречко, М. Захаров, К. Москаленко, А. Епишев».
Это — позорное заключение. Оно наносило страшный
удар не только по автору, но и по военно-исторической
науке. Оно ставило перед полководцем трудно решаемые
задачи, по существу, предъявляло ему ультиматум: либо
коренным образом переработать труд, либо отказаться
от его издания. Это поистине чудовищный ультиматум.
6
Постараемся на некоторых примерах рассмотреть как
истинные взгляды Г. К. Жукова по важнейшим
проблемам истории Великой Отечественной, так и те
фальсификации, которым подверглись эти взгляды в изданных
мемуарах. Истинные взгляды, которые были отражены в
первоначальном варианте мемуаров Жукова, мы будем
излагать по письмам Г. К. Жукова, его беседам с
военными историками и писателями.
1. Об оценке военно-политической обстановки. В сво-
372
ем письме писателю Василию Соколову Г. К. Жуков
писал 2 января 1964 года: «Сталин считал, что Германия,
ввязавшись в войну с Англией и Францией, не будет иметь
возможности скоро ее закончить... Начать поход против
Советского Союза, не закончив войны на Западе, Гитлер
и его окружение не рискнут, не такие они дураки, говорил
Сталин, чтобы вести сейчас войну на два фронта...
Но Сталин не предусмотрел то, 4to Гитлер, не
закончив войну, мог прервать ее на Западе и, заслонившись
на Западе, Германия могла внезапно главными силами
ударить по Советскому Союзу... Сталин и Молотов были
ловко обмануты Гитлером» К
Это крупнейший стратегический просчет, который имел
далеко идущие последствия. Он позволил Гитлеру бить
своих противников поодиночке: вначале Польшу, потом
западных союзников, а затем главными силами
обрушиться на Советский Союз. «Доработчики» не пожелали,
чтобы эти мысли вошли в мемуары, и они их исключили.
Весной 19.41 года крупные силы немецких войск
сосредоточивались у наших границ. В своем письме Гитлер
сообщил Сталину, что это делается для того, чтобы
«избавить их от ударов английской авиации».
«И я вам скажу,—- указывал Жуков военным
историкам,— то, что Сталин этой версии, конечно, поверил. Он
был убежден, что Гитлер готов, с одной стороны, на
вторжение в Англию, а с другой стороны, имел в виду
усилить свою африканскую группировку, где действовал
корпус Роммеля» 2.
И эти мысли о беспримерном заблуждении Сталина
редакторы в мемуарах исключили.
2. О степени готовности к отражению агрессии. В
беседе с военными историками Жуков говорил, что Сталин
боялся германских вооруженных сил. Он боялся их
потому, что страна опоздала с проведением важнейших
оборонных мероприятий. По словам полководца, Сталин
все же в конце концов понял, что вся его «предвоенная
политика оказалась фальшивой»3. Война с Финляндией,
говорил он Симонову, показала: «Мало того, что армия,
начиная с полков, была обезглавлена, она была еще и
разложена...»4
1 Маршал Жуков. Каким мы его помним. М., 1938. С. 220.
2 Коммунист. 1988. № 14. С. 99.
ъ Маршал Жуков. Каким мы его помним. С. 86.
4 Там же.
373
Перед началом войны на многих высших командных
постах находились совершенно некомпетентные
военачальники. «Надо ясно сказать,-т-говорил Г. К. Жуков
К. Симонову,— что немецкая армия к началу войны была
лучше нашей армии подготовлена, выучена, вооружена,
психологически была более готова к войне, втянута в
нее» 1. А что же написано по этим вопросам в мемуарах
полководца? Что дело обороны страны «в своих
основных, главных чертах направлялось и велось правильно.
На протяжении многих лет в экономическом и
социальном отношениях делалось все или почти все, что было
возможно»2.
Какая же оценка состояния армии содержится в
изданных мемуарах? «Период же с 1939 до середины
1941 года,— отмечается в них,— характеризуется в целом
такими преобразованиями, которые дали Советской
стране блестящую армию и подготовили ее к обороне»3
(подчеркнуто мной.— Н. П.). Эти строчки, вписанные
редакторами, поистине побили рекорды лжи.
3. О Сталине как «полководце».
Вот что писал Г. К. Жуков о Сталине в своем письме
Василию Соколову в начале 1964 года: «В начале войны
со Сталиным было очень и очень трудно работать. Он,
прежде всего, плохо разбирался в способах, методах и
формах ведения современной войны, тем более с таким
опытным и сильным врагом, как германская армия. Все
его познания были сугубо дилетантские, и нам нужна
была большая выдержка и способность коротко и
наглядно доложить обстановку и свои предложения.
Сталин недооценивал значение и роль Генерального штаба
в современной войне...»4
А вот мнение Г. К. Жукова о Сталине, высказанное
К. Симонову в 1967 году: «В ходе войны сам Сталин
приобрел опыт и знание, стал понимать многое из того,
чего не понимал вначале. Втянулся в военную
деятельность, стал глубже и справедливее в своих оценках.
А кроме того, он стал вообще гораздо больше считаться
с объективной действительностью...»5
А как же «полководческие качества» Сталина
выглядят в изданных мемуарах Жукова? «Сталин владел ос-
1 Маршал Жуков. Каким мы его помним. С. 86.
2 Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1974. С. 255.
3 Там же.
4 Маршал Жуков. Каким мы его помним. С. 217.
5 Там же.
374
новными принципами организации фронтовых операций
и операций группы фронтов и руководил ими со знанием
дела, хорошо разбирался в больших стратегических
вопросах. Эти способности И. В. Сталина как Верховного
Главнокомандующего особенно раскрылись, начиная со
Сталинградской битвы... Он умел найти главное звено в
стратегической обстановке и, ухватившись за него,
оказать противодействие врагу, провести ту или иную
наступательную операцию. Несомненно, он был достойным
Верховным Главнокомандующим...» 1 Как видим,
разница большая.
4. О Ставке Верховного Главнокомандования. При
образовании органов стратегического руководства в
Великой Отечественной войне Сталин не пожелал
воспользоваться опытом функционирования Реввоенсовета
Республики в годы гражданской войны. Этот орган,
обладавший широкими функциями (политического,
стратегического и организационного характера), был в полном
смысле органом коллективного руководства. Вместе с
тем в составе Реввоенсовета было главное командование,
которое обладало нужной самостоятельностью и
высокими профессиональными качествами. Игнорируя этот
опыт, Сталин решил позаимствовать монархическую
модель главного командования, во главе которого всегда
находился монарх.
Монархическая модель главного командования
внешне выглядела в виде дуумвиратов и триумвиратов. Так,
во главе действующей русской армии в 1916—1917 годах
находился дуумвират в составе императора Николая II
и начальника штаба действующей армии генерала
Алексеева. Что касается триумвирата, то он дважды
возникал в истории Германии: первый раз в середине 60-х и
начале 70-х годов XIX века в составе короля
Вильгельма I, канцлера Пруссии Бисмарка и начальника
генерального штаба Мольтке-старшего. В первой мировой
войне в триумвирате были: император Вильгельм II,
начальник генерального штаба фельдмаршал Гинденбург
и генерал-квартирмейстер Людендорф.
Главенствующей фигурой в дуумвиратах и
триумвиратах обычно являлся монарх. Он-то и направлял
деятельность главного командования. Остановился на этих
примерах дуумвиратов и триумвиратов потому, что они
1 Маршал Жуков. Каким мы его помним. С. 346.
375
пришлись по душе Сталину, и он скопировал их в годы
Великой Отечественной войны.
Что же говорил и писал о Ставке Верховного
Главнокомандования Жуков в середине 60-х годов?
«Юридически Ставка мыслилась как коллективный
орган Верховного Главнокомандования, фактически же
Сталин никогда не собирал Ставку в полном составе...» -1
Вначале в сталинском дуумвирате были Сталин и
Жуков, а затем Сталин и Шапошников. С осени 1942 года
действовал триумвират в составе Сталина, Жукова и
Василевского, а затем снова дуумвират в составе
Сталина и Антонова.
Наиболее четко свою точку зрения о Ставке Г. К.
Жуков сформулировал на встрече с военными историками
13 августа 1966 года (некоторые из них № поныне
здравствуют, а именно доктора исторических наук В. И. Да-
шичев, И. Е. Крупченко, В. М. Кулиш, автор этих
строк, В. Д. Поликарпов,* .кандидат исторических наук
Н. А. Светличный и некоторые другие). К счастью,
сохранилась запись беседы на магнитной пленке, которая
опубликована в № 14 журнала «Коммунист» за 1988 год.
На этой встрече Жукову был задан вопрос: «Какая
разница или какая взаимосвязь была между Ставкой и
Государственным Комитетом Обороны»? Вот что
полководец ответил: «Я не улавливал разницы, и трудно было
разобрать, где кончается Государственный Комитет
Обороны, где начинается Ставка, и наоборот. Потому что
Сталин являлся председателем Ставки и председателем
Государственного Комитета. На что я прибыл? Что это
такое — Ставка или Государственный Комитет?
Одинаково ругали... Кто это — члены Ставки или это
Государственный Комитет Обороны, было трудно сказать.
Сталин— Ставка, и Государственный Комитет — тоже в
основном Сталин. Он командовал всем, он дирижировал,
его слово было окончательным. Это как приказ.
Собственно, Сталин говорит: это есть приказ и обжалованию
не подлежит. Как тут эту взаимосвязь разграничить?
Это понять очень трудно. И я до сих пор даже не
задумывался над этим вопросом».
Итак, из этого текста следует, что «Ставка — это
Сталин», а Государственный Комитет Обороны был
лишь «в основном» Сталин. Его решения являлись при-
1 Маршал*Жуков: Каким мы его помним. G. 217.
376
казом и обжалованию не подлежали. Поэтому, о
коллегиальности в работе Ставки говорить не приходится.
Как же вопрос о Ставке изложен в мемуарах
полководца? А вот как: «Ставка Верховного
Главнокомандования была коллективным органом руководства
военными действиями вооруженных сил. В основе ее работы
лежало разумное сочетание коллегиальности и
единоначалия» 1. Вот как ловко придумано и вставлено! Подобных
искажений в книге — многие десятки.
Столь противоречивые оценки и суждения,
высказанные одним и тем же автором в разных изданиях, не
только сбивают с толку миллионы советских читателей,
но и наносят ущерб авторитету автора. Естественно,
возникает вопрос: как это получилось? Жуков был
мужественным и волевым человеком, как же он мог согласиться
с такой подменой своих устоявшихся взглядов по
требованию малокомпетентных рецензентов и редакторов?
Сейчас некоторые из них оправдывают учиненный
ими произвол тем, что, мол, Жуков с редакционными
поправками и вставками согласился и их завизировал.
Мы уже упоминали о той атмосфере, в которой
редактировались и готовились к печати мемуары. Осталось
добавить одно, пожалуй, важнейшее обстоятельство. В
конце 60-х и в начале 70-х годов Г. К. Жуков был тяжело
болен. Мне доводилось бывать у него в Сосновке как в
середине, так и в конце 60-х годов. В середине 60-х
годов он очень придирчиво относился к тем небольшим
редакционным поправкам в его статьях, которые
публиковались в «Военно-историческом журнале». В конце
60-х годов я уже не наблюдал былой воли и
требовательности к тексту. Это был уже другой Жуков. Сыграли
роль два обстоятельства: с одной стороны, страстное
желание полководца увидеть свое детище изданным еще
при жизни и, с другой стороны, физическая и душевная
слабость больного человека. Именно это открыло
возможности для фальсификации многих положений в
мемуарах. Редакторы и «доработчики» не унимались и при
подготовке второго издания книги полководца, поэтому
оно содержит еще больше грубых искажений, чем первое.
7
Итак, длительные и масштабные фальсификаторские
мероприятия, осуществлявшиеся в нашей стране, приве-
1 Жуков Г, К. Воспоминания и размышления. С. 327.
377
ли в конечном итоге к .кризису исторической науки, что
нанесло немалый ущерб воспитанию подрастающих
поколений, подготовке командных кадров и престижу
Советского государства за рубежом. Как отмечалось уже
выше, главную роль в фальсификации истории играла
та система руководства, которая господствовала в
стране. Причем ведущие руководители этой системы (Сталин,
Молотов, Ворошилов, Жданов, Суслов, Брежнев и
другие) направляли и организовывали фальсификацию
истории. Им, конечно, помогали и многие историки,
превращенные сталинской системой в службистов и лакеев.
Между тем ныне при чтении некоторых публикаций
в периодической печати создается впечатление, что
главными виновниками столь жалкого состояния нашей
исторической науки являлись лишь одни историки, которые
якобы по своему произволу извращали события. Причем
под обстрел выставляются обычно те ученые, которые
первыми стали на путь выкорчевывания сталинизма из
нашей исторической науки. Подобные попытки можно
рассматривать по-разному. Но, пожалуй, ближе к истине
будет то толкование, которое в этих нападках увидит
попытку заглушить историческую правду и сохранить
возможно дольше сталинизм.
В наши дни, когда прошло уже более четырех
десятилетий после окончания Великой Отечественной войны,
развертывается работа по созданию четвертого
поколения трудов по ее истории. Случилось так, что мне почти
полвека (с 1943 года и до наших дней) пришлось быть
не только у истоков создания многих трудов по истории
Великой Отечественной войны, но и принимать в них
участие в качестве автора, редактора или рецензента.
Среди этих трудов были и известные многотомные
монографии, в том числе «Операции Великой Отечественной
войны» (в 4 томах), «История Великой Отечественной
войны Советского Союза 1941—1945 гг.» (в 6 томах),
«История второй мировой войны 1939—1945 гг.» (в 12
томах).
В ходе работы над этими трудами накоплен
огромный опыт, который неразумно игнорировать и в
нынешних условиях, когда поставлена задача создать
подлинно научную историю минувшей войны. Являясь одним
из носителей этого опыта, я хотел бы поделиться им с
читателями и высказать в связи с этим некоторые мысли.
О кадрах военных историков. В силу естественных
причин к середине 60-х годов ряды военных историков-
378
профессионалов сильно поредели. В то же время из-за
недооценки Министерством обороны СССР роли
военной истории в обучении командных кадров подготовка
военных историков, по существу, прекратилась. К
началу разработки двенадцатитомника военных историков-
профессионалов стало еще меньше. Некоторые из них
участвовали в написании ряда глав в двенадцатитомном
издании. В основном, однако, авторский коллектив
составили переводчики, пропагандисты, преподаватели
кафедр партполитработы военно-учебных заведений,
философы и другие лица, находившиеся в штате Института
военной истории. В прессе («Московская правда». 1988.
10 июня; «Поиск». 1990. 3 мая, и др.) было высказано
мнение, что сегодня в СССР нет научных сил, способных
подготовить к 50-летию Победы качественно новый труд
о минувшей войне. Можно рассчитывать, отмечает
доктор исторических наук А. Н. Мерцалов, лишь на
некоторое подобие печально известного двенадцатитомника х.
Другой точки зрения придерживается начальник
Института военной истории Д. А. Волкогонов. Он
рассчитывает на приток свежих сил из числа лиц, окончивших
адъюнктуру. Конечно, хорошо, что при этом институте
создана адъюнктура для подготовки военных
историков2. Но сделано это с большим опозданием. Нужный
результат может сказаться лишь спустя годы.
О научной базе. История развития научной мысли в
области общественных наук показывает, что создание
полноценных обобщающих монографий требует наличия
глубоких исследований по конкретным вопросам. Если
таких исследований нет, то в монографиях, особенно в
многотомных, многие события либо излагаются обзорно,
либо совершенно упускаются. Недаром сейчас так часто
пишут о «белых пятнах» в нашей истории. Прежде чем
создавать очередной многотомник, следовало бы
разработать ряд трудов по слабо исследованным событиям и
проблемам, все еще совершенно не освещенным.
О статистических материалах, в том числе данных о
людских потерях, в военно-исторических трудах. Любой
военно-исторический труд не может считаться
полноценным, если в нем отсутствуют правдивые статистические
данные, особенно о соотношении сил и людских потерях
в операциях и в войне в целом. Отсутствие этих данных
1 См.: Поиск. 1990. № 17.
2 См.: Коммунист. 1989. № 9. С. 120.
379
не позволяет извлечь необходимые уроки и сделать
выводы для военной науки. На протяжении более четырех
десятилетий в исторических трудах помещались лживые
сведения о людских потерях. Вначале утверждали, что
в годы войны СССР потерял якобы семь миллионов
человек, а потом стали писать о двадцати миллионах,
сейчас уже утверждается, что потери в людях составляют
двадцать семь миллионов человек. Очевидно, вскоре в
литературе еще более увеличатся цифры потерь.
Вместе с тем наблюдается стремление приуменьшить
советские потери и несколько приравнять потери
Германии к нашим потерям. Потери противника каким-то
странным образом (не по сводкам ли Информбюро?)
произвольно увеличиваются в два раза \ Одновременно
предпринимаются неуклюжие попытки оправдать
огромные потери наших войск. Как известно, за все годы
второй мировой войны США потеряли 400 тысяч человек
убитыми, а Англия — 375 тысяч человек. Между тем
наша действующая армия за восемь—десять месяцев
(с осени 1944 года до весны 1945 года во время
осуществления освободительной миссии в Центральной и Юго-
Восточной Европе) потеряла в полтора раза больше
убитых и пропавших без вести, чем вооруженные силы
США и Англии, вместе взятые, за всю вторую мировую
войну. Необходимо исследовать причины наших
колоссальных потерь.
Однако с уверенностью можно сказать, что не менее
половины боевых потерь Красной Армии убитыми во
время ее действий на территории Польши следует
объяснить так называемой «бескорыстной помощью» союзным
армиям зимой 1945 года, когда советские войска по
приказу Сталина вынуждены были наступать на укрепления
противника без надлежащей помощи авиации. Вместо
того чтобы вскрыть причины потерь и извлечь нужные
уроки, орган Министерства обороны —
«Военно-исторический журнал» пишет, что якобы «нам надо было
спешить наносить удар за ударом, не считаясь даже с
потерями»2. Это сомнительный вывод, так как каждая
выполненная на войне боевая задача должна оцениваться
с точки зрения тех издержек, которые она повлекла. И
далеко не всякая поспешность и нетерпение высокого
командования могут быть оправданы.
См.: Военно-исторический журнал. 1990. № 3. С. 16.
1 Военно-исторический журнал. 1989. № 3. С. 54.
380
О некомпетентности и идеологических догмах в
исторических трудах. Еще в середине минувшего столетия
Ф. Энгельс напоминал, что военная история — это такая
область знаний, где очень легко можно оскандалиться,
особенно в тех случаях, когда в нее вторгаются
некомпетентные лица. Пример тому — обсуждение томов на
заседаниях Главной редакционной комиссии
двенадцатитомной истории второй мировой войны, участники
которой назначались по должностным признакам. Они в
большинстве своем не знали тех событий, о которых
выносили свои суждения. Некоторые смотрели на проекты
разрабатываемых томов глазами своих помощников,
адъютантов и референтов. Часто можно было услышать
на заседаниях такие, например, рекомендации: «Глубже
показать руководящую роль партии», «Исключить
критиканство в тексте», «Шире показать деятельность
Сталина в руководстве армией» и т. д. Недавно газета
«Поиск» сообщила о заседании Главной редакционной
комиссии по макету первого тома нового десятитомника.
Ее «влиятельные члены отвергли даже робкие попытки
авторов осветить появление культа Сталина в военные
годы». Это напомнило одно из заседаний Главной
редакционной комиссии, на которой обсуждался макет
четвертого тома «Истории второй мировой войны 1939—
1945 гг.». Заседание проходило в 1974 году, на нем
довелось присутствовать и мне. Академик Н. Н. Иноземцев
упрекнул авторов макета в том, что они еще слабо
устраняют последствия культа личности Сталина. Однако
сразу же после Иноземцева выступил А. А. Епишев и
дал резкий отпор «непонятливому» академику. Епишева
тут же поддержал А. А. Гречко. Из этого руководство
Института военной истории сделало вывод: макеты томов,
в которых оставались хотя бы малейшие сюжеты с
критикой культа личности Сталина, на заседания Главной
редакционной комиссии больше не посылать.
В последнее время в периодической печати появилось
немало интересных публикаций, в их числе некоторые
документы и статистические данные, хранившиеся до
сих пор за семью печатями. Это обнадеживает. Но
необходим полный отказ от укоренившихся сталинских
догм, критический анализ трех поколений трудов по
истории Великой Отечественной войны, свободный
доступ к архивам, широкие дискуссии ученых по
важнейшим военно-политическим проблемам. Только тогда мы
сможем рассчитывать на истинное воссоздание истории
великой войны нашего народа против фашизма.
СТАЛИНИЗМ И ОСВЕЩЕНИЕ ПРОШЛОГО
Андрей Николаевич Мерцалов,
доктор исторических наук, профессор,
автор монографий: «В поисках исторической истины.
Очерк методологии критики буржуазной историографииэ (1984),
«Великая Отечественная война в историографии ФРГ» (1989).
Сформированная Сталиным, его окружением и
преемниками система освещения отечественной и всемирной
истории не канула в вечность вместе с ними. И это
препятствует полному и объективному исследованию
прошлого, успешному использованию советским обществом
знаний в решении сегодняшних и завтрашних проблем.
Эта система охватывает не только научную, мемуарную,
популярную литературу. Она включает толкование
истории в художественной литературе, искусстве, прессе, на
радио, телевидении; преподавание истории в начальной,
средней, высшей школе. Перестройка этой системы не
может быть сведена лишь к слому организационной
основы, пересмотру тех или иных конкретно-исторических
взглядов. Это — не самое главное. Труднее и важнее
освободить освещение прошлого от методологических
влияний сталинизма, который низвел историческую науку
до положения служанки односторонней пропаганды,
лишил права быть учительницей жизни. К сожалению,
наши ведущие историки пытаются обойти это молчанием1.
Выросшие при Сталине и определявшие состояние науки
в последующие десятилетия, многие из них сохраняют
свое влияние в среде ученых. Лишь отдельные члены АН
СССР, например А. М. Самсонов, говорят о «жалком
состоянии» исторической науки.
Едва ли можно согласиться с мнением о том, что
каждое новое поколение должно по-новому изучать свою
историю. В© всяком случае, современная ситуация в нашей
науке не может быть объяснена интересами молодых.
Она может быть сопоставлена с положением
исторической науки в Германии после разгрома фашизма.
Ученым ФРГ, вооруженным не самой передовой
методологией, удалось рассчитаться с «историческим наследием»
Гитлера и стоящей за его спиной элиты в экономике,
политике, военном деле и отмежеваться от их преступле-
1 Подробнее об этом см.: Проблемы исторической науки//Новая
и новейшая история. 1989. № 6. С. 80—88; Мерцалов А. Н. Станет
ли паше прошлое предсказуемым?//Известия. 1990. 21 авг.
382
ний. Это послужило одним из условий успешного
развития ФРГ. Многие же советские историки либо не
научились еще произносить слово «Сталин» без священного
трепета, либо просто выжидают.
Тенденциозное освещение истории занимало очень
значительное место в формировании и укреплении
сталинизма. Преодоление его последствий немыслимо без
критики старых принципов освещения прошлого. Честная
историография — важное условие верной концепции
социалистического строительства, воспитания творчески
мыслящего человека.
В некоторой степени эта проблема отражена в
материалах Всесоюзного совещания историков (1962),
проходившего под знаком XX съезда КПСС, а также в
новейших общих работах А. И. Алаторцевой, Г. А. Бордюго-
ва, П. В. Волобуева, О. В. Волобуева, Л. А. Гордона,
В. И. Дашичева, В. В. Журавлева, Э. В. Клопова,
В. А. Козлова, С. В. Кулешова, В. М. Кулиша, О. Р.
Лациса, Н. Н. Маслова, Р. А. Медведева, Н. Г. Павленко,
А. М. Самсонова и других советских историков 1.
Предметом исследования в настоящей статье явились
сочинения Сталина, его приближенных и преемников,
официальные и полуофициальные документы и
материалы, научная, мемуарная и публицистическая литература
20—80-х годов. О последней необходимо сказать особо,
во-первых, как об одном из исторических источников.
Несостоятельно пренебрежительное отношение к ней.
Известно, что многие положения исторической науки
первоначально возникают в публицистике. Советская
публицистика 1985-го и последующих годов во всех отношениях
особенно показательна. Современные газетные и
журнальные статьи ученых и журналистов отличаются
несравненно большей глубиной и новизной, большим
вкладом в науку, чем иные «монографии», продолжающие
выходить и в наши дни.
Автор настоящей статьи пытается в самых общих
чертах рассмотреть попытки преодолеть последствия культа
личности Сталина в историографии, сущность и истоки
сталинизма, проявление его основных черт в
сталинистской системе освещения прошлого, главные его подходы
к истории. Статья не претендует на всесторонний разбор
освещения прошлого. В основном речь пойдет лишь об
историографии, преимущественно — ее методологии. Со-
1 См., напр.: Историки спорят. С. 29 и др.//Новая и новейшая
история. 1989. № 3. С. 60—71.
383
средоточивая внимание исключительно на нерешенных
проблемах, обусловленных сталинизмом, автор,
естественно, не сводит к ним всю советскую историческую
науку. Определенные ее успехи достигнуты вопреки
сталинизму.
ПОПЫТКИ ПРЕОДОЛЕТЬ КУЛЬТ СТАЛИНА
В ИСТОРИОГРАФИИ НА РУБЕЖЕ 50-60-х ГОДОВ
Проблема «Сталинизм и освещение истории» впервые
была поставлена в работах Л. Д. Троцкого и Ф. Ф. Ра-
скольникова, опубликованных за рубежом К Первая из
аналогичных работ, вышедших в СССР, принадлежит
перу А. М. Панкратовой, главного редактора журнала
«Вопросы истории», члена ЦК КПСС. В ее выступлении на
XX съезде партии отмечалось сильное отставание
исследования истории, особенно советского общества. Путь
КПСС, по мнению автора, изображают как некое
триумфальное шествие, все недостатки объясняют
действиями «врагов народа». С полным основанием
Панкратова отвергла решение научных вопросов «приказами и
голосованием»2. К этому выступлению примыкает
доклад заместителя главного редактора журнала Э. Н. Бур-
джалова о состоянии советской исторической науки и
работе журнала на встрече с читателями 19—20 июня
1956 года. Автор подверг критике некоторые положения
«Краткого курса» истории ВКП(б), брошюру Сталина
«Экономические проблемы социализма в СССР», вскрыл
несостоятельность ряда сталинских взглядов на
историю3. Однако уже в 1957 году начались грубые нападки
на прогрессивных представителей науки. Расправу над
редколлегией журнала вершили Суслов, Поспелов и
другие последователи Сталина 4.
Тем не менее сталинистам не удалось сразу пресечь
линию XX съезда. Об этом свидетельствуют, в частности,
материалы Всесоюзного совещания историков, проходив*
шего в декабре 1962 года в Москве. В докладе Б. Н.
Пономарева на совещании «отрицательные последствия
культа личности для исторической науки» сведены к
трем главным моментам: умалению роли Ленина, масс
и партии, превознесению роли Сталина; распространен
1 См.: Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. М., 1990;
Осмыслить культ Сталина. М., 1989.
2 См.: XX съезд КПСС. Стенографический отчет. М., 1956. Т. 1,
С. 625.
3 См.: Вопросы истории. 1989. № 9. С. 81—96; № 11. С. 113—138.
4 См. там же. № 9. С. 69—80.
384
нию немарксистского подхода к изучению исторического
процесса; администрированию, недобросовестной
критике в научных коллективах 1.
В выступлениях ученых из АН СССР и вузов были
приведены проявления культа личности в освещении
прошлого. М. В. Нечкина с полным основанием
подчеркивала, что «тяжелым наследством... остался глубокий
разрыв между историком и методологией его науки».
В. М. Хвостов осуждал «разрыв в работе историков, с
одной стороны, экономистов, философов, юристов,
социологов— с другой», слабую философскую подготовку
историков. Многие отмечали «разрыв между вузами и
академическими институтами», «совершенно недостаточную
координацию научной работы». Отмечалось, что часть
ученых годами «попусту тратят народные деньги».
И. И. Минц говорил о «многом застарелом в
организации науки». Другие показали, что в ряды историков
попало немало случайных лиц, в первую очередь из числа
не справившихся с партийной или советской
должностью. Была осуждена дискриминация вузовских
специалистов по всеобщей истории, внесено предложение об
издании популярного исторического журнала.
Так же, как XX съезд не вскрыл глубинных истоков
и сущности сталинизма, совещание далеко не полностью
показало его влияние на освещение истории. Тон
совещанию задавали те ведущие историки и обществоведы,
которые уцелели в 30-е — начале 50-х годов и вместе
со Сталиным и его приближенными несут
ответственность за состояние науки и популяризацию знаний о
прошлом. Среди них — Б. Н. Пономарев, П. Н. Поспелов,
И. И. Минц. Характерно, что никто из этой группы не
признал своей личной ответственности. «Скажите хотя
бы два слова о своих ошибках»,— говорил, обращаясь к
ним, А. Л. Сидоров, один из видных ученых.
Совещанию не. удалось объективно оценить
«четвертого классика» марксизма-ленинизма. Так, Бурджалов
требовал безоговорочно развенчать «верного ленинца» с
efo «теоретическим наследием», «освободить от
сталинских установок» трактовку различных событий. В то же
время Пономарев отмечал «заслуги Сталина перед
партией»: «Историки, со своей стороны, не могут отрицать
определенных положительных действий Сталина и в
исторической науке, в частности в разработке некоторых
проблем происхождения и сущности нации, в отстаива-
1 См.: Всесоюзное совещание историков. М., 1964. С. 19.
13 Заказ 1804
385
нии в первые годы после смерти Ленина правильных
взглядов на некоторые вопросы истории большевизма
против троцкистских наскоков». Характерно, что слова
о мнимых заслугах Сталина в разработке теории нации
в издании доклада 1964 года были опущены1. «В
школьные и вузовские учебники внесено еще недостаточно
материала, содействующего преодолению ошибочных
представлений о роли личности в истории вообще и культа
личности Сталина»,— говорил Пономарев. Эти слова
свидетельствуют о нежелании или неспособности
возвращаться к подлинной науке в освещении прошлого.
Вместо коренной перестройки учебников, глубоко
пораженных сталинизмом,— внесение некоего «материала».
Теоретическая слабость или политическая робость
проявились и в докладе, и во многих выступлениях. Так,
Пономарев призывал создавать в науке «школы и
направления», не пояснив, однако, что это такое.
Трудно представить себе, что он имел в виду
множественность мнений. Фактически же она существовала и
ныне существует. Это — научное и сталинистское
направления и немалое число промежуточных позиций.
Сомнителен тезис докладчика о «различии между исторически
прогрессивными результатами войны и реакционными
целями, которые ставил царизм». Не приукрашенный ли
это вариант апологии внешней политики царизма? Далее.
Как можно «сочетать» освещение «огромнейшей роли»
Кутузова с показом «величайшего всенародного подъема
и роли народных масс России» в Отечественной войне
1812 года? В этом проявляются, по крайней мере,
злоупотребления суффиксами «ейш», «айш», обязательными
для сталинистской пропаганды.
Касаясь мемуарной литературы, докладчик в первую
очередь сосредоточил внимание на «очень
увлекательном» ее характере. Затем потребовал «максимальной
проверки фактов и данных». Но память мемуариста
часто бывает единственным источником {чем и ценны
мемуары), и вследствие этого «проверить» воспоминания
просто невозможно. Почему-то автор призывал
мемуаристов не «писать о себе». Лишь мимоходом он упоминает
источниковую ценность мемуарной литературы.
Материалы совещания были пронизаны призывами
бороться «против буржуазных фальсификаторов истории
1 См.: Пономарев Б. Н. Задачи исторической науки и подготовка
научно-педагогических кадров в области истории. М., 1962. С. 16 (ср.:
Всесоюзное совещание историков. С. 21, 28).
386
СССР». Некоторые участники, например М. П. Ким,
верно осуждали «дилетантизм, верхоглядство» в- этой
области. Однако они не раскрыли правду до конца*. Многие
критики буржуазной историографии вообще не знают ее.
Кроме того, Ким и его коллеги не сказали, что наши
отечественные фальсификаторы истории СССР не уступают
зарубежным. Основной доклад содержал старые
требования о «решительном отпоре» буржуазной
историографии, которая будто бы тождественна
«антикоммунистической пропаганде» и «полностью стоит вне науки». В
наибольшей степени теоретическая слабость совещания
проявилась в том, что одна из главных задач истории —
изучение уроков прошлого, выработка политических и
иных рекомендаций на этой основе — фактически была
обойдена молчанием, а если и упоминалась, то вскользь.
Большинству докладов и выступлений были
свойственны половинчатость, стремление сгладить острые углы.
Не имевшие пределов искажения истории назывались
«субъективизмом». Грубейшие просчеты Сталина и его
советников в оборонном строительстве, повлекшие
катастрофические последствия, в должностном
выступлении генерала А. А. Епишева назывались безобидным
словом «ошибки». Верные утверждения о том, что ВАК
изжил себя, смягчались: «в той форме, в какой он
существует». Когда речь должна была идти о губительном
влиянии сталинизма на науку, А. 3. Манфред говорил
лишь об «отпечатке культа Сталина» на историографии.
В. М. Хвостов, отмечая догматизм, начетничество,
сведение работы над источником к подборке иллюстраций,
подтверждающих то или иное высказывание Сталина,
не сказал, однако, что при такой практике фактически
ничего не осталось от подлинной науки. «Антинаучные и
антимарксистские методы догматического мышления»
часто лишь отмечались без их глубокого анализа.
Некоторые эпизоды совещания, имеют прямое
отношение к нравственности. Так, основной докладчик,
напомнив, какие богатые у нас архивы, выразил сожаление
в связи с низким коэффициентом использования в науке
архивных материалов и обвинил историков в «боязни»
самостоятельного поиска. Однако он ни слова не сказал
о недоступности архивных материалов. И хотя
выступавшие отмечали это, в заключительном слове автор ложно
заявил: «Сейчас архивные фонды широко открыты и
надо ими пользоваться». ,
Вызывают сомнение некоторые суждения, высказаи-
387
ные на совещании. «Началось все с письма Сталина в
редакцию журнала «Пролетарская революция»,—
утверждали Б. Н. Пономарев, Е. Н. Городецкий и другие, имея
в виду искажение Сталиным истории партии, истории
вообще. Всего скорее, этим письмом был завершен
определенный период в развитии науки. Авторитарные же
тенденции начались много раньше. В названном письме
они впервые выражены открыто и грубо, в качестве
своеобразной политической программы Сталина и его
группы. Дело в том, что еще в 1923 году Зиновьев,
Каменев, Сталин предписали историкам партии пути и цели
их исследований. В следующем году первый том
капитального труда В. И. Невского по истории партии был
строжайше запрещен вследствие того, что автор не
подчинился требованиям этого «триумвирата» К К
искажениям истории Сталин и его попутчики широко прибегали
во внутрипартийных дискуссиях 1923—1924 годов. Об
этом свидетельствует упоминавшаяся работа Троцкого
«Сталинская школа фальсификаций (Поправки и
дополнения к литературе эпигонов)», изданная в Берлине в
1932 году. В ней опровергались сталинские оценки
позиции Троцкого в период от Февраля к Октябрю, во
время восстания, заключения Брестского мира и дискуссии о
профсоюзах, по поводу военной работы Троцкого, его
деятельности в Коминтерне, его отношения к крестьянству,
молодежи, хозяйственной политике партии и др. В книге
раскрыты приемы искажения: фальшиво подобранные
цитаты, запрет публикации и сожжение документов.
Некоторые рекомендации, принятые на совещании, в
условиях реанимации сталинизма, несомненно, нанесли
новый ущерб науке. Таково требование Пономарева
«сконцентрировать усилия основной части научных
работников на коллективном решении теоретически и
политически наиболее важных проблем исторической науки».
Докладчик всячески подчеркивал «плодотворность и
перспективность коллективных форм работы». Этот
призыв не был встречен с восторгом. Л. В. Черепнин назвал
коллективные труды «наихудшим типом организации
работы»: «Над каждым томом работает более десятка
авторов, причем каждый из них пишет иногда одну
главу, а то и параграф, а над ними имеются еще две
надстройки в виде, во-первых, просто редакции и,
во-вторых, главной редакции. При этом каждый автор очень
1 См.: Вопросы истории. 1989. № 9. С. 176.
388
мало втянут в общий теоретический замысел». И хотя
Пономарев оговорился, что такие работы не должны
исключать индивидуальные, сам он недвусмысленно
отдавал предпочтение коллективным. К сожалению, эти
«формы» у нас пустили корни. Истекшие четверть века
показали, чем это обернулось для общества К
Совещание во многом отдало дань традициям. В его
рекомендациях советская историческая наука была
объявлена благополучно «освобожденной от сковывающих
догм культа личности», а его «вредные последствия» —
«преодоленными». Минц доложил о ликвидации
последствий культа, а Хвостов заявил о достижениях в
изучении рабочего движения, международных отношений,
второй мировой войны, хотя, как известно, порочные основы
освещения этих крупных разделов истории до сих пор не
устранены. В духе отвергнутого еще В. И. Лениным ком-
чванства был выдержан основной доклад. Пономарев
поставил задачу «Во всех областях исторического знания
иметь ученых такого масштаба, которые задавали бы
тон в мировой науке», поскольку мы — «великая
социалистическая держава, которая идет во главе
культурного развития человечества». Некоторые выступающие
открыто отстаивали типично авторитарные методы
руководства наукой. Так, Ким выступил за сохранение
практики изъятия из пользования книг, содержащих ошибки,
ссылаясь на то, что у нас есть «разные читатели —
подготовленные и неподготовленные». Характерно в этом
смысле и выступление Поспелова против Бурджалова
уже на самом совещании. Все это таило в себе опасность
полного восстановления позиций сталинизма в
историографии. Показательно, что Бурджалов предвидел это,
хотя и оценивал перспективы оптимистически: «XX съезд
КПСС разбудил нашу критическую мысль, и ее теперь
не заглушить. С зигзагами и отступлениями, но
советская историческая наука идет вперед».
Большинство конструктивных рекомендаций
совещания остались благими пожеланиями. В целом оно еще
раз продемонстрировало разрыв между словом и делом,
столь характерный для сталинизма. Так, развитие
историографии и источниковедения было объявлено
«важнейшим условием повышения научно-исследовательских
рйбот в области истории». Эти разделы исторической
науки действительно небывало выросли. Однако вскоре
1 Подробнее о многотомнкке по истории второй мировой войны
смл Поиск. 1990. 3 мая; Известия. 1990. 19 нояб.
389
выяснилось, что даже историография не может спасти
себя от фактографии, как полагали ранее многие ученые.
И большинство работ, которые, были названы авторами
и издательствами «историографическими», по существу
были лишь библиографическими, поскольку они лишены
именно критического содержания, без чего
историография как наука немыслима. Наиболее ярко эта тенденция
проявилась в парадных публикациях Института истории
СССР АН СССР. По замыслу они призваны подводить
итоги развития науки за пятилетие. Фактически же они
сильно напоминают победные реляции незадачливых
полководцев. Среди таких книг — «Изучение
отечественной истории в СССР между XXV и XXVI съездами
КПСС» (1982).
Основной докладчик Б. Н. Пономарев осудил «своего
рода штамп в рецензировании научной продукции
историков», «преобладание в печати аннотационных
рецензий, которые пересказывают содержание». С полным
основанием он потребовал, чтобы «каждая из них сама
являлась определенным вкладом в науку». На деле
ничего не изменилось. Лишь в 1988—1989 годах наметилось
некоторое оживление в рецензировании.
На совещании был поставлен вопрос о
методологической работе в исторической науке. Он до сих пор не
решен. Одно из требований Пономарева гласило:
«Покончить с практикой комплектования редколлегий
коллективных трудов по принципу представительства и
именитости, не считаясь с тем, в какой степени тот или иной
ученый может действительно плодотворно работать в
данном составе редколлегии». Не получили должного
отклика и призывы совещания начать исследования
многих запрещенных тем, например, «показать ошибки
Сталина в области внешней политики».
Развитие исторической науки после 1962 года на
самом деле явилось «отступлением». Может быть, наиболее
ярко это отразилось в томе IV «Очерков истории
исторической науки в СССР» (1966). В этом специальном
историографическом труде критика роли Сталина была
представлена лишь приглушенно и далеко не во всех
главах и разделах. Общее состояние литературы явно
приукрашивалось. Так, в разделе «Историография
гражданской войны в СССР» (Н. Ф. Кузьмин) читаем: «С
начала 30-х годов в работах гражданской войны стали
появляться преувеличенные оценки роли И. В. Сталина в
достижении победы над интервентами и белогвардейца-
390
ми». Однако автор считает: «Общая линия развития
советской историографии истории гражданской войны
характеризовалась утверждением марксистско-ленинской
методологии и ленинской концепции, их победы над
антинаучными, антиленинскими взглядами». Эти формулы
не объясняют широко известные историографические
факты — умолчания, прямые сознательные искажения,
апологию. До действительного «утверждения
марксистско-ленинской методологии» было еще очень далеко.
Автор раздела «Разработка истории внешней
политики СССР» (А. Е. Иоффе) фактически исходит из
предположения о непогрешимости как внешней политики
СССР, так и ее отражения в советской историографии.
Он принимает на веру сталинский тезис о перманентном
обострении мировой обстановки и усилении подготовки
новой антисоветской интервенции. За общими
хвалебными рассуждениями о внешнеэкономических связях СССР
автор скрывает отказ Сталина от ленинских принципов,
переход к автаркии, неизбежно обрекавшей страну на
экономическое и научно-техническое отставание.
Охранительные тенденции прослеживаются и в главе
«Проблемы новейшей истории в советской
историографии». Изменения в исторической литературе авторы
связывают «с начавшимся отходом Сталина от ленинских
норм партийной жизни и складыванием культа
личности». «Недостаточное знакомство Сталина с
капиталистическими странами Запада и их историей,— по мнению
авторов,— явилось источником ряда ошибок и
неправильных выводов, подхваченных в литературе». Все
сказанное верно, но далеко не раскрывает пагубного
влияния сталинизма. Оценивая главу, мы сравниваем ее,
естественно, не с нынешней литературой, а с трудами,
которые вышли одновременно с «Очерками», например
с книгой Б. М. Лейбзона и К. К. Ширини «Поворот в
политике Коминтерна» (1965). Иными словами, авторам
главы была доступна уже тогда более высокая степень
научности.
Ряд авторов «Очерков» явно уходит от существа
проблемы. Так, раздел о М. Н. Покровском (Л. В. Череп-
нин) завершен весьма показательной фразой: «Новые
общественные условия и новые задачи подготовили к
середине 30-х годов предпосылки для преодоления
ошибок Покровского, для решения неразработанных
проблем и перехода исторической науки в новый период».
Напомню, что в этот «период» вместе с преодолением
391
«ошибок» репрессированной школы Покровского вся
историческая наука была фактически растворена в
вульгаризированной идеологии.
Странное впечатление производит вывод Г. Д.
Алексеевой в главе «Создание научно-исторических
учреждений и формирование кадров историков-марксистов».
«Репрессии против историков-марксистов»,
«распространение неленинских взглядов по ряду исторических
проблем» будто бы «в значительной мере законсервировали
и затормозили процесс перевоспитания старых кадров
историков, овладение ими марксистско-ленинской
теорией и методологией», что привело к
«модифицированному возрождению традиций и концепций буржуазной
историографии в ряде областей исторического знания».
Кого нужно было «перевоспитывать», если в СССР
подавляющее большинство немарксистских историков было
так или иначе отстранено от науки? Что имеет в виду
автор, говоря о «неленинских взглядах»,— буржуазные
или сталинистские? Кто должен был «перевоспитывать»,
если историки, считавшиеся по своей партийной
принадлежности марксистами, на самом деле таковыми еще
не являлись? Они не успели овладеть
марксистско-ленинской методологией, стать учеными-профессионалами.
Они принимали за науку сталинистские подходы к
прошлому. Наконец, о «возрождении» буржуазной
историографии. В действительности его не было. Но такое
возрождение, особенно либеральной школы, в научном и
нравственном смысле было бы громадным шагом вперед
(а не назад!) от повальных искажений истории,
свойственных сталинизму.
Замечу вскользь, что последующие труды историков
из АН СССР знаменовали собой уже полную их
капитуляцию. В ряде книг открыто прозвучало, например,
осуждение недооценки некоторыми советскими авторами
роли генералиссимуса в обеспечении победы (А. В.
Митрофанова) и восхваление «героя Малой земли», чьей
брошюре придавалось «научно-историческое значение»
(Г. А. Куманев) К
Публичное обсуждение истории вновь было
достаточно жестко регламентировано. Сталинизм, его истоки и
место в недавнем прошлом, его соотношение с
социализмом, его последствия остались закрытыми зонами. Для
многих исследователей с их тогдашней теоретической
1 См., напр.: Изучение отечественной истории в СССР между
XXV и XXVI съездами КПСС. М., 1982. С. 173—174.
392
подготовкой эти темы вообще были недоступны. Одной
из вех в попятном движении науки во второй половине
60 — первой половине 80-х годов была статья «За
ленинскую партийность в освещении истории КПСС»,
опубликованная в журнале «Коммунист» в 1969 году (№ 3).
Предметом нападок авторов были работы советских
историков первой половины 60-х годов, содержавшие
критику официальной историографии1.
Итак, порочное влияние культа личности на
освещение истории подвергалось критике после XX съезда
КПСС. Однако тогда не удалось воссоздать полную
картину ни самого сталинизма, ни искаженного им
освещения прошлого. Помешали мощные консервативные силы.
И лишь в годы революционной перестройки становится
возможной научная критика сталинизма. Исследование
его сущности, истоков, последствий — одна из главных
задач науки. Так полагает и советская общественность.
СТАЛИНИЗМ: СУЩНОСТЬ И ИСТОКИ
1
В обществоведении и публицистике все еще нет
единого представления о сталинизме. Некоторые авторы, по
существу, отвергают эту обобщенную дефиницию и
стоящее за ней весьма сложное явление. Они фиксируют
только отдельные негативные моменты в жизни
советского общества" тех лет, но связывают их лишь с
личностью Сталина. Так проявляется или теоретическая
слабость, или стремление вывести из-под критики сам
вождизм, последствия которого не преодолены до сих пор.
Не случайно перестройка в нашем представлении
означает устранение этих последствий в экономике,
политике, духовной сфере, во всем укладе нашей жизни.
Первым пытался ввести термин «сталинизм», хотя и
в сугубо апологетических целях, Л. М. Каганович. По
свидетельству Н. С. Хрущева, он предлагал отказаться
от понятия «ленинизм». После второй мировой войны
слово «сталинизм» широко распространилось в
немарксистской литературе. Преднамеренно или ошибочно
сталинизм приравнивали к социализму. На XX съезде КПСС
явление, связанное с именем Сталина, было названо
«культом личности». Культ, поклонение богу, богочело-
1 Критику статьи см.: Вопросы истории. 1988. № 6. С. 84; Там
же. 1989. № 5. С. 117, 154; Вопросы истории КПСС. 1988. № 4. С. 70.
393
веку в основном ограничивается рамками идеологии. Но
на том же съезде отмечалось влияние сталинизма на все
области партийной и государственной работы К Тем не
менее сведение его к культу сохранилось и ныне. Другие
авторы ограничивают сталинизм «авторитарной
властью», мировоззрением, идеологией, репрессиями, ставят
в один ряд «культ личности, сталинизм,
административно-командную систему, деформации социализма»2. Так,
по меньшей мере, нарушается логика: целое, то есть
сталинизм, рассматривается наряду с его составными
частями. Словосочетания «административно-командная»,
«авторитарно-бюрократическая» представляются
неточными, входящие в них слова очень близки по смыслу.
В большей мере отражают сущность системы термины
«командно-репрессивная» или «авторитарная». Но
главное все же — не сужать сферы действия сталинизма. Это
ошибочно в научном и вредно в политическом
отношениях. В этом случае возникли бы области, снова
закрытые для критики.
Не решен вопрос о хронологических рамках истории
сталинизма. Вычеркивают из нее период 1941—1945
годов, разделяют «эпохи Сталина и Брежнева». Но все
корни пороков в развитии советского общества восходят
к сталинизму. Представляются недоказанными термины
«неосталинизм», «постсталинизм». Успел ли такой
сложиться? Были ли после 1953 года ликвидированы
основы сталинизма?
Необходимо решительно отделить сталинизм от
социализма, искажения марксизма-ленинизма, паразити-
рование на нем — от самого учения, отказаться от таких
определений сталинизма, как казарменный, авторитарно-
мобилизационный, «реальный социализм сталинистского
типа», «историческая аномалия социализма» и даже
«русский социализм»3. Их авторы слепо принимают
известные декларации «вождя» о построении социализма
в СССР, постепенном переходе к коммунизму.
Некоторые публицисты пишут о сталинизме как
«извращенной теории и практике социализма»4, но
подобные автократические системы (государственная
собственность, внеэкономическое принуждение, абсолютная
1 См.: XX съезд КПСС. Стенографический отчет. Т. 2. С. 498.
2 См.: Вопросы истории КПСС. 1989. № 6. С. 136; Коммунист.
1989. № 13. С. 101; Неделя. 1989. А* 41. С. 8.
3 См.: Век XX и мир. 1989. № 5. С. 20—21; Московские новости.
1989. № 28. С. 3; История СССР. 19S9. № 4. С. 96.
4 См.: Красная звезда. 1988. 26 июля; Московские новости. 1990,
№ 8. С. 8.
394
власть, культ самодержца, массовый террор и др.)
свойственны досоциалистическим и даже
докапиталистическим формациям. Эти авторы отвергают как
«антиисторическое» стремление, критикуя Сталина, не задеть
народ, армию, социализм. Мы же видим в полном
размежевании со сталинизмом главную задачу науки. Это
трудно, но возможно и необходимо. Сталинизм — это
полное отрицание социализма, в его оценке неприменима
удобная формула: с одной стороны, с другой стороны.
Он негативен со всех сторон. Нельзя ставить знак
равенства между ним и историей советского общества после
1924 года. С современных высот четко видно, как сильно
задержал сталинизм наше развитие, но он отнюдь не
уничтожил его. Происходила борьба прогрессивных и
реакционных тенденций. Показать ее — одна из главных
задач историографии, мемуаристики, публицистики.
Несколько иначе следовало бы характеризовать
самого Сталина и его группу. Их деятельность не была
сплошь ошибочной или преступной, хотя эти стороны и
доминировали постоянно. Иначе Сталин не удержался
бы на плаву в течение десятилетий. Были моменты,
например в 1941—1945 годах, когда интересы «вождя» и
народов совпадали, и он пытался действовать
соответственно, не становясь, однако, ни коммунистом, ни
революционером. Его жажда единовластия и произвол не
уменьшались. Нельзя полагать сплошь ложным и то, что
было написано Сталиным. Его труды — полноценный
источник по изучению истории СССР первой половины
XX века. При оценке Сталина в методологическом
отношении разумно обратиться к ленинским суждениям о
тайном агенте царской охранки Р. В. Малиновском.
Благодаря своему красноречию, энергии он стал членом
ЦК РСДРП, депутатом Государственной думы. Ленин
показал, что провокатор нанес партии огромный ущерб.
Но, чтобы «снискать доверие у нас», он должен был
проводить и большую полезную для партии работу *.
Особо о термине «сталинщина». Отрицательные
эмоции его авторов вполне оправданны. Но общественные
явления, обычно обозначаемые словами с таким
суффиксом (например, аракчеевщина, колчаковщина), не
обладают социальной устойчивостью, не имеют собственной
развитой системы, охватывающей все сферы общества.
Сталинизм же оказался весьма живучим. Чем это можно
объяснить? Сталинизм — это разновидность автократии,
1 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 41. С. 28.
395
паразитирующая на переходе от старого,
капиталистического к новому, социалистическому строю. Сталинизм
широко эксплуатировал энтузиазм народов, активно
включившихся в социальное творчество, их приверженность к
идеям марксизма-ленинизма. Являясь по существу
своему антиленинским в теории и практике, он искусно
прикрывал себя девизом «Сталин — это Ленин сегодня» и
различными тезисами об «ученике», «соратнике»,
«последователе» Ленина. Небезуспешными были попытки
сталинских трубадуров выдать корыстные интересы
диктатора и его группы за классовые, государственные, их
преступления — за историческую необходимость и даже
закономерность. Наиболее эффективным оказалось
внедрение в умы и сердца миллионов мифа о «великом
стратеге» и «страже порядка», будто бы спасшем народы от
фашизма и обеспечившем их счастье1. В конечном счете
сталинизм держался на страхе и иллюзиях. Тотальная
пропаганда использовала не только реальные успехи
страны, но и осуществляемые в демагогических целях
парады и зрелища, наземные и подземные дворцы и
парки— при сохранении общего низкого жизненного уровня,
нищеты и бедствий миллионов людей.
Обратимся теперь к основным чертам сталинизма.
Политика — главная его функция. Сталин и его
приверженцы догматически использовали в своих
узкокорыстных целях известное положение марксизма-ленинизма о
роли сознательного в становлении социалистического
строя. За фасадом диктатуры пролетариата был вполне
целенаправленно создан режим личной неограниченной
власти. Политика — преимущественно в самых грубых,
насильственных ее формах — пронизывала все поры
общественной жизни. Были огосударствлены общество
и человек, сформирован административный аппарат,
подвластный лишь диктатору и служивший ему главной
социальной опорой. Режим отличался ярко выраженным
противоправным характером. Наиболее резко это
проявлялось в массовых репрессиях, осуществляемых
карательными органами в целях установления и упрочения
единовластия, а также в большой степени—для
пополнения трудовых ресурсов ГУЛАГа, чьи производственные
предприятия занимали видное место в экономике страны.
Для сталинистской политики характерны разрыв с наукой
и нравственностью, авантюризм, дегуманизация. Массо-
пый террор 30 — начала 50-х годов был непременным
1 Критику мифа о «великом стратеге» см.: Страницы истории.
Л., 1989. С. 167—172.
396
низменным свойством этого режима, а не «трагическим
апогеем сталинизма», как полагают некоторые авторы.
Политизации неизменно сопутствовали примитивное
идеологизирование всех сторон общественной жизни от
экономики до культуры и брачных отношений, в том
числе вульгарный атеизм, уничтожение исторической
памяти народов, полная нетерпимость к инакомыслящим,
губительная система монополий в промышленности,
сельском хозяйстве, науке, духовной жизни.
Гипертрофированная идеологизация, культ личности обусловили
многочисленные отступления от здравого смысла, абсурдные
ситуации в народном хозяйстве, общественных
отношениях. Процветали обскурантизм, воинствующая
некомпетентность, гонения на интеллигенцию под видом
«усиления классовой борьбы», невежественное вмешательство
«вождя», его окружения, их преемников в различные
отрасли науки, после чего они на долгие годы прекращали
свое развитие. Сталинизм обусловил чрезвычайно
противоречивое развитие советской культуры, ее «усреднение»,
по существу — упадок.
Сталинизм деформировал ленинскую партию,
профсоюзы, другие общественные организации.
Основополагающий принцип деятельности
ВКП(б)—демократический централизм — был превращен в бюрократический
централизм, ее организации и члены — в простых
исполнителей. Это относится и к коммунистам-руководителям.
Вождю нужны были не соратники, а подчиненные.
«Ставшие в 20-х годах необходимыми
преобразования в партии,— подчеркивает М. С. Горбачев,—
оказались в руках Сталина. Это обернулось бедой и для
партии, и для общества, и для социализма. За
довольно короткий срок партия превратилась фактически в
составную часть и орудие командно-административной
системы — с далеко идущими последствиями, которые
сказываются и поныне» *.
В области экономической сталинизм осуществил
отчуждение тружеников от собственности и результатов
труда, насадил архаичные, исторически бесперспективные
административные методы хозяйствования.
Формирование предельно централизованной, бюрократической
собственности подавило интерес к эффективному труду,
породило расхищение людских и природных ресурсов,
социальное иждивенчество — привычку получать не соз-
давая, социальную несправедливость — уравниловку и
> Правда. 1990. 21 апр.
397
одновременно привилегии, хищения и коррупцию.
Экономика носила экстенсивный характер, что в первые годы
Советской власти, может быть, в определенной мере
было исторически обусловлено, однако Сталин и позднее
не искал разумной альтернативы.
Сталинизм — это попрание ленинской национальной
политики. Режим игнорировал специфику различных
наций, народностей, национальных групп. Под флагом
общегосударственных интересов возобладал унитаризм.
К резкому обострению национальных противоречий
привели репрессии, в первую очередь насильственное
переселение целых народов.
2
Суждения советских обществоведов об истоках
сталинизма также весьма различны. Некоторые авторы, по
существу, повторяют известный тезис Н. Н. Суханова:
«Россия не достигла такой высоты развития
производительных сил, при которой возможен социализм» 1; пишут
о малочисленности пролетариата, бюрократизме, низкой
культуре в России2. Другие сообщают о «неистребимой
тяге к концентрации власти», роковой склонности к
рабству, как будто народы России были в этом смысле
исключением. Третьи отводят место сталинизму наряду с не-
чаевщиной «в крайне левом крыле» российского
революционного движения. Однако в отличие от нее сталинизм
«успел» показать себя настолько, что сейчас его
невозможно смешать с революцией. Не отвергая
определенного значения того или иного реального фактора развития
страны в 20-е годы, на первое место в их ряду
необходимо поставить личность Сталина. Он не был создан
системой, как полагают некоторые авторы, хотя бы потому, что
самой системы тогда еще не было. Этим, впрочем, и
воспользовался Сталин, хорошо разбираясь в обстановке
внутри партии и страны. Не на это ли обстоятельство
указывал В. И. Ленин в своем знаменитом письме к съезду?
Над обществоведами, отвергающими исключительную
роль Сталина в становлении сталинизма, довлеет
сталинистское же вульгарное представление о решающей роли
экономического фактора в развитии человечества. По
Марксу и Ленину, этот фактор был определяющим лишь
1 Цит. по: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 378—382.
2 См. там же. Т. 38. С. 165—169.
393
в конечном счете. Но в отдельные периоды истории в
отдельных странах могут играть такую роль и другие
факторы, в том числе и личность.
Исчерпывающие разъяснения на этот счет даны в
известном письме Ф. Энгельса Й. Блоху 21 сентября
1890 года. «Согласно материалистическому пониманию
истории, в историческом процессе определяющим
моментом в конечном счете является производство и
воспроизводство действительной жизнл. Ни я, ни Маркс большего
никогда не утверждали. Если же кто-нибудь искажает
это положение в том смысле, что экономический момент
является будто единственно определяющим моментом, то
он превращает это утверждение в ничего не говорящую,
абстрактную, бессмысленную фразу. Экономическое
положение это — базис, но на ход исторической борьбы
также оказывают влияние и во многих случаях определяют
преимущественно форму ее различные моменты
надстройки: политические формы классовой борьбы и ее
результаты — государственный строй, установленный
победившим классом после выигранного сражения, и т. п.,
правовые формы и даже отражение всех этих
действительных битв в мозгу участников, политические,
юридические, философские теории, религиозные воззрения и их
дальнейшее развитие в систему догм. Существует
взаимодействие всех этих моментов, в котором экономическое
движение как-необходимое в конечном счете
прокладывает себе дорогу сквозь бесконечное множество
случайностей (то есть вещей и событий, внутренняя связь которых
настолько отдалена или настолько трудно доказуема,
что мы можем пренебречь ею, считать, что ее не
существует). В противном случае применять теорию к любому
историческому периоду было бы легче, чем решать
простое уравнение первой степени». И далее: «Маркс и я
отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда
придает больше значения экономической стороне, чем это
следует. Нам приходилось, возражая нашим
противникам, подчеркивать главный принцип, который они
отвергали, и не всегда находилось время, место и возможность
отдавать должное остальным моментам, участвующим во
взаимодействии» *.
К критике этого заблуждения неоднократно
обращался и В. И. Ленин. Так, в книге «Что такое «друзья
народа» и как они воюют против социал-демократов?»
1 Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т. 37. С. 394—396.
399
он отмечал, что великий научный подвиг Маркса и
Энгельса состоит в том, что они «были первыми
социалистами, выдвинувшими вопрос о необходимости анализа не
одной экономической, а всех сторон общественной
жизни» К Обосновывая несостоятельность лозунга бойкота
III Государственной думы, Ленин подчеркивал:
«Марксизм отличается от всех других социалистических теорий
замечательным соединением полной научной трезвости в
анализе объективного положения вещей и объективного
хода эволюции с самым решительным признанием
значения революционной энергии, революционного
творчества, революционной инициативы масс,— а также, конечно,
отдельных личностей, групп, организаций, партий,
умеющих нащупать и реализовать связь с теми или иными
классами»2.
Во введении в настоящий сборник уже отмечалась
несостоятельность суждений о «доктринальном истоке»
сталинизма. Доктрина не виновата в том, как с ней
поступили люди, объявившие себя преемниками ее создателей.
Тем более что ни Маркс, ни Ленин не оставили детально
разработанного плана построения социализма. Но они
дали нечто большее — метод. Однако Сталину и его
группе не дано было овладеть этим методом. И, главное, в
их намерения это отнюдь не входило.
Некоторые авторы полагают, что сталинизм — это не
теория, а практика, причем «тайная практика, надежно
упакованная в трескучие фразы»3. Можно спорить, в
какой мере и как долго удавалось ему остаться «тайной».
Но совершенно нельзя согласиться с тем, что он не был
теорией. Многие из нас до сих пор находятся в плену
представления о том, что теория, методология могут
быть лишь научными, прогрессивными. И это вопреки
тому, что даже Сталин повторял давно известную истину
о «старых» и «новых, передовых идеях и теориях»4. Он и
его окружение, несомненно, создали теорию. Другое дело,
что она была ненаучной, по своей политической
сущности — реакционной, что Сталин нередко с циничным
прагматизмом отвергал те или иные положения этой теории,
если они не отвечали его сиюминутным политическим
интересам.
1 Ленин В. Я. Поли. собр. соч. Т. 1. С. 161.
2 Там же. Т. 16. С. 23.
3 Московская правда. 1989. 1 янв.
4 См.: История Всесоюзной коммунистической партии
(большевиков). Краткий курс. М, 1945. С. 111.
400
Личные свойства главного создателя сталинизма не
могли не оставить и действительно оставили глубокий
след. Нельзя разделить мнение некоторых авторов о
«сложной, далеко не однозначной фигуре», крайней
противоречивости Сталина. Сталин был достаточно цельной
натурой. Он не обладал большим и изощренным
природным умом и тем более мудростью, как пытаются
представить. Естественно, у него нельзя отнять исключительную
хитрость, понимание текущего политического момента.
Однако едва ли он обладал способностью политического
предвидения, без чего немыслим современный
руководитель столь высокого ранга. Признавая лишь собственное
мнение, собственный опыт, он заранее обрекал
руководимую им страну на бедствия.
Вопреки утверждениям сталинистской пропаганды,
«вождь» не внес ничего нового в марксистско-ленинскую
теорию. Он никогда не был классиком или даже
популяризатором марксизма-ленинизма. Он вошел в историю
как вульгаризатор и фальсификатор великого учения. Его
сочинения в какой-то мере отражают это учение. Однако
они изобилуют заблуждениями и прямыми искажениями.
К тому же многое, что приписывается Сталину,
фактически является плагиатом. Он заимствовал и у лиц,
объявленных им «врагами народа», например у Зиновьева —
тезис о фашизме, социал-демократизме, пацифизме,
основу политики по отношению к крестьянству; идеи
подталкивания мировой революции, милитаризации общества —
у Троцкого.
Созданная Сталиным административно-репрессивная
система не только безнравственна, антигуманна, но и
антиинтеллектуальна, нерациональна. Многие деяния
«вождя» и его группы были лишены здравого смысла.
Таковы возвращение крестьянства в крепостное
состояние, широкое применение крайне нерентабельного
принудительного труда. Но Сталину не дано было понять,
что развитие человечества нельзя повернуть вспять, что
методы внеэкономического принуждения, грубого
насилия безнадежно скомпрометированы историей.
Некоторые историки стремятся найти в названной
системе некие положительные черты. Однако для
обеспечения порядка, воспитания ответственности,
сосредоточения сил всей нации во имя достижения определенных
целей совсем не обязательна авторитарная система со
всеми ее пороками. Зачем расстреливать руководителей
города для того, чтобы очистить от снега зимнюю Москву,
401
как советует один из авторов? Нужна ли третья мировая
война для стимулирования нового технического
прогресса? Широко известно между тем, что в чрезвычайных
условиях «великой депрессии» 1929—1933 годов и войны
1939—1945 годов Рузвельту удалось осуществить
несколько крупнейших программ, например освоение
бассейна реки Теннесси, создание атомной бомбы, не
устанавливая в стране жесткой личной диктатуры.
Многие просчеты Сталина связаны с его
неспособностью к долгосрочным прогнозам. В этом случае просчеты,
может быть, были бы простительны: не каждый
рождается гением. Таково насаждение Сталиным монополий во
всех отраслях жизни общества. Но их губительность была
понятна еще Ленину. Всякая монополия ведет к застою
и загниванию, поскольку она исключает инициативу и
состязательность. Это было доступно буржуазному
современнику Сталина —Рузвельту, осуществившему
усиление антитрестовских законов. Ограниченностью
ума Сталина необходимо объяснить и его враждебность
к реформам.
Красной нитью через все его выступления и действия
прошли идея экстенсивного развития, преклонение перед
количеством тонн, кубометров, гигантомания. Создание
промышленности за счет разрушения сельского хозяйства
было абсурдным. «Валовое мышление вождя» проявилось
в конце 30-х годов в отчетном докладе ЦК ВКП(б)
XVIII съезду партии 1, в речи на собрании избирателей
9 февраля 1946 года. Дальнейшее развитие страны он
связывал в первую очередь с количественным ростом
базовых отраслей. «Великая программа вождя» превышена
ныне в десять и более раз. СССР в 1988 году добыл
624 миллиона тонн нефти, США — 455. Однако наше
отставание от этой страны в экономическом отношении до
сих пор не преодолено.
Человек, считавший себя мастером диалектики, не
мог понять, что в данном случае количество не перейдет
в качество. Он не заметил приближение
научно-технической и технологической революции, недооценил
способность капитализма приспособиться к новым условиям, не
понял укоренения государственно-монополистического
капитализма во всех развитых странах, бурного роста их
производительных сил под воздействием НТР. Преемники
1 См.: Сталин И. В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о
работе ЦК ВКП(б). М., 1949. С. 57—92.
402
Сталина не были дальновиднее его. До последних лет в
нашей стране интенсификация ассоциировалась с
тейлоровской системой и, вопреки Ленину, отвергалась
начисто. Производными от экстенсивного метода являются и
известные принципы «любой ценой», «чем дороже, тем
лучше», жизнь за счет наследства, оставленного нам
предками. В 1976—1984 годы от экспорта
энергоносителей было получено 176 миллиардов инвалютных рублей.
Эти принципы предполагают лолное пренебрежение к
человеку и окружающей его среде.
В значительной степени вследствие воинствующего
провинциализма Сталина и его группы, сектантского
склада их ума возникли антимарксистское
противопоставление классового, национального
общечеловеческому; отрицание экономических законов, свойственных всем
социально-экономическим формациям; пренебрежение
общечеловеческими моралью и правом; сталинистская
система знаний о прошлом, безнравственная в самом
концентрированном виде; закрытый характер советского
общества и отставание его по многим основным
показателям современной цивилизации; угроза скатывания на
периферию мирового развития. В этой связи надо
отметить, что провинциализм — понятие не географическое, а
социальное. Иные жители столиц более провинциальны,
чем население окраин. Провинциальный образ
мышления отличается не только отсталостью, простоватостью,
наивностью, но и подражательством, скованностью,
ограниченностью и узостью взглядов. Боязнь показаться
провинциалом— также проявление провинциализма. С ним
тесно связано и сектантство — явление, обусловленное
ограниченностью не только в политическом, но и
интеллектуальном смысле этого слова.
Все это предопределило неудачи не только в
народном хозяйстве, но и во внешней политике СССР. Сталин
и его окружение упорно следовали стереотипам,
ошибочность которых была очевидна многим современникам.
«Я возражаю против этой упрощенной классификации
человечества на бедных и богатых»; «ваш примитивный
антагонизм классовой борьбы — нонсенс»; «большой
корабль— человечество, а не класс»,— сказал Сталину
один из крупнейших деятелей культуры, Г. Уэллс, во
премя их беседы в 1934 году К
Великий Октябрь и последующее развитие СССР мно-
1 См.: Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1935. С. 603.
403
гому научили буржуа. Сталин и его советники не
заметили этого. В капиталистическом мире все более
усиливалась поляризация сил, миролюбивых
демократических, с одной стороны, милитаристских фашистских — с
другой. Возникла объективная возможность и крайняя
необходимость народного фронта. Сталин не заметил и
этого. Оказался недостаточным авторитетный анализ
мирового развития в целом и фашизма в частности,
осуществленный VII конгрессом Коминтерна. Сталин пошел на
соглашение с фашистской Германией, тщетно пытаясь
предотвратить агрессию лишь против СССР.
Однолинейность мышления не позволила Сталину ох-
ватить все составляющие сложной военно-политической
обстановки в тогдашнем мире. «Власть прозевала»,—■
писал 23 июня 1941 года академик В. И. Вернадский.
Нечто подобное еще повторится у этой «власти», особенно в
1941 —1942 годах. Специалисты называют это утратой
способности адекватно оценивать действительность.
Одномерное мышление Сталина и его советников
обусловило их общую практику и в военном деле. У
Ленина и некоторых его современников созревал вывод о том,
что в новых условиях война как средство политики
становится недопустимой, немыслимой. Сталину же не дано
было понять это. В его сознании ничего не изменилось и
после второй мировой войны. Как известно, она означала
в первую очередь провал попыток партии Гитлера
добиться своих целей военными средствами. Не изменило
убеждений Сталина и появление принципиально нового
оружия. И после всего этого «вождь» и его преемники
пытались использовать во внешней политике военное
давление, например во время берлинского кризиса 1948 года,
и даже военные средства (в Венгрии, ЧССР,
Афганистане). Экстенсивный принцип был распространен и на
военное дело. Длительное время считали: чем армия
больше, тем она сильнее. Это втянуло СССР в безрассудную
гонку вооружений. Выходец из непосредственного
окружения Сталина Хрущев, став во главе партии и
государства, восстановил ленинский курс мирного
сосуществования, но его политика не была последовательной.
В своем развитии мы отстали «от тех идей,—
подчеркивает М. С. Горбачев,— ради которых совершилась
наша, первая в мире социалистическая революция»,
«были допущены деформации принципов, на которых при
Ленине началось строительство общества нового типа» *.
1 Правда. 1989. 6 июля.
404
Это произошло в значительной степени по вине Сталина
и других недальновидных политиков. Не способные
мыслить общечеловеческими категориями, эти политики
претендовали на лидерство в мировой революции, которую
они проповедовали. Делали ли они это искренне?
СТАЛИНИЗМ И ЕГО СИСТЕМА
ОСВЕЩЕНИЯ ПРОШЛОГО ОБЩИЕ ЧЕРТЫ
В сталинистской системе освещения прошлого
воспроизведены многие черты самого сталинизма. Рассмотрим
некоторые из них.
1
Как сталинизм не был итогом естественного
социального развития, а был навязан обществу, так и эта
система отнюдь не явилась результатом внутреннего развития
исторической науки. Она была навязана силой. Сталин и
его группа, несомненно, использовали, как и при
формировании режима, то обстоятельство, что
марксистско-ленинской историографии в стране не было. Мало кто из
тогдашних ученых представлял себе, что характерно для
подлинной, а не декларированной марксистско-ленинской
науки. Среди историков-коммунистов были сильны
влияния догматизма, сектантства, социологизма. В таких
условиях после отлучения российских ученых
немарксистских направлений нетрудно было выдать за истинную
историографию формирующееся сталинистское освещение
прошлого. Это и произошло на рубеже 20—30-х годов.
Сталин и его приближенные не ошибались, ликвидируя
историческую науку с ее принципами исследовать
подлинный источник, все подвергать сомнению. Наука о
прошлом была не только не нужна автократическому
режиму, но и вредна ему. Не годилась она для воспитания
верноподданничества. Не было в ней места и для героев
в сталинистском, языческом понимании этого слова.
Под видом преодоления «гнилой, продажной
интеллигенции» она была лишена наиболее квалифицированных
своих кадров. Их отстраняли от должностей, им
запрещали печататься, морально дискредитировали. Борьба
идей была превращена в «борьбу на уничтожение».
Инакомыслящих, не только из буржуазной среды, ссылали,
заключали в тюрьмы, высылали за рубеж, расстреливали.
405
В менее грубой форме эта практика продолжалась и
после смерти Сталина. Характерно, что за рубежом
возникла целая школа историков России. Аналогичные процессы
происходили в других отраслях обществоведения 1.
2
Так же, как в становлении сталинизма в целом, в
формировании картины прошлого особую роль сыграл сам
Сталин. Известны постоянные прямые вторжения
«вождя» в историческую науку, а также использование им
полученных ею знаний в политических или идеологических
целях. Среди этих вторжений — письмо в редакцию
журнала «Пролетарская революция», замечания Сталина,
Жданова, Кирова по поводу конспектов учебников по
истории СССР и новой истории, выход в свет «Краткого
курса» истории ВКП(б).
Все, что в истории было неугодно Сталину, он
хладнокровно вычеркивал. Десятки имен вообще исчезли,
другие были скомпрометированы. Литература о них была
уничтожена. «Краткий курс» вместе с постановлением
ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 года «О постановке
партийной пропаганды» освящали культ Сталина. В
постановлении недвусмысленно подчеркивалось, что
«проверенная» официальная трактовка основных вопросов
истории ВКП(б) исключает какие-нибудь иные толкования.
Так был положен конец каким-либо исследованиям в этой
области знания.
Новым крупным вторжением Сталина в освещение
прошлого были его прямые суждения, открытые или
косвенные рекомендации, касающиеся истории второй
мировой войны. В первую очередь в этой связи должна быть
названа его книга «О Великой Отечественной войне
Советского Союза», переиздававшаяся много раз
массовыми тиражами и ставшая неким евангелием для военных
историков и мемуаристов. Фальсификация события его
участниками или в угоду им
историками-профессионалами— дело старое, как и сама история. Но эта же
история, очевидно, никогда не знала ничего подобного тому,
как поступил с толкованием войны Сталин. В названной
книге и других своих публикациях он тенденциозно
изложил важнейшие события и явления войны и ее
1 О разгроме науки Сталиным и его окружением см.: Суровая
драма народа. С. 312, а также см. с. 250—285 настоящего сборника.
406
предыстории. Так полностью исключались какие-либо
сомнения в безукоризненности его внешнеполитической
деятельности накануне войны, когда решался роковой
вопрос: быть ей или не быть.
Обратимся лишь к одному факту. На протяжении
нескольких десятилетий советские дипломаты, юристы,
историки, публицисты на бесчисленных международных
конференциях с завидным упорством пытались отстоять
выдвинутый Сталиным в выступлении по радио 3 июля
1941 года ложный тезис о советско-германском пакте от
23 августа 1939 года. Основу их позиции составляли
нежелание отмежеваться от политики диктатора, часто
ошибочной или просто преступной, наивное опасение, что
открытое ее осуждение нанесет ущерб престижу страны.
Аргументация была крайне примитивной. Это понимали
все, крохме сталинских функционеров в науке и
пропаганде. Они не добились даже сомнительного сиюминутного
эффекта, а теряла же наша страна чрезвычайно много и
в политическом, и в нравственном отношениях.
Умолчание давало сильное оружие в руки оппонентов. Начиная
с Нюрнбергского процесса в центре их антисоветских
построений — тезис о «сговоре двух диктаторов за счет
третьих стран».
Наиболее низко наука пала с изданием биографии
Сталина в последние годы его жизни. Это было
пределом обожествления «великого вождя». Причем военный
период вновь был подвергнут наиболее сильным
искажениям. Именно в этой книге при участии самого Сталина
был сфабрикован миф о «непревзойденном полководце
всех времен и народов». Так, например, Сталин вписал в
макет своей биографии: «Сталинское военное искусство
проявилось как в обороне, так и в наступлении... С
гениальной проницательностью разгадывал товарищ
Сталин планы врага и отражал их. В сражениях, в которых
товарищ Сталин руководил советскими войсками,
воплощены выдающиеся образцы военного оперативного
искусства» К Его цинизм, может быть, именно в этой фразе
выступает наиболее грубо. Теперь всем известно, что как
раз непонимание «планов врага», начиная с критических
предвоенных недель 1941 года и кончая Берлинской
операцией (наше командование не предвидело особо
упорного сопротивления противника на Зееловских высотах),
1 Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография. М., 1948.
С. 231—232; см.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 158.
407
обусловило в конечном счете гигантские потери Красной
Армии.
Миф о «великом стратеге» появился в биографии
«вождя» не случайно. Как показал Г. К. Жуков, Сталин
еще в последние годы войны готовил соответствующую
почву. Открыто проявилось это в 1947 году в его ответе
на письмо военного историка полковника Е. А. Разина,
где Сталин недвусмысленно развенчивает вклад Ленина
в разработку военной теории вообще и его роль в
руководстве гражданской войной. Автор прибегает к ложному
сравнению Ленина с Энгельсом — знатоком военного
дела. Впрочем, позднее Сталин упрекает и Энгельса,
имевшего неосторожность высказать будто бы ошибочное
мнение о военных способностях Барклая-де-Толли. По
утверждению Сталина, в наследии немецкого военного
теоретика и историка К. Клаузевица (о нем шла речь в
письме Разина) Ленина будто бы интересовала лишь
мысль о связи между войной и политикой только для
того, чтобы «уличить социал-шовинистов и
социал-империалистов».
Стремясь изобразить, как далеко позади он оставил
Ленина, Сталин обращается к сугубо специальным
вопросам военной науки, стратегии и тактики. В деле
критики доктрины Клаузевица, пишет Сталин, мы,
«наследники Ленина», не связаны никакими указаниями Ленина.
Дальше — больше. «Вождь» решается раскритиковать не
только Клаузевица, но и всех военных теоретиков
Германии, включая Кейтеля, хотя его таковым в Германии
никто не считал. Подход чрезвычайно прост: если эта
страна дважды потерпела поражение за последние 30 лет,
значит, ее «военная идеология не выдержала испытания».
И поэтому нужно «покончить с незаслуженным
уважением» к немецкой военной науке. Мы, победители,
должны подвергнуть ее критике. Сбрасывая со счетов весь
германский военный опыт, Сталин предпочел умолчать,
по крайней мере, два обстоятельства. Немецкая «военная
идеология» устами генерала Л. Бека заявила Гитлеру
накануне войны, что эта война будет проиграна
Германией с первым же ее выстрелом. Обошел молчанием
Сталин и вопрос о том, какой ценой мы победили немцев при
всей «отсталости» их науки.
Ответ Сталина содержит прямое требование к
военным историкам изучать отступление как «законную
форму борьбы» и контрнаступление как «очень интересный
вид наступления». У Сталина явно была навязчивая идея
408
о поражениях Красной Армии в 1941 —1942 годы.
Историки должны были заняться опытом «старых парфян»,
которые «завлекли» римлян «в глубь своей страны», и
«нашего гениального полководца Кутузова, который
загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо
подготовленного контрнаступления».
Помимо прямых вторжений «вождя» в историческую
науку были в ходу самые различные способы
воздействия на нее. Историки обязательно должны были
следовать не только каждой мысли, но и слову и букве в
высказываниях «вождя», в других официальных
документах, газетах и журналах, особенно таких, как «Правда»
или «Коммунист». Для них были святыми различные
идеологические стереотипы, возникшие по воле Сталина.
Таковы утверждения о «сталинской Конституции —
самой демократической в мире», о победе социализма
(позднее — «развитом социализме»1), обострении
классовой борьбы при социализме, полном соответствии
социалистических производственных отношений
производительным силам.
Оказали пагубное влияние ошибочные мнения
Сталина о «безраздельном господстве оппортунизма» в период
между Марксом и Лениным2, о фашизме и других
явлениях современного капиталистического мира. После
таких суждений нормальное развитие знания
прекращалось, на многие темы накладывался запрет,
действовавший в течение десятилетий. До сих пор важные
феномены XX века остались неизученными. В то же время часть
обществоведов и публицистов продолжает
руководствоваться сталинскими представлениями о пацифизме и др.3
Как в доме повешенного не принято вспоминать о
веревке, так в нашей исторической литературе, да и в целом в
стране, господствовала формула умолчания по поводу
массового террора 30 — начала 50-х годов. Обходили
молчанием все, что даже косвенно могло бы напомнить
об этом.
Другой историографический факт. Стали
недоступными многие документы трех разделов (1772, 1793, 1795
годов) территорий Великого княжества Литовского и
Польского королевства между Россией, Австрией и Пруссией.
1 См.: Вопросы истории КПСС. 1989. № 6. С. 132 и далее.
2 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 71.
3 См.: Комсомольская правда. 1988. 20 нояб.; Красная звезда.
1989. 22 июля; Огонек. 1989. № 23. С. 24—25; Собеседник. 1989. № 1.
С. 12.
409
В историографии господствовал в высшей мере
избирательный подход к различным сюжетам. Так, явно было
ослаблено внимание к истории крестьянства. Сталинская
оценка его роли в прошлом и настоящем, несомненно,
была ложной. Если не по прямым указаниям Сталина, то
под влиянием конъюнктуры появились «Наполеон»
Е. В. Тарле, «Иван Грозный», «Петр Первый», «Хлеб»
А. Толстого, «Сталиниана» С. Герасимова, «Иван
Грозный» и «Бежин луг» С. Эйзенштейна. Последний фильм
был посвящен образцовому пионеру Павлику Морозову
(режиссер и автор сценария — А. Ржешевский) *.
3
Так же, как в появлении сталинизма повинен не один
«вождь», в становлении системы освещения прошлого
значительна роль всех его приближенных. Уже в 1929 году
в литературе к 50-летию Сталина его восхваляли Берия,
Ворошилов, Жданов, Каганович, Калинин, Куйбышев,
Микоян, Молотов, Орджоникидзе и др. Более сложен
вопрос о роли самих историков. Сейчас велик соблазн
представить всех их «детьми своего времени», возложить всю
ответственность на политиков. Впрочем, даже Жданова и
Суслова некоторые авторы называют лишь «продуктом
эпохи» Наука не виновата, если не востребовано
гуманистическое толкование социализма. Уже на
упоминавшемся совещании историков в 1962 году проявилось
стремление видеть по обе стороны баррикад
историческую науку и сталинистов, как будто среди первой не
было вторых.
По В. Н. Кудрявцеву, схема нормального
взаимодействия общественных наук с политической практикой
предполагает социальный заказ; глубокий анализ,
связанный с уровнем знания, использованием мирового опыта;
обратную связь. Из этого не следует, однако, что ученый
должен пассивно ждать заказа. Полностью относится к
историкам сказанное Л. И. Абалкиным об
экономической науке, ответственной, по его мнению, за трудности
в экономике. Наука отстала в разработке
соответствующих рекомендаций и проявила нерешительность в
зашито и реализации имевшихся предложений. Историче-
1 См.: Изсестия. 1989. 1 авг.; Литературная газета. 1989. 12 апр.;
Советская культура. 1989. 24 июня; Московские новости. 1988. № 45;
1989, № 20,
410
екая наука занимала в идеологическом инструментарии
сталинизма особое место. Без нее группа Сталина,
свернувшая с ленинского пути, не смогла бы раздуть костер
классовой борьбы внутри страны, сорвать нэп, усилить
ложное представление советских людей о
международном положении СССР как осажденной крепости. Режим
мог существовать лишь в условиях непрерывного
чрезвычайного положения. Он грубо направлял освещение
истории, основную же деструктивную деятельность
осуществляли сами историки. И они не были пассивным
объектом сталинских или брежневских манипуляций.
Аналогичны процессы в других науках. Известно, что
кибернетика разрушалась математиками, генетика —
биологами. Может быть, в области истории «начальство»
вело себя более разнузданно. Каждый считал себя ее
знатоком. К чести науки лучшие ее представители и в
тяжелые годы оставались учеными. Многие же историки
небескорыстно пошли на службу порочной идеологии,
заняв позицию «чего изволите?».
Военные историки не заставили себя долго ждать
после упоминавшегося ответа Сталина Разину. Вскоре
появились развернутые «обоснования» пресловутой
сталинской стратегии «заманивания» и кутузовского
контрнаступления. Одним из первых призыв Сталина писать в
ультрапатриотическом стиле воспринял П. А. Жилин *,
впоследствии — начальник Института военной истории.
Достаточно было появиться сообщению о лишении
сталинских премий автора работы о движении Шамиля
(1950), как историки перешли от идеализации мюридизма
к его нигилистическому отрицанию2. Так произошло и в
случае с рецензией на статью Ф. Энгельса «Внешняя
политика русского царизма» и другими работами Сталина,
в которых отражался этот сюжет. Историки стали
обосновывать тезисы о том, что Россия к началу первой
мировой войны утратила роль великой державы, роль
жандарма Европы, стала полуколонией, превратилась в
резерв главных держав мира, стала проводить
оборонительную политику3. Стоило Сталину сказать об «основном
экономическом законе социализма», как историки начали
1 Обзор работ П. А. Жилина см.: Вопросы истории. 1989. № 2.
С. 155—159; Знание —сила. 1989. № 7. С. 58.
2 Подробнее см.: Вопросы истории. 1989. № 9. С. 93.
3 Подробнее см.: Нарочницкий А. Л. Значение письма И. В.
Сталина «О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма> для
советской исторической науки. М., 1950.
411
находить его повсеместно. По мнению М. И. Стишова,
закон о максимальном удовлетворении материальных и
культурных потребностей общества действовал уже в
годы гражданской войны, то есть в условиях
экономической разрухи, массового голода К
Эти тенденции не были преодолены даже после
смерти диктатора. Показательны попытки остановить критику
сталинизма, предпринятые некоторыми
историками-функционерами на совещании преподавателей общественных
наук в 1965 году. Е. М. Жуков призывал положить конец
«выискиванию ошибок у Сталина». С. П. Трапезников
осуждал «огульную критику сочинений Сталина». Это
будто бы было равносильно критике сочинений Ленина.
Характерно, что Трапезников предлагал тогда
переиздать «Краткий курс» истории ВКП(б)2.
Системе освещения прошлого, как и сталинизму в
целом, органически присуща полная безнравственность.
Сталинизм аморален изначально, поскольку его природе
свойственно выступать под чужим флагом. Личная
диктатура прикрывалась революционными знаменами
социализма, марксизма-ленинизма. В силу сложившихся
обстоятельств это не мешало одновременно
эксплуатировать память и учение Ленина и искажать, предавать их.
«Вопросы ленинизма» называлась основная работа
Сталина, содержащая вульгаризированное изложение
ленинизма. С годами имя Ленина упоминалось все реже. Это
можно проследить по цитированию его трудов в
материалах съездов ВКП(б), работах Сталина, например «О
Великой Отечественной войне Советского Союза». Дело
дойдет, как уже отмечалось, до прямой дискредитации
Ленина. Однако полностью от социалистической
фразеологии Сталин никогда не откажется. Этот прием был
эффективным. Даже после опубликования целого
массива материалов, разоблачающих Сталина, и в наши дни
среди ученых, мемуаристов и публицистов можно
встретить убежденных в его «революционности» или
«преданности марксизму»3. Аналогичная имитация
характеризовала и освещение прошлого. Ученые и популяризаторы
утрачивали профессиональную честь, свои поверхностные
1 См.: Исторические записки. № 51. М., 1955. С. 95—98.
2 Подробнее см.: Волобуев П. В. Такие люди были
всегда//Советская культура. 1989. 6 мая.
3 См. напр.: Устинов Д. Ф. Во имя победы. М., 1988; Правда.
1989. 13 апр.; Век XX и мир. 19S9. № 6. С. 13; Аргументы и факты.
1989. Кя 31; Литературная газета. 1990. 18 апр.
412
работы выдавали за монографии, диссертации,
полунауку— за науку, манипуляции общественным мнением —
за научную пропаганду.
Глубокие причины безнравственности сталинизма
таятся в противоестественном сближении идеи социализма
с авторитарной системой, разрыва между теорией
марксизма и реальностью, между гуманистическими
идеалами и практикой. В этих условиях общественные науки, в
том числе и история, должны были выполнять, по
оценке М. С. Горбачева, «извращенную идеологическую
функцию, создавать иллюзию «правильности» этих действий,
оправдывать практику, рисуя в общественном сознании
законченную модель социализма, якобы
соответствующую принципам марксизма-ленинизма.
Во имя достижения «великой цели» оправдывались
любые самые бесчеловечные средства. «Политическая
целесообразность» официально ставилась выше
«формальной законности», что лишало политику морального
начала» К
Через всю историю сталинизма красной нитью
проходит фальсификация. Сталин и его группа искажали
суть ленинского письма съезду2, скрывали, что ложь и
насилие были главным оружием в их борьбе за власть3.
Хрущев свидетельствовал фальсификацию итогов
выборов в ЦК на XVII съезде ВКП(б). Против кандидатуры
Сталина было подано не шесть голосов (согласно
официальным сведениям), а 260 или 1604. Как показал
В. С . Лельчук, СССР не стал индустриально-аграрной
страной ни в первой пятилетке, ни во второй, ни в
третьей5. Таким он стал лишь в 60-е годы. «Мы должны
отвыкнуть лгать»,— подчеркивает Д. С. Лихачев, имея в
виду, что в наследство от сталинизма нам досталась ложь
во всем — от идеологии до экономики, официальная и
неофициальная.
Широкое распространение получил разрыв между
словом и делом как одна из разновидностей фальсификации
и одна из причин падения авторитета власти. Режим не
только открыто отмежевался от общечеловеческой мора-
1 Горбачев М. С. Социалистическая идея и революционная
перестройка // Правда. 1989. 26 нояб.
2 См.: Сталин И. В. Троцкистская оппозиция прежде и теперь//
Соч. Т. 10. С. 172 и далее.
3 См.: Правда. 1989. 3 февр.; Гордон Л. А., Клопов Э. В.
Очищение. М., 1989. С. 99—100, 147, 236—237.
4 См.: Хрущев Н. С. Воспоминания//Знамя. 1989. № 9. С. 35.
6 См.: Переписка на исторические темы. С. 353.
413
ли. Известные христианские заповеди, во многом
отражавшие ее, были превращены в предмет насмешек.
В стране беззастенчиво попирались и провозглашенные
Сталиным и его группой официальные моральные
принципы. «Дискуссия — признак силы партии»,—
провозглашал Сталин в декабре 1923 года, а вскоре предпринял
все, чтобы не допустить в партии какие-либо дискуссии !.
На словах Сталин клеймил антисемитизм и другие
проявления шовинизма2. На деле культивировал их. В
беседе с немецким писателем Э. Людвигом Сталин вполне
обоснованно утверждал: «Единоличные решения всегда
или почти всегда — однобокие решения. Во всякой
коллегии, во всяком коллективе имеются люди, с мнением
которых надо считаться». Сталин утверждал даже, что по
опыту трех революций в России из 100 единоличных
решений 90 — однобокие. Описав в идиллических тонах
будто бы коллективную деятельность ЦК ВКП(б),
Сталин сделал вывод: «Никогда, ни при каких условиях
наши рабочие не потерпели бы теперь власти одного
лица»3. Эта беседа происходила 13 декабря 1931 года,
когда культ Сталина уже стал явным, когда «одно лицо»
уже имело неограниченную власть, включая право
помилования.
Сталин весьма часто обращался к теме своего культа.
В беседе с Л. Фейхтвангером он фарисейски возложил
ответственность за этот культ на необразованные массы.
В письме к Разину — на незадачливого полковника.
В 1938 году он даже запретил Детиздату публикацию
«Рассказов о детстве Сталина»4. Число таких примеров
велико. Напомним еще фальшивые декларации: «сделать
все колхозы большевистскими, а колхозников —
зажиточными», «кадры решают все», «наиболее полное
удовлетворение постоянно растущих потребностей», мифы о
«добровольной подписке на займы», о самой счастливой в
мире советской молодежи, штампы: «монолитное
единство», «всеобщее одобрение», «по просьбе трудящихся».
С фальсификацией связана утрата здравого смысла,
так характерная для всей теории и практики
сталинизма. Впрочем, это объясняется также и низкой культурой.
Как связать, например, следующие сюжеты обществове-
1 Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 354.
2 См., напр.: Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 28.
3 Там же. С. 107—111.
4 См.: Фейхтвангер Л. Москва. 1937. М., 1938; Вопросы истории,
1953. N- 11. С. 21.
414
деиия и пропаганды те* времен, во многом
сохранившиеся до сих пор: после принятия Конституции 1936 года мы
резко осуждали непрямые выборы как буржуазные,
антидемократические, но сохраняли таковые в партии;
говорили о «морально-политическом единстве советского
общества» и одновременно о бесчисленных «врагах народа».
Противоречила здравому смыслу официальная версия
рекорда Стаханова. В действительности 14 норм
выработала бригада из 3—4 человек, а не один забойщик (Родина.
1989. № 4. С. 14). Любому человеку, чье сознание не было
поражено авторитаризмом, суждения о вкладе Сталина
в марксизм-ленинизм, о роли Сталина (или Брежнева) в
войне казались несуразными.
Ложны все сталинское освещение прошлого, вся
история партии, начиная с I съезда РСДРП, значение
которого, по существу, было сброшено со счетов; история
революционного и демократического движения в России,
которое представлялось чрезвычайно обедненным;
история российской монархии, российской буржуазии.
Среди приемов сталинистских фальсификаций —
плагиат, присвоение трудов зарубежных историков; прямые
подлоги; отбор лишь «выгодной» режиму информации;
отказ от научного анализа, аргументации, замена их
грубостью. Охотно прибегали Сталин, его преемники и к
такому приему: то или иное мнение «вождя» объявлялось
«аксиомой большевизма», «дальнейшая разработка» его
объявлялась ересью. Тезис: «Всем известно» в устах
Сталина и его присных звучал как приказ о прекращении
каких-либо дискуссий, сомнений К В этом свете мелкие
прегрешения нынешних наследников Сталина в
историографии кажутся незначительными. Некоторые из них
игнорируют своих предшественников в разработке
избранной им темы, преднамеренно или по заблуждению
пытаются представить себя первопроходцем. Другие
публикуют свои интервью с ныне умершими государственными
деятелями. Однако тексты интервью поразительно
напоминают содержание давно увидевших свет у нас или за
рубежом воспоминаний или исследований2.
Видное место в этом арсенале занимает формула
умолчания в самых разных ее проявлениях. Запрещали
публиковать те или иные исторические источники,
авторские работы, даже не угодные властям произведения
1 См., напр.: Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 85.
2 См., напр., интервью Г. А. Куманева (Правда. 1989. 22 июня;
Советская Россия. 1988. 29 июня).
415
классиков марксизма-ленинизма. Такова работа К.
Маркса «Разоблачения дипломатической истории XVIII
века», касавшаяся, в числе прочего, внешней политики
царизма, его международной роли, корней этой политики,
методов дипломатии1. Запрещались труды лиц,
объявленных одиозными. При Сталине в их число входили в
первую очередь почти все представители ленинской
гвардии, целые группы деятелей науки, искусства. При
Хрущеве — Сталин и многие из его приближенных.
Некоторые наиболее ретивые проводники этой формулы
изымали имя Сталина отовсюду, вплоть до того, что
Сталинградскую битву и Сталинградское направление стали
называть «волгоградскими». При Брежневе — Хрущев и его
соратники. Вся наша история буквально пестрела такими
пропусками. Даже самые добросовестные из ученых
считали допустимым обойти молчанием то, о чем
запрещалось писать правду. Возник длинный ряд запретных тем,
обусловленных различными идеологическими
соображениями и просто произволом влиятельных лиц.
4
Тесно связан с безнравственностью бюрократизм,
другая черта сталинизма и его системы освещения прошлого.
Вместе с бюрократическим нивелированием всего
общества была унифицирована и историческая наука. Весьма
показательно, что последняя в течение многих
десятилетий не обращалась к теме бюрократизма в прошлом
человечества, к истории борьбы демократии с
бюрократией. Были скрыты предупреждения основоположников
марксизма-ленинизма о бюрократических опасностях,
подстерегающих любую революцию. Был отвергнут опыт
человечества в формировании надежного механизма
пресечения авторитарных притязаний. Вместо этого многие
историки бездумно пропагандировали тезис Сталина о
сохранении и укреплении диктатуры пролетариата вплоть
до построения коммунизма «во всемирном масштабе» и
связанный с ним тезис о будто бы «ревизионистском
характере» учения об общественном самоуправлении.
Показательно, что такая пропаганда, вопреки курсу
общества, продолжается до последних лет2.
1 Подробнее см.: Вопросы истории. 1989. N° \. Q. 3-тгП.
2 См., напр.: Советский тыл в первый период Великой
Отечественной войны. М., 1988. С. 58—59.
416
Бюрократизмом пронизана структура и деятельность
соответствующих учреждений АН СССР, составляющих
основной центр исторической науки *. Созданная в
XVIII веке академия носила черты той эпохи. Сталинизм
не только законсервировал их. Академия наук в еще
большей степени стала замкнутой корпорацией с сугубо
элитарной демократией. Она сама себя пополняет новыми
членами, как правило, за счет «своих людей». Они
остаются здесь пожизненно, независимо от научной
продуктивности. Средний возраст академиков ныне — 70 лет.
Как становятся членами АН, непонятно подчас самим
академикам. Но можно с уверенностью сказать, что
большинство членов АН — историков избраны вопреки ее
уставу— они не «обогатили науку выдающимися научными
трудами» или «трудами первостепенного научного
значения». И в этом проявлялась характерная для сталинизма
профанация. Многие члены АН уже по своему возрасту
не могут работать продуктивно. Подавляющее же
большинство ученых — это наемные служащие академии,
лишенные нормальных прав и условий работы. Архаические
порядки академии удобны режиму. С помощью
пожизненной ренты ее члены были послушным его орудием,
став неотъемлемой частью административного аппарата.
Отделение истории во многом напоминает собой главк.
Через него «вождь» и его группа востребовали «нужную
им науку».
Структура исторических институтов академии
неповоротлива. Учрежденные «навечно» секторы и отделы из
пятилетки в пятилетку «находят» себе темы, часто
ненужные обществу. Темы меняются лишь формально от
одного съезда партии до другого. В «новых трудах» на
уровне массовой пропаганды популяризировались
официальные решения. В ряде институтов руководители
открыто заявляли о сугубо идеологическом характере этих
учреждений. В условиях засилья чиновников трудовые
коллективы далеко не всегда поддерживают
ученого-новатора, то есть нормального ученого. Он мешает
коллективу работать вполсилы или никак не работать. Так
возникает групповой эгоизм — мощное оружие
функционеров. Кто же поднимет руку на сам коллектив?
Бюрократическая структура позволяет содержать за
1 Подробнее см.: Кулькин А. М. Научная деятельность в
административно-бюрократической системе//Вопросы философии. 1990.
№ 19. С. 3—15.
14 Заказ 1804
417
счет сравнительно небольшого числа подлинных ученых
непомерное число чиновников. Так, в отделе, не
насчитывающем и 10 сотрудников, зачастую получают зарплату
два полностью или частично освобожденных лица.
Институты оплачивают так называемых
сотрудников-консультантов, сотрудников и лаборантов, обслуживающих
директоров и других чиновников. Возникла система
планирования, учета и оплаты труда, оставляющая простор для
произвола. И здесь правит пресловутый вал. Независимо
от качества планируемой работы исполнитель обязан
выдать определенное число «авторских листов».
Антидемократичность проявляется также в том, что
администраторы далеко не всегда —лучшие ученые,
владеющие передовой методологией, иностранными
языками, имеющие крупные научные достижения. Подбор
кадров превратился в поиск послушных служителей режима.
Управление наукой монополизировано. Широко
распространено, в частности, замещение одним и тем же лицом
многих должностей. Так, директор института, его
заместитель обязательно оставляют за собой должность зав.
отделом. Они, как правило, также члены многочисленных
советов, коллегий. Академик-секретарь и его заместитель
обязательно должны стать и членами Комитета по
Ленинским и Государственным премиям СССР в области
науки и техники. Как сообщала пресса, некоторые
ученые числятся более чем на. десяти должностях. Эти
должности дают им власть, деньги, почет, престижные и
доходные заграничные командировки. Интересы же дела
мало кого волнуют.
В этой затхлой атмосфере процветали вышинские
и лысенки. Однако до сих пор не преодолены погоня
за должностями и титулами, присвоение чужого
труда в обезличенных многотомниках, ложное соавторство,
приписки, протекционизм, благоговение перед
начальством, групповые пристрастия, конъюнктурщина,
элементарная недобросовестность. Как иначе назвать издание
или представление к защите заведомо неоригинальных
книг или диссертаций в расчете на поддержку «своих»
ученых советов, издательств, рецензентов, журналов?
Стоит ли удивляться, если в наши дни мы имеем
процветающую Академию наук, но кризис в экономике,
образовании; закупаем за рубежом передовые технологии и
книги по истории СССР? Не случайно, выступая против
«феодализма в науке», ряд ученых и. публицистов
поставили под сомнение целесообразность академии как та-
418
ковой. Ученые многих развитых стран достигли больших
успехов, хотя там и нет академических структур 1.
Неравенство в условиях научной работы существует
не только внутри Академии наук. Еще хуже в вузах,
особенно не имеющих собственных издательств, оторванных
от специальных библиотек и архивов. Работающие в
вузах 50 процентов докторов и кандидатов наук страны
выполняют лишь около 10 процентов научной работы.
Возникло неравенство и среди исторических дисциплин.
В привилегированном положении находились история
КПСС и история СССР. Преподающие их имеют
меньший объем учебных поручений и больше возможности
для научной работы. История партии по сравнению с
другими составными частями исторической науки была
предельно догматизирована и поставлена под наиболее
строгий контроль. Курс истории КПСС стал обязательным во
всех вузах. Все это нанесло большой вред не только
истории партии как предмету исследования и преподавания,
но и воспитанию будущих специалистов и авторитету
самой партии. Не случайно этот учебный предмет ныне
заменяется курсом социально-политической истории XX
века. Центральное место в нем займет политическое
развитие нашей страны, КПСС, но уже в контексте мировой
истории.
Нетерпим разрыв между академической и вузовской
наукой. Мировая практика показала, что подлинный
ученый не может творить, не преподавая; подлинный
преподаватель лишь тот, кто сам ведет исследовательскую
работу. Это было ясно еще Петру I. Освещение прошлого
чрезвычайно выиграло бы, если б при резком
сокращении числа исследовательских институтов и численности
их сотрудников была повышена их эффективность.
Одновременно с этим были бы вовлечены в научное творчество
все или хотя бы большинство преподавателей вузов.
Бюрократии присущи догмы: истина возглашается
только сверху, право на существование имеет только одна
точка зрения, инициатива наказуема, единство общества
требует и единую историографию, критика — это
отсечение всего, что не совпадает с официальным клише.
Бюрократизму, паразитирующему на социалистической идее,
свойственны идеологизированная ненависть к любому
инакомыслию, комчванство. Запреты заложены в самой
1 Подробнее см.: Советская культура. 1990. 28 апр.; Известия.
1990, 29 апр.
419
природе бюрократизма, повсеместные, на всех уровнях.
Каждый запрет влечет за собой определенные меры
контроля. Упоминавшееся запрещение ряда тем многократно
дублировалось. Тщательно очищались от идеологически
вредных изданий библиотеки, крамольные книги
сжигались. Немногочисленные их экземпляры заключались в
отделы специального хранения, созданные лишь в
немногих библиотеках. Доступ к ним строго ограничивался.
Использование документов, воспоминаний, прессы во
многом сводилось на нет.
Произошли бюрократические деформации
издательств. В их обязанности вменили контроль. Эта функция
часто отодвигала на задний план задачу хорошо
отредактировать и хорошо издать книгу. Контролировать
же научную ценность каждой книги издательства
оказываются просто не в состоянии — невозможно содержать
редактора — специалиста по всем отраслям науки. Такой
контроль был сведен к безбрежной перестраховке,
изгнанию из рукописей любой неординарной мысли.
Нетерпимость всесильных редакторов и «черных» рецензентов к
оригинальности авторов привела к экстенсивному росту
посредственных или просто плохих публикаций.
Наиболее уродливые формы это приобрело в АН СССР и его
издательстве. Рукопись проверяли сотрудники данного
сектора, отдела. Затем она проходила рецензирование,
«внутреннее» и «внешнее», ее обсуждали на ученом
совете института, назначали ответственного редактора
книги, часто имеющего отдаленное представление о предмете
монографии. В издательстве с рукописью знакомились
редактор и рецензент, имя которого тщательно
скрывалось от автора. Лишь затем начиналось редактирование.
Лучшим, часто единственным способом решить сомнения
было опустить соответствующие места. Это называется
«вычеркнуть для... ясности».
Бюрократизация науки, может быть, наиболее ярко
выступает в Высшей аттестационной комиссии при
Совмине СССР. Типичными недостатками многих
одобренных ею диссертаций (это не отрицает сама ВАК)
являются отсутствие новизны, непригодность для
практического внедрения. Эта комиссия несет ответственность за
некомпетентность многих лиц, подвизающихся в области
истории, за отставание советской исторической науки от
мирового уровня. Весьма показательно, что с
благословения ВАК авторы многих диссертаций намеренно
обходили молчанием их место в истории изучения избранной
420
темы; множились диссертации по «закрытым темам». Так
легче было скрыть их никчемность 1.
В результате всех этих мер создана официальная
историография, претендующая на монопольное владение
истиной и соответствующую популяризацию знаний. Для
подтверждения бесконфликтности советского
обществоведения и, в частности, историографии периодически
проводились погромы тех или иных групп ученых с
обязательными «оргвыводами». Насколько действенны были эти
меры, мы убеждаемся до сих пор. Так, исторические
журналы АН СССР, по крайней мере в течение первых трех
лет перестройки, не могли взять правильного
направления, ожидая указаний сверху. В смешное положение
попадают составители ряда изданий. В изданном в 1989
году «Словаре иностранных слов» термин «плюрализм»
определен как «одна из главных идей в современных
буржуазных и реформистских теориях общественного
устройства, состоящая в том, что общественно-политическая
жизнь якобы представляет собой состязание,
конкуренцию множества социальных групп и представляющих их
интересы партий и иных организаций».
5
Отразился в освещении прошлого и другой родовой
признак сталинизма — некомпетентность. Он органически
связан с безнравственностью и бюрократизацией. Их
влияние вполне естественно привело к резкому
снижению профессионализма историков. Этому способствовало
прямое изъятие из науки специалистов и замещение их
малокультурными людьми, научившимися лишь
манипулировать марксистско-ленинской фразеологией. Обычно
слова «сталинизм и наука» вызывают в нашей памяти
расправу с генетикой и кибернетикой. Однако нужно еще
выяснить, какой отрасли науки был нанесен больший
ущерб. История как наука не только была уничтожена.
Стремясь воспитать манкуртов, нескольким поколениям
под видом истории преподносили нечто предельно
упрощенное и извращенное.
Деинтеллектуализация проявилась в истории не
только как науке, но и как предмете преподавания. Десяти-
1 Подробнее см.: Известия. 1989. 8 марта; Там же. 3 июля; Там
же. 10 окт.; Там же. 1990. 11 мая; Новое время. 1989. №127. С. 28.
421
летиями исторические факультеты формировались за
счет тех абитуриентов, которые не рассчитывали на свои
силы в других профессиях; кафедры истории и
исторические НИИ формировались в значительной степени за счет
полуобразованных работников и т. п. Описательство,
откровенное переписывание уже опубликованного
материала диктовались не только социальным заказом, но и
возможностями многих историков.
С некомпетентностью непосредственно связано
упоминавшееся валовое мышление. Лучшим считался тот
ученый, который издал больше печатной продукции,
лучшим трудом — больший по объему. Это же мышление
приводило и к раздутым штатам НИИ. Под тем же
флагом подавлялась творческая индивидуальность ученых.
Многотомные коллективные труды прикрывали научное
бесплодие «руководителей науки», выступавших в
качестве начальников редакций томов, редакторов и
ответственных редакторов, членов редакционных коллегий. Все
или почти все многотомники по истории потерпели
провал. Таков 12-томник «История СССР с древнейших
времен до наших дней». Его заключительный том так и не
издан, хотя первый том увидел свет еще в 1966 году.
С полным основанием подчеркивал один из видных
советских ученых, в ту пору секретарь ЦК КПСС
А. Н. Яковлев, что многие из коллективных работ не
содержат новой информации, обобщений, выводов и
прогнозов, не продиктованы специальными потребностями,
отвлекают огромные творческие и материальные
ресурсы 1.
Формы проявления некомпетентности многообразны.
Так, научной конференцией обычно руководит не самый
крупный специалист в этой конкретной отрасли знания, а
наиболее крупный чиновник. Он представляет на
международных конференциях и советскую науку, едет в
заграничные командировки, не имея и посредственного
представления о деятельности' тех ученых, с которыми ему
предстоит вести дискуссии. Лишь 3 процента
обществоведов используют источники на иностранных языках2. Об
этом же говорит убогое техническое оснащение историка,
жалкое состояние исторических библиотек и архивов.
Пожалуй, наиболее ярко профессиональный уровень
исторической науки характеризуется тем, что еще в
1 См.: Коммунист. 1937. № 8. С. 22.
2 Подробнее см.: История СССР. 1989. № 3. С. 183; Советская
культура. 1988. 15 дек.
422
30-е годы она была лишена основной своей социальной
функции. Она перестала изучать опыт минувшего,
извлекать из него уроки в интересах настоящего и будущего.
Любое разумное общество не может нормально
функционировать и развиваться без постоянного познания
опыта, своего и чужого, положительного и отрицательного.
Известно, какое исключительное внимание уделяли
этому основоположники научного социализма 1.
Сталинизм, наоборот, исходит из того, что выбор «вождя»
всегда единственно правильный. Альтернативы он поставил
вне закона. Исследовательский принцип «что было бы,
если бы...» стал объектом неумных иронизирований. Но
разве история, считавшаяся со времен Древней Греции
великой учительницей, может существовать вне этого
принципа? Разве изучать уроки прошлого не означает
ставить все и вся именно в сослагательное наклонение?
Изгнание альтернатив открывало дорогу
фаталистическим взглядам на прошлое человечества. На самом
деле люди отнюдь не всегда лишены права выбора. Для
его реализации, естественно, нужны прогрессивные
теории, партии, лидеры. Мысль о предопределенности
событий, представление о том, что все происходило и могло
происходить лишь так, как на самом деле произошло,—
несостоятельны. Диалектическое понимание истории
признает варианты развития, роль случайностей в истории,
проявление необходимости через случайность.
Сама жизнь побудила историков в годы перестройки
обратиться к альтернативам. Наиболее серьезной должна
быть признана попытка руководимого В.П.Волобуевым
Научного совета АН СССР по комплексной проблеме
«История Великой Октябрьской социалистической
революции». Им проведен «круглый стол», сборник
материалов которого назван «Россия, 1917 год. Выбор
исторического пути» (1989). Интересна постановка и таких
вопросов: были ли альтернативы сталинизму, была ли
возможность отстранить Сталина от руководства
партией и страной в 30-е годы, в начале войны, в момент его
новых пагубных просчетов в октябре 1941 года; была ли
возможность предотвратить вторую мировую войну,
создать антифашистский союз народов и государств раньше,
до ее развязывания фашистами. В публикациях ИМЛ при
ЦК КПСС с полным основанием альтернативы в истории
1 См.: Маркс /(., Энгельс Ф., Ленин В. И. Об историческом
опыте и его уроках. М., 1989.
423
партии отождествляются с ее ответственностью за те или
иные решения. Нашла отражение проблема
исторических альтернатив в книге «Очищение» 1.
Однако большая часть историков еще очень далека от
решения этой крайне актуальной задачи. Некоторые из
них прямо или косвенно вообще отвергают ее. Осуждают,
например, политизацию исторической науки. И это
верно, если иметь в виду поглощение науки тенденциозной
пропагандой. Но под разумной политизацией, нужно
понимать выработку наукой соответствующих политических
рекомендаций на основе опыта прошлого. Ряд ученых
полагает, что внимание к «пресловутым альтернативам»
будто бы «недопустимо в изложении исторических
событий», но «строго обязательно — в философии истории»2.
Позволительно спросить, однако, как вообще можно
события освещать вне «философии истории»? Возвращение
к сталинскому тезису об одновариантности исторического
процесса выражается в различных формах. «Иного не
дано» назвали, например, свою книгу (1988) активные
сторонники перестройки, считая предлагаемый ими ее
вариант единственно верным.
Весьма характерно, что Институтом военной истории
на материалах известного 12-томника был создан том
«Итоги и уроки второй мировой войны» (1985). Но
изложение уроков в этой книге было подменено самыми
общими рассуждениями. Обойдено молчанием главное:
противоборство овладевшей массами идеи социализма и
патриотизма со сталинизмом. Остались без ответа
важнейшие вопросы: как нынешние поколения могут
использовать опыт военных лет в области экономики, управления
обществом, внешней политики, мобилизации народов в
экстремальных ситуациях, от какого наследства нужно
отказаться.
Изгнание Сталиным и его группой из концепции
социализма понимания человека в качестве цели
общественного развития и высшей ценности придало антигуманный
характер истории как науке и предмету популяризации.
Из прошлого был исключен человек — творец истории.
Закрытый характер советского общества, психология
осажденной крепости породили тенденцию к обособ-
1 См.: Вопросы истории КПСС. 1989. № 8. С. 35, 39 (ср. там
же. № 2. С. 62; Волобуев О. В., Кулешов С. П. Очищение. С. 215 и
далее).
2 Политическое самообразование. 1989. № 3. С. 41 (ср. там же.
№2. С. 39),
424
ленному исследованию отечественной и всемирной
истории, пренебрежение западными ценностями,
провозглашение всего отечественного единственно разумным,
неприятие мировой исторической науки, «борьбу с
низкопоклонством перед иностранным».
СТАЛИНИСТСКИЕ ПОДХОДЫ К ПРОШЛОМУ
1
Перейдем к последнему вопросу — о сталинистских
принципах освещения прошлого. Их влияние наиболее
широко и глубоко. Можно отказаться от командного
управления наукой, однако останутся еще в сознании
историков и популяризаторов не только старшего поколения
сталинистские методологические традиции. Их
преодоление— главная задача советской историографии.
Названные принципы, как и сталинизм в целом, в
высшей мере эклектичны. И дело здесь не только в
своеобразном уме Сталина. Диктатор, поставивший науку в
положение прислужницы сиюминутной политики, не мог
сформировать научного подхода к прошлому.
Эклектичность неизбежно вытекает из стремления Сталина брать
то, что соответствует нынешним потребностям. В теории
и практике он широко заимствовал отнюдь не только'у
Маркса, Ленина, Троцкого и Бухарина, как полагают
некоторые авторы. Среди его учителей были многие: от
Нерона и Лойолы до Гитлера и Муссолини, чего,
.впрочем, он и сам не скрывал. Сталин оперировал
положениями вульгарного материализма и идеализма, дурно
политизированной им диалектики и метафизики. Загоняя
целые классы и народы в резервации, уничтожая
"десятки миллионов людей, огосударствляя все и вся, он
применял формы и методы управления, свойственные
рабовладельческому строю, феодализму и раннему
капитализму.
Сталин легко менял свои взгляды. Так, в докладе на
XVIII съезде ВКП(б) он выразил свое «уважение»
«новой народной социалистической интеллигенции», в конце
доклада даже провозгласил здравицу в ее честь.
Пройдет два с лишним года, и он вновь вернется к
традиционному опорочению интеллигентов К Отвергнув в беседе с
! См.: Сталин И. В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии.
С. 155—156.
425
Г. Уэллсом свою приверженность идее мировой
революции, через несколько лет он во всеуслышание повторит
свои цели ликвидировать капиталистическое окружение,
свергнуть капитализм, косвенно подтвердит свою
приверженность принципу «революция через войну». Может
быть, еще более цинично поступал Сталин, «опровергая»
суждения западной прессы об итогах первой пятилетки,
коллективизации, о голоде в СССР, об ослаблении
Красной Армии вследствие репрессий1. Аналогичны его
манипуляции в области истории. Уже это приводило к
странному сочетанию в его выступлениях
взаимоисключающих положений. Так, общая тенденция к отрицанию
всего предшествовавшего Октябрьской революции
уживалась в сталинизме с фактической реабилитацией
внешней политики царской России, апологией царских
полководцев и др. Эклектичность в историографии не
преодолена до сих пор. Таковы попытки соединить элементы
сталинистской и научной концепций в трактовке ряда
событий второй мировой войны2.
2
Среди различных подходов к прошлому, наиболее
распространенных в сталинистской историографии, отметим
также антитеоретичность. В числе ее истоков —
некоторые особенности биографии и характера творца
сталинизма, его учеба в духовной семинарии, отсутствие
систематического образования, воинствующее неприятие
философии, прямолинейность и схематизм,
антидиалектический стиль мышления. «Сталин был человеком,—
свидетельствует Г. К. Жуков,— который если за что-то
уж однажды зацепится, то потом с трудом расстанется
с этой своей идеей или намерением, даже когда
объективные обстоятельства прямо говорят, что с
первоначальным намерением необходимо расстаться»3.
Впрочем, и сам Сталин не скрывал своего
пренебрежительного отношения к теории. «В тезисах слишком
много философии»,— заявляет он в ответе на письмо Ра-
1 См.: Сталин И. В: Отчетный доклад на XVIII съезде партии.
С. 29—30, 149—150, 161; Сталин И. В. Итоги первой пятилетки//
Соч. Т. 13. С. 163 и далее.
2 См., напр.: Правда. 1989. 22 июня; Новая и новейшая история.
1989. №4. С. 3—27.
3 Симонов К. М. Глазами человека моего поколения... С. 366.
426
зина, имея в виду наличие в тезисах полковника
«отвлеченных положений». Заметим вскользь, что на самом деле
в советской историографии, особенно военной, слишком
мало философии. Широко известно, мягко выражаясь,
бесцеремонное обращение «вождя» с
марксистско-ленинской теорией. Напомним его совершенно не
мотивированный отказ от законов и категорий диалектики во втором
разделе четвертой главы «Краткого курса» истории
ВКП(б). Их место заняли «основные черты
марксистского диалектического метода». При этом был опущен закон
отрицания отрицания. Во время войны, пытаясь снять с
себя и своих советников тяжелую вину за поражения
Красной Армии, «вождь» предложил концепцию так
называемых «агрессивных» и «миролюбивых» наций.
Первые будто бы с некоей необходимостью всегда лучше
подготовлены к войне, чем вторые. Эта «классификация»
народов — «японцев и германцев», «англичан,
американцев, русских» не адекватна, грубо противоречит
марксистско-ленинской теории наций и вредна политически1.
Под стать «вождю» его приближенные и преемники. Как
правило, это были удивительно бесцветные люди. Их
презрение к теории дорого обошлось обществу2.
Антитеоретичноеть историографии проявляется в
самых различных формах. В первую очередь это — факто-
графизм, описание фактов без попыток их обобщения,
без проникновения в глубь явлений, беспроблемность,
мелкотемье. Ползучий эмпиризм историографии удобен и
властителям, и профессионально неподготовленным
историкам. Он освобождает первых от нежелательных
выводов из опыта истории, а вторых — от непосильной
теоретической работы. Фактографизм восторжествовал в
исследованиях и популяризации to времени сталинских
замечаний о макетах учебников по истории для средней
школы, обнародованных в 1934 году. Программы и
учебники побуждали школьников и студентов, лиц,
обучающихся в системе политического образования, заучивать
огромное число фактов, но не познавать
закономерности.
Сталин и сталинизм освятили пренебрежение к
понятийному аппарату науки. Так, в его работах мы не
обнаружили общего определения фашизма. Отдельные попыт-
1 См.: Сталин. И. В. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. С. 166—167.
2 Подробнее см.: Правда. 1989. 2 сент.; Советская культура. 1989.
30 сент.
427
ки отождествить этого главного врага прогресса то с
социал-демократией, то с русским царизмом лишь
компрометируют Сталина как теоретика и политика 1.
Советская военная историография за несколько десятилетий не
сумела выработать научного понятия «перелом в ходе
войны». Даже в новейших книгах «коренной перелом в
развитии советской военной экономики» рассматривается
в отрыве от военно-экономического противоборства СССР
и его главного военного противника — Германии. Такой
подход изначально обрекает ученого останавливаться
где-то на полпути2. Невнимание к понятиям влечет за
собой деформацию исследовательского процесса.
Антитеоретичность проявляется в недооценке
исторических источников и даже целенаправленном их
уничтожении. По прямым указаниям «вождя» перестали
публиковать полностью, без изъятий, те или иные архивные
фонды. Немногочисленные документальные публикации
последних десятилетий — это, как правило, лишь
сборники различных извлечений из тех фондов. Их научное
значение не выше, чем учебных хрестоматий. Их
формировали главным образом в соответствии с ложно
понятыми «государственными интересами», но не в
научных целях. Появилось странное понятие «литературный
источник» и связанная с ним практика: историк создает
свои «труды», переписывая уже опубликованное другими
на прежнем же низком уровне осмысления.
Все отступления от теории науки, связанные с
историческими источниками, восходят к Сталину и его
группе. Они уничтожали участников революций потому, что
их жертвы были живыми свидетелями истории. Вместе с
ними они уничтожили любые материалы, которые могли
бы стать источником. Сталин и его преемники не
рекомендовали или просто запрещали писать воспоминания,
в частности, активным участникам войны, боясь
поколебать псевдонаучную концепцию истории. Советская
военно-мемуарная литература отстала на десятилетия от
мемуаристики других стран, участвовавших в войне.
Воспоминания безжалостно сокращались и извращались
брежневско-сусловской цензурой. Открытая же
кампания против «бумажных документов» была начата много
1 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 280—286; Сталин И. В. О
Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 28 и др.
2 См., напр.: Советский тыл в период коренного перелома в
Великой Отечественной войне, ноябрь 1942—1943. М., 1989. С. 9
и др.
428
раньше — в упоминавшемся письме Сталина в журнал
«Пролетарская революция». Источники были заменены
так называемыми «аксиомами большевизма». В то же
время сталинизм вывел из сферы внутренней и внешней
критики источника документы ВКП(б) и, естественно,
работы самого «вождя» !.
С невниманием к теории связаны не изжитые до сих
пор ошибочные представления о самых элементарных
вещах. Является история наукой или это — идеология?
Ограничиваются ли функции истории лишь областью
воспитательной, или без опоры на научно осмысленный опыт
прошлого нельзя обойтись и в других областях
общественной жизни? Не сложилось единого мнения о
методологии исторической науки. Многие отождествляют
ее с идеологией или мировоззрением. Подобную ошибку
П. Н. Федосеева подвергли критике еще в 1962 году на
совещании историков. До сих пор, однако, мало что'
изменилось. Через толщу заблуждений лишь начало
пробивать дорогу мнение о том, что само по себе
мировоззрение дает лишь философскую основу методологии.
Последнюю же необходимо постоянно разрабатывать в ходе
исследовательской работы. В неудовлетворительном
состоянии методологии повинны не философы, а историки с
их слабой философской подготовкой. В. В. Журавлев с
полным основанием считает, что в области методологии
исторического познания «больше, чем где-либо, требуется
прорыв» 2.
Разноречивы суждения о критике. В исторических и
публицистических трудах нередко смешиваются
обыденное и научное понятия критики. Однако научная
критика, предполагающая непременный разбор
положительных и Отрицательных сторон предмета-или явления,
только по недоразумению может быть квалифицирована как
«разнос», «очернение». Даже простое выявление
негативного представляет собой необходимый шаг к развитию
знания. Любое исследование немыслимо без критики.
Вызывают недоумение такие словосочетания, как
«изучение и критика», «научный анализ и критика». Последняя
претит тому, кто ждет от науки апологии. В этом случае
наука теряет всякий смысл. Развивающееся общество не
может существовать без постоянной критики своего раз-
1 См.; Стадия //. В. Соч. Т. 13. С. 96, 98, 101; Вопросы истории
КПСС. 1989. № 8. С. 32; Коммунист. 1989. № 16. С. 45.
2 Подробнее см.: Всесоюзное совещание историков. М., 1964.
С. 364; Вопросы истории КПСС. 1989. № 8. С. 31, 34.
429
вития, удержания всего положительного, отказа от
деформаций и ошибок. Это полностью относится и к
развитию самой науки о прошлом общества. Она должна
постоянно корректировать работу исследователей,
мемуаристов, популяризаторов.
Особенно необходима критическая проработка всего
написанного под воздействием сталинизма,
сопоставление его с подлинно научными требованиями, возрожден*
ными вместе с революционной перестройкой общества,
становлением нового планетарного политического
мышления. Ныне особенно необходимо восстановить в своих
правах такие важнейшие теоретические дисциплины, как
историография и источниковедение. Их мы еще недавно
называли вспомогательными. Ими должны овладеть все
историки, а не только узкие специалисты. Нужно вернуть
в науку многие забытые в свое время правила, например,
учитывать вклад своих предшественников. Отказаться от
бесконечного повторения пройденного под видом
многотомных комплексных, обобщающих, монографических,
диссертационных исследований. Примером таких трудов
являются издаваемые в наши дни трехтомник о советском
тыле и 10-томник о войне.
3
Непосредственно связан с антитеоретичностыо
догматизм. Он игнорирует конкретные условия места и
времени, фактически отрицает развитие мира, пронизывает
всю теорию и практику сталинизма. Это ничего общего
не имеет с «догмами марксизма-ленинизма», как
утверждает А. М. Некрич и некоторые другие оппоненты.
Догмы из неких обрывков революционной теории созданы
самим Сталиным и его группой. Сталинистская
историография— одно из проявлений его догматизма.
Последний органически связан не только с образом мышления
Сталина и близких к нему людей, но и с их политической
программой, псевдореволюционной по форме, однако
сугубо консервативной по содержанию. Догматизм и
консерватизм— явления, во многом совпадающие друг с
другом. Они доказали свою способность процветать в
обществе независимо от социально-экономической
формации. Все это тем более важно подчеркнуть, что в
последнее время в нашей прессе появились голоса в... защиту
консерватизма. Едва ли это можно объяснить языковой
430
неграмотностью. Некоторые авторы, маскируя свою
позицию, вводят совершенно нелепое выражение «умный
консерватизм». Если это действительно дельное явление,
зачем же его оснащать прилагательным «умный»?
Догматические тенденции в историографии
чрезвычайно распространены. Назовем одну из ранних пбпЫток
«вождя» бездумно распространить категории новейшего
времени на историю древнего мира и средних веков.
«Революция рабов,— утверждал Сталин,—
ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую
форму эксплоатации трудящихся. Но вместо них она
поставила крепостников и крепостническую форму эксплоатации
трудящихся... Революция крепостных крестьян
ликвидировала крепостников и отменила крепостническую форму
эксплоатации. Но она поставила вместо них
капиталистов и помещиков, капиталистическую и помещичью форму
эксплоатации трудящихся» 1. В этих фразах много
некорректного или просто ложного. Можно ли говорить о
неких революциях рабов, крепостных крестьян; почему
«революция рабов... поставила крепостников», а
революция крестьян — капиталистов; как получилось, что
помещики сменили крепостников, разве крепостники — не
помещики? С догматизмом напрямую связаны жестокие
просчеты Сталина в оценке целей фашизма. Гитлер
отнюдь не повторял путь Вильгельма II, как полагали
Сталин и его советники;'в руководстве военным
строительством опыт первой мировой и гражданской войн во мно-
гбм был уже неприемлем вследствие революции в
военном деле, но именно этот опыт некритически восприняли
Сталин и его группа.
Догмы буквально сковали изучение прошлого и
пропаганду истерических знаний. Это — тезисы о революции
исключительно через вооруженное восстание2; о коренных
преимуществах социализма, которые будто бы
автоматически приводят к поражениям капитализма,
уничтожают основу для противоречий и даже различий между
социалистическими государствами; о полной и
окончательной победе социализма в СССР, монолитном
единстве партии и советского.общества, о постоянно и также
стихийно возрастающей роли партии. В большинстве та-
кого рода работ исследование фактически отсутствовало.
Его заменяли в лучшем случае новые примеры для ста-
1 Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1935. С. 527.
2 Подробнее см.: Яковлев А. Н. Великая французская революция
и современность//Советская культура. 1969. 15 июля.
431
рых схем, подбор фактов, иллюстрирующих ранее
заданный вывод. Многие историки вместо исследования
проблемы просто подбирали те или иные удобные для
данного случая цитаты из произведений классиков
марксизма-ленинизма и, конечно, самого Сталина. При этом
подлинная сущность взглядов Маркса, Энгельса, Ленина
часто искажалась. Так, выхватывалась какая-либо мысль
раннего Маркса, а тот факт, что зрелый Маркс от этой
мысли отказался, обходили молчанием. Цитаты
выдавались в качестве истины в высшей инстанции. Эти
традиции оказались настолько живучими, что
прослеживаются даже в последние годы. В одном из учебников по
истории сохранена ложная трактовка троцкистов и
других «врагов народа» {.
4
Несовместимость сталинизма как методологии с
диалектической логикой, может быть, наиболее ярко
проявляется в грубых нарушениях одного из главных
требований диалектики — исследовать предмет всесторонне.
Абсолютизация тех или иных сторон событий, явления,
игнорирование других сторон органически присущи всей
сталинистской «историографии». Ярко прослеживается
это, например, в освещении двух великих революций —
-французской и советской. Как показал А. Н. Яковлев,
при исследовании первой из них обойдены такие
важнейшие вопросы, как соотношение целей и средств,
принуждения и убеждения, разрушения и созидания, идеалов и
действительности, сравнительной цены революции и
эволюции, взаимоотношения народа и власти, соотношение
классового и общечеловеческого2. Многое из
положительного наследия революции 1789 года игнорировалось,
в том числе заложенные ею основы современной
концепции прав человека.
Октябрьская революция в течение десятилетий была
в центре внимания большого числа советских историков.
В Академии наук функционировал Научный совет по
этой комплексной проблеме (до последних лет его
возглавлял И. И. Минц). Тем не менее и это крупнейшее
событие освещено сугубо односторонне. Только простой
перечень не изученных тем составил многие страницы.
Подробнее см.: Советская культура. 1988. 14 апр.
См. там же. 1989. 15 июля.
432
Среди них: война как ускоритель общественных
процессов, революционное сознание и революционная
психология народных масс, проблема учредительного собрания,
материальные предпосылки и объективные условия
социалистической революции в России, альтернативы
развития России, становление революционной законности,
Великий Октябрь и проблема мировой революции,
интеллигенция и революция, нравственное значение
Октябрьской революции, политические портреты деятелей
эпохи трех русских революций и гражданской войны,
гражданская война как подвиг и антиподвиг, военный
коммунизм: экономика, идеология, социальная
психология, контрреволюция, проблема насилия, революция и
культура, российская эмиграция, проблема
социалистического термидора. Эти темы, по существу, впервые
названы в качестве предмета исследования 1. Многие из них
имеют свое продолжение. Такова проблема насилия. С
ней прямо связана односторонняя трактовка Сталиным
функции государства. Как отмечалось, он полностью
сбрасывал со счетов самоуправление народа, его участие
в общественных делах2.
В наибольшей степени этот методологический порок
поразил официальную историографию второй мировой
войны. Односторонность характеризует общую
концепцию истории войны, ее периодизацию, трактовку
отдельных событий, явлений, лиц. У. нас воссоздана в лучшем
случае история военных действий Красной Армии, но не
войны в целом. История же двух враждебных военных
коалиций, государств, их составляющих, то есть
союзников и противников СССР, исследована слабо. Им
отведено лишь 5 процентов содержания изданных книг.
Война — процесс многосторонний, по меньшей мере
двусторонний, ее и можно показывать лишь как
взаимодействие во времени и пространстве воюющих блоков,
противоборство их вооруженных сил, экономического,
идеологического и иных потенциалов с учетом их
важнейших характеристик, в их развитии от начала войны
до ее окончания.
Односторонне освещено происхождение войны. Из
поля зрения ученых выпали геополитические интересы
держав, психологические аспекты генезиса войны. Внеш-
1 См.: Россия. 1917 год. Выбор исторического пути. М., 1989.
С. 275—284.
2 См.: Сталин И. В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии.
С. 131—150.
433
няя политика СССР не исследована. Историки лишь
переписали официальную ее оценку. Односторонностью
страдает трактовка многими авторами позиции Англии,
Франции, СССР на московских переговорах 1939 года.
По их мнению, западные державы действовали сплошь
негативно, СССР — только безукоризненно. Они считают
возможным рассматривать эти переговоры в полном
отрыве от секретных советско-германских переговоров1.
Ряд историков вслед за Сталиным считают, что пакт
23 августа был выгоден лишь СССР. Другие впадают в
противоположную крайность. Помещенные в настоящем
сборнике статьи В. И. Дашичева и М. И. Семиряги
положили начало первому этапу в изучений этой
проблемы.
Отступления от принципа всесторонности
свойственны оценке хода войны, роли различных битв, сражений.
Придают исключительное значение Сталинградской
битве в ущерб Московской и Курской битвам.
Преимущественное внимание уделяют победам Красной Армии,
обходят молчанием ее поражения. То же характерно и для
освещения источников победы. Среди канонизированных
впоследствии военной историографией пяти «постоянно
действующих факторов», решающих судьбу войны
(прочность тыла, моральный дух армии, количество к
качество дизизий, вооружение армии, организаторские
способности начальствующего состава армии), Сталин не
нашел места пространству и времени2. Не избежало
идеализации и освещение итогов войны. Жестокие потери
СССР или занижаются, или упоминаются вскользь.
Вопрос об ответственности за эти потери обходят
молчанием. Пишут об «ущербе, нанесенном нашествием»3.
Однако в этом повинны не только «пришельцы», но и те,
которые открыли им ворота в нашу крепость.
Рассматривают военную победу СССР вообще вне связи с
непомерными-людскими и материальными потерями.
Аналогичным образом трактуют возникновение «холодной войны».
Часть авторов воздерживается отвечать на вопрос о ее
виновниках, сообщая лишь о «резком обострении
отношений между бывшими союзниками по антифашистской
1 См., напр.: Ржешевский О. А. Москва, Спиридоновка, 17//
Военно-исторический журнал. 1989. №7. С. 72—81.
2 См.: Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. С. 43—44.
3 См.: Октябрь. 1989. № 9. С. 105; подробнее см.: Мерца-
лов А. Н~ Цена победы// Коммунист. 19Э0. Кя 3.
434
коалиции», другие возлагают ответственность
исключительно на западные державы Ч
Односторонне отражена роль народа и личности в
войне. Народу, как некоей безликой массе, посвящены
общие пустые фразы, если не считать описания подвигов
нескольких десятков лиц, заимствованного в основном
из пропаганды военных лет. Личностям же Сталина (в
последующем—Хрущева, Брежнева) и его
приближенных отведено несравненно большее место, но непременно
в связи с успехами. Поражения же, как правило,
безымянны.
Односторонний подход составляет основу
бесчисленных упрощений, так характерных для сталинизма в
политике и методологии. Напомним вульгаризацию
главного ленинского завета — о пересмотре прежних
большевистских взглядов на социализм2, упрощение (до
предельного искажения!) ленинских представлений об
индустриализации и кооперации. Весьма примитивны
представления Сталина и его группы по аграрному вопросу.
Таково его утверждение о монополии феодалов на
земельную собственность. В действительности при
феодализме было многообразие этой собственности, помимо
феодальной существовала общинная, мелкокрестьянская,
впоследствии —капиталистическая или
полукапиталистическая3. Ограниченный ум «вождя» не терпел
многоукладное™. Он видел лишь два варианта:
капиталистический или социалистический («Третьего пути нет!»).
Причем тот и другой он представлял себе весьма
упрощенно. Ему не дано было понять, что в труде
земледельца изначально заложено нечто общечеловеческое, не
поддающееся влиянию различных социально-экономических
формаций. Суждения Сталина об «опасности
восстановления капитализма в СССР» при сохранении в деревне
различных форм собственности были или наивными, или
фарисейскими. Аналогичные взгляды, прозвучавшие на
Втором съезде народных депутатов СССР, отнюдь не
выражают заботу о подлинном социализме4.
В политике и историографии широкое
распространение приобрела черно-белая манера. Так, все движения
1 См.: Введение в марксистское обществоведение. М., 1989.
С. 85—86; Военно-исторический журнал. 1989. № 8. С. 14 и далее.
2 Подробнее см.: Коммунист. 1989. № 16. С. 39.
3 Подробнее см.: Всесоюзное совещание историков. С. 414—415.
4 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 162; Т. 13. С. 162—173, 242;
Известия. 1989. 15 дек.
435
России, кроме большевистского, объявлялись
контрреволюционными. Чуть ли не все мыслители-идеалисты XIX—
XX веков от Чаадаева до Ганди были отнесены к
реакционерам. Плюрализм мнений в ВКП(б), неотъемлемая
черта любой демократической партии, был назван
беспринципной борьбой за власть. Парламентаризм с его
сильными демократическими потенциями был отделен
стеной от советской демократии К Различные упрощения
поразили военное дело. Пресловутый принцип «или —
или» привел к тому, что провозглашение наступательной
стратегии главной лишило армию способности
обороняться. Мир был механически расчленен Сталиным на
две враждебные друг другу части. Это противоречило
всемирному характеру хозяйственных связей,
экономической взаимозависимости страны, развитию мировой
культуры2. Схема «друг — враг» отодвигала на задний
план общечеловеческие ценности. Все
некоммунистические течения в мировом рабочем движении Сталин отнес
к «разновидностям социал-демократизма», фактически
сбросив их со счетов3.
Упрощенчеству Сталина сопутствовала внешняя
простота изложения, «народный» язык, что давало повод
апологетам говорить даже о его преимуществах. перед
Лениным. За многословной риторикой, многочисленными
повторениями часто скрывались, однако, отсутствие
логики, необоснованность суждений «вождя», элементарная
неряшливость. За всем этим стояла уверенность в том,
что этот автор заведомо прав. Стремление
воспроизводить мысли «вождя» не только по существу, но и по
форме вело язык историка и популяризатора к сильному
обеднению. Его не спасала и пышная фразеология.
Современная военная историография, например, пронизана
многочисленными прямыми заимствованиями из йыступ-
лений Сталина и публицистики военных лет, в том числе
ненужными усилениями типа: «смелость и мужестэ9>>>
«отвага и героизм», «ложь и фальсификация». Может
быть, наибольший вред нанес сталинизм русскому (и не
только русскому) языку тем, что он милитаризовал его.
Не только в освещении прошлого, но и в самых
различных сферах жизни мы широко применяем сугубо военную
1 Подробнее см.: Коммунист. 1989. № 16. С. 42, 45.
2 См. там же. № 13. С. 5—6:
3 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 204; Сталин И..В. Вопросы
ленинизма. 10-е изд. С. 603 (ср.: Введение в марксистское общество-
знание. М., 1989. С. 128, 295).
436
терминологию, как правило, совершенно неуместно.
Это — «кампания», «фронт», «армия», «бригада»,
«железный батальон», «маневры», «штабы», «мобилизация»,
«добровольцы», «атака», «наступление», «команда»,
«командные высоты». «Отряд интеллигенции»,
«идеологические битвы» — не абсурдно ли это?
5
До сих пор шла речь о методологических принципах,
порожденных нарушением требований теории познания.
Наряду с ними необходимо отметить идеологически
обусловленные подходы к прошлому. Это — персонификация
истории, националистические извращения, вульгарное со-
циологизирование. Разумеется, их гносеологические и
идеологические истоки весьма тесно переплетены.
Такова апология как одно из отступлений от требования
всесторонности и одновременно — проявлений
персонификации истории и вульгаризации классового подхода.
Уничтожение памяти народов также связано не только с
антиисторизмом, но и с идеологией культа личности,
вульгарным социологизмом.
Персонификация истории органически связана с
культом личности. Интересные сведения о нем содержит
беседа Сталина с Фейхтвангером в 1937 году. Немецкий
писатель-антифашист отметил «чрезмерный, безмерный,
безвкусный» культ Сталина. Гостю не дано было понять
(может быть, он лукавил), что это «обожествление»
было инспирировано именно в таких размерах самим
Сталиным, что совсем ни при чем были «люди», которые
будто бы «чувствуют потребность выразить свою
благодарность», ни при чем и «склонность» русских к
преувеличениям. Фейхтвангер наивно сообщает читателю, что
Сталин «прощает» рабочим и крестьянам — они не имеют
еще «хорошего вкуса», но считает «вредителями и
подхалимствующими дураками» тех интеллигентов, которые
пытаются «дискредитировать его». «Вождь» заверил
писателя, что партийные комитеты уже строго осудили
фальшивую практику ненужных и бессмысленных
восхвалений 1.
Культ Сталина и его распространение в историогра-
1 См.: Фейхтвангер Л. Отчет о поездке для моих друзей. М.,
1937. С. 30, 47—48, 51—52 и др.
437
фии некоторые авторы выводят из известной
народнической доктрины героев и толпы. Но идеология культа
имеет несравненно более древнее происхождение. С этим
мы связываем стремление вытеснить религиозный культ
сталинским. Вульгарный атеизм был лишь инструментом
в руках «вождя». В то же время сталинизм многое
заимствовал из религии: замена знания верой, факта
мифологемой, обращение к неразвитому интеллекту, старым
культурам, в частности языческой.
В официальных кругах 30—50-х годов очень
ценились «сильная личность», «эпический герой», культ отца.
«Мы готовы к бою, Сталин, наш отец», «Когда нас в бой
пошлет товарищ Сталин»,— повторялось на все лады в
многочисленных песнях предвоенных лет, и в этом
звучала языческая идея о праве отца жертвовать своим
сыном. Тот же смысл имел пропагандистский штамп об
«отце народов». Последствия сталинского патернализма
до сих пор не изжиты. Это—и бездумное
исполнительство, и безынициативность, и иждивенчество1.
Апелляция к языческим традициям усилилась во
время войны. Старые девизы «смыть своей кровью»,
«искупить своей кровью» легли в основу не только пропаганды,
но и законодательства. Лишь одновременно с ранением
боец штрафного батальона получал свободу. Воспевание
жертвенности было свойственно еще до становления
сталинизма. «Умрем за революцию!», «И как один умрем» в
борьбе за власть Советов — можно было прочитать на
транспарантах или услышать в популярнейших песнях
тех лет. Однако Сталин и его группа целенаправленно
культивировали жертвенность чуть ли не в качестве
одного из главных средств достижения победы. Пропаганда
сводила героизм к фанатизму. Восхваляемые ею
подвиги, как правило, завершались гибелью героя. Эта
тенденция сохранилась и в новейшей литературе2.
Уже отмечалось, что из препарированного ими
марксизма-ленинизма Сталин и его клика оставили лишь
столько, сколько соответствовало их корыстным целям.
Отметим, что непосредственно относится к идеологии
культа. Социалистическая идея была превращена ими в
своеобразную религию, классики — в святых, Сталин же
стал богочеловеком. Важное место в этой идеологии
занимало культовое отношение к Ленину. Формирование
1 Подробнее см.: Известия. 1989. 1 дек.
2 См., напр.: Октябрь. 19S9. N° 8. С. 100.
438
такого отношения Сталин начал еще при жизни Ленина,
объявив его «гениальнейшим из гениальных людей»1.
Произошло то, от чего предостерегал сам Ленин. В
1917 году в работе «Государство и революция» Ленин
писал, что после смерти великих революционеров
«делаются попытки превратить их в безвредные иконы, так
сказать, канонизировать их, предоставить известную славу
их имени для «утешения» угнетенных классов и для
одурачения их...»2. После аналогичной операции Сталина с
ленинским наследием занять место вождя было для него
уже делом техники. Лица, активизировавшие в последние
годы свои нападки на Ленина, похоже, знают не самого
Ленина, теоретика и политика, а жалкую пародию,
созданную сталинизмом. По своей инфантильности и
иждивенчеству они не могут обойтись без поводырей. Ныне
они познают Маркса и Ленина по А. Солженицыну,
В. Гроссману или А. Ципко.
Проявления идеологии культа в освещении прошлого
многообразны. «В ту осень,— читаем мы в книге,
опубликованной в 1989 году,— многие считали, что
большевикам пришел конец... Деникин продолжал свой
триумфальный марш... Но вот появились Егоров и Сталин,
брошенные на решающее направление, и словно бы
произошло чудо. Буквально через неделю фронт был
воссоздан, деникинские полки остановлены севернее
Орла, затем они попятились, побежали»3.
Культом буквально пронизана вся официальная
историография истории советского общества. В наибольшей
степени поражена литература о второй мировой войне.
Аналогичный подход свойствен и части литературы по
истории дооктябрьского периода4.
Персонификация истории — явление, однако,
несравненно более широкое, чем простое воспевание
самодержца в духе поэтов и историографов при дворах азиатских
сатрапов и европейских монархов. Куда более сложно
преодолеть исключение из истории народных масс. До
сих пор их роль отражена у нас лишь дежурными
фразами. Впрочем, не преодолена и наиболее примитивная
культовая традиция. Так, не успев развенчать славу
Сталина как «великого полководца», спешим поставить
1 Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 34, 35.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 33. С. 15 (ср.: «Умела вести
борьбу...»// Правда. 19Э0. 5 янв.).
3 Успенский В. Д. Тайный советник вождя. М., 1989. С. 132—133.
4 Подробнее см.: Вопросы истории КПСС. 1989. № 12. С. 27.
439
на освободившийся постамент другую фигуру —
маршала Жукова. Однако роль советских полководцев в целом
и тем более каждого в отдельности далеко не изучена.
Можно ли выделять того или иного из них на основании
одних лишь симпатий ряда писателей, журналистов,
кинодеятелей? Что касается заместителя Верховного
Главнокомандующего, чья деятельность органически связана
с «вождем», то уже сейчас можно сказать, что он должен
принять на себя ответственность не только за победу
Красной Армии, но и за ее поражения, и за цену победы.
6
Националистические извращения прошлого также
тесно связаны с политической практикой сталинизма.
Известно, что он дискредитировал идею социалистической
федерации1. Под аккомпанемент лозунгов о дружбе
народов и интернационализме, грядущем слиянии
национальных культур и языков возникла установка на
слияние всех наций. Были преданы забвению интересы
малочисленных наций. Одним из примеров такой политики
стало закрытие почти всех еврейских школ на
территории СССР в 1938 году и другие проявления
антисемитизма 2. И наоборот. Если в первые годы сталинизма
говорить о своей принадлежности к русской нации было не
только неудобно, но и опасно, то позднее появилась
другая крайность — шовинистические тезисы о «старшем
брате», «первой среди равных», тенденциозное выделение
русской нации как «руководящего народа»3.
4 Однако более последовательны Сталин и его группа
в их национальном нигилизме. Это прослеживается уже
в известном упрощенном толковании нации (1912 год).
Национальные черты были, сведены на нет, а нация чуть
ли не отождествлялась с государством4. Сталинизму
свойственно игнорирование реального существования
многих национальностей СССР. Так, если по переписи
1906 года было определено 194 народности, то по
переписи 1939-го их числилось лишь менее ста5.
1 См.: Правда. 1989. 2 июля; Там же. 30 дек.
2 Подробнее см.: Общественные науки. 1989. № 5. С. 81—95.
3 См.: Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. С. 196.
4 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 2. С. 297 и далее; Век XX и мир,
1989. № 9. С. 13—18.
6 По данным Ю. В. Бромлея (Неделя. 1989. № 38. С. 11).
440
Малейшие извивы ущербной политики и теории
Сталина повторяла официальная историография. У нас нет
истории русского народа, как и истории малых народов.
Но есть тенденция к сведению истории всех народов
СССР к истории России. Укоренился ложный тезис о
будто бы добровольном присоединении всех наций и
народностей к царской России. При Ленине это
присоединение рассматривалось в целом как результат
колониальной политики царизма, что отнюдь не запрещало
историкам исследовать как специфику этой политики по
отношению к различным народам, вошедшим в состав
России, так и особенности колониальной политики
России, Великобритании и других держав. Однако позднее
присоединение этих народов стали рассматривать как
«наименьшее зло» по сравнению с гнетом персов или
турок. В 1937 году и эту концепцию отвергли,
присоединение было объявлено безусловным благом. С полным
основанием некоторые ученые считают, что проблема
присоединения, как и проблема формирования Российской
империи, и ныне полностью не решена 1.
Шовинистические тенденции в историографии
достаточно заметны. С ультрапатриотических позиций
оценивалось, например, поражение России в 1904—1905 годах
в войне с Японией. Оно, по мнению Сталина, «легло на
нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал,
что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно
будет ликвидировано»2. Такая трактовка противоречит
интернационалистскому подходу к истории.
Шовинистическая тенденция и национальная
ограниченность внутренне связаны. Последняя, как и классовая
ограниченность, метафизически противостоит
общечеловеческому. В наших книгах отечественная история часто
затмевает всемирную. Вторая отходит на задний план в
качестве лишь некоего фона. От этого страдает в
первую очередь освещение самой истории СССР*. Таково
категорическое отрицание каких-либо варяжских и иных
влияний на восточных славян. Однако ему противостоит
другое, не менее далекое от правды утверждение о
норманнских корнях русской государственности. Эту точку
зрения пытаются возродить ныне некоторые советские'ав-
1 См.: Советская культура. 1989. 12 окт.
2 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Сою:
за. С. 205; Вопросы истории. 1989. № 2 (ср.: Молодая гвардия. 1989.
№7. С. 283—287).
441
торы *, опираясь на один из источников, тенденциозно
истолкованный.
О вульгарном социологизме, который пронизывал всю
историю и историографию советского общества вплоть
до начала революционной перестройки и который в
большой мере сохранился до сих пор. Это — и представление
об истории как «идеологической науке»; это и
упрощенное противопоставление коммунистической
партийности — объективности, отождествление партийности с
партийной целесообразностью; это и тезис об истории как
политике, опрокинутой в прошлое; это и грубое социо-
логизирование в трактовке событий. Например, попытка
объяснить происхождение второй мировой войны одним
лишь антикоммунизмом западных 'держав, в отрыве от
межимпериалистических противоречий, от борьбы двух
группировок за влияние на СССР как мощный
геополитический фактор; попытки ограничить источники победы
СССР исключительно классовыми рамками, вне
природной среды.
Авторы одной из книг о второй мировой войне
объяснили истоки экономического поражения государств-
агрессоров прежде всего реакционными политическими
целями войны и пороками социально-политической и
экономической систем. Однако США и Англия имели в
принципе такую же систему, но одержали победу. Дело,
разумеется, главцым образом, в том, что блок агрессоров
обладал несравненно меньшей экономической силой, чем
их противники в капиталистическом мире. Это
подчеркивалось еще на XVIII съезде ВКП(б). Нападение этого
блока на СССР еще более усилило антифашистский
фронт. Между прочим, во многих трудах буржуазных
историков довольно четко выражена мысль: причина
поражения Германии кроется в недооценке сил
противников, особенно Советского государства.
«Классовая природа участвовавших в войне стран,
характер экономического строя, политические цели
войны обусловливали направленность и масштабность
экономических усилий, последовательность проведения
военно-хозяйственных мероприятий»,— утверждают далее
авторы книги. Но наибольшую «масштабность
экономических усилий» проявили СССР, США, Германия,
страны, резко отличавшиеся друг от друга именно
«классовой природой и политическими целями». В другом раз-
1 См., напр.: Общественные науки. 1989. № 3. С. 71—78.
442
деле книги читаем: «Наряду с количественной оценкой
материальных потерь большое значение имеет учет их
социальной стороны, обусловленной общественным
строем воевавших государств и их целями» К Однако потери
СССР были наибольшими. Как же объяснить это,
учитывая его строй и цели? Иными словами, нельзя воссоздать
правдивую картину прошлого, ограничивая себя
рамками вульгаризированной идеологии.
Такой подход обычно сводится к апологии или,
наоборот, нигилистическому отрицанию, умолчанию,
недооценке. Так освещали боевой путь Красной Армии с
момента ее организации до последних дней. Это была цепь
сплошных побед. Вся Великая Отечественная война
заслонена во многих наших книгах Парадом Победы
1945 года. «Все советское значит отличное», «Советская
власть — высшая форма демократии»,— утверждали мы,
имея в виду настоящее и прошлое. Считалось, что
марксизм-ленинизм автоматически обеспечивает нам в мире
передовые рубежи.
Апологетика отнюдь не нейтральна. Законная
гордость победителя после войны под влиянием
официальной пропаганды и историографии переросла, например,
в опасное самодовольство. Оно до сих пор питает
застойные и антиперестроечные явления. Примитивная
идеологизация грубо деформировала и само историческое
знание. Многие историки уверовали в полное
совершенство сделанного ими, перестали видеть нерешенные
проблемы. Показательно, что ряд авторов и ныне
умышленно замечают в партийных документах критику лишь
нигилизма, но не апологетики 2.
Разумеется, нигилизм так же далек от науки, как и
восхваление. Его проявления многозначны. Историки,
как и пропагандисты, закрывали глаза на все
отрицательное в нашем прошлом и настоящем. Бюрократия,
авторитаризм, бесправие, безработица, принудительный
труд, черная экономика, мафия, нищета, наркомания,
проституция изображались в виде исключительной
«привилегии» эксплуататорского строя. Это можно
прочесть до сих пор в словарях, отредактированных
академиками3. Официальные историки опускали все, касаю-
1 Вторая- мировая война. Итоги и уроки. М., 1985. С. 205, 209,
213, 214, 260.
2 См., напр.: Наш современник. 1989. № 7. С. 3.
3 См., напр.: Краткий словарь по научному коммунизму. М.,
1989.
443
щееся грубых просчетов Сталина в годы войн или
мирное время. О военных поражениях стали упоминать, и то
вскользь, лишь после XX съезда партии. Авторы 12-том-
ника о войне убийство Сталиным и его сообщниками
десятков тысяч командиров.Красной Армии угодливо
изображали как «увольнение» 1. Эти же авторы обходили
молчанием факты эгоизма и трусости, дезертирства и
измены в годы войны. Закрытыми темами оставались
деятельность Министерства иностранных дел, Министерства
обороны, МВД, КГБ.
Под флагом «классовых интересов» «вождь» и его
группа требовали сплошь черными красками изображать
все, что было до «сталинской эры». Россия будто бы
была «самой нищей и неграмотной». В речи «О задачах
хозяйственников» 4 февраля 1931 года Сталин утверждал,
что «старую Россию» «непрерывно били за отсталость...
монгольские ханы, турецкие беки, шведские феодалы,
польско-литовские паны, англо-французские
капиталисты, японские бароны. Били «безнаказанно» за
отсталость военную, культурную, государственную,
промышленную, сельскохозяйственную, за то, что Россия
будто бы отстала «от передовых стран на 50—100 лет»2.
Впоследствии пропагандисты, ученые — и не только
историки— будут исправно воспроизводить эту по меньшей
мере спорную мысль.
Все непролетарские классы и слои населения
сектантски лишались каких-либо элементов цивилизации, не
говоря уже о прогрессивных возможностях. Такая
судьба постигла церковь, а вместе с ней и огромные пласты
культуры. Были выброшены из истории страны
российское зарубежье, в том числе интеллигенция в эмиграции,
на протяжении десятилетий обогащавшая мировую
культуру. Все несталинские политические течения, начиная
с «примитивных коммунистов» (терминология Сталина)
времен революций в Англии и Франции, кончая
современными социал-демократами и пацифистами, «вождь»
и его преемники игнорировали, недооценивали,
презирали 3. Нет сомнения в том, что те из авторов, которые
выводят сталинизм главным образом из отсталости России,
испытывают влияние самого Сталина. Им, как и ему,
1 См.: История второй мировой войны. 1939—1945. М., 1974. Т. 2.
С. 206; Правда. 1989. 6 окт.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 38—39.
6 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 119; Новая и новейшая
история. 1989. № 3. С. 71; Правда. 1988. 13 яив.
444
свойственно, например, игнорировать демократические
институты в прошлом России (вечевое управление,
крестьянскую общину, рабочие артели, прессу XIX — начала
XX века, земское движение, различные общества,
Думу и др.).
С идеологией культа личности, национальным и
классовым нигилизмом непосредственно связано стремление
режима лишить народы нашей страны исторической
памяти. Усилия Сталина и его группы, увы, не были
бесплодными. До сих пор кое-кто из наших граждан
предлагает забыть историю или какую-то ее часть. Весьма
показательно, что первый Съезд народных депутатов
СССР подчеркнул необходимость полного
восстановления ленинских принципов отношения к культуре,
бережного отношения к наследию прошлого, его лучшим
традициям.
Едва ли можно согласиться с тем, что сталинизм —
это доведенное до абсурда требование разрушить «до
основания» мир насилия. Сталин отнюдь не заблуждался
вместе с «левыми», он бесчестно эксплуатировал их
максимализм, свойственное массам революционное
нетерпение, культивируя связанные с этим деформации. Так, под
видом культурной революции была уничтожена старая
интеллигенция, готовая служить революции, но не новому
самодержцу. Сталин и его группа стремились лишить
советские народы исторического самопознания, превратить
граждан в Иванов не помнящих родства. Оторванным от
истории сознанием просто манипулировать. Таких людей
легко побудить предавать собственных отцов и убивать
матерей.
Средства, к которым прибегала группа Сталина,
весьма разнообразны. Это—'забвение или прямое
уничтожение многих исторических памятников. Преднамеренно
отсекались многие корни старины. Москва и многие другие
города утратили свое историческое своеобразие. Была в
большой мере уничтожена историческая топонимика
страны. Произошло повальное переименование городов, улиц,
предприятий, учреждений К Многие оставшиеся
памятники были осквернены. В храмах устраивались склады
химических удобрений, гаражи, тюрьмы с пыточными
камерами и крематориями, рестораны. Разрушение вековых
этических ценностей народов питало социальную жесто-
1 Подробнее см.: Горбачев М. С. Об образовании Российского
бюро ЦК КПСС//Правда. 1989. 10. дек.; Известия ЦК КПСС, 1989.
№ 9. С. 109—116; Наше наследие. 1989. № 1. С. 33—38.
445
кость. Как уже отмечалось, уничтожались и другие
исторические источники. Сжигались документы КГБ, МИД,
материалы переписей населения. Закрывался доступ в
архивы даже для научных сотрудников К Сравнивали с
землей многие старинные кладбища, значение которых,
естественно, нельзя ограничивать лишь
источниковедческой областью. Огромный ущерб памяти народов и в
целом их духовности нанесло грубое отступление от
общепринятых обычаев войны. Главным образом по вине
Министерства обороны по истечении 45 лет после Победы
останки многих сотен тысяч погибших воинов Красной
Армии не погребены2.
Запущено музейное и библиотечное дело. В 30-е годы
дошло до распродажи за границу многих исторических и
художественных ценностей3. Многие крупнейшие
библиотеки страны приведены в катастрофическое
состояние. Огромный ущерб делу нанесен фактическим
устранением краеведения, получившего в дореволюционной
России значительное развитие. В 1928 году в школах был
ликвидирован этот предмет. Подобная судьба постигла
и изучение фольклора. Так, был ликвидирован Институт
фольклора и этнографии АН Латвии. Исследование
повседневной жизни народов, в том числе с привлечением
широкой общественности, в СССР очень сильно отстает
от развитых стран мира. У нас до сих пор нет народного
журнала по истории, хотя робкие просьбы об этом в АН
СССР и других учреждениях раздаются уже в течение
нескольких десятилетий4.
Таким образом, сталинизм лишил научной основы
историографию и популяризацию исторических знаний,
безнравственно манипулировал массовым сознанием. Эта
система не могла держаться на авторитете идей. Вполне
естественно, она постоянно опиралась на репрессивную
и бюрократическую власть. Фальсификация истории
активно способствовала становлению и упрочению режима.
1 Подробнее см.: Горбачев М. С. Об образовании Российского
бюро ЦК КПСС//Правда. 1989. 10 дек.; Известия ЦК КПСС. 1989.
№ 9. С. 109—116; Наше наследие. № 7. С. 38; Известия. 1989.
15 нояб.
2 См., напр.: Правда. 1988. 13 янв.
3 См., напр.: Московские новости. 1989. № 10. С. 3; Молодая
гвардия. 1989. № 9. С. 16; Правда. 1989. 9 нояб.
* Подробнее о функции социальной памяти см.: Могильмщ-
кий Б. Г. Введение в методологию истории. М., 1989. С. 154—161.
446
Антинаучная методология, обслуживавшая сиюминутные
интересы автократии, заслоняла от общества будущее,
была неспособна к использованию исторического опыта и
социальному прогнозированию.
Это сильно задержало развитие исторической науки,
резко упал ее профессиональный уровень, она в
значительной степени вернулась к домарксистским и даже до-
гегелевским канонам. В условиях бурного подъема науки
в современном мире это привело к отставанию советской
историографии. По своим методологическим
возможностям, предельной идеологизации, незнанию иностранной
научной литературы наши специалисты, особенно по
истории КПСС и советского общества, находятся на уровне
зарубежных крайних консерваторов.
Сталинизм привел к деградации личности многих
ученых. Возник конфликт между тем, что они думали и
писали. Деспотия и в историках культивировала
низменные качества: ложь, лицемерие, чинопочитание, страх,
неспособность принимать самостоятельные решения.
Такой образ мышления и поведения исключал обновление.
Не случайно и в наши дни освещение прошлого не
претерпело сильных изменений, хотя режим в целом после
1953—1956 годов решительно изменился. Многие
историки до сих пор пассивны по отношению к перестройке.
Высокопоставленные деятели науки не хотят признать,
что сталинизм поразил не только экономику, политику,
идеологию, но и историографию, что не перестройка (как
утверждает, например, Ю.А.Поляков1), а сталинизм
породил тот дилетантизм, который характерен для многих
современных историков. Показательно также падение
интереса читателей к историографии. Лучшими
служителями музы истории становятся мастера прозы средней
руки, не владеющие ни методологией истории, ни
достаточными конкретно-историческими знаниями. Попытки
назвать эту прозу «документальной» и даже
«документально-философской» ничего не меняют. «Методологию
научного социализма,— подчеркивает А. Н. Яковлев,— мы
в сущности не прилагали к изучению и обновлению
собственного общества на основе альтернативных
сопоставлений и свободных дискуссий»2. Не прилагали ее и
советские историки к своей науке. Воссоздать на ее основе
подлинную картину прошлого — дело их чести.
1 См.: Неделя. 1988. № 52. С. 11; 1989. № 10. С. 10; Московская
правда. 1988. 27 марта.
2 Правда. 1989. 24 ноября.
СОДЕРЖАНИЕ
Нужна ли гласности наука? Вместо предисловия 3
П. В. ВОЛОБУЕВ. Сталинизм и социальное познание
советского общества 21
Н. Н. МАСЛОВ. Об утверждении идеологии сталинизма 37
С. В. ЛИПИЦКИИ. Сталин в гражданской войне 87
Ф. И ФИРСОВ. Сталин и Коммунистический Интернационал 131
М. И. СЕМИРЯГА. Сговор двух диктаторов 200
В. И. ДАШИЧЕВ. Из истории сталинистской дипломатии 227
A. И. АЛАТОРЦЕВА. Советская историческая наука на
переломе 20—30-х годов 248
B. А. ДУНАЕВСКИЙ. О письме Сталина в редакцию журнала
«Пролетарская революция> и его воздействии на науку и
судьбы людей 284
В. М. КУЛИШ. О некоторых актуальных проблемах
историографии Великой Отечественной войны 298
Н. Г. ПАВЛЕНКО. Сталинистские концепции военной истории 350
А. Н. МЕРЦАЛОВ. Сталинизм и освещение прошлого 382
ИСТОРИЯ И СТАЛИНИЗМ
Составитель Андрей Николаевич Мерцалов
Заведующая редакцией Л. С. Макарова
Редакторы Л. Г. Беляева, С. В. Кожин, Н. В. Абрамов
Художник Л. Т. Рябыкина
Художественный редактор О. Н. Зайцева
Технический редактор Я. К. Капустина
ИБ .№ 8556
Сдано в набор 26.03.91. Подписано в печать 24.07.91. Формат84хЮ8Уз2. бумага
типографская № 1. Гарнитура «Литературная». Печать высокая. Усл. печ.
л. 23,52. Уч.-изд. л. 25.71. Тираж 50 тыс. экз. Заказ № 1804. Цена 3 р. 80 к.
Политиздат. 125811, ГСП. Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Ордена Ленина типография «Красный пролетарий».
103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.