/
Author: Бэгби Л.
Tags: русская литература биографии история литературы романтизм байронизм
ISBN: 5-7331-0176-8
Year: 2001
Text
СОВРЕМЕННАЯ ЗАПАДНАЯ РУСИСТИКА
L. Bagby
ALEXANDER BESTUZHEV-
MARLINSKY AND RUSSIAN
BYRONISM
The Pennsylvania State University, 1995
Л. Бэгби
АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ-
МАРЛИНСКИЙ И РУССКИЙ
БАЙРОНИЗМ
И
Академический проект
Санкт-Петербург
2001
Редакционная коллегия серии
«Современная западная русистика»:
Б. Ф. Егоров (председатель),
Я. А. Гордин, А. В. Лавров, М. А. Турьян.
Перевод с английского Н. Л. Лужецкой
Научный редактор П. С. Сигалов
ISBN 5-7331-0176-8
© The Pennsylvania State University, 1995
© H. Л. Лужецкая, перевод, 2001
© Гуманитарное агентство «Академический проект», 2001
Посвящается Павлу Самойловичу Сиголову
Предисловие
В России 20—30-х гг. XIX в. Александр Бестужев (писавший под псевдони-
мом «Марлинский») служил притягательным жизненным примером для писате-
лей и читателей, а в России 50—60-х гг. XIX в. ему подражали люди револю-
ционных взглядов. Кроме того, для русской читающей публики он был самым
популярным писателем — автором романтической прозы, а его жизнь и творче-
ство оказали огромное влияние на молодых Толстого и Тургенева. Благодаря
тому, что эстетика Бестужева формировала подход русских людей к культуре,
их манеру поведения в жизни, основанную на литературных текстах, и стремле-
ние создавать свой собственный героический образ, его воздействие ощущается
и в литературе социалистического реализма. В этой книге я делаю попытку вос-
становить истинное место Бестужева в истории русской культуры и одновре-
менно представить забытого литературного кумира кругу читателей, с ним уже
не знакомому. Я постараюсь также если и не восстановить, то хотя бы напом-
нить те критерии оценки, которые были утрачены при переходе от романтизма
к реализму, ибо достижения Бестужева-Марлинского в жизни и в литературном
творчестве можно объективно и по достоинству оценить лишь по нормам нача-
ла XIX в.
Первая глава знакомит читателя с историческими обстоятельствами эпохи
Бестужева, с его семьей и помещает его самого в контекст модных тенденций
раннего европейского романтизма. В главах 2—5 описывается и анализируется
выход Бестужева на литературную арену в качестве байронической фигуры и
его сознательное превращение в байронический литературный персонаж, в ко-
тором причудливо переплелись его военная карьера, участие в тогдашней литс-
ратурной полемике, сочинение художественной прозы и политическая деятель-
ность. Следующие три главы посвящены исследованию причастности Бестуже-
ва к восстанию декабристов 1825 г., попытке по-новому истолковать значение
этого события в его жизни и в русской культуре и показать, каким суровым ис-
пытанием его байронического самовосприятия стало для него восстание и его
последствия в годы сибирской ссылки. В последних двух главах излагается исто-
рия пребывания Бестужева в ссылке на Кавказе, где он дрался с горцами, и одно-
7
временно утвердился в качестве первостепенной фигуры в русской литературе
под псевдонимом «Марлинской» (затмив популярностью самого Александра
Пушкина), и встретил свой загадочный конец. Я избрал хронологический, исто-
рический подход к жизни литератора Бестужева, лежащий в русской традиции
биографического жанра «трудов и дней», и шел от источников в стремлении
восстановить надежную картину системы ценностей и поведенческих принци-
пов, которыми руководствовался Бестужев и его поколение. Используя обшир-
ный материал, характеризующий кодекс поведения той эпохи, который извле-
кается из писем, дневников, критических эссе и художественных произведений
Бестужева, я рассматриваю его самого и его современников (в том числе и царя
Николая I) через призму системы побудительных мотивов, намерений и стрем-
лений, свойственной их времени.
Такой подход позволяет заново прочесть жизнь Бестужева и разобраться,
кем он был в литературе, а также по-новому взглянуть на восстание декабрис-
тов — ведь эта тема издавна была монополизирована и политизирована наукой
советского периода. Обе эти проблемы срастаются в теме карнавального пере-
рождения и героической смерти, которые я рассматриваю в качестве движущих
импульсов как восстания декабристов, так и жизни и деятельности Бестужева,
признания его обширнейшим кругом читателей-современников и отторжения
последующими поколениями.
В этом исследовании я надеюсь выработать единую основу для понимания
тайн, окружающих личность Бестужева, его исчезновения, пренебрежения к нему,
пришедшего на смену огромной популярности. Я стремлюсь всесторонне рас-
смотреть и оценить конкретный пример байронизма в России и проанализиро-
вать несопоставимые культурные феномены (восстание, литературная полеми-
ка, военная служба, политическая ссылка, художественное творчество, форми-
рование индивидуальности) в свете того, что можно бы назвать романтической
теорией карнавала, воплощением в культуре начала XIX в. ритуализованных
форм жизни, смерти и возрождения.
8
Что я ни скажу, люди принимают за истину и вечно ухо-
дят от меня с неверным впечатлением. Ну и пусть! От этого
утверждения моих будущих биографов станут только забав-
нее, а я льщу себя мыслью, что у меня будет не один биограф.
Да чем больше, тем веселее, я думаю. Один представит меня
надменным мизантропом с минутными проблесками добро-
желательности. Это, кстати, моя любимая роль. Другой изоб-
разит меня новым Дон Жуаном, а третий... возьмется, надо
надеяться, хотя бы из чувства противоречия, описать меня
добродушным джентльменом, с которым плохо обошлись и
который «не столько сам грешил, сколько против него греши-
ли». Так вот, насколько я себя знаю, я бы сказал, что у меня
вообще нет никакого характера... Однако шутки в сторону,
вот как я себя понимаю: я ужасно переменчив, я бываю всем
по очереди и ничем подолгу — я такая странная смесь добра и
зла, что описать меня трудно.
Из биографии Байрона, написанной Лесли А. Маршандом,
который приводит со слов леди Блессингтон слова Джорджа
Гордона Байрона.
9
ВВЕДЕНИЕ
Литература добрый друг, но злой барин.
А. Бесту жев-Марлииский1
В России начала XIX в. сочинения Александра Александровича
Бестужева-Марлинского (1797—1837) буквально побуждали людей
к поступкам, литературным примером воздействуя на выбор жиз-
ненного пути. Они владели воображением не только его современ-
ников, но и представителей следующего поколения. Иван Тургенев
(1818—1883) в своих воспоминаниях утверждал, что герои Бестуже-
ва-Марлинского встречаются в обществе повсеместно и что моло-
дые люди изъясняются «марлинизмами» — особым образным цве-
тистым наречием, название которого произвели от псевдонима Бес-
тужева, чтобы обозначить стиль, которым он обогатил русскую
словесность. Согласно Тургеневу, эти позеры-«марлинисты» пред-
ставали высокомерными и дерзкими, строили то горестные, то во-
инственные мины и проживали свои короткие дни и долгие ночи «с
бурей в душе и пламенем в крови» (Тургенев, 1978: 228)2. Сам он в
юности под влиянием прозы Бестужева-Марлинского тоже впадал в
крайности и, по его же признанию в письме к Льву Толстому (1828—
1910), «целовал имя Марлинского на журнальных обложках» (Тур-
генев, 1980:118). Толстой пошел еще дальше — отправился на юг, из
Великороссии на Кавказ, в страну, воспетую в сочинениях Бестуже-
ва-Марлинского, в поисках их типичного романтического героя.
Бестужев-Марлинский был самым передовым прозаиком в Рос-
сии в 1820-е гг. и самым популярным русским писателем в 1830-е гг.
Его личность вмещала в себя необыкновенное богатство русской
культуры. Достаточно исследовать жизнь Бестужева, изучить его
н
Введение
труды, рассмотреть его таинственную смерть, чтобы увидеть в нем
воплощение всех проблем и дилемм того времени, как и яркое свиде-
тельство стремлений и несовершенств человеческой природы вооб-
ще.
Моя цель — вернуть Бестужеву место в истории культуры, дос-
тойное его свершений. Его влияние так часто отражалось на страни-
цах книг великих русских писателей и в жизненном пути его безвест-
ных читателей-современников, что вклад писателя в культуру заслу-
живает рассмотрения. Оценка его наследия важна также, чтобы
установить причины забвения, в котором писатель пребывал с тех
пор, ибо только рассмотрев этот вопрос в исторической перспекти-
ве, можно получить объективное представление о месте Бестужева в
русском романтизме.
Во втором десятилетии XIX в. Бестужев-Марлинский избрал для
себя новую, радикальную модель поведения, недавно усвоенную от
Запада, а точнее, от лорда Байрона (1788—1824), чьи сочинения были
известны русской публике во французских и русских переводах. Бу-
дучи носителем двойственности, социальных личин, намеренной
непоследовательности, иронической игры с ничего не подозреваю-
щим читателем, русский байронизм отчасти в ответе за историчес-
кую недоступность Бестужева-Марлинского. Когда Бестужев-Мар-
линский надевал свою байроническую маску, русское общество при-
ходило то в ужас, то в восторг. Однако существовало важное различие
между восприятием Байрона на Западе и представлением о байрони-
ческом персонаже в русской культуре. Байрон в свое время был за-
гадкой для своих читателей, оспаривал общепринятые социальные к
литературные нормы таким образом, который не поддавался упро-
щенческому толкованию. Зато русский байронизм воспринимался па
фоне готовой культурной модели, завезенной из Англии. Поэтому
Бестужева-Марлинского рассматривали как явление постижимое. Его
многочисленные приключенческие рассказы и повести считали клю-
чами к его собственной сути. Его литературные герои так неразрыв-
но сливались с личиной, которую он носил в повседневной жизни,
что для русского читателя с 1820-х по 1850-е гг. не существовало ни-
какой загадочной индивидуальности, таящейся под этой маской. Ли-
тературная ипостась Бестужева-Марлинского, его образ для публи-
ки и подлинное «я» рассматривались как единое целое.
Благодаря такому отношению своих читателей Бестужев-Мар-
линский мог зашифровывать не только литературные тексты, но и
создавать истории о себе самом в повседневной жизни, чтобы соот-
12
Введение
ветствовать образу, создаваемому этими текстами. По сути дела он
сочинял как свою прозу, так и свою жизнь. Он был не только литера-
тором (чьи труды снискали ему расположение вдовствующей импе-
ратрицы в 1820-е гг.), но и офицером, чье образцовое поведение су-
лило ему удачную служебную карьеру при Александре I (1801—1825).
Но после участия в первой русской революции — восстании декаб-
ристов 1825 года, поставившем под угрозу воцарение Николая I
(1825—1855), Бестужев-Марлинский был лишен дворянского звания
и сослан сначала в Сибирь, а потом на Кавказ. Публика на время
забыла писателя Бестужева, и судьба его оставалась под секретом до
его смерти в 1837 году, когда было объявлено, что ссыльный Алек-
сандр Александрович Бестужев — не кто иной, как автор многих по-
пулярных сочинений 30-х гг., писавший под псевдонимом «Марлин-
ский». Его сочинения немедленно вышли в многотомном издании,
которое разошлось в несколько недель. Его политическая деятель-
ность послужила образцом для последующих поколений революци-
онеров, а гибель в ссылке породила легенды после его исчезновения.
Новые поколения читателей решили, что маска, личина — и есть сам
человек, и воспринимали литературный образ Бестужева-Марлин-
ского как подлинное изображение его самого.
Мемуарист П. С. Щукин, посетивший Бестужева-Марлинского,
когда тот жил в ссылке на севере Сибири, признавался: «Я смотрел
на него не прежними глазами. Перечитывал в уме его повести и ста-
рался заметить в характере черты героев, которых он выводил на
сцену» (Щукин, 1980: 142). Общество и индивидуум вместе труди-
лись над формированием индивидуальности, содействуя зарождению
и восприятию маски. Авторская проекция в жизни, как и в письмах,
соединялась с общественным откликом (который подтверждал эту
проекцию во всех деталях), формируя уникальную природу эстетики
в России начала XIX в.
Николай Карамзин (1766—1826) — признанный отец сентимен-
тальной повести в русской литературе. В первых его публикациях,
вышедших в свет еще до рождения Бестужева-Марлинского, пове-
ствователь, герой и личность автора воплощались слитыми в единое
целое. Именно проза Карамзина сильнее всего сказалась на станов-
лении собственного голоса Бестужева-Марлинского три десятилетия
спустя. Кроме карамзинской прозы к числу его образцов надо доба-
вить сочинения Василия Жуковского (1782—1856) и Константина
Батюшкова (1787—1855). Хотя количество их прозаических сочине-
ний и невелико, они вместе с Карамзиным выработали нормы сенти-
75
Введение
ментальной прозы рубежа XVIII—XIX столетий. Василий Нареж-
ный (1780—1825), еще один предшественник Бестужева-Марлинско-
го, представлял противоположный полюс. Работая в традиции ди-
дактического приключенческого романа XVIII в., Нарежный ожив-
лял свои подражания «Жиль Блазу» грубым разговорным русским
языком, контрастировавшим с утонченным и музыкальным салон-
ным языком карамзинской школы. Однако к 20-м гг. XIX в. голоса
этих родоначальников новой художественной прозы в России по
большей части умолкли. Карамзин отошел от изящной словесности
ради завершения своей «Истории государства Российского» (1818),
Батюшкова сразила душевная болезнь, продолжавшаяся до его смер-
ти, а Жуковский почти не писал прозы.
Бестужев-Марлинский принадлежал к малочисленной группе
прозаиков начала 1820-х гг. Его признают главным преемником ка-
рамзинской традиции и в то же время автором, развившим русскую
прозу за пределы, установленные этой традицией. Орест Сомов
(1793—1833), Федор Глинка (1786—1880), Николай Греч (1800—1858)
и Николай Бестужев (1791—1855) внесли разнообразный вклад в жанр
путевых очерков, оживляя тем самым надоевшую прозу сентимента-
лизма. В отличие от сочинений Бестужева-Марлинского, проза Со-
мова склонялась скорее к метонимии, чем к метафоре. Военные рас-
сказы Глинки развивали литературный язык в направлении муже-
ственной, прямой формы речи, но его исторические повести
сохраняли эмоциональный карамзинский стиль. У Греча повество-
ватель изъяснялся сухо и без затей, а стиль имел метонимический.
Брат Бестужева-Марлинского, Николай, ввел в литературный язык
военно-морскую лексику и пользовался аналитическим стилем, бо-
лее свойственным рационализму восемнадцатого века, чем роман-
тизму девятнадцатого.
Бестужев-Марлинский превзошел всех своих современников по
части романтических чрезмерностей в языке. Его проза пропитана
метафорами, взлетами фантазии и «марлинизмами» (особый стиль
речи его героев и повествователя). Она отличается от прозы его со-
братьев начала 1820-х гг. приверженностью к театральности байро-
новской позы и приемам «L’Ecole frenetique», которую связывают с
ранним Виктором Гюго. Почти в 1 одиночку Бестужев-Марлинский
возродил историческую повесть, тот жанр, который потерял было
всю свою силу, попав в тесные рамки сентиментализма. Он вдохнул
в этот жанр новую жизнь своим романтическим стилем, симметрией
периода, свободой обращения с выразительными средствами и опо-
14
Введение
рой на новые образцы дискурса, почерпнутые во французской и ан-
глийской литературе. Хотя в характерах и сюжетах Вильгельма Кю-
хельбекера (1797—1846) звучат эхом многие из ливонских повестей
Бестужева-Марлинского, его стиль исполнен легкости и безыскус-
ности, которой редко достигал Бестужев-Марлинский. Цели Бесту-
жева-Марлинского были совершенно иными. Там, где его современ-
ники пользовались сдержанными и естественными выражениями для
построения речи, Бестужев-Марлинский склонялся к крайностям, к
неестественности, к преувеличению.
Марлинизму в прозе Бестужева-Марлинского (как и в его кри-
тических работах, и в письмах) присущи некоторые стилистические
особенности, которыми отмечено и его творчество, и жизнь. Многие
из них взяты из стилистического арсенала сентиментализма: аллите-
рация, ассонанс, симметрия, изоколон, анафора, инверсия эпитетов,
ритм, параллельные конструкции. Эти приемы в тексте усложняют-
ся по мере того, как развивается клауза, так же как любое высказы-
вание развивается от начала к концу, неважно — написано оно на
бумаге или нет. Синтагма не вырастает из диалогической связи с со-
держанием высказывания, из вопросов к записанному на бумаге.
Скорее исходное слово или слова определяют последующее, выраба-
тывая ритмический повтор звуков, основанный на исходном сегмен-
те высказывания. К этим приемам сентиментализма Бестужев при-
бавил другие текстовые особенности: эллипсис, афористические сен-
тенции, немотивированные переходы (например, от высокопарной
речи к просторечию), глагольные цепочки и три постоянно повторя-
щихся риторических приема — парегменон, полиптотон3, антитеза.
В ссылке Бестужев-Марлинский был оторван от литературной
среды, которая тем временем развивалась во всевозможных направ-
лениях: появлялись новые авторы, жанры, стили. Конец 1820-х гг.
отмечен появлением множества новых типов повествования, в том
числе мистической повести (и пародии на нее), обрамленного рас-
сказа в духе Вашингтона Ирвинга, психологического очерка, исто-
рии из светской жизни, цикла повестей, плутовского романа, исто-
рического романа. У авторов появился интерес к купцам и крестья-
нам, и они приправляли (или насквозь пропитывали) свое
повествование языком низших классов: пословицами, идиомами,
просторечием и диалектизмами. Расширение литературного языка,
осуществленное Михаилом Погодиным (1800—1875), Николаем
Полевым (1796—1846), Фаддеем Булгариным (1789—1859), Алексе-
ем Перовским-Погорельским (1787—1836), Михаилом Загоскиным
/5
Введение
(1790—1852) и Орестом Сомовым, определенно заставило Бестуже-
ва-Марлинского задуматься, что же он сам сумеет внести в развитие
русской прозы.
Когда Бестужев-Марлинский во второй раз вступил на литера-
турную арену (под псевдонимом «Марлинский»), он быстро вернул
себе место среди писателей, в число которых входили как люди, из-
вестные ему с двадцатых годов, например, Владимир Одоевский
(1803—1869) или его друг Александр Пушкин (1799—1837), так и
новые писатели — Николай Гоголь (1809—1852), Иван Лажечников
(1792—1869), Николай Павлов (1803—1864), Осип Сенковский
(1800—1858), Александр Вельтман (1800—1870). Эти авторы привле-
кали интерес широкого читателя благодаря своеобразию индивиду-
альных стилей. Едва ли есть нужда упоминать здесь о нововведениях
Гоголя, достаточно сказать, что он своим творчеством представлял
главную угрозу первенству Бестужева-Марлинского. Лажечников с
Загоскиным работали в жанре исторического романа, оказавшегося
в это время за пределами охвата Бестужева-Марлинского. Их грубо
обработанные сочинения были вознаграждены приветствиями кри-
тики и широкой популярностью. Философская проза Одоевского
также оставалась вне кругозора Бестужева-Марлинского, а его склон-
ность к немецкому идеализму Бестужев-Марлинский встречал таким
же холодом и непониманием, какие испытал при чтении «Фауста».
Зато знакомство с сочинениями Вельтмана и Сенковского достави-
ло Бестужеву-Марлинскому приятные часы, хотя он не замедлил
обнаружить в них недостатки, которые, кстати, имел и сам — при-
верженность к длинным периодам, безудержное многословие, неуме-
стную иронию и шутки, иной раз поглощающие суть повествования.
Конкуренция усиливалась, и Бестужев-Марлинский упорно дер-
жался за свой сложившийся стиль двадцатых годов. Хотя это упор-
ство в конце концов сделало его легкой мишенью для следующего
поколения писателей, его крайне ярко выраженный романтический
стиль, его рассказчики, герои, сюжеты, экзотический фон повество-
вания вывели его в главные авторы десятилетия, несмотря на суще-
ствование Гоголя. Марлинизм стал тем ярчайшим элементом, кото-
рый скрепляет и пронизывает все его творчество, от критических ста-
тей до личных писем, от рассказов до исторической прозы. Русские
поэты в начале XIX в. старались найти особый штамп, по которому
можно было бы узнать даже их неподписанные творения. Таким
штампом Бестужева был марлинизм — его личная печать в художе-
ственном творчестве и в жизни. Он готовил аудиторию к восприя-
16
Введение
тию своих литературных текстов и текста своей жизни как единого
явления, тем самым выполняя требование времени, гласившее, что
искусство и жизнь выразительнее всего, когда они совпадают. Ост-
роумных рассказчиков Бестужева-Марлинского принимали за самого
автора. Путаница между личностью Бестужева и личиной Мариинс-
кого возникла уже в самом начале его творческого пути.
Сочинения Бестужева-Марлинского сделались также учебником,
по которому читатели учились воспринимать реальность и реагиро-
вать на нее. А. Л. Зиссерман, участник кавказских войн, отличив-
шийся в боях, в 70-е гг. XIX в. издал свои воспоминания, в которых
говорит о глубоком воздействии литературных образцов на его
жизнь. Проводя прямую линию между чтением кавказских повестей
Бестужева-Марлинского и собственной судьбой, Зиссерман свиде-
тельствует о психологическом воздействии образца, данного Бесту-
жевым-Марлинским: «Мне было 17, лет когда, живя в одном из гу-
бернских городов, я в первый раз прочитал некоторые сочинения
Марлинского. Не стану распространяться об энтузиазме, с каким я
восхищался «Амалат-Беком», «Мулла-Нуром» и другими очерками
Кавказа; довольно сказать, что чтение это родило во мне мысль бро-
сить все и лететь на Кавказ, в эту обетованную землю, с ее грозною
природой, воинственными обитателями, чудными женщинами, по-
этическим небом, высокими, вечно покрытыми снегом горами и про-
чими прелестями, неминуемо воспламеняющими воображение сем-
надцатилетней головы, да еще у мальчика, с детства уже обнаружи-
вавшего чрезвычайную наклонность к ощущениям более сильным,
чем обыкновенные школьнические забавы» (Зиссерман, 1876: 52).
Заметки Зиссермана отражают традиционные романтические
литературные ценности, в частности погруженность в себя до такой
степени, когда необходимо мифологизировать личность в квази-ави-
ографических терминах. Потребовался крупный переворот в куль-
туре, чтобы освободить умы российского юношества и письма рус-
ских людей от неодолимой хватки Бестужева-Марлинского.
К началу 1830-х гг. в русской критике наметился отход от дина-
мичной и цветистой концепции индивидуальности и мира. А посколь-
ку Бестужев-Марлинский в это время был самым популярным писа-
телем-прозаиком, то вполне естественно, что он и попал под удар.
Первый выдающийся голос, возвестивший о новых взаимоотноше-
ниях между литературой и действительностью, принадлежал Висса-
риону Белинскому (1811—1848). По его мнению, литература должна
была служить обществу, просвещая читателей в вопросах обществен-
17
Введение
ной, экономической, политической жизни, и служить действитель-
ности, адекватно ее отражая. Белинский противостоял бестужевской
тенденции подменять действительность фантазией и поддерживать
главенство личных стремлений над общественным благом. Для него
пример Бестужева-Марлинского представлял собой устарелое и даже
опасное явление в истории русской культуры. Не скрывая цели сво-
их упреков, Белинский в 1834 г. бросил вызов русскому читателю:
«У нас мало писателей, которые бы писали столько, как г. Марлинс-
кий; но это обилие происходит не от огромности дарования, не от
избытка творческой деятельности, а от навыка, от привычки писать...
У него есть талант, но талант не огромный, талант, обессиленный
вечным принуждением, избившийся и растрясшийся о пни и колоды
выисканного остроумия» (Белинский, 1953: 83, 85). Наверно, никто
не осознавал писательской ограниченности Бестужева лучше, чем он
сам, но в отличие от Белинского он отдавал должное и своим истин-
ным достижениям: «Сознаюсь, что я считаю себя выше Загоскина и
Булгарина; но и эта высь по плечу ребенку. Чувствую, что я не недо-
стоин достоинства человека со всеми моими слабостями, но знаю себе
цену, и как писатель, знаю и свет, который ценит меня» (Письма к
Полевым, 4: 441). Такие уравновешенные оценки звучали все реже с
каждым десятилетием XIX в.
В этот переломный исторический момент, когда зарождалась
эпоха реализма, и жизнь, и творчество Бестужева-Марлинского ста-
ли измеряться критериями, не принадлежащими его времени. То, что
некогда вызывало восхищенные отклики у юных Тургенева и Тол-
стого, теперь казалось излишеством. Проза Бестужева-Марлинско-
го была решительно вычеркнута, так как не соответствовала новому
набору ценностей. В середине XIX в. эти намеченные Белинским
взгляды отразились в мысли Толстого о том, что романтическая проза
туманит умы наивных читателей (каким и он был в юности) и вну-
шает им надежды, которые в жизни не сбываются. Ради утверждения
собственного определения действительности Толстой в своем ран-
нем творчестве нападал на прозу Бестужева-Марлинского. Если Бе-
стужев-Марлинский допускал, что искусство не только воссоздает
действительность, но и создает ее, то Толстой выдвинул противопо-
ложное мнение, что жизнь наполняет собой художественную прозу.
Толстой высмеивал двойной текст Бестужева-Марлинского — и ли-
тературный, предлагавший читателю модели повседневного поведе-
ния, и жизненный, в котором автор своей биографией оправдывал
вымысел.
18
Введение
В рассказе «Набег» (1853) повествователь Толстого воспроизво-
дит кодекс поведения Бестужева-Марлинского затем, чтобы обна-
жить его искусственность:
«Сажен сто впереди пехоты, на большом белом коне, с конными
татарами, ехал известный в полку за отчаянного храбреца и такого
человека, который хоть кому правду в глаза отрежет, высокий и кра-
сивый офицер в азиатской одежде. На нем были черный бешмет с
галунами, такие же ноговицы, новые, плотно обтягивающие ногу
чувяки с чиразами*, желтая черкеска и высокая, заломленная назад
папаха. На груди и спине его лежали серебряные галуны, на которых
надеты были натруска и пистолет за спиной; другой пистолет и кин-
жал в серебряной оправе висели на поясе. Сверх всего этого была
опоясана шашка в красных сафьянных ножнах с галунами и надета
через плечо винтовка в черном чехле. По его одежде, посадке и мане-
ре держаться и вообще по всем движениям заметно было, что он ста-
рается быть похожим на татарина. Он даже говорил что-то на неиз-
вестном мне языке татарам, которые ехали с ним; но по недоумеваю-
щим, насмешливым взглядам, которые бросали эти последние друг
на друга, мне показалось, что они не понимают его. Это был один из
наших молодых офицеров, удальцов-джигитов, образовавшихся по
Марлинскому и Лермонтову. Эти люди смотрят на Кавказ не иначе,
как сквозь призму героев нашего времени, Мулла-Нуров и т. п., и во
всех своих действиях руководствуются не собственными наклоннос-
тями, а примерами этих образцов» (Толстой, 1960: 14—15).
В атаках Толстого на каноны Бестужева-Марлинского отрази-
лось широкое культурное течение второй половины XIX в., направ-
ленное на переоценку искусства романтизма. Впрочем, высказанные
и Толстым, и Белинским толкования Бестужева-Марлинского пере-
дают лишь тот механизм, по которому развиваются культурные сис-
темы, а не попытку культуры к объективному самоописанию.
С конца XIX в. на смену полному отрицанию личности и прозы
Бестужева-Марлинского пришло стремление критики спокойно и
справедливо оценить вклад писателя в литературу. И все же ее пред-
ставители по-прежнему упорно отождествляли личину с человеком.
Литературоведение рубежа XIX—XX вв. искало корни прозы Бесту-
жева-Марлинского в европейской романтической традиции. Такие
труды как «Очерки из истории романтизма» Н. Козмина (1903), «Ис-
тория русской литературы» А. Н. Пыпина (1903) и «Романтизм двад-
* Чиразы значит галуны, на кавказском наречии. (Прим. Л. Н. Толстого).
19
Введение
цатых годов XIX столетия в русской литературе» И. И. Замотина
(1911) вносят важный вклад в наше представление о влиянии ино-
странных авторов на творчество Бестужева, например, Ирвинга,
Гофмана, Радклиф, Вальтера Скотта и Байрона. Но те же самые ав-
торы цитируют слова главных героев Бестужева-Марлинского как
выражение собственных взглядов автора на самого себя. В их рабо-
тах нередко можно встретить отрывок из рассказа Бестужева-Мар-
линского бок о бок с выдержкой из какого-нибудь его личного пись-
ма. Если есть смысл в таком чтении (а он, конечно, есть), то он состо-
ит не в примитивном соединении маски Бестужева с его личностью.
Их надо отличать друг от друга.
В ответ на подобный подход советское литературоведение по-
шло по двум основным направлениям, одно из которых резко осуж-
дало несовершенства прежней традиции, а другое оттачивало и со-
вершенствовало именно ее. Русские литературоведы-формалисты
отделили жизнь от литературы и обратились к исследованию твор-
чества Бестужева как замкнутой системы. В статье 1920-х гг., озаг-
лавленной «Ранний Марлинский», Н. Коварский, молодой ученик
Юрия Тынянова и Бориса Эйхенбаума, сосредоточил внимание на
развитии стиля Бестужева-Марлинского и на эволюции историчес-
кого жанра в его произведениях. Однако связь литературы с жиз-
нью, господствовавшую в начале XIX в., он рассматривал как имею-
щую скорее косвенное отношение к тексту, нежели неотъемлемо при-
сущую тексту, его созданию и восприятию. Формальный подход не
мог ни объяснить популярности Бестужева-Марлинского, ни изме-
рить его культурное значение, разве что в очень узких пределах.
По историческим и политическим причинам изучение формали-
стами творчества Бестужева-Марлинского закончилось вскоре пос-
ле того, как началось, и на смену им пришла та ветвь советского ли-
тературоведения, которая отводила первенство личности автора, а
не его сочинениям. Опять было решено, что из уст героев звучит го-
лос автора, но появилось существенное отличие в подходе. Исследо-
ватели сосредоточились на идеологическом содержании тирад и мо-
нологов главных героев и повествователей. Из трудов советских ли-
тературоведов этой ветви мы узнаем, как Бестужев относился к
народу, революции и буржуазному обществу. «Русская литература
первой половины XIX века» А. Г. Цейтлина (1940) и «Литературно-
эстетическая программа декабристов» Б. С. Мейлаха (1958) представ-
ляют собой два примера из большого количества монографий и очер-
ков, где применен этот подход. Кульминацией этого рода идеологи-
20
Введение
ческого литературоведения стали труд С. Голубова «Бестужев-Мар-
линский» (1960) — художественная биография, в которой нет ни ма-
лейшей попытки отличить автора от его творений или литератур-
ной маски, и две книги о творчестве Бестужева-Марлинского, при-
надлежащие перу А. П. Шарупича. Первая из них, «Декабрист
Бестужев-Марлинский. Вопросы мировоззрения и творчества» (1962),
содержит попытку рассмотреть прозу Бестужева-Марлинского на
философском уровне, который в ней обнаружить нелегко, а вторая,
«Романтизм Александра Бестужева» (1964), посвящена наиболее су-
щественным аспектам ультраромантизма Бестужева-Марлинского.
С. Г. Исаков подошел к произведениям Бестужева, относящимся
к Ливонии и Прибалтике, с точки зрения истории. Его исследование
нацелено на установление исторической достоверности трудов Бес-
тужева-Марлинского, выявление их политической ориентации на
идеи декабристов и роли автора в развитии прозы начала XIX в.
Центральная проблема оценки Бестужева-Марлинского как явления
одновременно литературного, политического и общественного, со-
чтена здесь второстепенной, что кажется странным в свете ранних
теоретических построений Тартуской школы семиотики. Тем не ме-
нее, исследования Исакова в сжатом виде содержат оценку вклада
Бестужева-Марлинского в историческую прозу начала 1820-х гг.
Более характерна для тартуской школы 1960-х гг. диссертация X. Д.
Лейеметс о русской романтической прозе 1820—1830 гг., содержа-
щая довольно тщательное рассмотрение формальных атрибутов бе-
стужевской прозы. Статья Лейеметс «К вопросу о семантической
структуре метафорического эпитета в русской прозе начала XIX в.
(на материале произведений А. Марлинского)» (1971) наводит на
мысль о том, что в то время подход к тексту формальной школы про-
должал работать.
Более поздние советские исследователи также обращались к фор-
мальному исследованию текстов Бестужева-Марлинского. Е. М.
Пульхритудова в монографии «Литературная теория декабристско-
го романтизма в 30-е годы XIX в.» (1968) учитывает разницу между
эстетической и биографической информацией и пытается проследить
эволюцию Бестужева-Марлинского как писателя в 1820—1830 гг. В
своей работе она применила тематический подход и затронула воп-
росы общечеловеческого значения, такие как понимание Бестужевым-
Марлинским природы человека. Книга Ф. 3. Кануновой «А. А. Бес-
тужев-Марлинский и романтики-беллетристы 20—30-х годов XIX в.»
(1973) идет значительно дальше работы Пульхритудовой. Это пси-
27
Введение
хологическое исследование, затрагивающее тему самоидентифика-
ции в прозе Бестужева-Марлинского, а предпринятый Кануновой
анализ черновиков автора позволяет проследить за творческим про-
цессом Бестужева-Марлинского и его работой над текстом.
Исследование творчества Бестужева-Марлинского выдвинуло на
первый план также вопросы отражения в нем национального разно-
образия Российской империи, что породило серию работ отчасти или
полностью посвященных описанию Сибири и Кавказа в его прозе. В
работе А. В. Попова «Декабристы-литераторы на Кавказе» (1963),
основанной на более раннем его исследовании «Русские писатели на
Кавказе» (1949), рассматривается вклад Бестужева-Марлинского в
представления русского общества о Кавказе в этнографическом ас-
пекте. Подобным же образом работа В. Шадури «Декабристская
литература и грузинская общественность» (1958) посвящена пробле-
ме адекватности картины грузинской культуры, какой она предста-
ет перед русским читателем в сочинениях Бестужева-Марлинского
30-х гг. Работа Р. Ю. Юсуфова «Дагестанская и русская литература
конца XVIII и первой половины XIX вв.» (1964) включает в себя гла-
ву, посвященную «теме Дагестана» у Бестужева-Марлинского.
Ю. С. Постнов в работе «Сибирь в поэзии декабристов» (1976) так-
же затрагивает региональную тему, но поскольку Бестужев-Марлин-
ский в своем творчестве больше склонялся к прозаическим жанрам,
то и глава о его сибирской поэзии получилась довольно скромной.
Все эти работы берут начало от краткого исследования сибирского
периода в жизни Бестужева-Марлинского, принадлежащего перу
Г. В. Прохорова. Его работа «А. А. Бестужев в Якутске» (1926) наря-
ду с исследованием М. Васильева «Декабрист А. А. Бестужев-Мар-
линский как писатель-этнограф» (1926) заложили основы для извле-
чения исторической и этнографической информации из беллетрис-
тики и писем Бестужева-Марлинского. С тех пор не прошло
десятилетия, чтобы не появилась работа подобного рода, в том чис-
ле и книга самого М. Васильева «Бестужев-Марлинский на Кавказе»
(1939). Эти исследования, равнодушные к проблеме соотношения
маски Бестужева с его личностью, направлены на извлечение из его
художественной прозы того, что считается фактическим материалом.
За пределами Советского Союза интерес к Бестужеву-Марлинс-
кому был довольно ограниченным. Работа Лорена Лейтона «Алек-
сандр Бестужев-Марлинский» является вторым полным очерком его
творчества на Западе и единственным на английском языке. Ей пред-
шествовала книга X. В. Хмелевского «Александр Бестужев-Марлин-
22
Введение
ский» (1966), обстоятельное исследование Януша Хензеля, посвящен-
ное ранней прозе Бестужева-Марлинского «Проза Александра Бес-
тужева-Марлинского в петербургский период» (Janusz Henzel. Proza
Aleksandra Bestuzewa-Marlinskiego w okresie Petersburgskim), вышед-
шая в 1976 г. и работа Доминик Барлеси «Функции и язык персона-
жей исторических повестей Бестужева-Марлинского» (Dominique
Barlesi. Fonction et langue de personnages dans les Nouvelles Historiques
de Bestuzev-Marlinskij), вышедшая в 1973 г., с позиций структурализ-
ма рассматривающая типы персонажей его повестей. Содержащий-
ся в работе Лейтона сжатый обзор биографии Бестужева-Марлинс-
кого, его критических статей (чем особенно выделяется эта работа),
рассказов, повестей, стихов дополняется сводом критических оценок
творчества Бестужева-Марлинского, появившихся с 1834 года. Эта
книга пролагает объективный научный курс в том неисчислимом
множестве проблем, которое сопутствует изучению этого автора. Но
хотя Лейтон, подобно Хмелевскому и Хензелю, тщательно катало-
гизирует весь вклад Бестужева-Марлинского в литературу начала
XIX в., он так и не проникает под байроническую маску, под кото-
рой скрыты все сочинения автора.
По сути дела, Бестужев-Марлинский всегда выскальзывал из всех
критических и научных «неводов», которые на него закидывали. Вни-
мание Ф. 3. Кануновой к вопросу идентификации личности в прозе
Бестужева-Марлинского позволило ей вплотную подойти к рассмот-
рению темы с такой оригинальной точки зрения, какой не было со
времен появления работы Н. Котляревского «Декабристы кн. А. И.
Одоевский и А. А. Бестужев-Марлинский. Их жизнь и литературная
деятельность» (1907). Склонность Котляревского не верить маске
Бестужева-Марлинского так же часто забавна, как и поучительна,
но его излишнее презрение к романтической речи и жесту придает
неуравновешенность его исследованию, которая мешает ему объек-
тивно понять сделанное Бестужевым-Марлинским. Зато Котляревс-
кому можно приписать косвенно высказанное предположение, что
Бестужев — это не Марлинский; именно эта мысль и составляет глав-
ную идею его книги. Кануновой тоже надо отдать должное за то, что
она настойчиво ставит проблему идентификации авторской личнос-
ти, что возвращает нас к идее Котляревского, хотя и с иной точки
зрения.
Психологический портрет Бестужева должен каким-то образом
сгладить различие между человеком и тем представлением о герое-
удальце, которое он внушал о себе публике. Поскольку критики, как
23
Введение
и современники Бестужева-Марлинского, читали его беллетристику
как зашифрованный дневник и считали его поступки и речи в по-
вседневной жизни ключом к его произведениям, то вопрос состоит
не в том, походил ли Бестужев-Марлинский на своих героев, а в том,
каким образом он добивался такого эффекта. Удивительно, что Бес-
тужев-Марлинский сумел больше сотни лет продержать своих чита-
телей в убеждении, что его творчество отображает его подлинную
личность. Но теперь нам следует задаться вопросом, что означало и
в его жизни, и в его творчестве это приравнивание биографии к ли-
тературе. И если мы собираемся подойти к ним так, чтобы отчетли-
во и раздельно рассмотреть как самого автора, так и его творчество,
то прежде всего придется извлечь из его текстов точное представле-
ние о внутренних конфликтах, которые он переживал, и развернуть
его в связный портрет человека, вырастившего маску, настолько
подчинившую его себе. Только тогда мы, возможно, начнем пони-
мать, отчего он жил, стараясь убедить и себя и весь свет, что он и
есть живое воплощение написанного им.
Руководствуясь современными литературными теориями, мы
можем начать разгадывать тексты, созданные Бестужевым-Марлин-
ским — как те, что напечатаны на бумаге, так и вплетенные в его
жизнь и в критическую литературу о нем, которая сливает одно с
другим. С этой точки зрения можно рассматривать бестужевское
приравнивание своего «я» к своему же искусству как форму комму-
никации, в которой каждому компоненту придаются определенная
роль, значение и задача. Этот подход представляется удобным, так
как позволяет отделить личность Бестужева-Марлинского от его
маски.
По мере того как мы изучаем многочисленные словесные мате-
риалы Бестужева-Марлинского как беллетристические, так и иные,
анализируем посвященные ему описания из различных мемуаров и
дневников, листаем правительственные документы о восстании де-
кабристов, тщательно рассматриваем протоколы его допросов, обо-
зреваем письма и воспоминания членов его семьи, возникает диалог
между героической маской Бестужева и его собственной личностью.
Эту истинную его личность мы станем называть «Бестужев», а геро-
ическое его отражение как в жизни, так и в литературе — «Марлин-
ский». Отделение Бестужева от Марлинского необычайно важно для
объективного отображения как его вклада в русскую культуру, так
и его человеческой сути.
Сначала для Бестужева псевдоним «Марлинский» выступал как
24
Введение
маскировка, потом как тайный литературный код, и наконец как
некий контейнер, в который он пытался вместить всю свою личность.
В первый раз Бестужев взял имя Марлинского в 1817 г., когда его
полк стоял в Петергофе, и он жил в Марли близ летнего царского
дворца. К 1819 г. он пользовался этим именем, чтобы скрыть свою
всем известную личность и художественные предпочтения от про-
тивников по литературным спорам. Пользовался он им редко, но все
равно ясно, что он прибегал к маске уже в ранние годы своей карье-
ры литератора, хотя и без глубоких на то причин. Позже, в ссылке,
Бестужеву позволялось печататься лишь при условии, что он возьмет
псевдоним. И снова он выбрал имя «Марлинский», на этот раз как
шифр, предназначенный не для того, чтобы спрятаться за ним, а от-
крыть, кто он такой, потерявшему его из виду читателю. Всю его
жизнь героическая маска, столь притягательная для него благодаря
тому, что, по видимости, разрешала его проблемы, служила ему то
маской, то кодом и давала возможность то укрыться, то обнаружить
себя перед окружающим миром. Во время ссылки романтическая
маска, которую Бестужев выявлял в своих беллетристических и дру-
гих произведениях, полностью завладела именем «Марлинский». Это
героическое видение себя стало вместилищем той личности, кото-
рую придумал себе Бестужев и которую выставлял вместо себя на
каждом шагу в жизни и в творчестве.
В отличие от маски, подлинная личность — явление имманент-
ное, она представляет собой все человеческое существо, старающее-
ся отыскать себя в процессе выражения своего «я» в материальном
мире. И то, что можно видеть в действительности, обманное или под-
линное, явлется неизбежно лишь частью «я», ибо совершенно невоз-
можно в каждом конкретном жесте, слове, поступке и мысли выра-
жать себя полностью во всей совокупности разновременных прояв-
лений. Самой своей материальной сущностью люди сводятся к
маскам. И в этом смысле Бестужев не отличается от всех остальных
людей. Но уже в начальные годы зрелости эта маска у него приобре-
ла те четкие формы, благодаря которым люди отличаются друг от
друга.
Эта маска, выросшая на почве присущего тому времени слияния
жизни с искусством, и к тому же при глубокой психологической склон-
ности Бестужева к героическим проявлениям, казалась адекватным
средством полного выражения его личности. Быстрые перемены в
обществе, которыми отмечены были годы сразу после наполеоновс-
ких войн, породили новые мысли об индивидуальности человека,
Введение
непосредственно повлиявшие на Бестужева. Характерная для той
эпохи озабоченность поисками индивидуальности привлекала мо-
лодые умы, стремившиеся обрести осознание собственной неповто-
римости. Героическая маска позволяла создать эстетизированную
форму личности столь же переменчивой и живой, как и сами време-
на, когда Бестужев достиг зрелости. Представление о своем «я» в
начале 1820-х гг. оказалось адекватно реальности.
Восстание декабристов, следствие и годы в ссылке стали суро-
вым испытанием для целостности этой маски. Надо было либо ре-
шительно сбросить ее, либо изменить, чтобы расширить круг ее че-
ловеческих черт и приспособить к новым обстоятельствам. Требова-
лась интроспекция, способность к самоанализу, чтобы преобразить
маску, а этих способностей у Бестужева не было (что служило пред-
метом горячих его споров с братом Николаем). Поэтому следующим
этапом в развитии бестужевской маски — так как об отказе от нее и
речи быть не могло — стало воображаемое продолжение основного
героического образа, но с добавлением ярко выраженных байрони-
ческих характеристик, таких как усталость от жизни, нетерпимость
к людским несовершенствам, глубокое чувство собственного превос-
ходства и вытекающая отсюда изоляция от толпы, сознание, что
жизнь преходяща, уверенность в своем праве давать определение
реальности, а вместе с ним и прославление своего «эго» и его пол-
новластия в подобных делах, и мысль о смерти как о заключитель-
ном акте героической воли. Бестужев вплетал эти черты в свое пред-
ставление о себе и мире и вводил шифром на страницы своих произ-
ведений.
Достигнув этого этапа в эволюции романтической маски, Бесту-
жев начал истолковывать всемирную историю и историю искусства
в подобных же категориях — как продукт романтического духа.
Например, выступая в защиту романа своего издателя Николая По-
левого «Клятва при гробе Господнем», Бестужев утверждал, что вся
европейская литература, начиная с раннехристианской, была роман-
тической. Это широковещательное утверждение было рассмотрено
с двух отдельных точек зрения. Во-первых, оно воспроизводит вы-
двинутые на Западе аргументы в пользу того, что развитый роман-
тизм является законченной философской системой. Едва ли Бесту-
жев был теоретиком, ведь он не обладал необходимым мастерством,
с которым дискурсивная логика ставит свой тезис и доказывает его
обоснованность. Следовательно, его поворот к истории и филосо-
фии надо объяснять с иных позиций. Тут возникает второе обстоя-
26
Введение
тельство: попытку Бестужева постигнуть как историю, так и совре-
менную жизнь и искусство приписывали личине Марлинского и ее
склонности возвеличивать себя театральными высказываниями и
решительными жестами — в данном случае путем выдвижения край-
них взглядов. Но такое толкование объясняет мотивы Бестужева
лишь на поверхностном уровне. Третья возможность охватывает как
высказывания личины, так и мотивы, побуждающие говорящего к
их высказыванию. Точнее, рассматривая бестужевские эгоистичес-
кие и грандиозные претензии на романтизм как выражение личных
стремлений и человеческих потребностей, мы получаем вид на чело-
века отдельно от его маски.
В основе гуманистического портрета Бестужева лежит очень ув-
лекательная тема. Не только литературоведению не удалось схватить
полностью суть его личности, но и он сам мог не осознавать себя во
всей полноте. Выискивая непоследовательность в его словах и пове-
дении, находя структурные ключи к работе его ума, связную симво-
лическую информацию (хотя и бессознательно закодированную), мы
можем извлечь из литературы и из биографии облик совершенно че-
ловеческой личности — сразу и героической и обыкновенной, уни-
кальной и посредственной, отважной и пугливой. При невольной
помощи Бестужева мы входим в закрытый мир его подлинной инди-
видуальности, в загадочную жизнь скрытной личности, которую он
не мог ни открыто признать, ни полностью подавить в своих произ-
ведениях. От этого портрета всего один шаг к пониманию оценок
этого человека Белинским, Толстым и последующими поколениями,
а там и к постановке его на правильное место в русской культуре.
Это исследование начинается с описания ранних лет жизни Бес-
тужева, его семьи, его первых попыток преобразить себя в байрони-
ческом духе. Особенное внимание обращается на свойства его ума и
пристрастия в чтении. Романтизм, охвативший Россию во второй
декаде XIX в., рассматривается сквозь призму первых шагов Бесту-
жева в поэзии, его наиболее удачных литературно-критических опы-
тов и беллетристики. Я анализирую эти жанры, чтобы установить
психологические силы, побудившие его обратиться к крайнему вы-
ражению романтизма в литературе и в жизни. Описывается участие
Бестужева в восстании декабристов и бессознательные тайники его
души, вынесенные им на свет. Его поведение на следствии и после
него дает одну из первых возможностей тщательно разобраться, на-
сколько состоятельна была его личина — «Марлинский» — в столк-
новении с реальностью. В книге анализируется и тот период жизни
27
Введение
Бестужева, когда он был сослан в Якутск, где его представление о
себе подверглось суровым испытаниям, а потом на Кавказ, где он
пережил два противоположных процесса: распад личности и в то же
время более широкое распространение в обществе его представле-
ния о себе как о романтическом герое. Именно его кавказская проза
заставила поколения читателей либо отвергать его сочинения цели-
ком, либо воспринимать его и его творчество как проявления байро-
низма. Анализ я завершаю рассказом о театральной смерти Бесту-
жева и о воздействии, которое она оказала на восприятие его в об-
ществе.
Эта работа выдвигает Бестужева-Марлинского на более почет-
ное место в истории русской культуры, но в конечном счете это оп-
ределяется собственными человеческими свойствами Бестужева. Я в
этих главах пытаюсь представить нового Бестужева, описать мир, в
котором он жил, осветить нормы, по которым он писал и поступал,
и объяснить, как он повлиял на эстетизацию своего подъема и паде-
ния в русской культуре. В обширной сети, сплетающей воедино жизнь
и литературу, биография и творчество Бестужева являются образцо-
выми хотя бы потому, что так прекрасно свидетельствуют о случай-
ных находках, открытиях, радостях, горестях, триумфах и безнадеж-
нейших провалах, которые составляют нашу жизнь, несмотря на
наши прекраснейшие намерения. Изо всех сил своего таланта и энту-
зиазма он стремился преодолеть человеческие слабости и несовер-
шенства. Дилемма Бестужева — бесконечное стремление соединить
личность и личину — эта наша общая дилемма.
28
Глава 1
КУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ
И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ЖИЗНИ
Ради бога, не поминайте мне про мои сказки!
А. Бестужев-Марлинский 1
Исторический фон
Александр Александрович Бестужев родился 23 октября 1797 г.,
в эпоху, которую можно назвать временем конфликта между идеями
Просвещения и суровыми, средневековыми общественными услови-
ями. Напряженность проявлялась в разных слоях русского общества,
но молодое образованное русское дворянство было ею проникнуто
до мозга костей. Бестужев принадлежал именно к числу этих людей,
чьи мечты, поступки и сочинения свидетельствуют о хаосе эпохи,
когда были поколеблены духовные, интеллектуальные и политичес-
кие устои.
Со времен Петра Великого (1682—1725) Россия заимствовала
науку, технику, языки и светские обычаи с Запада. Русская право-
славная церковь, с ее традиционным представлением о Боге и влас-
ти, сильно сдала позиции с тех пор как просвещение, экономика,
медицина из-под власти церкви перешли под контроль правитель-
ственных и секулярных учреждений. Рост влияния светского начала
в ущерб религиозному можно видеть в материальных свидетельствах
времени — в документах, формах общественной жизни, искусстве —
29
Глава 1
но в конечном счете секуляризация России являлась, по словам
Ю. Ламперта, «проявлением борьбы, которую человек вел сам с со-
бой, с миром и с Богом на протяжении истории, и арена этой борьбы
тесно и постоянно связана с глубочайшими вопросами, способными
затронуть сердце и ум человека» (Lampert, 1957: 15). Перемещение
духовных проблем в мир общественной и политической жизни при-
обрело важность для поколения Бестужева, так как позволяло этим
дворянам ставить вечные вопросы на их собственном языке, а не в
догматических категориях обессиленной церкви. Духовные заботы
о существовании человека переводились на язык политики, порож-
дая социальную этику.
В постановке и распространении социальных и этических воп-
росов в России важную роль играла литература. Еще до времени
Бестужева императрица Екатерина II (1762—1796) поощряла сати-
рические журналы, критиковавшие политические и общественные
условия в стране и тех вельмож, которые отказывались поддержи-
вать прогрессивные общественные начинания, и сама писала в эти
журналы. Но со временем литература начала выдвигать либераль-
ные идеи, которые шли вразрез с интересами престола. Когда жур-
налы сделались не столько сатирическими, сколько собственно кри-
тическими, Екатерина перестала их поддерживать. После револю-
ций в Америке и во Франции ее правление стало консервативным и
репрессивным. В 1790 г. Александр Радищев (1749—1802) опублико-
вал свое нашумевшее «Путешествие из Петербурга в Москву», в ко-
тором описал ужасы крестьянской жизни в России. Когда Екатерина
запретила эту книгу и сослала Радищева в Сибирь, в России появил-
ся первый писатель-мученик. В 1797 г. царь Павел I простил Радище-
ва и вернул его из Сибири. Из страха, что перемены в обществе так и
не осуществятся, писатель покончил самоубийством год спустя пос-
ле убийства Павла его придворными. Воплощенное в личности Ра-
дищева слияние поэта с радикальным политиком и слова с делом
глубоко, на эмоциональном уровне, укоренилось в сердцах многих
образованных русских дворян, преданных идее изменения будущего
России. Символическая борьба за власть и авторитет между царем и
поэтом продолжалась при Александре I, и два десятилетия писатель-
ское творчество подвергалось строжайшей цензуре.
Царь, по традиционным представлениям православия — верхов-
ный хранитель веры и божественного порядка на земле, терял авто-
ритет по мере того, как Бог и церковь утрачивали свои позиции. По
объяснению Дж. Г. Гаррарда, «к моменту прихода к власти Алексан-
30
Культурный и личный контекст
дра I (1801) высшие слои знати стали по-настоящему просвещенны-
ми европейцами уже не только по имени: они начинали обгонять сво-
их правителей» (Garrard, 1973:21). Династия Романовых начала про-
являть неспособность к модернизации к концу правления Екатери-
ны Великой, но недостатки династии стали еще очевиднее в
злосчастное правление ее сына Павла I (1796—1801). Хотя внук Ека-
терины, Александр I (1801—1825), взошел на трон с обещаниями
прогресса на устах, он отбросил эти планы, когда власть, мистичес-
кие наклонности и пугливые советники завладели его умом.
Либералы, рассчитывавшие на совершенствование человеческой
натуры, стали понимать, что социальные начинания правительства
отражались только на жизни привилегированного класса. Лишь из-
бранному меньшинству позволялось развивать свои таланты и ум, а
остальные были обречены на жизнь и смерть в феодальных услови-
ях. Несправедливое распределение земли и бесчеловечное обраще-
ние с крепостными и дворовыми служили явным напоминанием об
отсталости русского общества. В 1826 г., выражая либеральные взгля-
ды своего поколения, Бестужев написал царю Николаю I (1825—
1855), преемнику Александра I: «Начало царствования Императора
Александра было ознаменовано самыми блестящими надеждами для
благосостояния России. Дворянство отдохнуло; купечество не жало-
валось на кредит, войска служили без труда, ученые учились чему
хотели; все говорили, что думали, и все по многому хорошему ждали
еще лучшего. К несчастью, обстоятельства до того не допустили, и
надежды состарились без исполнения» (RRC: 299). Идеи просвеще-
ния подарили интеллектуальной элите веру в могущество отдельно-
го человека как творца собственного «я», общества и истории. Мас-
ка романтического поэта имела особую важность, так как она
по-новому и захватывающе объединяла литературную и социально-
политическую сферы. Вдохновленные верой в развивающуюся лич-
ность, люди поколения Бестужева попытались совершить перемены,
к которым совсем не стремились ни корона, ни церковь. Они стара-
лись претворить в жизнь свои замыслы, пользуясь не только пером,
но и мечом.
В отличие от либералов предыдущего поколения, чьи мысли скло-
нялись к иделизированному прошлому и неопределенному будуще-
му, поколение Бестужева сосредоточилось на настоящем, на путях
изменения общества. Используя письма, очерки и беллетристику,
чтобы перехитрить цензора, они под видом писания о прошлом Рос-
сии рассматривали современные им общественные и политические
31
Глава I
замыслы. Правое крыло этого поколения (подобно радикалам вре-
мен их отцов) верило в конституционную монархию. Левое крыло
было предано революции, идее цареубийства и создания республи-
ки. Как и другие формы насилия, цареубийство являлось составной
частью русской жизни, и на веку Бестужева повторилось в очеред-
ной раз с убийством Павла I в 1801 г. Это убийство взбудоражило
публику, и без того взолнованную новыми общественными идеями.
Группа офицеров и литераторов, куда входил и Бестужев, уверен-
ные, что являются носителями совести народа, образовали Северное
и Южное общества и 14 декабря 1825 г. совершили попытку не допу-
стить Николая I к власти. Трагические последствия провалившегося
восстания декабристов сильно повлияли на судьбу Бестужева и его
сверстников.
После восстания Бестужев объяснял царю Николаю: «Правитель-
ство само произнесло слова: “свобода, освобождение!”. Само рассе-
вало сочинения о злоупотреблении неограниченной власти Наполе-
она, и клик Русского Монарха огласил берега Рейна и Сены» (RRC:
299). Касаясь роли царя в поражении Наполеона, восстановлении
мира в Европе, установлении там демократических форм правления,
Бестужев напомнил о нежелании Александра I предоставить такие
же права своему собственному народу по возвращении из Европы. В
результате, утверждал Бестужев, военные начали говорить: «“Для
того ли мы освободили Европу, чтобы наложить ее цепи на себя?
Для того ли дали конституцию Франции, чтобы не сметь говорить о
ней, и купили кровью первенство между народами, чтобы нас уни-
жали дома?” Уничтожение нормальных школ и гонение на просве-
щение заставило думать, в безнадежности, о важнейших мерах. А как
ропот народа, от истощения и злоупотребления земских и гражданс-
ких властей происшедший, грозил кровавою ревоюцией, то обще-
ства вознамерились отвратить меньшим злом большее и начать свои
действия при первом удобном случае» (RRC: 299).
Декабристы еще раньше замышляли убить царя Александра I.
но его неожиданная смерть во время путешествия по югу России раз-
рушила их планы. После его смерти большинство верноподданных
(правительственные чиновники, офицеры, солдаты) присягнули Кон-
стантину, которого считали легальным преемником царя. Николай
не рискнул объявить о тайном отречении брата Константина от пре-
стола.
В течение этих недель, пока царское семейство пребывало в за-
мешательстве из-за престолонаследия, члены тайного общества встре-
32
Культурный и личный контекст
чались и обсуждали необходимость ввести конституционное прав-
ление. 14 декабря, в тот день, когда Николай наконец решился при-
нять власть, эти люди вывели три тысячи солдат на Сенатскую пло-
щадь присягать Константину. Возбуждая страсти своим красноре-
чием, Александр Бестужев сумел поднять на восстание один из
привилегированных полков, от которого менее всего ожидали, что
он примкнет к восстанию. Это была первая группа восставших, при-
шедшая в тот день на площадь. Демонстрацией многочисленности
инсургентов декабристы рассчитывали устрашить Сенат, чтобы он
выполнил их требования, но их план был подорван несколькими не-
удачами. Во-первых, Сенат уже успел присягнуть Николаю, во-вто-
рых, князь Сергей Трубецкой, который должнен был возглавить вре-
менное правительство, пал духом и весь день просидел на квартире у
своего зятя, в-третьих, шпионы предупредили царя о бунте, и нако-
нец, многие полки не пришли вовремя, чтобы участвовать в восста-
нии. Декабристы стояли на Сенатской площади, окруженные войс-
ками, верными престолу.
Первый день царствования Николая I был полон тревожных пе-
реговоров, царь обещал простить бунтовщиков, если те разойдутся
по казармам. Восставшие застрелили царского парламентера, на
площади хрипло хохотали солдаты, сбежалась ликующая толпа со-
чувствующих восстанию, многие поскальзывались на льду и падали,
раздавались грубые замечания в адрес царя, его верных полков и даже
митрополита, который попытался было урезонить восставших. К
ночи произошла трагедия. Опасаясь, что толпа примется бесчинство-
вать, а ненадежные полки примкнут к восставшим, Николай прика-
зал стрелять по бунтовщикам и толпе. Люди разбежались, оставив
лишь тяжело раненных и убитых. До рассвета рабочие смыли кровь
с площади, заштукатурили пострадавшие от картечи фасады зданий
и спустили под невский лед тела убитых и еще живых. Вскоре были
арестованы и допрошены заговорщики, а через несколько месяцев
их приговорили к смерти или ссылке, и таким образом первое рево-
люционное выступление в новой русской истории потерпело сокру-
шительное поражение.
Бестужев добровольно сдался властям утром 15 декабря. В тот
день он оделся очень тщательно. За этим нарочито-театральным же-
стом последовало униженное признание, в котором Бестужев рас-
сказал царю абсолютно все, в том числе и о планах цареубийства.
Остаток жизни он провел в ссылке в Сибири, а затем на Кавказе, где
дрался с горцами как простой солдат. В награду за столь полное и
2 Зак. 3891
33
Глава 1
добровольное признание царь Николай тайно разрешил Бестужеву
печататься в ссылке под псевдонимом Марлинский (от названия па-
вильона Марли в Петергофе, близ которого Бестужев стоял с пол-
ком в 1817 г.). Он был единственным декабристом, кому было разре-
шено подобное, но эта привилегия имела ограничения.
Со дня ареста Бестужева 15 декабря 1825 г. и до дня его смерти 7
июня 1837 г. Николай I контролировал каждый его официальный
шаг2. Николай понимал, какую власть имеет над обществом писа-
тель, и поэтому он неустанно следил за Марлинским (ср. отношение
Николая к Пушкину). Несмотря на эти притеснения, Бестужев сумел
преобразовать идеологическую программу тайного общества в ге-
роический поиск смысла существования в суровой ссылке. Эти по-
литические и личные стремления были присущи времени Бестужева,
но у него они к тому же имели непосредственные корни в семейном
воспитании.
Отец и дети
Отец Бестужева, Александр Феодосьевич (1761—1810), принад-
лежал к старинному знатному роду, но в XVIII в. его семья обедне-
ла. Обстановка еще усложнилась, когда он взял себе жену ниже по
рождению, из купеческого сословия. В контексте идей Просвещения
о равенстве эта семья, олицетворяя практическое воплощение идеа-
лов, могла гордиться восемью детьми, но клеймо низкого происхож-
дения заставляло всех детей Бестужева стремиться прославить семей-
ное имя, которое, по-видимому, происходило от старого русского
слова «безстужь», то есть, не ведающий стыда, «бесстыжий».
Дети Бестужева росли в доме, где нравственно и интеллектуаль-
но царил отец, полновластный хозяин в семье. Их мать, Прасковья
Михайловна Бестужева (1766—1846), любимая и уважаемая детьми,
оказывала на их развитие скорее эмоциональное, чем умственное
влияние. Заботливость родителей породила в детях удивительное и
редкое чувство защищенности. Один из сыновей, Михаил, упоминал
про «<...>любовь родителей, их доступность и ласки без баловства и
без потворства к проступкам; полная свобода действий с заветом не
преступать черту запрещенного» (Бестужев М. А., 1980: 121—122).
Это была очень сплоченная семья, сохранившая тесные связи даже
после участия сыновей в восстании декабристов, когда и чувства, и
благосостояние семьи подверглись тяжелым испытаниям.
34
Культурный и личный контекст
Александр Феодосьевич Бестужев был известен как просвещен-
ный дворянин, офицер и литератор. Михаил вспоминает, что его отец,
отставной екатерининский офицер-артиллерист, был «человек обра-
зованный, преданный душою науке, просвещению и службе родине»
(Бестужев М. А., 1980: 120—121). Его хорошо знали при дворе, в
Академии наук, в обществах изящных искусств и в литературных
кругах. Вместе с Иваном Пниным (1773—1805), влиятельным авто-
ром эпохи Просвещения, некогда президентом Вольного общества
любителей словесности, наук и искусств, они, в краткое правление
Павла I, издавали «Санкт-Петербургский журнал». Журнал пропа-
гандировал идеи Просвещения в области философии, политики, об-
разования и общественной мысли. Обширная библиотека отца, как и
книжные собрания его друзей, были открыты для сыновей Бестужева.
Когда в 1804 г. цензурный устав отменил прежние ограничения на ввоз
печатной продукции, Бестужевы получили доступ к новейшим евро-
пейским достижениям «философии, политической мысли, политичес-
кой экономии и техники» (Raeff, 1971: 151). Дети Бестужева были так-
же в курсе новинок европейской литературы, прочитанных в ориги-
нале, в русских или французских переводах. В их доме бывали многие
выдающиеся деятели науки, искусства и литературы.
В своих воспоминаниях Михаил утверждает, что отец хотел дать
им образование по тому образцу, который он сам разработал и пре-
дал гласности в 1798 г. Этот трактат под заголовком «О воспита-
нии» так раскрывает кредо автора: «Воспитание вообще есть наука,
каким способом образовать, научать детей так, чтоб они учинились
полезными и приятными для семейства своего, для отечества и были
бы в состоянии доставлять и для себя самих благополучие» (Бесту-
жев А. Ф., 1966: 83). Александру Феодосьевичу Бестужеву казалось
необходимым, чтобы его дети были знатоками науки, техники, ис-
кусства, социальной теории, политики, философии, военной такти-
ки, военной механики, истории и науки командовать людьми. Он
«подчеркивал важность правильного развития нравственности и
душевного величия как неотъемлемых качеств защитника отечества»
и предлагал ввести «всестороннее и технически углубленное общее
образование для офицеров» (Raeff, 1971: 149—150). Эти идеи оказа-
ли особенное влияние на его старших детей, Николая, Елену, Алек-
сандра и Михаила3.
Отец ждал от них больших свершений. Наказание за непослуша-
ние имело форму выговора с лишением родительского расположе-
ния. Эта освященная традицией практика имела предсказуемые ре-
55
Глава 1
зультаты. Михаил приводит рассказ старшего брата Николая о том,
как отец сказал: «Ты недостоин моей дружбы, я от тебя отступаюсь —
живи сам собой, как знаешь». Эти простые слова, сказанные без гне-
ва, спокойно, но твердо, так на меня подействовали, что я совсем
переродился <...>» (Бестужев М. А., 1980: 122). Николай отметил,
что такая форма воспитания была успешной и в отношении его млад-
шего брата Александра.
Николай (1791—1855) стал не только офицером, но и автором
превосходных литературных произведений и научных трактатов. Он
также изобретал машины для сельскохозяйственных работ и пере-
возки грузов, составил этнографическое описание нескольких сибирс-
ких народов. Отбыв срок ссылки за участие в восстании декабрис-
тов, он поселился с братом Михаилом и его семьей в Сибири, где они
занимались сельским хозяйством. В 1840-х гг., после смерти матери
и братьев Александра, Петра и Павла, к нему на жительство в Се-
ленгинск приехали и сестры.
Елена (1792—1879) брала на себя много традиционно мужских
ролей. Она вела все денежные и домашние дела семьи, пока все бра-
тья отбывали свои сроки ссылки. Выступая как центр почти разру-
шенной семьи, она двадцать лет несла тяжесть практических дел и
всю жизнь заботилась о насущных нуждах матери, сестер и младших
братьев. После возвращения душевнобольного брата Петра с Кав-
казской войны, она взяла на себя попечение о нем. Она занималась
всеми практическими деталями издания рассказов Александра Бес-
тужева, от контрактов до книжных обложек, пока он находился в
ссылке, и она же следила за изданием полного собрания его сочине-
ний, когда он умер. А когда Николай и Михаил умоляли сестер при-
ехать к ним и объединить семью в месте их ссылки, именно Елена
продала родовое имение и перевезла туда все имущество, чтобы по-
селиться всем вместе.
Михаил (1799—1858) был семейным архивистом. Вместе с сест-
рой Еленой он собрал и подготовил к публикации семейные доку-
менты. Он оказал большую помощь историку Михаилу Семевско-
му, который в 1860-е гг. заинтересовался историей семьи Бестуже-
вых и впервые издал их письма. Михаил был единственным из всех
братьев и сестер, кто создал семью, но дети его умерли, не достигнув
зрелости.
Александр (1797—1837), самый дионисийский персонаж в семье,
восхищал младших братьев и сестер своими фантастическими про-
ектами. Михаил признавал первенство Александра в эстетических
36
Культурный и личный контекст
вопросах. Николай определенно полагался на мнение Александра в
отвлеченных сферах — надо полагать, с немалой снисходительнос-
тью4 , но отец поощрял беззаботную игру ума своего сына, и заходил
в этом так далеко, что даже участвовал в драматических постанов-
ках и других фантазиях, которые затевал Александр (Воспоминания
Бестужевых: 214). Возможно, что Александр, видя, что превзойти
старшего брата с его практическим складом ума в технике, экономи-
ке и философии нельзя, решил отказаться от этих областей деятель-
ности и проявлять себя в том, в чем был силен — ребенком в играх, а
взрослым в литературе.
В мемуарах Михаила отразились юношеские эскапады Бестуже-
ва. Однажды его находчивость спасла от гибели друга, который едва
не утонул в реке во время игры в разбойники на даче. Героический
поступок Бестужева, конечно, примечателен. Важно и то, что немец-
кий литературный источник его любимой игры в разбойники имел-
ся в отцовской библиотеке. Михаил вспоминает, что Бестужеву по-
зволялось приходить в библиотеку, когда ему заблагорассудится.
Более того, только ему и Николаю разрешалось пользоваться клю-
чами от библиотечных шкафов, чтобы самостоятельно, без присмот-
ра отца, выбирать себе книги для чтения. Бестужев в то время, похо-
же, предпочитал романы и повести.
Юный Бестужев писал драмы на романтический манер, в кото-
рых центральные роли отводились герою, героине, злодею, трусу и
шуту (или плуту), причем последний вводился, чтобы разрядить на-
пряженное драматическое действие. Немало сил тратилось на эти
постановки. Михаил сообщает, как популярны они были и в семье, и
среди друзей, их посещавших. Бестужев руководил сооружением сце-
ны, созданием декораций и кукол, необходимых для постановки его
сочинений. Во время представления его пьесы «Очарованный лес»
он с помощью импровизации сумел предотвратить провал, когда
подпорки сцены внезапно рухнули, марионетки перестали двигать-
ся, а младшие дети позабыли свои слова: «Трус-лакомка оруженосец
в очарованном лесу, прельстившись яблоком, несмотря на запрет,
хочет сорвать его, но в ту минуту, когда он подошел к дереву, прово-
лока, приводящая в движение руки, порвалась, и руки, вместо того
чтоб подняться, опустились без движения. Мы ахнули, не потерялся
только брат Алескандр: он вывел на сцену шута и начал импровиза-
цию, которую так ловко связал с ходом пиесы, что эффект едва ли не
был лучше» (Воспоминания Бестужевых: 215). Такие неожиданные
повороты стали потом «фирменным знаком» его прозы.
37
Глава 1
Михаил вспоминал о привычке Александра читать лежа: «Стран-
но, эта привычка детства — читать лежа — сохранилась у него и в
зрелых годах. По большей части он и сочинял лежа, проснувшись
или ложась спать» (Воспоминания Бестужевых: 205). Эта привычка
и сочинять лежа связывает творчество Бестужева с тем состоянием,
которое так любимо романтизмом — со сном, тесно связанным с бес-
сознательным.
Бестужева сжигало желание сочинять истории: «С пером в руках
он совершенно отчуждался от окружающего его мира: музыка, го-
вор, песни и танцы его не развлекали. Случалось часто из необходи-
мости, а иногда из шутки, его оттесняли на край рабочего дамского
столика, и тогда только, инстинктивно сознавая, что уже нет места,
он перекочёвывал из одного угла в другой, не замечая общего хохо-
та, возбужденного его рассеянностью» (Воспоминания Бестужевых:
120). Эти подробности рассказа Михаила наводят на мысль, что Бе-
стужев был способен погружаться в мир своих фантазий вплоть до
состояния полного ухода от окружающей действительности.
Но не все время мог Бестужев посвящать полетам фантазии. Де-
вяти лет он был записан в Инженерный кадетский корпус, как было
намечено в планах его отца. Он надеялся пойти по стопам старшего
брата и потом перевестись из Инженерного корпуса в морскую служ-
бу, однако его темперамент и способности, особенно в математике,
этого не позволили. Он перешел в Гвардейский корпус, где дела его
шли блестяще, так что в 1822 г. он был произведен в адъютанты и
служил при знаменитом генерале Огюстене Бетанкуре. Скоро после
этого Бестужев стал адъютантом герцога Вюртембергского, чья жена
была в родстве с императрицей, и был представлен ко двору.
С безвременной смертью Александра Феодосьевича Бестужева в
1810 г. его семья лишилась своего главы, который руководил обра-
зованием и воспитанием своих детей. Николай, Елена и Михаил ус-
пели вырасти достаточно самостоятельными, чтобы сохранять ус-
тойчивое направление в жизни. Но смерть отца оказалась глубо-
чайшим потрясением для тринадцатилетнего Александра и
младших —Ольги, Марии, Петра и Павла. Под таинственным и бур-
ным натиском времени пал Бог-Отец в лице церкви, царь-отец, а те-
перь и их собственный отец, и младшим детям оставалось опираться
лишь на уже усвоенные правила поведения. Трудно точно опреде-
лить, насколько сильно Бестужев переживал утрату, но есть косвен-
ные свидетельства, что с этого переломного момента его жизнь была
окрашена обаянием смерти.
38
Культурный и личный контекст
Братья Бестужевы
До нас дошло мало прямых сведений о жизни Бестужева между
1810г. (смерть отца) и 1817 г.; но этот период, вероятно, сыграл важ-
ную роль в становлении личности Бестужева уже без влияния отца.
Учение было окончено, и Бестужева приняли в лейб-драгунский полк,
знаменитый ярким и разгульным поведением своих офицеров. Здесь
Бестужев отличался: «Его восторженность и остроумие быстро за-
воевали ему внимание, а начальство выделяло его как популярного
среди солдат командира и подающего надежды штаб-офицера»
(Leighton, 1976: 14). Он так естественно занял в полку видное поло-
жение, усвоив самовлюбленную франтоватость своих соратников, а
затем и превзойдя их, как будто для этого и родился. Позже, в 1823 г.,
его увлечет аскетический кодекс поведения декабриста. И между эти-
ми двумя крайностями Бестужев наконец выработал лишь ему при-
сущий образ поведения.
Драгунская удаль Бестужева послужила темой письма, написан-
ного ему в 1817 г. братом Николаем. Братья были совершенно раз-
ными людьми. Александр Бестужев не изобретал инструментов и
средств передвижения, как это делал Николай. Он выдумывал пове-
сти и рассказы. Николай был эмпириком с классическим уклоном,
почти как отец, а Александр — иррационалистом с тягой к роман-
тизму. Это несоответствие между ними бросается в глаза в каждом
замечании Николая. Внушая брату, чтобы тот избегал «драгунской»
модели поведения в жизни, Николай предлагал иную: «Как ты ни
говори, даже как ни уверяй, что ты уже научился мыслить здраво, я
тебе не поверю, пока ты не будешь в кругу действий большого света,
ибо единая опытность доставляет нам рассудок, а не пылкое умозре-
ние, в коем острота заменяет место здравого смысла» (Памяти де-
кабристов, 1: 9).
Николай коснулся двух черт, которые мешали его брату стать
солидным человеком. Во-первых, он упомянул тягу офицера к ост-
роумию в ущерб здравому смыслу, к воображению вместо критичес-
кого анализа, и отметил, что это ставит Бестужева в ряд тех пустых
дворян и разгульных офицеров, чья легкомысленная, игривая речь,
как казалось Николаю, мешает выразиться истинным чувствам и
мыслям и развивает вялость суждений (Лотман, 1975: 35—36). Во-
вторых, вступительное утверждение Николая прямо касалось про-
блемы, с которой предстояло столкнуться двадцатилетнему Алексан-
дру: речь идет об адекватном восприятии самого себя. Для Николая
39
Глава 1
выход за рамки принятых норм был первым требованием правиль-
ности своего поведения. Воинская жизнь, которую вел Бестужев, едва
ли позволяла ему взглянуть на офицерскую систему ценностей под
достаточно широким углом зрения. Советуя брату выработать кри-
тическую отстраненность от поведенческих норм общества, Нико-
лай понуждал его действовать вне детерминированной модели, ко-
торую навязывала ему группа.
Николай понимал, в чем источник поведения Александра и его
товарищей: «будь уверен, любезный, что брат твой <...>, если не бу-
дет Героем, фениксом, то будет человеком» (Памяти декабристов, 1:
12). И мифологический феникс, и романтический герой литературы
были выдуманными. Следовательно, считал Николай, подходить к
ним надлежит осторожно и относить к сфере фантазии, не воплощая
их в жизнь как одну из граней своей индивидуальности или как цель,
к которой может стремиться человек. Чтобы объяснить брату свою
точку зрения, Николай психологически углубил свои доводы:
«Хочешь ли я тебе докажу справедливость слов моих: докажу,
что ты привык думать, но не обдумывать, две вещи совершенно раз-
личные. Первая свойственна стихотворцам, а вторая нам прозаикам,
ибо мы живем прозою в сем мире: одни только мечты наши стихо-
творение, все же видимое есть проза. — Ты говоришь, что ждешь
чину, но что оный игрушка, философствуешь над сею мыслию пре-
красно, и в ту же минуту уговариваешь искать славы в новом све-
те. — Что это такое? Ботфорта и шлагбаум? <...> Если ты ищешь
денег: военному неприлично быть корыстолюбивым; если славы, на-
емники никогда оной не получают» (Памяти декабристов, 1: 9—10).
Николаю было невыносимо слепое подчинение брата офицерс-
кому кодексу поведения, как и его уверенность в правильности это-
го кодекса. Он критиковал принятые нормы этики казармы:
«<...> образ мыслей, нравы товарищей, даже род службы, необ-
ходимо действуют на наш характер, нечувствительно переменяя на-
правление наших мыслей, склонностей, обычаев и, словом сказать,
переменяют совершенно человека, а особливо в такие мягкие лета,
как твои. — Я не потому говорю так, чтобы ты имел мягкий харак-
тер, с которым можно все делать из человека, оный имеющего; но не
менее того люди с самым твердым характером, уже получившие ос-
нование, сдаются на примеры живущих с ними. —Так, например, ты
начинаешь уже думать о дуэлях, полагаешь истинную честь в том,
чтобы задирать других, или чтобы другие тебя задирали, думаешь,
что почтение к тебе не иначе может утвердиться, как только на заби-
40
Культурный и личный контекст
ячестве. — Я так думаю, что здравый рассудок необходимо должен
нами руководствовать во всех случаях, что не род службы нам обра-
зует оный, но что рассудок управлять должен службою нашею» (Па-
мяти декабристов, 1: 12—13).
Стремление к превосходству — движущая сила дуэлей, по мне-
нию Николая, управляется не рассудком, а плоскими эгоистически-
ми побуждениями, опирающимися скорее на стремление покрасовать-
ся, чем на подлинное достоинство личности:
«Нынешний militaire руководствуется следующими правилами:
не имея способов превзойти других достойными качествами и снис-
кать отличие должным благоразумием, он преклоняет на свою сто-
рону внимание подобного ему общества славою отважного или, луч-
ше сказать, неуступчивого человека; с ним нельзя скоротиться, ибо
он боится выставить слабую свою сторону, малейшее приближение
он считает обидою, ибо в самом деле, такому человеку обидно, если
видят вблизи его недостатки; в таком случае он лучше любит блес-
теть на балах и вахтпарадах, нежели показываться в мирных и дру-
жеских обществах, ибо в первом случае он показывается мгновенно,
а в другом подвергается должайшему испытанию <...>» (Памяти де-
кабристов, 1: 13).
Формирование маски офицера происходило под большим влия-
нием самообмана и подтасовок. В результате, заключает Николай,
такой человек вызывает отвращение: «<...> привыкши так думать,
полагает, что мысли его справедливы, и таким образом основывает
и присваивает себе особенный образ мыслей; беспрестанное же пос-
ледование одних и тех же идей составляют и образуют характер, и
военный человек нынешнего света тем отличнее бывает, чем бессо-
вестнее» (Памяти декабристов, 1: 13).
Николай не мог допустить, чтобы его брат подражал неглубо-
ким людям, предавашимся блестящей, но буйной жизни, или неоспо-
римым героическим образцам из литературы. Он предпочитал, что-
бы Бестужев глубоко и тщательно размышлял над тем, что в жизни
поистине долговечно:
«Всякий человек, прежде нежели сделается военным, бывает че-
ловеком; оставя военную службу, должен также быть человеком, сле-
довательно, права и поступки каждого должны везде быть одинако-
вы, сколько бы раз он ни переменял свое состояние; но чтобы сим
поступкам быть одинаковыми, надлежит управлять ими по прави-
лам, вообще для человека принятым, а не по тем, коими некая часть
только людей управляется; общие же правила не иначе как в обще-
му
Глава 1
стве избранном приобретаются. — Ты не считай обществом собра-
ние двадцати или тридцати молодых ветренников, из коих каждый
поступает по своим законам; каждый из них рано или поздно узнает
свои ошибки и, вероятно, исправит их; но не лучше ли исправить их
как можно ранее?» (Памяти декабристов, 1: 13—14).
Тревоги, выраженные в письме Николая (которые подтвержда-
лись и тем обстоятельством, что аналитических способностей брата
не хватило на то, чтобы его приняли в Морской корпус), означают,
что мыслям Бестужева были свойственны беспорядочность, главен-
ство фантазии и прихоти, подчинение кодексу узкой профессиональ-
ной группы и отсутствие дисциплины и строгости. Кстати, в конце
своего письма Николай советует: «<...> только будь разборчивее в
мыслях, а я что могу скажу; оное не то значит, чтобы ты остерегался
мне что-либо говорить; а то чтобы в собственных своих мыслях на-
блюдал побольше порядку и связи» (Памяти декабристов, 1: 14). В
описании офицерской жизни, которое дает Николай, и ее пагубного
влияния на неокрепшие умы, мы видим проницательную оценку тех
свойств общества военных начала XIX столетия, которые воздейство-
вали на развитие личности Александра Бестужева. Николай резко
протестовал против ценностей, которыми руководствовался в жиз-
ни его брат. Но можно с уверенностью предполагать, что в годы меж-
ду получением этого письма и вступлением в Тайное общество Бес-
тужев не следовал советам Николая.
У Николая были причины осуждать дуэли, которые были в моде
среди дворянства. Дуэли представлялись Александру способом лег-
ко достичь уважения, власти и славы. В воспоминаниях Михаила
сказано, что Александр Бестужев трижды дрался на дуэли и участво-
вал в других поединках в роли секунданта. Первая дуэль случилась,
когда он служил в лейб-драгунах, то есть именно в то время, когда
Николай в письме пытался убедить его не участвовать в этом жесто-
ком социальном ритуале.
Первый поединок возник из-за вечного пристрастия Бестужева к
шалостям с пером и чернилами. Еще в юности его ругали за рисова-
ние карикатур на учителей и соучеников (Бестужев М. А., 1980: 124).
Став взрослым, он едва не поплатился жизнью за эту привычку.
Михаил так рассказывает об этом: «<...> будучи уже в лейб-гвардии
драгунском полку он изобразил все общество офицеров в карика-
турном виде птиц и животных; все, узнавая себя, смеялись; только
один, представленный в образе индейского петуха, обиделся за шут-
ку — и они стрелялись» (Бестужев М. А., 1980: 124).
42
Культурный и личный контекст
Михаил не приводит подробностей второй дуэли, но упоминает
о ее легкомысленной причине: она «была затеяна из-за танцев» (Бес-
тужев М. А., 1980: 135). Согласно тогдашним нормам поведения в
обществе, типичный дворянин должен был появляться на балах, был
игроком и волокитой. Его гедонизм опирался на эгоцентрический
культ свободы. Он считал, что свобода личности достигается вызо-
вом представлениям старшего поколения о безответственном пове-
дении (Лотман, 1975: 55—61). И дворянин, и молодой офицер отли-
чались страстностью в карнавальном смысле, но почитали себя хо-
рошими гражданами, свободомыслящими и приверженными
вольности и личному счастью. Жизнь для них была сплошным кар-
навальным весельем. Для дворянина она представляла собой бал или
танец, для офицера разгул или оргию (Лотман, 1975: 51—55). С дру-
гой стороны, молодой вольнодумец серьезно смотрел на жизнь. Он
появлялся в салонах и клубах только затем, чтобы распространять
свои политические взгляды. Это был не эпикуреец, а стоик. Он так-
же был человеком страстным, но не в карнавальном, а в идеологи-
ческом смысле. Поэтому жизнь была для него не праздником, а слу-
жением, она протекала не в разгуле, а в работе. Примечательно, что
эти люди появлялись на балах не затем, чтобы развлекаться, а чтобы
протестовать против бессмысленного светского ритуала. Они при-
ходили затем, чтобы НЕ танцевать. Они не снимали шпор, чтобы
благодаря этому театральному жесту не только не остаться незаме-
ченными, но и казаться странными и загадочными (Лотман, 1975:
62—63). Для того чтобы Бестужев желал рискнуть жизнью из-за та-
кой безделицы как танец, он должен был проникнуться ритуализо-
ванными формами такого поведения, при котором лучше умереть
героем, чем прожить до конца дней обыкновенным человеком.
Третья дуэль возникла из-за открытой ссоры. Она произошла в
начале 1820-х гг., когда Бестужев служил у герцога Вюртембергско-
го. По сообщению Михаила, в дуэли участвовал один из членов сви-
ты герцога, с которым Бестужев соперничал из-за герцогского рас-
положения. Соперник обиделся на какое-то высказывание Бестуже-
ва, и они дрались.
Одна из непременных сторон дуэли состояла в том, что главные
ее участники могли считать свою судьбу предначертанной. Эстети-
ческие аспекты дуэли переживались как утверждение личности. По-
средством дуэли вносили в унылую повседневность романтическое
возбуждение, стирали различие между поэзией и прозой жизни. Та-
ким образом, дуэль представляла собой символическое средство к
43
Гпава 1
расшифровке более широкого социального кода, согласно которо-
му поступали Бестужев и ему подобные. Опасное и драматическое
развитие дуэли строилось по приниципам повествования: представ-
ление героев (их прежние отношения); завязка (события, приведшие
к ссоре); развитие преддуэльных ритуалов (герои встают перед ко-
ренным вопросом жизни и смерти); разработка конфликта в риту-
альных пространственных терминах (установление барьеров, отде-
ляющих противников друг от друга), за которой следует разработка
ритуальных временных категорий (когда тянут жребий, чтобы уста-
новить очередность выстрелов); кризис; развязка. Как в детской пье-
се Бестужева «Очарованный лес», в дуэли скрещивались роли зло-
дея, героя, играющего со смертью плута; герой выступал врагом со-
перника, здесь уцелевший побеждал смерть. Из такого материала
можно было создавать мифы.
Дневник лишнего человека
Приверженность Бестужева светской модели поведения военно-
го, которое требовало красоваться в высшем обществе и предста-
вать в выгодном свете, проявляется на страницах отрывочного днев-
ника, который он вел в 1823—1824 гг., когда вступил в тайное обще-
ство и продвинулся по службе. Дневники имели тогда для российских
романтиков двойственное значение. Молодые люди, подобные Бес-
тужеву, очевидно, полагали, что их поступки, личные письма, лите-
ратурное творчество дают достаточно материала, чтобы потомки
могли о них судить. К дневникам относились с подозрением; как писал
Александр Пушкин князю Петру Вяземскому (1792—1878): «Зачем
жалеешь ты о потере записок Байрона? черт с ними! слава богу, что
потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный
восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то
стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы ули-
чили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы торже-
ствовали» (Пушкин: 190)5. То есть, если люди намерены вести днев-
ники, им следует избегать самовосхваления.
Московский дневник Бестужева носит отрывочный характер.
Именно поэтому можно предположить, что он смотрел на дневник
как на средство когда-нибудь потом дать толчок воспоминаниям.
Информация в нем зашифрована: зафиксированные частности обо-
44
Культурный и личный контекст
значают события личной и общественной жизни, как идеологичес-
кие, так и психологические. Дневник не отражает свойств бестужев-
ского ума, но скорее свидетельствует о его полной погруженности в
модель офицерского житья, притом что одновременно автор днев-
ника являлся членом противоположного по духу Северного обще-
ства декабристов.
Как социальное явление декабрист представлял собой диковин-
ку, театральным поведением выделяясь среди сверстников. Для него
связь между словом и делом была нерушима, в то время как у светс-
ких щеголей, занятых пустой болтовней, слова порождали лишь но-
вые слова, столь же пустые. Для декабриста язык был толчком к дей-
ствию, в бальной зале или на Сенатской площади. Если звучала ост-
рота, то она служила политической цели. Преследуя свои
политические цели, декабрист вел себя последовательно, но нетра-
диционно. Он выражал политические взгляды, причем критически и
даже оскорбительно отзывался о высшем свете. А поскольку он дер-
жался с вопиющим презрением к салонному этикету, то его поведе-
ние считалось неуместным. Он попадал в нелепые ситуации, в кото-
рых из-за своей гордости и резкости оказывался в одиночестве и
выделялся как чужеродный элемент, а то и как род зрелища. По его
мнению, каждым поступком он должен был символизировать свои
политические воззрения. В результате он заучивал наизусть моноло-
ги шекспировского Брута и шиллеровского дона Риего. Для Бесту-
жева тайное общество представляло возможность развить в себе те
самостоятельные черты, которые ценил брат Николай. Контакт с
политической идеологией, решительно устремленной к анализу, мог
обуздать порывистость и напускную удаль Бестужева, которые мог-
ли грозить самому существованию тайного общества.
Бестужев принялся за дневник, когда был в Москве по делам служ-
бы. Каждая запись говорит о его озабоченности условностями и тон-
костями обращения в высшем обществе, как и светской стороной
собственной жизни. «3 день. Ночь. Зала Собранья. Нигде нет зерка-
лов. — Кавалеры не танцуют. —Дамы иные в масках. Знакомство с
Вяземским, с Давыдовым <...> Приглашения» (Памяти декабристов,
1: 56). Бестужев подружился с князем Вяземским, одним из ведущих
поэтов-романтиков того времени, и в дополнение к профессиональ-
ной, литературной их дружбе возникла личная. Вяземский помогал
Бестужеву добывать рукописи для его литературного журнала «По-
лярная звезда», который он в 1823 г. начал издавать вместе с Конд-
ратием Рылеевым (1795—1826), и ввел Бестужева в круги вольнодум-
45
Глава 1
цев, чтобы вербовать новых членов Тайного общества.
Денис Давыдов (1784—1839) служил эталоном романтического
героя для многих молодых людей поколения Бестужева. Благодаря
соединению жизни литератора с ролью героя он был невероятно по-
пулярен. Давыдов послужил прообразом Денисова в «Войне и мире»
Толстого и был знаменит как герой войны с Наполеоном. Известен
он был и своими «гусарскими» стихами, воспевавшими боевые по-
ходы, жизнелюбивые порывы дружеского круга офицеров, воинскую
удаль. Как-то раз Бестужев признался князю Вяземскому, что ему по
душе «Давыдовская жизнь» (Письма к Вяземскому: 208). Давыдов
являл собой живой пример того, что можно достичь идеала как на
бумаге, так и в жизни.
Упоминание о зале Собранья, а точнее, об отсутствии в нем зер-
кал, наводит на мысль о тяге Бестужева к внешнему самовыраже-
нию. Чтобы оценить, как его воспринимают в обществе, и надеть
соответствующую маску, ему требовалось зеркало. Зеркала не слу-
чайно играли такую важную роль в романтический период и в тог-
дашней литературе, ведь именно в них отражалась маска (или скры-
тое «я» готической традиции). С одной стороны, зеркало таило воз-
можность саморазоблачения, а с другой, поверхностных наблюдений
за собой. Замечание по поводу «дам в масках» подтверждает эту
мысль, подчеркивая существование личины, в свою очередь подра-
зумевающее сокрытую ею истинную сущность. В самом деле, всего
чаще в дневнике попадаются упоминания о тех собраниях, которые
предписывали образ поведения индивидуума в обществе, маску, или
то, что брат Николай насмешливо называл «militaire»: «Был на бале
у Багратиона в башмаках. — Костюмы». «Обед у Толстого. Дружес-
кая компания <...> Давыдова bon mot о pieds и tete» (Памяти декаб-
ристов, 1: 56, 57). Бестужева притягивали маски, зеркала, наряды,
моды, позы и остроумие.
Бестужев отправился в Москву под видом служебных дел, но
многие из встреч, упоминаемых в дневнике, свидетельствуют о его
тайной политической деятельности. Политические дела, с которыми
он приехал в Москву, касались тех самых кавалеров, которые явля-
лись на балы именно затем, чтобы не танцевать. Санкт-Петербургс-
кое отделение Тайного общества, к которому принадлежал Бесту-
жев, еще не начало подражать этому специфическому проявлению
вольнодумства.
По возвращении в Санкт-Петербург Бестужев решил продолжать
дневник. Он и дальше пользовался стенографическими набросками,
46
Культурный и личный контекст
которые придумал в Москве. Вернувшись к своей обычной повсед-
невности, Бестужев поразительно подробно фиксировал дни и ночи
эпикурейской «давыдовской жизни». «<Январь> 2/14 Среда. Герцог
прислал за мною, чтобы назначить, кому разослать билеты. Обедал
у Титовых. Вечером были у меня человек десять добрых ребят. По-
смеялись, попили и довольные собою разошлись» (Памяти декабри-
стов, 1: 59—60).
Даже в разгар революционной деятельности, которая некоторых
декабристов обратила к аскетическому поведению, Бестужев писал
в дневнике о нескончаемом беспутстве: за январь «7/19 Понедель-
ник. — День прошел как тень — без следа<...>». «8/20 Вторн. — Не
помню». Февраль: «17/29 Воскр. Утро за переводами. Потом в час
поехал с А. Мух<ановым> к Акулову, где все уже были собраны на
partie de plaisir на Красной. Дам куча. Скачка. Катанье. Обед. Пляс-
ки. Вздор и всякая всячина. День убит, но тоска не устала. Собра-
лись было в Маскарад, да раздумали» (Памяти декабристов, 1: 60,
63—64). Январь: «7/19 <...> вечером был на великолепном бале у
Бергина. Театр хоть куда, красавиц много, танцевал довольно, но
уехал с пустою головою» (Памяти декабристов, 1: 60). «10/22 Четв.
<...> вечером был до полуночи у Акулова. Танцевал, но сердце не
прыгало под музыку, потому что W. не была» (Памяти декабристов,
1: 60) «2И% Воскр. Обедал дома и целый день балагурил с дамами.
Врал очень много» (Памяти декабристов, 1: 62). К 28 января «W.»
заменена: «28/9 Понед. <...> вечером на бале у Мидлетона — видел
М., она прелестна, но я не говорил и не танцевал с нею — было очень
грустно. Не спал после того остаток ночи и встал с свинцовым серд-
цем» (Памяти декабристов, 1: 62). В отличие от московских кавале-
ров, не снимавших шпор, Бестужев любил потанцевать.
При этом он стремился предстать декабристом перед теми, кто
способен был это понять. В 1824 г. он писал князю Вяземскому: «За-
нятия мои, как сказал я, в ученье и в чтении английских произведе-
ний в прозе<...> Сам ничего не пишу. <...> скука одолевает меня,
люди не привлекают, свет потерял всю цену: я прозябаю, а не живу.
Пожалейте меня, любезный князь <...>» (Письма к Вяземскому: 218).
В разные моменты своей жизни Бестужев метался взад-вперед
между светскими и противоположными им декабристскими форма-
ми поведения. Он был игрив или серьезен, в зависимости от того,
находился ли среди офицеров или революционеров, аристократов
или плебеев. Картина была сложная. Перед Кондратием Рылеевым
он представал аскетом, перед издателями Николаем Гречем и Фад-
47
Глава 1
деем Булгариным—деловым человеком, перед литератором и изда-
телем Николаем Полевым он являлся простым человеком, глубоко
преданным либеральным идеям, а с популярным поэтом Антоном
Дельвигом (1798—1821) и князем-либералом Сергеем Трубецким дер-
жался аристократом. Как представляется, Бестужев общался с ши-
роким кругом людей различных слоев, используя обширную гамму
моделей поведения, потому что отчаянно стремился понравиться и
привлечь к себе внимание. В итоге его положение было разительно
двойственным. В зависимости от аудитории он становился то своим,
то чужим. Он приспосабливался к окружению, подстраивался под
принятые там взгляды, подчинялся взаимоисключающим моделям
поведения, и прибегал к различным стилям речи, что вновь напоми-
нает нам драматические персонажи «Очарованного леса».
С точки зрения психологии весьма красноречиво то обстоятель-
ство, что в дневнике Бестужева мало прямой информации о его лич-
ности, чаяниях, чувствах, или о том, каким образом он вырабатывал
свою героическую роль. Чтобы найти отображение того человека,
которым он сам себя считал, надо обратиться к его поэзии, критике
и прозе. Дневник же дает лишь наброски образов его героев, пред-
ставление о его повседневной жизни, и ощущение общественных и
исторических факторов, определявших его жизнь, но никакого ана-
лиза или рассуждений там нет. В двадцать семь лет Александр Бесту-
жев все еще не приобрел тех черт, которые Николай советовал ему
развивать в себе, чтобы стать самостоятельной личностью.
Глава 2
БЕСТУЖЕВ И РОМАНТИЗМ В ДЕЙСТВИИ
<...> Он <Глинка> принадлежит к числу писателей,
которых биография служила бы лучшим
предисловием и комментарием для их творений.
А. Бестужев-Марлинский1
Выход на литературную арену
Первые шаги Бестужева в литературе относятся к 1818г. Обык-
новенно оценки его достижений в литературе основывают на его
прозе, критике, сатирических песнях и издательском предприятии,
альманахе «Полярная звезда»2. Редко когда упоминается о его по-
эзии или о первой попытке создать литературный журнал вместе с
братом Михаилом. В 1818—1822 гг. творческие усилия Бестужева
почти полностью сводились к критике и мелким поэтическим опы-
там. Затем последовал период его переписки с Александром Пушки-
ным, знакомства с Кондратием Рылеевым, а также с князем Петром
Вяземским и другими фигурами второго плана русской литературы
начала XIX в. Без достойной литературной среды творчество Бесту-
жева вряд ли могло бы развиваться в том направлении, которое он
избрал.
Двадцати двух лет Бестужев обратился в Петербургский Коми-
тет народного просвещения за разрешением издавать журнал, посвя-
щенный русской и иностранной литературе, критике и всем отрас-
лям гражданских и военных наук. В ответ на это предложение цензо-
ры Тимковский, Яценков, Зон и Спада написали Сергею Уварову,
49
Глава 2
главе комитета: «К выполнению такого обширного плана потребны
также и обширные по всем частям сведения, а не менее того и прак-
тическая опытность для правильного суждения о предметах, до го-
сударственного управления относящихся: — чего в г. Бестужеве ни
отрицать, ни предполагать, по его слишком еще молодым летам,
Комитет не может (ему от роду 20 лет)» (Попытка братьев Бестуже-
вых: 392). Хотя замысел журнала показался цензорам излишне ши-
роким, круг намеченных тем лишь говорил о широте интересов Бес-
тужева. Однако в 1818 г. между его устремлениями и реальными воз-
можностями еще существовало значительное несоответствие.
Для цензурного комитета молодость Бестужева имела особенно
большое значение, поэтому цензоры и напомнили Уварову, как час-
то в недавнее время молодые люди брались за издание журналов, но
выдыхались уже через несколько месяцев, чем и заканчивалось их
предприятие. По мнению комитета, таким образом публику, кото-
рая заранее оплачивала годовую подписку, но так и не получала часть
номеров, обманывали. Поэтому, заботясь об интересах читателей,
комитет предпочел повременить с разрешением Бестужеву3. Реше-
ние цензоров основывалось также на самом тексте его прошения. Они
перечислили предметы, которые Бестужев изучал в Кадетском кор-
пусе—латынь, французский и немецкий языки, география, история,
риторика, стихосложение, логика, философия, естествознание, фи-
зика, механика, химия, высшая математика, астрономия, статисти-
ка, политическая экономия, право, архитектура, артиллерия и фор-
тификация — а затем отметили, что, несмотря на полученное обра-
зование, автор прошения допустил три ошибки в правописании на
десяти строчках, «что доказывает по меньшей мере его невниматель-
ность и небрежность», неприличные издателю (Попытка братьев
Бестужевых: 392). Мало того, две статьи, представленные Бестуже-
вым вместе с прошением в качестве образцов его перевода, не полу-
чили благосклонного приема: «<...> опыты сии похвальны только
потому, что свидетельствуют об охоте его к полезным упражнениям.
Впрочем, перевод в прозе о состоянии эстонских и ливонских крес-
тьян не отличается ни чистотою слога, ни правильностью языка»
(Попытка братьев Бестужевых: 392). Это доказательство неопытно-
сти Бестужева не только подтверждает справедливость его оценки,
принадлежащей брату Николаю, но и позволяют предположить, что
ультраромантический стиль Бестужева к этому времени уже вполне
устоялся, во всяком случае достаточно для того, чтобы раздражать
старшее поколение.
50
Бестужев и романтизм в действии
Как ни странно, Бестужев не развивал этот стиль в своей ранней
поэзии, которая, согласно мнению У. Брауна, «занимает очень скром-
ное место среди творчества молодых модернистов романтической
школы» (Brown, 1986, 2: 119). Это весьма существенно, так как на
первые десятилетия XIX в. приходятся вершины русской поэзии, ее
золотой век. Люди, стремившиеся попасть в мир литературы, были
буквально обязаны доказать свое умение владеть рифмой и стихо-
творным размером. И успех в этой области был немалым подвигом,
ведь начинающему поэту предстояло удовлетворить ожидания не-
большого, но рафинированного круга читателей. В него входили
«первый романтический поэт России Василий Андреевич Жуков-
ский» (Brown, 1986,1: 185), который в утонченной музыкальной фор-
ме ввел в России фольклорный и мистический немецкий романтизм;
Константин Батюшков, ведущий автор легкой поэзии среди ранних
поэтов-романтиков; Денис Давыдов (1784—1839), служивший Бес-
тужеву образцом слияния литературы с жизнью в ее самых героичес-
ких проявлениях; Александр Пушкин, переживавший краткую бай-
роническую стадию творчества, а также различные второстепенные
поэты, критики и писатели, с которыми Бестужев познакомился бла-
годаря литературным обществам и полемике — Александр Воейков
(1779—1839), Николай Гнедич (1784—1833), Федор Глинка, Павел
Катенин (1792—1853), Орест Сомов (1793—1833), Владимир Раев-
ский (1795—1872) и Александр Одоевский (1802—1839). Несмотря
на большие различия в характере поэзии — от стремления подра-
жать европейским образцам до желания развивать русский нацио-
нальный поэтический язык, стиль и синтаксис — между этими авто-
рами имелись точки соприкосновения (Тынянов, 1960: 27—30).
В целом поэзия начала XIX столетия развивала две главные
темы — самоидентификацию личности и формирование четко вы-
раженного национального характера в искусстве (Поэты, 1971: 7).
Эти темы-близнецы воплощались в гражданских стихах и в более
интимной элегической поэзии (Поэты, 1972: 6). Кроме того, текст
рассматривался под двумя углами зрения (Поэты, 1971: 27). Во-пер-
вых, стихотворение рассматривалось как качественно более или ме-
нее точное выражение стремления культуры к адекватности в пере-
даче чувств и мыслей. Здесь слово имело решающее значение и вос-
принималось как сигнал, определявший особый характер прочтения
для тех, кто владел знаковым кодом (Поэты, 1972: 10—11). Напри-
мер, гражданская поэзия маркировалась набором родственных лек-
сических признаков («свобода», «закон», «гражданин», «тиран»,
5/
Глава 2
«оковы», «кинжал»). Люди, знакомые с жанром, различали в таких
стихах голос революционера, даже если эти существительные были
рассредоточены в стихах далеко друг от друга. Элегия также содер-
жала эмоционально окрашенные слова, определявшие прочтение
текста. Так, связанные друг с другом существительные «слезы», «меч-
ты», «юность», «смерть», «радость», «любовь», «печаль» прочиты-
вались как идеи, относящиеся к личности поэта и лирического ге-
роя.
Во-вторых, стихи оценивались с точки зрения людей, знавших и
самого поэта, и его биографию, и даже его повседневную жизнь, что
давало им преимущество в понимании произведения. Уникальность
личности представляла собой ключ к читательскому восприятию.
Частная жизнь поэта, как правило, не упоминалась в литературных
текстах, но очень интересовала некоторых читателей — членов тех
же кружков, друзей, родственников, светских приятелей. Биографи-
ческий элемент тенью следовал за стихами каждого поэта, и, читая
стихотворение, люди держали в уме ту маску, которую носил в свете
его автор (и которую воспринимали как эквивалент подлинной его
личности).
Как только русская культура начала XIX в. установила связь
между автором и текстом, поэт получил возможность манипулиро-
вать этим соотношением. Игра с общественным восприятием лич-
ной жизни вполне естественно порождала понимание своего «я» как
еще одного уровня текста. Стало обычным делом надевать личину —
когда в шутку, когда в насмешку, и даже чтобы спрятать подлинное
имя автора от членов враждебного кружка. К этим уловкам прибе-
гали многие писатели. Поэт Александр Воейков неперерывно при-
творялся кем-то другим, используя множество псевдонимов, для чего
брал либо имена умерших поэтов, либо изобретал новые. (Поэты,
1971: 33—34). Немало псевдонимов было у Ореста Сомова, как и у
Вильгельма Кюхельбекера4. В стихах и в прозе они были весьма
склонны проявлять самоуверенность и намекать на свое истинное
имя. Разгадывать поэта за этим кодом стало своего рода интеллек-
туальной игрой, и стиль автора служил указанием на его личность.
Бестужев также прибегал к этой практике. Он вывел свой псев-
доним, «Марлинский», от названия «Марли», места близ Петерго-
фа —летнего царского дворца, — где стояла его воинская часть. Впер-
вые он использовал этот псевдоним в 1819 г., чтобы скрыть свое имя
от противников по полемике тех дней. Выбор имени от названия
местности вблизи царской резиденции предполагает также стремле-
52
Бестужев и романтизм в действии
ние Бестужева к известности и славе, которые, естественно, исходи-
ли с вершин политической иерархии. Марлинский территориально
(и в мечтах) «близок» к царю и к его власти.
Эти стороны жизни поэтического мира развивались в литератур-
ных кружках и клубах, где писатели встречались, чтобы читать сти-
хи и обсуждать поэзию. Плоды их усердных трудов печатались в
журналах, каждый из которых примыкал к определенной группе.
Полемика была обычным делом, причем шла она не только между
отдельными кружками, но и внутри них. Однако этим кружкам не-
доставало центра. Группы быстро сливались и распадались, некото-
рые из важнейших литературных светил в них входили, другие —
нет, а из тех, кто в них участвовал, многие принадлежали сразу к
нескольким кружкам, в том числе противоположных направлений.
(Brown, 1986, 1: 164—165; Mersereau, 1989: 14—15). В начале 1820-х гг.
Вильгельм Кюхельбекер и Бестужев находились по разные стороны
литературных баррикад, но на мгновение стали политическими со-
юзниками в день восстания декабристов. Орест Сомов с Бестужевым
поначалу сильно расходились во взглядах на пути новой литерату-
ры, однако к 1823 г. поселились по соседству и вместе с Рылеевым
сотрудничали в издании «Полярной звезды». (Mersereau, 1989: 15—
21). В начале 1820-х гг. Пушкин с Бестужевым оживленно переписы-
вались и оба выступали за создание новой русской литературы. Но
позже Пушкин начал отмечать недостатки в псевдоромантическом
стиле Бестужева и убеждал его писать умереннее. Противники в од-
ном, друзья в другом, участники одного заговора в третьем — в та-
ких условиях личности вырабатывали свой неповторимый стиль в
стремлении достичь национального и личного самоопределения.
Соперничество на литературной арене, обращение к маске, пере-
менчивость отношений, переходы из одного лагеря в другой были
свойственны литературному миру, в который вошел Бестужев бла-
годаря своим немногочисленным стихам. Его стихи казались не-
обычными для этой среды, так как в первых пробах пера он не обра-
тился ни к одной из ведущих тем поэтической культуры. Поэтому, а
также по эстетическим соображениям редкая антология русской ро-
мантической поэзии включает стихи Бестужева. Его стихам отводи-
лось скромное место в сборниках поэзии декабристов, где его совер-
шенно затмевают Кондратий Рылеев и Вильгельм Кюхельбекер. Од-
нако, если отвлечься от вопросов литературного мастерства, можно
при помощи стихов Бестужева попытаться проникнуть в его харак-
тер.
53
Глава 2
Поэзия забвения
Первой поэтической публикацией Бестужева был перевод из вто-
ростепенного французского поэта Жана-Франсуа де Лагарпа (1739—
1803), который, в свою очередь, перевел стихи поругальского поэта
XVI в. Луиса ди Камоэнса (ок. 1524—1580). В характерной своей ма-
нере восприятия европейских художественных форм и сюжетов Бес-
тужев представил читателям не прямое излияние чувств, но передачу
передачи исходной речи. Тема поэмы традиционна. Она называется
«Дух бури» и представляет собой персонификацию бурной погоды в
аллегорических стихах XVIII в. Буря разговаривает, движется, а при
этом она, в качестве грозного, устрашающего явления, воплощает
работу мировых темных сил. Эта тема близка сердцу романтика, так
как позволяет художнику представить героя на том же плане, что и
явление природы.
Стихи совершенно незрелые, как заметил Л. Лейтон в единствен-
ной статье, посвященной просодии стихов Бестужева (Leighton,
Bestuzhev-Marlinsky as a Lyric Poet). Лейтон пишет: «Марлинский
отличается от своих современников метрикой, так как больше ни один
поэт того времени не прибегал к столь буквальной и однообразной
силлабо-ударной/акцентуальной технике версификации <как Бесту-
жев — Л. Б.> в ранних стихах» (Leighton, Bestuzhev-Marlinsky as а
Lyric Poet: 310). Просодические особенности поэмы служат провод-
ником к тайной сути текста. Каждая рифма стихотворения грамма-
тически точна во всех тридцати шести его строках, за исключением
трех строф. Две из этих рифм достойны внимания. Первая, которая
появляется в начальном двустишии, относится к кораблю, направ-
ляемому в неведомом море храбрым капитаном, который ищет «из-
вестности и славы». Капитан в стихотворении предстает носителем
единственного стремления, то есть, находится в рамках узкого опре-
деления героя. Автор избегает всякого раскрытия внутреннего мира
героя, тем самым полностью скрывая от читателя эмоциональный
опыт капитана. Благодаря этому стихотворение занимает позицию,
противоположную преобладающим тенденциям тогдашней русской
поэзии к лиризму и гражданственности. В первой рифме стихотво-
рения существительное «корабли», так часто ассоциирующееся с лич-
ностью поэта-романтика, образует рифму с глаголом «текли». Это
подлежащее со сказуемым охватывают сюжет произведения почти
во всей полноте. Не случайно на тот же год, когда вышло это стихот-
ворение (1818), приходится появление в литературе Бестужева как
54
Бестужев и романтизм в действии
критика. Бестужев поставил свой парус и пустился в метафоричес-
кое плавание по волнам бурных дебатов того десятилетия, чтобы ут-
вердиться в литературе или потерпеть крушение. Капитан в своем
путешествии встречается с Духом бури, который губит всех, кто был
на корабле. Таким образом, тема стихотворения прочно связывает
искания героя со смертью5. Мысль о жизненном странствии и образ
могилы заключены в другой грамматически неправильной рифме.
Эта строфа от лица Бури гласит:
Нет, трепещи! Твой дух корыстолюбьем полн,
До быстрых пренесет тебя Мелинда волн,
Которые вотще судьба вдали сокрыла;
Тебе последуют несчетны племена,
Но вновь открытая страна
Всем будет пришлецам обширная могила.
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 463).
Герой-странник обретает свою цель в смерти. Это первое в твор-
честве Бестужева указание на тему ухода, кончины.
В этой поэме интересно проявляются противоборствующие тен-
денции эпохи — обращение к абстрактному классическому сюжету
и включение его в практику школы романтизма с ее сосредоточенно-
стью на герое; изображение капитана как абстрактной фигуры, ли-
шенной внутреннего мира, в противоположность недавно появив-
шейся в литературе тяге к излишнему погружению в мир чувств ге-
роя; суровость и монотонность стихотворной формы в противовес
склонности романтиков экспериментировать с формой (и тому чув-
ству свободы, которое несли эти упражнения). Первые опубликован-
ные стихи Бестужева оказываются на прежней, классической сторо-
не уравнения, и совсем не указывают на то, как далеко он вскоре
переместится к противоположному полюсу. Однако в них уже есть
зерно, из которого вырос герой, даже в смерти продолжающий свои
странствия. Но Бестужеву не удалось разрешить вопрос о бессмер-
тии героя. Зато он в своих стихах скорее обессмертил процесс разви-
тия литературы (от греков через Камоэнса и Лагарпа до Бестужева),
чем своего героя, так и оставшегося безымянным силуэтом.
Другие стихи 1818 г., «К К — », обращены к безвестному поэту и
другу, Александру Креницыну, который страдал, так как был раз-
жалован в рядовые за протест против злоупотреблений начальства.
55
Глава 2
Тебе ли, муз питомец юный,
Томить печалью звучны струны,
Чело под скукою клонить?
Прожив три люстра с половиной,
Полет забывши соколиный,
Оледенить себя судьбиной!
Поэту ль малодоушным быть?
Бесспорно, что не в нашей воле
Быть счастливым в сей юдоле;
Но можно менее страдать
В оковах грусти бесполезной;
Поверь мне в этом, друг любезной:
Возможно жезл судьбы железной
Терпением перековать.
Не вечно ветр в долинах воет,
Не век Перун крылатый роет
Гранитну цепь Кавказских гор;
Почто же волею своею
Страдать, подобно Прометею,
Топтать веселия лилею,
Печалью свой туманить взор?
Конечно, кто избег кручины!
От ней ни юность, ни седины,
Ни сан, ни род не защитят —
Везде ее проникнут жалы,
И часто пиршества бокалы
Вздыханья царские струят.
(Бесту леев-Марлинский, 1958, 2: 464—465).
К концу стихотворения появляется напоминание, что жизнь —
лишь мимолетная радость, ее наслаждения всегда преходящи. Но
затем следует неожиданный поворот, и заканчивает Бестужев в анак-
реонтическом духе:
А скуку на ветер пускай,
То с чашей нектара златою,
То граций с резвою толпою.
56
Бестужев и романтизм в действии
Спеши знакомою тропою,
И в счастьи счастье воспевай!
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 465).
Бестужев пользовался здесь ямбическими тетраметрами, которые
отвечают тогдашней норме ослабления третьего ударения. Появле-
ние во второй позиции стопы пиррихия также часто встречается в
тетраметрах той эпохи, но он редко стоит в первой стопе. А так как
Бестужев обычно в точности следует требованиям размера, то появ-
ление начальной пиррихиевой стопы важно: «А невозвратна жизнь
— летит». Этот разрыв в форме ритмического рисунка является ука-
зателем на важность определения. Лейтон отмечает это использова-
ние Бестужевым краткой формы прилагательных для определения
существительных: «Молодой Жуковский прибегал к этому приему в
первых стихотворениях, но быстро от этого отказался. Марлинский
же больше десяти лет пользовался им с единственной очевидной це-
лью примирить между собой синтаксис и размер» (Leighton, Bestuzhev-
Marlinsky as a Lyric Poet: 312). Может быть, важно с психологичес-
кой точки зрения, что деформация нормы происходит в стихах, ког-
да речь заходит о смерти.
Если смерть составляет центральную проблему для героя, осо-
бенно неопытного, то надо ее как-то разрешить, хотя бы просто спро-
ецировав проблему на другого человека (как в случае с Креницы-
ным). Частичное разрешение, впрочем, обнаруживается в стихотво-
рении, когда мы находим еще одну пиррихиеву стопу: «Друг!
Помирись с самим собою». В то время было принято считать, что
величайшее умиротворение исходит от самопознания, однако эпи-
курейский стиль, представленный военной поэзией Дениса Давыдо-
ва и атмосферой офицерского собрания, воспринял указание «познай
себя» как призыв веселиться и пировать. К двадцатилетнему Бесту-
жеву примирение с человеческой смертностью пришло не с мудрос-
тью, а с вином.
В написанной в 1818—1819 гг. песне без названия тема смерти
звучит более прямо. Бестужевский повествователь рассказывает, как
молодой воин стоит на закате у реки и думает о возлюбленной и о
родине. Песня проникнута сентиментальными образами, но добав-
ляет к ним язык архетипического героического поэта-воина:
Близ стана юноша прекрасный
Стоял, склонившись над рекой,
57
Глава 2
На воды взор вперивши ясный,
На лук опершися стальной.
Его волнистыми власами
Вечерний ветерок играл,
Свет солнца с запада лучами
В щите багряном погасал.
Он пел <...>
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 474).
Надвигающаяся битва несет воину два исхода. Он может остать-
ся в живых и вернуться домой, где сумеет осуществить тесно взаимо-
связанные мечты о любви к женщине и служении отчизне. Или же он
может пасть в сражении, и вместо мечты обретет бессмертие героя.
И в той строфе песни, где воин говорит об этом втором исходе, грам-
матическая стройность рифмы, царящая в стихах, нарушается6:
Но, может, завтра ж роковая
Меня в сраженье ждет стрела,
Паду и сам, других сражая,
Во прах на мертвые тела7.
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 475).
В каждом из этих ранних поэтических опытов Бестужева грам-
матическая рифма последовательно отбрасывается, когда дело каса-
ется смерти, смертности, эфемерности бытия. Как будто поэтичес-
кая форма доносит до нас глубинное содержание рассказанной исто-
рии. Фокус объекта расширяется, чтобы охватить субъект. Если
Бестужев в этих стихах и противостоял смерти, и уклонялся от нее,
то находился при этом внутри своего персонажа, как в воображае-
мом наблюдательном пункте — в эпизодическом образе капитана,
или пятнадцатилетнего Креницына, или воина в сумерках. Таким
образом, герои являются психологическими проекциями. А наруше-
ние формы стиха отражает тревогу автора, пусть и подсознатель-
ную.
Хотя последнее утверждение пока должно остаться догадкой, оно
получает известное подтверждение в другом раннем стихотворении
Бестужева, «Обитель сна» (1820), которое представляет собой под-
ражание Овидию. В этих стихах косвенно, через феномен сна, рас-
55
Бестужев и романтизм в действии
сматривается явление подсознательного вытеснения. Поэт рисует мир
сновидений в материальных категориях. Внутренний ландшафт сно-
видения ассоциируется с замкнутыми пространствами — пещерами,
сводами — и дальними странами:
В горах Киммерии в чертог его над входом
Скала угрюмая сложилась мрачным сводом,
Где, мхом увенчанных пещер во глубине,
Беспечный дремлет сон в пустынной тишине.
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 475—476).
В этой пещере, где покоится бессознательное (сон), разворачива-
ется драма бездействия на фоне внешнего мира (пробуждение):
Лишь с влажным сумраком сомнительный рассвет
В туманах бледное мерцание лист.
Там петел никогда не пробуждал денницы
И никогда лай псов и голос вещей птицы <...>
Ни коней ржание, ни вой волков, от века,
Ни бранный звук трубы, ни песни человека,
Ни мимолетный ветр, свистя в ущельях скал,
Немой пустыни сей покоя не смущал.
Повсюду мертвенность <...>
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 476).
Мир не может проникнуть в пещеру и потревожить спящего ги-
ганта, ибо, по представлениям Бестужева, естественное состояние
бессознательного есть молчание. Он дважды указал на эту мысль,
написав, что божество «под маковым венцом / Век наслаждается не-
нарушимым сном» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 476). Итак, пер-
сонифицированный сон спит, никогда не пробуждаемый своими сно-
видениями, убаюканный пьянящим ароматом маков. Внутренняя
жизнь остается бессознательной вдвойне или пребывает в полном
самозабвении. Сон дремлет, вдыхая аромат, навевающий вечный сон.
Бестужев проводит параллель между божеством сна и легкомыслен-
ным эпикурейским персонажем литературного и офицерского обще-
ства8 :
Но там, в тиши палат, безвестных для небес,
На ложе, роскошью изобретенном, лежа,
59
Глава 2
И томну лень свою в зыбях пуховых нежа,
Сна молчаливый бог, под маковым венцом
Век наслаждается ненарушимым сном.
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 476).
Связь между социальным типом и психологическим состоянием
прямая. Божество сновидений принимает позу эпикурейца.
В личных письмах этого времени Бестужев донимал своих адре-
сатов подобными же описаниями своей особы. Сестрам он однажды
написал: «<...> я здесь тоже скучаю, как и везде — и я право той
веры, что веселья нет уже на свете после 18 лет» (Памяти декабрис-
тов, 1: 47). К матери: «Давно леность обуревает меня, любезная ма-
тушка— простите! <...> все ничего не делаю. Проклятая бездействен-
ность пустила во мне глубокие корни. Живу по большей части у Бул-
гарина на даче, сплю и ленюсь» (Памяти декабристов, 1: 51—52). Этот
образ Бестужев облекал в одежды его романтического близнеца —
эпикурейца: «<...> скука и безжизненность всегдашняя — впрочем,
ничего особенного нет, что бы могло опечалить меня, и дни мои, как
близнецы, приходят и проходят одинаково. Братьев вижу редко —
зато сам с собою весьма часто бываю, и обуянный ленью, брожу по
саду, философствую, до обеда стоик, за обедом Эпикур — и всегда
Демокрит по глазу более, чем по сердцу» (Памяти декабристов, 1:
53). Вяземскому он писал: «Видно мне судьба, любезнейший князь,
начинать все мои письма извинениями в лености <...> Скука одоле-
вает меня <...>» (Письма к Вяземскому: 217, 218).
Представляет особенный интерес связь этого изображения само-
го себя со сном. Две из трех неправильных рифм в стихотворении
намекают на бессознательное состояние как их источник. В строках
11 и 12 рифма связывает слова «стенах» и «страх». Эта пара вызыва-
ет представление о том, что начертано на стенах обители Сна. И хотя
никакой конкретной информации в описании пещеры не найти, ре-
акция на ее сущность устанавливается из рифмы — «страх». Может
ли быть более свойственное юности логическое обоснование для под-
сознательной тревоги, чем это?
Если мы рассмотрим все перебои в формальном построении сти-
хотворений Бестужева, то обнаружим взаимосвязь идей, относящихся
к герою: его небогатая индивидуальность; концепция жизни как пу-
тешествия; борьба со скукой и отчаянием в обществе, которые ком-
пенсируются гедонизмом; все перекрывающая собою склонность
60
Бестужев и романтизм в действии
облечь в материальную форму и/или подавить Танатос. Эти «учени-
ческие переводы» Бестужева несовершенны из-за своих неуклюжес-
ти, ошибок, несообразностей — эти недостатки редко встречаются у
Пушкина и его «плеяды»9. В стихах Бестужева отсутствует также
особенность, присущая этому жанру первых десятилетий XIX в. —
уникальный индивидуальный стиль, по которому читатель может
узнать поэта. Такое отсутствие личной «печати» поразительно и
объясняется, похоже, неспособностью Бестужева передавать свои
мысли в оригинальной поэтической форме.
Но к 1824 г. Бестужев достиг временного решения дилеммы по-
этической техники и героической темы. Стихотворение «Михаил
Тверской» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 477—478)10, идея кото-
рого была позаимствована из исторических источников, когда Бес-
тужев усиленно занимался деятельностью заговорщика, утверждает
основополагающую важность проблемы героической личности, сто-
ящей перед нравственным выбором, который влечет за собой пол-
ное самопожертвование. Эти стихи интересны параллелями истори-
ческим фактам — не прошло и года после того как она была написа-
на, и уже сам Бестужев встал перед нравственным выбором,
повлекшим за собой самопожертвование — участие в восстании де-
кабристов.
Проецируя в «Михаиле Тверском» психологический материал в
социальную и историческую плоскость, Бестужев вновь обращается
к образу замкнутого пространства, на этот раз — темницы, превра-
щая ее в двойной символ освобождения и смерти. Поэма символи-
чески утверждает, что внутренний мир содержит силы возрождения.
Бестужев рассматривает эти силы сквозь призму революционной
идеологии. Освобождение достигается благодаря политической ак-
тивности, а не интроспекции.
Михаил Тверской приходит к своему отцу, царю, в темницу, где
тот ждет казни. Отец требует обещания, что Михаил не станет мстить
за его смерть виновным в ней татарам. При виде казни своего царя
народ начинает волноваться, и Михаил, нарушив клятву, зовет на-
род к бунту: «И пораженные слугами / Они их сделали рабами» (Бе-
стужев-Марлинский, 1958, 2: 478). И хотя победа над тираном, одер-
жанная Тверским, является героическим актом, она тем не менее осу-
ществилась в нарушение слова, данного царю-отцу. Тем самым
Бестужев драматизирует право героической личности превозмочь все
препятствия ради свободы и независимости отчизны. Приравнивая
поиски национального самоопределения к поискам собственной лич-
67
Глава 2
ности, стихи связывают победу над тиранией с обретением устойчи-
вой, исторически обоснованной индивидуальности.
Итак, мы видим параллели между поэтическим текстом и мате-
риалом жизни Бестужева, но не такие, какие обычно встречаются в
литературе. В этих стихах не столько разрабатываются политичес-
кие убеждения Бестужева, сколько разворачивается личная драма.
Отец Бестужева, как и отец Михаила Тверского, едва ли одобрил бы
участие сына в бунте против государя, а так как он был просвещен-
ным и рационально мыслящим дворянином XVIII в., то его пример
и приказание были священны. Пойдя против него, сын непременно
чувствовал бы себя виноватым, если бы его совесть не успокаивало
сознание великого исторического призвания ради всенародного бла-
га. В поэме соединились идеология, тема отца, царя, смерти, благо-
даря чему она наводит мысль как о событиях личной жизни Бесту-
жева, так и о политических событиях его времени: убийство Павла I,
планы убить Александра I, обсуждавшиеся в 1824 г., смерть отца
Бестужева. Эти факторы указывают на психологическое содержание
текста.
В рамках символики стихотворения приказ отца сыну, данный в
темной пещере, снова напоминает об идее бессознательного. Реша-
ющую роль здесь играет образ отца, так как он обращается к герою
из-за пределов последней пещеры, из окончательной темноты — из
смерти. Все тончайшие культурные и личные факторы, воздейство-
вавшие на общество начала XIX в. и на индивидуальность Бестуже-
ва, в этот момент сфокусированы в стихах. «Михаил Тверской» —
это глубоко личная история движения Бестужева к героике, к поли-
тической деятельности, к чувству вины, историческому искуплению
и к мифологизации.
Возникают вопросы, касающиеся героической маски. Несомнен-
но, литературная и историческая модель, представленная в «Михаи-
ле Тверском», отражает чаяния Бестужева. Но поступит ли поэт-воин
Бестужев в реальности так же храбро, как Михаил Тверской в его
сочинениии? Готова ли героическая маска на деле ниспровергнуть
тирана, или она оробеет перед властями? Сумеет ли воплощающий
автора образ героя пожертвовать собой ради политической цели,
которая грандиознее любой личной цели, и с радостью встретить
смерть? Стремление к подлинной индивидуальности расширяется до
полномасштабного испытания человеческих возможностей, прохо-
дя путь от малодушных поступков до героических подвигов. Впро-
чем, у Бестужева в стихах эти способности героической личности
62
Бестужев и романтизм в действии
предстают желанными и пугающими достоинствами, но не анализи-
руются и не изучаются.
Есть основания заключить, что эти вопросы глубоко коренились
в душе Бестужева. Они, по сути дела, означают, что Сон так и не
пробуждается в своей пещере, чтобы быть истолкованным. Подоб-
ный материал может вызывать психологическую проекцию, подав-
ление, тревогу, но содержит и ключ к психологическому благополу-
чию. Как и беспробудный сон в «Обители сна», подсознание Бесту-
жева дремало и затуманивало все сомнения относительно
пробуждающейся маски Марлинского с ее правом преступать лю-
бые отцовские запреты. Но ведь подсознание в юности обычно спит.
Его пробуждение — вот настоящая драма.
Глава 3
ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Что же касается до блесток, ими вышить мой ум; стрях-
нуть их — значило бы перестать носить мой костюм, быть не
собою <...> не притворяюсь, не ищу острот — это живой я.
А. Бестужев-Марлинский*
Полемика: перо как шпага
С 1818 по 1823 г. Бестужев опубликовал более сорока статей, в
том числе рецензии, фельетоны, переводы, этнографические иссле-
дования, сатирические произведения, исторические трактаты, археоло-
гические изыскания, краткие отклики по поводу различных обществен-
ных вопросов и письма к издателям разного рода журналов2. Наиболь-
шее впечатление на публику произвело его вступление в 1819 г. в
знаменитый спор о балладе, вспыхнувший четырьмя годами ранее.
Бестужев принадлежал к крайнему течению романтизма, которое
поддерживало карамзинскую реформу ломоносовских высокого,
среднего и низкого стилей литературного языка, и шло еще дальше.
Эти «молодые новаторы» (Тынянов, 1967: 87—227) (карамзинисты)
ввели в общее употребление средний стиль схемы Ломоносова, под-
правили его родовую иерархию и ввели галлицизмы в литератур-
ный русский язык — все эти черты были характерны для салонного
языка высших классов. Их противники, «молодые архаисты» (кате-
64
Литературная критика
нинцы), пытались дополнить литературный язык простонародным
стилем. Эта группа отождествлялась с именем адмирала-консерва-
тора Александра Шишкова, чьи высказывания о литературных и
политических вопросах буквально ошарашивали лагерь, к которо-
му принадлежал Бестужев.
Между двумя этими группировками кипел ожесточенный спор,
однако он был не напрасен и сыграл важную роль в становлении
романтической и национальной литературы в России. Самые ост-
рые дебаты касались обновления языка и концепции народности.
Поскольку национальное чувство так тесно связано с национальным
языком, то развитие русского самосознания служило важнейшей те-
мой этих споров. При этом дискуссия выявляла гораздо большую
степень близости между противниками, чем сами они ожидали. Уже
в конце 1820-х гг. «молодой архаист» Вильгельм Кюхельбекер зая-
вил, что все участники спора — сплошь романтики, перебранившие-
ся из-за стилистических мелочей (Leighton, Russian Romanticism: 57).
Принадлежавший к «молодым новаторам» князь Петр Вяземский дал
очень сходную оценку во второй половине XIX в. Но в то время и
писателям, и критикам полемика представлялась чрезвычайно важ-
ной. Жестокость схватки подчеркивала характернейшую особенность
той эпохи в литературе — воинственность и обостренное чувство
собственного достоинства, порождаемое соперничеством.
В тот период, когда Бестужев (именно в таком состоянии духа)
ввязался в литературные споры, жанры литертурной критики еще не
успели окончательно сложиться. Широкий выбор жанров, доступ-
ных для критика, охватывал фельетоны, письма к издателю, эписто-
лярные произведения (которые носили выраженный литературный
характер и потому отличались от частных посланий конкретному
адресату), обширные статьи, написанные по всей форме и посвящен-
ные развитию русской литературы, переводы работ европейских ли-
тературных критиков, анонимные заметки, сатирические стихи, пуб-
личные речи, эпиграммы и шарады в стихах.
Те баллады, из-за которых, собственно, разгорелись и не один
десяток лет пылали страсти, представляли собой два перевода «Ле-
норы» Бюргера, один из которых в 1808 г. выпустил Василий Жу-
ковский под названием «Людмила», а второй в 1815 г. опубликовал
Павел Катенин (1792—1853) под названием «Ольга». В переводах
отразились два различных подхода к путям развития народной бал-
ладной традиции и к формированию национального литературного
языка. Произведение Жуковского отмечено было влиянием немец-
3 Зак. 3891
65
Глава 3
ких романтико-мистических тенденций и примыкало к среднему сти-
лю карамзинистов, Катенин же прибегал к просторечию, чтобы при-
дать переводу русский народный характер. Язвительная критика
Бестужева воспламенила дух его будущего литературного сотрудни-
ка — Ореста Сомова, собрата по заговору декабристов — Вильгель-
ма Кюхельбекера, и приятеля-соперника — Александра Пушкина. В
начале 20-х гг. XIX в. литературный альманах «Сын Отечества» опуб-
ликовал эпическую поэму Катенина «Песнь о первом сражении рус-
ских с татарами на реке Калке под предводительством князя Галиц-
кого, Мстислава Мстиславича Храброго». Она вызвала множество
споров, в центре которых оказалось критическое выступление Бес-
тужева, написанное в форме драматического диалога. Произведение
начинается с того, что рассказчик входит в книжный магазин и ви-
дит там пожилого господина, листающего журналы. Рассказчик ре-
шает, что судя по виду этот господин, должно быть, противник «но-
вых идей». Любопытство заставляет его заговорить с этим челове-
ком, которых заявляет (в согласии с Бестужевым), что «в России еще
нет литературной критики»3. В конце концов мысли Бестужева в
диалоге выражает не столько рассказчик, сколько этот господин со-
временных взглядов. Этот прием позволил Бестужеву поиграть с
индивидуальностью, авторитетными мнениями и с ожиданиями чи-
тателей. Кроме того, ему удалось примерить к себе разные голоса,
точки зрения, тон и эмоциональный настрой — полезное упражне-
ние для начинающего прозаика.
В фельетоне Бестужева нас поражают две особенности — при-
дирчивое внимание к тонкостям языка и усиленное употребление
метафор4. Благодаря такому изобилию фигур речи, в статье Бесту-
жева ярко обрисовались его критерии оценок, выявилось пренебре-
жительное отношение к современной литературе, а у публики сло-
жилось представление о его особом стиле (марлинизме). Пышные
обороты речи Бестужева служили верным признаком его авторства,
даже когда он писал под псевдонимом «Марлинский». Он впервые
прибегнул к этому псевдониму как раз во время описываемой дис-
куссии. (Leighton, 1976: 42). Устами пожилого господина Бестужев
раскритиковал поэму Катенина с художественной точки зрения, уп-
рекая его в стилистических промахах, грамматических ошибках, без-
вкусице, поэтических просчетах и исторических неточностях.
Анализируя стилистические ошибки Катенина, Бестужев привел
веские доводы. Однако из-за метафоричности изложения его осно-
вополагающие взгляды на национальную литературу и авторскую
66
Литературная критика
индивидуальность предстают недостаточно развернутыми и четки-
ми. Говоря об излишнем внимании современной ему критики к дра-
матургии, Бестужев отметил, что «критика не должна быть испор-
ченной стрелкой компаса, всегда указывающей в одну и ту же сторо-
ну». Он утверждал, что критика, скорее, подобна микроскопу. В
другом месте он упоминает о «журналистском балласте», который
должен состоять не из «контрабанды», а из законного груза. Возни-
кают здесь и образы из зоологии и ботаники: «Дабы защитить не-
жные побеги цветущего древа нашего языка, мы должны обирать с
него гусениц». В подкрепление своей суровой оценки поэмы Катени-
на Бестужев утверждал, что «острота для критики так же необходи-
ма, как примеси для выплавки монеты». Эти биологические и метал-
лургические метафоры должны были создать иллюзию строгости ана-
лиза, придать аргументам научную достоверность.
Бестужев прибегнул и к фигурам речи, связанным с прозой жиз-
ни (лавка, продовольственные и галантерейные товары), чтобы раз-
венчать и осмеять Катенина и его стихи: «Лирическая поэзия — не
Милютинские лавки <известные в то время в Петербурге —Л. Б>,
где ананасы соседствуют с устрицами на прилавке». В другой уничи-
жительной метафоре он говорит: «Стихи написаны без цели, без на-
чала и конца, без красок исторического момента и без цветов (чтобы
не сказать грибов) настоящей литературы». Остороумие заняло мес-
то анализа, так как Бестужев предпочел опереться на эффект остро-
ты вместо рациональных рассуждений. Используя остроумие, что-
бы остановить серьезный спор, он развивает свой взгляд на поэзию
Катенина: «Музыка без поэзии бездушна, но поэзия без музыки —
скучна». Бестужев прославился своими марлинизмами, словесной
игрой, применяемой, чтобы высказать мысль и разоружить оппонен-
та, вызвав смех или восхищение.
Своими стилистическими приемами Бестужев производил эффек-
тное впечатление и возвеличивал себя. Эта эгоистическая позиция
ярко выделяется в его ранней критике, где он рекламировал себя как
героического поэта. Поэма Катенина — тот препарат, который он
разглядывал под своим микроскопом — заслонялась тенью самого
наблюдателя. В критике Бестужева содержалось рациональное зер-
но, но оно было едва заметно рядом с ярко освещенной персоной
повествователя, который, по мнению зрителя, и олицетворял собою
автора. Метафоры Бестужева не только привлекают внимание к ар-
гументам, выдвинутым господином в книжной лавке, но и раскры-
вают риторическую структуру диспута. Знакомя читателя с творчес-
67
Глава 3
ким началом, стоящим за каждым сочинением, критик Бестужева ут-
верждает, что «публика <...> как прекрасная дама ; она любит, что-
бы ее взяли за руку» и подвели к пониманию, что такое хорошая
литература. Здесь метафора производит двойной эффект. В ней со-
держится сентименталистская точка зрения (с его канонической ори-
ентацией на женщину-читательницу), и показывается ее носитель —
Бестужев, реально существующий щеголь. Эта проекция личности,
построенная на основе бестужевского понимания своих читателей, и
составляет конечную цель тропа в его критике. В этом критическом
сочинении представление Бестужева о самом себе предавалось глас-
ности и внушалось его читателям.
В своем критическом очерке Бестужев утверждает, что ему нра-
вится героическая тема национальной самобытности, избранная
Катениным для эпической поэмы. Однако он недоволен исполнени-
ем этого замысла. Пожилой господин говорит, что автор может ос-
лабить свое зрение несовершенствами собственных эстетических и
концептуальных воззрений. В сравнении с возвышенным и торже-
ственным языком хроники, которую Катенин положил в основу сво-
его сочинения, по мнению критика, слова умирающего героя слиш-
ком прозаичны. Более того, он считает, что лексикон Катенина сни-
жает трагизм поэмы — слово «веселиться» употреблено в момент
кульминации поэмы, при описании смерти героя. Недовольство Бес-
тужева этим местом в поэме Катенина основано на его стилистичес-
ких требованиях, но при этом указывает на самый важный для Бес-
тужева элемент поэмы: слава героя осуществляется в самопожертво-
вании и гибели. Для Бестужева существовала глубокая связь между
героем и его мученической смертью, и всякое снижение образа в та-
кой момент не могло не задеть его. Эта эмоциональная реакция Бес-
тужева заостряет внимание на другом важном вопросе того времени
— связи литературы с жизнью. Поскольку Бестужев создал литера-
турную маску, основанную на ценностях романтического героизма,
то и его образ в реальной жизни был важен. В конечном счете истин-
ный героизм можно было оценить лишь в момент столкновения ге-
роя со смертью — по его готовности пожертвовать собой ради бла-
городного дела и по осуществлению этого последнего акта величия
духа.
Бестужев строил доказательства не на силлогизмах и рассужде-
ниях, а на порыве чувств, блеске остроумия, цветистых метафорах и
на солидной своей начитанности. В битве с Катениным Бестужев
победил. Лейтон считает, что «битва за балладу достигла вершины в
68
Литературная критика
большом столкновении между Катениным и Бестужевым по поводу
русского языка и теории жанра» (Leighton. Russian Romanticism: 20).
Но самое удивительное в этом споре то, что Бестужев настолько пре-
успел, что практически изгнал Катенина из литературы (во всяком
случае, до конца десятилетия). Очевидно, что поле литературного
конфликта осталось за поэтом-воином, оберегающим родной язык
и «народность».
Выбранные места из переписки с другом
Воинственные черты тогдашней литературной жизни отразились
в письмах Бестужева к князю Петру Вяземскому, с которым они уси-
ленно переписывались после знакомства в Москве в 1823 г. Письма
Бестужева замечательны откровенностью. За исключением периоди-
ческих упоминаний о своей праздности, в них он избежал штампов,
что придает его письмам авторитетный тон, подобающий личности,
недавно обретшей уверенность в себе, знающей, во что она верит и к
чему стремится. Бестужев описывает литературную жизнь Санкт-
Петербурга: собрания, обеды, полемику с Обществом любителей
российской словесности. Эти документы позволяют воссоздать фон,
на котором развивались его критические взгляды и творчество.
Сообразно принятой тогда в обществе манере поведения члены
клубов проявляли двойственное отношение к литературе, как к за-
нятию одновременно игривому и серьезному, эпикурейскому и аске-
тическому: «(21 марта 1823 г.) <...> В обществе соревнователей на
6-й неделе будет публичное заседание, меня просили написать что-
нибудь повеселее, и от этого я в большом затруднении — по приказу
трудно забавничать. Хочу написать что-нибудь вроде вечера на би-
ваке, не знаю только как то удастся!» (Письма к Вяземскому: 200). В
мае Бестужев подробно описывает собрание Вяземскому:
«Простите меня, любезнейший князь из всех знакомых мне кня-
зей, что давно не писал к Вам; тому причиной было публичное засе-
дание Общества. Я поджидал окончания, чтобы рапортовать Вам
об успехе; теперь начинаю, хотя и не от яиц Леды, хотя и не от яиц
прошедшей святой недели, но почти с того же — с предуготовитель-
ных собраний, которые были весьма бурны.
Надо Вам сказать, князь, что у нас в Обществе, бог весть отчего,
завелись партии. Гнедич, которого сменили с вице-президентства,
69
Глава 3
есть посеребренная пружина первой. Он посредством Дельвига и
Плетнева, как сквозь решето, просевает слухи, которые отравляют-
ся, пройдя змеиный рот Воейкова. Следствием оных было неудоволь-
ствие Ф. Глинки на Греча и на Общество, которые, как он думает,
желают его затмения. Другая партия есть партия положительного
безвкусия; у ней голова — князь Цертелев, а хвост (тела нет) — Бо-
рис Федоров <литератор, информатор III Отделения — Л. Б.> и еще
два или три поползня. Есть и цензурные или, лучше сказать, поли-
цейские партизаны, именно — Воронов; прочие суть благомысля-
щие гласные, полугласные и без слов. Число последних статистов,
как водится, есть наибольшее» (Письма к Вяземскому: 203—204).
Остроумие Бестужева рисует живую и саркастическую картину
света. Его суждения о других говорят о склонности к соперничеству
в литературной деятельности. Своей умной насмешливостью он при-
влекает внимание Вяземского к себе самому и старается возвысить
свой образ. Он продолжает описывать спор:
«Сперва споры были — назначить или не назначать публичного
чтения. Тому иные противились, потому что сами ничего не сделали;
другие сомневались, сделают ли что-нибудь путное остальные; но
как всякий из званных хотел попасть в избранные — большинство
решило: назначить. Пошел перебор пьес. Я предложил между про-
чими и Ваш отрывок из биогр<афии> почтенного нашего поэта
И. И. Дмитриева, но как рукопись была в цензуре, он до последнего
заседания не был читан. В последнее я предложил Обществу исклю-
чить из числа назначенных для чтения пьес разбор од Державина
Цертелевым, чистый вздор, где, кроме: «прекрасно», «неподражае-
мо», «божественно» забавного было одно имя сочинителя. Но чтоб
не показать пристрастия — и свой «2-й вечер на бивуаках». Церте-
лев воззрился, шумел, защищал красоту своей пьесы, восстав против
неформы суда, однако ж шары покатились и он слетел кубарем. —
Вслед за этим Греч читал Ваш отрывок. Цертелев воскликнул про-
тив неформы, говоря, что теперь уже поздно назначение, но я дока-
зывал неправоту, Греч настоял в исполнении и пьеса избрана была
19-ю против 4-х. Собрание исполнилось 22 мая, т. е. вчера, в зале
Державиной. Народу было много, мелькали и звезды, и перья и сул-
таны, — чтение началось в 7 1/2 часов. Греч изложил во введении
занятия и цель Общества и кончил благодарностью Общества пред-
седателю, который по болезни не мог теперь присутствовать. (Вооб-
разите, князь, что предложение благодарности Ф. Гл<инке> нашло
противников в Обществе. Но левая (т. е. правая) сторона восторже-
70
Литературная критика
ствовала; он теперь не был из каприза, но со всем тем Общество обя-
зано ему благодарностию за труды и согласие, а за редкий его нрав —
уважением). Гнедич с причетом не был тоже» (Письма к Вяземскому:
204).
Светская публика не была в курсе внутренних разногласий Об-
щества, а потому не знала, что Глинка и Гнедич вступили в острое
соперничество. Их отсутствие на собрании ярко демонстрировало,
насколько серьезно воспринимались литературные разногласия.
Бестужев завершает описание литературного вечера кратким
обзором, который доносит до нас подлинный аромат тогдашнего
чтения и царившего в тот момент раскола внутри Общества любите-
лей российской словесности:
«Булгарина статья была очень занимательна, однако ж у нас еще
не умеют ценить исторических занятий. Туманскому аплодировали,
и стоит; были звонкие стихи и новые картины. Корнилович всем по-
нравился, его читал мой брат очень внятно. Рылеева «Ссыльный»
полон благородных чувств и резких возвышенных мыслей, — при-
нят с душевным ободрением. Никитин читал Вашу статью — она
всем полюбилась и потому, что просто высказана, и потому, что
любят героя оной. Рукоплескали. Я прочел Пушкина маленькую пьес-
ку: «Прощание с жизнию». Пушкин — везде Пушкин. Лобанова пе-
ревод из «Федры» — хорош, Борис Федоров — гадок, словесный вор
и чтец преотвратительный — не знаю, как и когда прошла сквозь
оппозицию его пьеса. — В заключении Измайлов смешил более своею
тушею, чем стихами. Но вообще публика была довольна очень и все
прошло прекрасно. Просят поскорее еще» (Письма к Вяземскому:
204).
Хотя и неверно было бы назвать вечер чтений литературного
общества сатурналией (в собственном смысле народного праздника
и зрелища), но Бестужев в описании передает именно дух карнавала:
Общество ниспровергает великих и превозносит малых путем при-
творных восхвалений и насмешливого поклонения. Авторитетность
и иерархия ниспровергаются, а для достижения всех этих целей ис-
пользуется язык, причем нередко вульгарный. Как в средневековой
традиции, появляются шуты вроде Цертелева. Оскорбление уравно-
вешивается ответным оскорблением в грубых и ярких выражениях
базарной площади и маскарада. Отказавшись от высокого поста
президента, Глинка отказывается и посещать дальнейшие собрания.
Греч, хотя и искренне ценящий заслуги Глинки, прячет свою благо-
дарность за иронией и едва скрывает удовлетворение уходом Глин-
77
Глава 3
ки. Осмеяние и хохот смешаны с уважением и почтением. Солидная
фигура Измайлова заслоняет его речь и становится текстом более
высокого порядка.
Этот дух карнавала еще очевиднее в другом письме к Вяземско-
му, написанном за несколько месяцев до восстания декабристов:
«Здесь были литературные комедии, так что мы со смеху умира-
ли — Булгарин пьяный мирился и лобызался с Дельвигом и Б. Федо-
ровым, точно был тогда чистый понедельник! Все мелочные страс-
тишки вышли наружу, и каждый изъявил свое неудовольствие вслух.
Это было на ужине у Никитина. Лобанов, напр<имер>, признался,
что он сердит на всех, зачем его мало хвалят, и просил извинения у
Чеславского, что он убил его переводом «Федры» — и пр. и пр. Праз-
дники я провел здесь очень шумно, возлияния Вакху были часты и
сильны, и я думал, что я возродился для московской моей жизни, —
помните ли геркулесовы наши подвиги, любезнейший князь! Право,
я с удовольствием вспоминаю вихрь, в котором я у Вас кружился, и
жажду попасть на несколько времени в такой же» (Письма к Вяземс-
кому: 228).
Смех, уличные выходки, нарушения приличий, выкрики, пере-
палки, комические излияния чувств у Никитина, вместе с намеками
на совместные с Вяземским буйные и распутные попойки — все это
звучит дионисийскими страстями.
Однако вне этого очарованного круга бурлил мир сомнений,
страхов, опасностей. В письмах Бестужева открывается и гнетущая
его реальность, и разочарования повседневной жизни. Будучи писа-
телем 20-х гг. XIX в., Бестужев постоянно работал над созданием
читательской аудитории, одновременно развлекая и обучая ее. В ян-
варе 1824 г., узнав, что Вяземский собрался издавать собственный
литературный журнал, Бестужев так откликнулся на эту новость,
отметив при этом величие поставленной задачи: «Я слышал, что Вы
и Денис Васильевич участвуете в периодическом издании вроде аль-
манаха <...> Уведомьте, какого рода, когда оно будет, и наперед
желаю всевозможного успеха, надобно немного растатарить Моск-
ву и снова перенести в нее метрополию вкуса и словесности» (Пись-
ма к Вяземскому: 211). Его замечания относятся к проблемам, с ко-
торыми он столкнулся как издатель «Полярной звезды» и как один
из основных ее авторов, когда пытался выяснить характер читатель-
ской среды, чей вкус пытался развивать. При этом случались разо-
чаровывающие открытия: «Скажите по совести, князь, Ваше мнение
о «Полярной» нынешнего года, — чей же суд может быть полезнее,
72
Литературная критика
как не Ваш, и я очень любопытен ведать его. Что касается до здешне-
го света, то мнения о ней многосторонни. Дамы (как я и предпола-
гал) не столь хвалят новую, потому что проза в ней не в их вкусе.
Напротив, г-да мужчины прилепляются к прозаической части и го-
ворят, что она дельнее прошлогодней» (Письма к Вяземскому: 210)5.
Ни один литературный альманах не пользовался таким успехом,
как «Полярная звезда», а ее финансовые выгоды оказались беспре-
цедентны как для издателей, так и для редакторов, и для авторов.
Реакция завистливых соперников Бестужева причинила ему немало
горя: «Даже, поверите ли, что те люди, которых мы считали бес-
пристрастнейшими в свете, завидуют успеху (т. е. я разумею: расхо-
ду) «Звезды» и хотят ее зубами стянуть с светского горизонта» (Пись-
ма к Вяземскому: 210). Бестужев думал, что прежние друзья альма-
наха стараются навредить ему, чтобы уменьшить тиражи.
Но сам он поддавался духу соперничества не меньше, чем его
противники. Узнав, что Вяземский собирается издавать в Москве свой
альманах, он дает совет, в котором тот вряд ли нуждался — по пово-
ду плачевного состоянии искусств в России и тяжкой участи издате-
ля. Он начинает свое письмо в июне 1824 г. в покровительственном
тоне, каждой фразой намекая на свое превосходство и уникальный
успех «Полярной звезды», на неспособность Вяземского справиться
с обстоятельствами, которые он, Бестужев, преодолел, и вообще на
пустоту русского общества — словом, принял подлинно байрони-
ческую позу:
«Мысль Ваша, любезный князь, о составлении общества для из-
дания книг, принадлежит к мечтам поэта, а не к прозаической исти-
не нашего быту; она делает честь Вашему сердцу — но, князь, может
быть, только оно одно из Ваших друзей и товарищей не устарело в
холоде самолюбия и не иссохло от расчетов. Оглянитесь кругом себя
и кого найдете Вы помощниками радушными? Одни могут, но не
захотят, а другие при всем желании не могут, ибо тут нужны деньги
и деньги. На расход же надеяться нечего — в этой главе Вы всегда
ошибались, князь, воображая, что у нас в самом деле читаются и рас-
ходятся книги. Притом не забудьте также, какими глазами будут
смотреть на это цензоры и министры. Нет, нет.
«Мы видим сны золотые, а сами от голоду мрем»» (Письма к
Вяземскому: 219—220).
Бестужев красовался в роли источника мудрости перед автором,
явно его превосходившим, и расточал неискренние поощрения, пре-
бывая в полной уверенности, что может это делать. Он явно был убеж-
73
Глава 3
ден в своей авторитетности в подобных делах. Вместе с Рылеевым он
быстро и успешно сделался самым выдающимся издателем своего
времени, прозаиком, причисленным к сонму лидеров нового поко-
ления, славным и авторитетным критиком, и при этом выступал в
образе удалого воина, вызывая восхищение в свете и при дворе. Но
было ясно, что издание Вяземского представляло для него угрозу.
Успех «Полярной звезды» уже породил альманахи-соперники, чьи уда-
чи отнимали у нее подписчиков и привели к ее закрытию в 1825 г.6
Письмо было написано со скрытым намерением отговорить Вяземс-
кого от издания еще одного альманаха. Бестужев соревновался как с
противниками, так и с друзьями.
Первый «Взгляд» Бестужева
Литераторы относились к соревнованию на творческой арене как
к форме борьбы. Решение художественных задач истолковывалось
как личное дело, и в этом слиянии литературы с биографией вопро-
сы стиля часто перерастали в личные. Битва Бестужева с Катениным
гремела годами и однажды дело даже приняло оборот, угрожающий
их жизни. Правда, умеренные умы охладили рассерженных, рассви-
репевших противников, и дуэль удалось предотвратить. (Котляревс-
кий, 1907:431, прим. 152). Александр Пушкин в смущении наблюдал
за этими событиями и поддерживал оживленную переписку с обеи-
ми сторонами. Поступая благородно в отношении Бестужева, он был
больше расположен к Катенину, который выдвигал разумные дово-
ды и проявлял тонко отточенное художественное чутье. Бестужев
поражал Пушкина остроумием, но не содержанием своих аргумен-
тов.
Пушкин предупреждал Бестужева, чтобы тот остерегался своих
публицистических наклонностей, и старался нацелить его на тща-
тельный критический разбор произведений. Он отговаривал Бесту-
жева от необоснованных заявлений и субъективных суждений, не
подкрепленных точными доказательствами. Отчаявшись заставить
Бестужева послушаться его советов, Пушкин написал Гнедичу (ко-
торый перевел «Илиаду» и первым ополчился на Катенина по пово-
ду баллады), что было бы любопытно стравить опять Бестужева с
Катениным (Пушкин: 38). Он полагал, что такое столкновение ока-
жется явно куда интереснее, чем скучные сочинения и еще более уны-
лая критика, которую Бестужев и другие писали в то время. Отклик-
74
Литературная критика
нувшись на первый критический обзор Бестужева «Взгляд на ста-
рую и новую словесность в России», появившийся в первом выпуске
«Полярной звезды» за 1823 г., Пушкин выразил недовольство напы-
щенным стилем критика и его журналистскими приемами. Он писал
князю Вяземскому: «<...> читал я твои стихи в «Полярной звезде»;
все прелесть—да ради Христа прозу-то не забывай; ты да Карамзин
одни владеют ею <...> Бестужева статья об нашей братьи ужасно
молода — но у нас все, елико печатано, имеет действие на святую
Русь <...>» (Пушкин: 55—56)7.
Если статьи Бестужева были незрелы, то они все же положили
начало одной традиции русской критики, за которую надо ему от-
дать должное. Как считает Лейтон:
«Не следует недооценивать важность позиции Бестужева как кри-
тика. Ведь она означает, что ему принадлежит честь быть интеллек-
туальным предшественником таких крупных критиков и философов
как Виссарион Белинский (1811—1848), Александр Герцен (1811—
1870), Николай Некрасов (1821—1878), Николай Чернышевский
(1828—1889) и Николай Добролюбов (1836—1861). Он является не
кем иным, как пионером культурного течения, которое ведет к граж-
данственности литературы конца XIX в., и к позитивизму, утилита-
ризму, нигилизму, популизму и социалистическому реализму. По этой
причине три политически ориентированных «Взгляда» на русскую
литературу, которые предваряли ежегодные выпуски «Полярной звез-
ды» и служили манифестом его издателей, рассматриваются <в со-
ветском литературоведении — Л. Б.> как главный вклад Бестужева
в критику эпохи романтизма» (Leighton, 1976: 37).
Бестужев, действительно, внес существенный вклад в создание
подлинно русской литературной критики в 20-е гг. XIX в., а потому
последующим поколениям приходилось с ним считаться (как, напри-
мер, Виссариону Белинскому в 1830-е гг.).
Статьи Бестужева нельзя рассматривать как собственно литера-
турную критику в нашем современном понимании. У Пушкина были
сходные соображения на этот счет, о чем он и пишет Бестужеву:
«Позволь мне первому перешагнуть через приличия8 и сердечно
поблагодарить тебя за «Полярную звезду», за твои письма, за ста-
тью о литературе, за Ольгу и особенно за «Вечер на биваке». Все это
ознаменовано твоей печатью, т. е. умом и чудесной живостью. О
«Взгляде» можно бы нам поспорить на досуге, признаюсь, что ни с
кем мне так не хочется спорить, как с тобою да с Вяземским — вы
одни можете разгорячить меня» (Пушкин: 61).
75
Глава 3
Пушкин воздержался от нападок на статью Бестужева вроде тех,
что содержатся в его письме к Вяземскому, но не совсем: «Покамест
жалуюсь тебе об одном: как можно в статье о русской словесности
забыть Радищева? кого же мы будем помнить? Это умолчание не
простительно ни тебе, ни Гречу — а от тебя его не ожидал» (Пуш-
кин: 61).
Статья Бестужева «Взгляд на старую и новую словесность в Рос-
сии» была полемична, так как продолжала спор с катенинцами. А
потому его враги обрушились на статью не с такими мягкими слова-
ми, как Пушкин. Некий анонимный критик утверждал, что вся она —
«общие места или перечисление писателей без определения их отно-
сительного значения», что ее «внешняя форма выражения скрывает
внутреннюю пустоту» (Котляревский, 1907: 320). Другой критик пи-
сал, что «Бестужев выражается кратко и сильно, но неровно. В нем
много остроты, которая часто показывается изысканною. Он до при-
страстия любит игру слов. В украшениях его слога нередко вырыва-
ется что-то слишком молодое и затейливое» (Котляревский, 1907:
320).
В журнале «Вестник Европы» Бестужеву устроили нагоняй за его
стиль и острословие, за которыми не разглядеть было важных мыс-
лей. Обозреватель не мог простить Бестужеву его собрания языко-
вых курьезов. То, что по терминологии Бестужева «язык может быть
изломан, светел, разрывчат, плавок, несправедлив, развязан, звонок,
решителен, картинен, упрям, вселичный, обжившийся в обществе,
кипящий мыслями, а слог — сердечен, тяжел, неуловим, внезапен,
замысловат, стихи — стопованы, беглы, заржавлены», казалось не-
простительным. (Котляревский, 1907: 320—321). Его фигуральная
речь многих приводила в ярость, а марлинизмы были сразу отверг-
нуты критиками с разных сторон.
Для авторов, не являвшихся противниками салонного языка и
принятой в свете фигуральной речи, статья Бестужева была непри-
емлема по другой причине. Они сочли, что во «Взгляде» образ его
автора-критика предстает в позорном виде. Бестужев показался слиш-
ком высокомерным, саркастичным и самовлюбленным. Карамзин
выразил обиду в письме к Ивану Дмитриеву (1760—1838): «Обозре-
ние русской литературы написано как бы насмех, хотя автор и не без
таланта, кажется» (Котляревский, 1907: 321). Измайлов, чья фигура
больше восхищала Бестужева, чем его искусство, написал: «Какое
пристрастие и неосновательность в суждениях о новейших наших
писателях и каким шутовским языком все это написано под руко-
76
Литературная критика
водством временных заседателей нашего Парнаса» (Котляревский,
1907: 321). И сторонники, и противники были недовольны и бесту-
жевскими восхвалениями собственной персоны в ущерб рассматри-
ваемому предмету, и его пышным стилем, выделявшим скорее авто-
ра критики, чем объект ее. Он извратил критические принципы, так
как субъективный подход и подверженность впечатлению затмила в
нем логику и анализ.
Бестужев не чувствовал обязанности немедленно ответить своим
критикам, но когда наконец собрался, то ответ вышел не столько
взвешенным, сколько эмоциональным. «Я предвидел, что старшее
поколение восстанет против моей неслыханной дерзости за то, что я
в моем возрасте написал то, что думал» (Ответ на критику: 56). Вме-
сто того, чтобы ответить по сути проблемы, Бестужев напал на лич-
ности своих критиков. Полагая, что взаимоотношения в мире лите-
ратуры строятся на конкуренции, он решил, что гонители просто
завидуют его успехам в столь молодом возрасте. Очевидно, он не
хотел отвечать на выпады в адрес его маски и его авторитета. В его
характере было не видеть в упор начертанное на стене, даже когда
оно было доступно его уму. Упрямство, по-видимому, составляло
существенную часть его личности. Но надо честно признать, что у
собратьев по перу было предостаточно причин завидовать Бестуже-
ву из-за успеха «Полярной звезды». Они с Рылеевым получили 23
тысячи рублей прибыли — неслыханную дотоле сумму в издательс-
ком деле9 — что принесло им известность, завидную для многих.
Более того, их альманах «<...> стал образцом изящного вкуса. Все
самые видные литераторы, поэты и романисты приняли в нем учас-
тие и дали, по крайней мере, в первую книгу, действительно «образ-
цы» своего творчества. Успех издания был поразительный. Менее
нежели в неделю было продано 600 экз., а в три недели раскуплено
1500 экз. — единственный пример в русской литературе, ибо исклю-
чая «Историю Государства Российского» ни одна книга и ни один
журнал не имели подобного успеха. <...> Издатели имели счастие
поднести по экземпляру «Звезды» Их Величествам Государыням Им-
ператрицам и удостоились Высочайшего внимания. К. Ф. Рылеев
получил два бриллиантовых перстня, а А. А. Бестужев золотую пре-
красной работы табакерку и бриллиантовый перстень» (Котляревс-
кий, 1907: 303—304).
«Взгляд» Бестужева — работа замечательная не содержанием, а
стилем и информацией о его мышлении. Н. Котляревский считает,
что Бестужев во «Взгляде» не пользовался языком анализа не отто-
77
Глава 3
го, что романтикам он был не присущ, но потому, что Бестужев им
не владел. Вследствие этого «Бестужев собирал разные литератур-
ные курьезы, попадавшиеся на страницах русских журналов, и изве-
щал публику, что у него есть уже целая кунсткамера редкостей: —
татарских и вандальских фраз, гордианских мыслей, философичес-
ких пузырей, окаменелых сравнений и, словом, всех заметных калек
здравого смысла. «Сколько у меня собрано, например, «прыгающих
пауков», «кувшинов, вздергивающих нос», «ужей, преклоняющих ко-
лена», «голубей и уток с зубами», «пробок, говорящих громко», «кро-
вожадных мухоморов»», говорил Бестужев, и ему, конечно, и в голо-
ву не приходило, что со временем этот список курьезов может быть
при желании пополнен из его собственных сочинений» (Котляревс-
кий, 1907: 300).
Язык истинного «я»
Бестужевский «Взгляд на старую и новую словесность в России»
по объему составляет около двадцати страниц и заключает в себе
попытку равномерно осветить всю русскую литературу с самого ее
начала в XI в. до 1823 г. Может быть, со стороны критика двадцати
шести лет от роду было довольно самонадеянно взяться за это дело,
однако его «Взгляд» сделался настоящей вехой в истории русской
литературной критики, так как появился именно тогда, когда рус-
ская культура нуждалась в обзоре истории ее словесности. В статье
Бестужев не утверждал своих воззрений, но представил панораму
отечественной литературы в метафорических выражениях. Таким
образом «Взгляд» — даже если он не был бы замечателен больше
ничем — является выдающимся собранием риторических фигур.
В статье более сотни тропов. Они употреблены автором осознан-
но и являются не спонтанным потоком метафор и сравнений (как в
поэзии и прозе Бестужева), но обширным набором клише, отобран-
ных из европейских работ, которые он в то время читал или перево-
дил. Отрывки о Михаиле Ломоносове (1711—1765) и о Гаврииле
Державине (1743—1816) указывают на это: «Подобно северному си-
янию с берегов Ледовитого моря, гений Ломоносова озарил полночь.
<...> Наконец, к славе народа и века, явился Державин. Лирик-фи-
лософ, он нашел искусство с улыбкою говорить царям истину и от-
крыл тайну возвышать души, пленять сердца и увлекать их то поры-
75
Литературная критика
вами чувств, то смелостью выражений, то великолепием описаний.
Его слог неуловим, как молния, роскошен, как природа» (Котлярев-
ский, 1907: 313). Те же образы использовал Бестужев при описании
своих великих современников Николая Карамзина, Василия Жуков-
ского и Константина Батюшкова: «Карамзин блеснул на горизонте
прозы, подобно радуге после потопа» (Бестужев-Марлинский, 1958,
2: 527); «Есть время в жизни, в которое избыток неизъяснимых чувств
волнует грудь нашу; душа жажадет излиться и не находит веществен-
ных знаков для выражения: в стихах Жуковского будто сквозь сон,
мы, как знакомцев, встречаем олицетворенными свои призраки, вос-
кресшим былое» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 530); «Поэзия Ба-
тюшкова подобна резвому водомету, который то ниспадает мерно,
то плещется с ветерком» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 531). Во
«Взгляде» риторические фигуры так быстро сменяют друг друга, что
объект постепенно затемняется, а на передний план выходит субъект.
Этот стиль Бестужева должен был приучить его читателей пра-
вильно воспринимать его самого и его литературу, его слова и дела,
то есть, творчество и жизнь. В обзоре сочинений Федора Глинки
(1786—1880) Бестужев говорит, что в них «<...> отсвечивается ясная
его душа. <...> он принадлежит к числу писателей, которых биогра-
фия служила бы лучшим предисловием и комментарием для их тво-
рений» (Бестужев-Марлинский, 1958,2: 532). Конечно, Бестужев здесь
подразумевал лорда Байрона (1788—1724). Пример Байрона считался
символическим, именно этому образцу сам Бестужев-Марлинский
хотел бы следовать в своей жизни и творчестве. О многом говорит
отклик Бестужева на смерть Байрона в письме к Вяземскому:
«Мы потеряли брата, князь, в Бейроне, человечество — своего
бойца, литература — своего Гомера мыслей. Теперь можно восклик-
нуть словами Библии: куда сокрылся ты, лучезарный Люцифер!
«Смерть сорвала с неба эту златую звезду», и какое-то отчаянное эхо
его падения отозвалось в сердцах у всех людей благомыслящих. Я не
мог, я не хотел верить этому, ожидал, что это журнальная смерть,
что это расчетливая выдумка газетчиков, но это была правда, ужас-
ная правда. Он умер, но какая завидная смерть <...> он умер для Гре-
ции, если не за греков, которые в кровавой купели смыли с себя пре-
жний позор. Он завещал человечеству великие истины, в изумляю-
щем дарованьи своем, а в благородстве своего духа пример для
возвышенных поэтов. И этого-то исполина гнала клевета, и зависть
изгнала из отечества, и обе отравили родимый воздух; история при-
числит его к числу тех немногих людей, которые не увлекались
79
Глава 3
пристрастием к своему, но действовали для пользы всего рода чело-
веческого» (Письма к Вяземскому: 219)10.
Подобные высказывания Бестужева явно работают на него са-
мого. Для этого он не всегда использовал пример известных людей:
«К чести военного звания должно сказать, что молодые офицеры
наиболее, в сравнении с другими, основательно учатся» (Бестужев-
Марлинский, 1958, 2: 539). Подобно Глинке и Байрону, Бестужев
своей жизнью должен был непрерывно создавать комментарий к соб-
ственному творчеству. В то же время его сочинения должны были
разрабатывать и пояснять то представление о его персоне, которое
он хотел внушить современникам.
Мысль о едином образе героического поэта-воина повсюду оче-
видна во «Взгляде». Рассуждая о «Слове о полку Игореве», Бестужев
заметил, что «безымянный певец вдохнул русскую боевую душу в
язык юный <...>» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 523). Говоря о
Державине, Бестужев заметил, что тот был способен «говорить ца-
рям истину» — мысль, близкая сердцу декабриста. Кроме того, он
назвал Державина «русским Пиндаром» (Бестужев-Марлинский,
1958, 2: 526). Молодые романтики видели в этом греческом поэте
совершенное воплощение поэта-воина, чьи возвышенные стихи до-
несли до будущих поколений славные и дерзкие подвиги прошлого.
Бестужев и его друзья заучивали стихи Пиндара наизусть, усваивая
из его художественной речи язык героической позы. Эти авторы и их
произведения служили образцом поколению Бестужева как в пове-
дении, так в героическом самовосприятии.
Если общепринято было видеть во «Взгляде» Бестужева его са-
модовольство (потому что он этого и не скрывал), то его признание
в глубинном устремлении прошло незамеченным. Заключительный
пассаж «Взгляда» представляет собой, быть может, самое замечатель-
ное выражение мечты молодого писателя:
«Человек есть существо более тщеславное, чем славолюбивое.
Поэт, романтик, ученый работает в тиши кабинета, чтобы собрать
дань похвалы в людях; но когда он видит труды свои гибнущими в
книжной лавке, и безмолвие, встречающее его в обществе, где даже
никто не подозревает в нем таланта, когда, вместо наград, он слы-
шит одни насмешки, — променяет ли он маки настоящего на невер-
ный лавр отдаленного будущего?
Наконец главнейшая причина есть изгнание родного языка из
общества и равнодушие прекрасного пола ко всему, на оном писан-
ному! Чего нельзя совершить, дабы заслужить благосклонный взор
80
Литературная критика
красавицы? В какое прозаическое сердце не вдохнет он поэзии? Одна
улыбка женщины милой и просвещенной награждает все труды и
жертвы! У нас почти не существует сего очарования, и вам, прелест-
ные мои соотечественницы, жалуются музы на вас самих!
Но утешимся! Вкус публики, как подземный ключ, стремится к
вышине. Новое поколение людей начинает чувствовать прелесть язы-
ка родного и в себе силу образовать его. Время невидимо сеет про-
свещение, и туман, лежащий теперь на поле русской словесности, хотя
мешает побегу, но дает большую твердость колосьям и обещает бо-
гатую жатву» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 539).
В отличие от Пушкина, который отрицал публичное признание
как движущую силу искусства, .Бестужев как раз его-то и искал, и не
в далеком будущем, а в настоящем. Он желал одобрения и внимания
от женщин, которых пытался заставить действовать по своей указ-
ке. Пушкин отозвался на эту мысль, утверждая, что она устарела и
не годится для разрешения проблемы искусства в России: «Корнило-
вич славный малый и много обещает — но зачем пишет он для снис-
ходительного внимания милостивой государыни NN и ожидает обо-
дрительной улыбки прекрасного пола для продолжения любопыт-
ных своих трудов? Все это старо, ненужно <...>» (Пушкин: 81). Однако
Бестужев был очень заинтересован в отклике женской аудитории. Ли-
тературные сюжеты могли послужить завязкой для настоящих отно-
шений. Цветистая речь, снисходительность и остроумие распахива-
ли перед ним двери.
Если читатели истолковывали стилистическое новаторство Бес-
тужева как отражение его уникальной личности, то Пушкин был
разочарован этой стороной творчества Бестужева. И если тот хва-
лил творчество ныне совершенно забытого лирика Василия Петро-
ва (1736—1799), исполненное «ярких мыслей, пламенных, смелых
оборотов, быстро набросанных картин» (Бестужев-Марлинский,
1958, 2: 525), то Пушкина оно отталкивало. И как он ни бранил Бес-
тужева за его «бойкие сказки» с неожиданными поворотами собы-
тий, заимствованными у иноземных авторов, Бестужев не собирался
отказываться от стиля, равнозначного его имени. Стиль этот был
плоть от плоти его природной склонности к метафоре и афоризму,
которые составляли к тому же неотъемлемую сторону искусства при-
влекать читателя.
Бестужев хвалил и Ивана Дмитриева (1796—1837), который «иг-
ривым слогом, остротою ума <...> снискал себе имя образцового
поэта» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 526). А так как игривость и
81
Глава 3
остроумие являлись непременными чертами его собственной прозы,
Бестужев тем самым показывал, как его читателям должно подхо-
дить к его сочинениям. Вступаясь за князя Вяземского, он отрицал
присутствие малейших эгоцентрических мотивов за его творчески-
ми приемами: «Его упрекают в расточительности острот, не остав-
ляющих даже теней в картине, но это происходит не от желания бли-
стать умом, но от избытка оного» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2:
532). Бестужев стремился отразить обвинения в эгоцентричности сти-
ля, возводимые на него такими авторитетными литераторами, как
Карамзин. Точно так же как напыщенность стиля определяла зону
контакта между маской Бестужева и его аудиторией (то есть, его пуб-
личным восприятием), она определяя и области соприкосновения
между подлинным «я» Бестужева и его маской (его восприятием са-
мого себя).
В создании субъективно ориентированной прозы таились неко-
торые опасности. Бывали случаи, когда проекции Бестужева на мни-
мый объект описания ударяли рикошетом в него самого, особенно в
случаях с негативными отзывами о других писателях. Он написал,
что проза Глинки «проста, благозвучна и округлена, хотя несколько
плодовита» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 352) в статье, которую
критиковали за высокомерный тон, эгоизм и многословие. Крити-
куя современную ему русскую культуру за неспособность порождать
и поощрять писателей, он неосознанно осудил и себя за излишества,
находимые у «легкомысленных» поэтов-современников: «Никто не
посвящает себя безвыгодному и бессеребренному ремеслу писателя,
и если пишут, то пишут не по занятию, а шутя <...>» (Бестужев-Мар-
линский, 1958, 2: 538—539). Именно этот упрек обратили Карамзин
и Измайлов к самому автору «Взгляда».
В 1823—1825 гг. Бестужев написал три критических обзора рус-
ской литературы. Стиль всех трех «Взглядов» показывает, как он
пользуется языком для самовыражения11. Наряду с множеством дру-
гих словесных фигур здесь большую роль играли марлинизмы. Этот
термин был выработан в 40-е гг. XIX в. для обозначения особого
типа речевой характеристики повествования Бестужева. А посколь-
ку эпохе был присущ дух полемической воинственности, то оппо-
ненты придумали уничижительный вариант, произведенный от его
фамилии — бестужевщина.
Марлинизм в начальном смысле был благозвучной языковой
структурой, содержащей паралеллизмы и уравновешенные структу-
ры, часто использующие парегменон. Марлинистское высказывание
82
Литературная критика
строилось ради звукового эффекта, сообразно правилам граммати-
ки, но не обязательно в согласии с разумом и логикой. В сущности,
если предложение было грамматически правильно, благозвучно и
кратко, то Бестужев считал, что этого достаточно, и неважно, о чем
там речь. Для первого бестужевского «Взгляда» характерно следую-
щее сомнительное обобщение: «Наши богачи не слишком учены, а
ученые вовсе не богаты» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 539). Здесь
смыслом пожертвовали ради остроты.
Примеров таких высказываний много в третьем «Взгляде»: «Го-
ворят: чтобы все выразить, надобно все чувствовать; но разве не на-
добно всего чувствовать, чтобы все понимать?» (Бестужев-Марлин-
ский, 1958, 2: 548). В марлинизме перемешиваются подлежащее, ска-
зуемое, дополнения. Он кажется многозначительным, но это лишь
словесная игра, подмена мысли.
В некоторых случаях марлинизмы Бестужева основаны на чет-
ких цифровых величинах, обычно двух или трех: «Лица и случайно-
сти проходят, но народы и стихии остаются вечно» (Бестужев-Мар-
линский, 1958, 2: 549). Двойные (составные) существительные обра-
зуют параллельные элементы высказывания, содержащего также
выраженные просодические черты (первый, пятый и девятый слоги
ударные, второстепенное ударение на одиннадцатом). Бестужев сте-
мился к лаконичности: «Скорбь есть зародыш мыслей, уединение —
их горнило» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 549). Хотя парегменон
пришел из почтенных традиций античности, и его также можно об-
наружить в последовательном, горизонтальном развитии бестужев-
ской мысли. Так, Бестужев написал, что первая глава пушкинского
«Евгения Онегина» это «заманчивая, одушевленная картина неоду-
шевленного нашего света» (Бестужев-Марлинский, 1958,2: 553). Сло-
во, которое Бестужев помещал на странице, влекло за собой связан-
ное с ним слово — антоним, однокоренное слово, инверсию, отрица-
ние. Два или три существительных могли дублироваться таким же
числом, либо отрицательная приставка прибавлялась к первому сло-
ву. В каждом случае спонтанное высказывание ведет к лингвисти-
чески связанному с ним другому высказыванию. Мысль и критичес-
кий анализ транскрибированы в виде приятных ритмов и словесной
игры. Для Бестужева авторство связывалось скорее с мнениями, чем
с мыслями, причем и то и другое имело законные права, определяе-
мые выразительными средствами, доступными писателю: «У всяко-
го свой вес слов, у каждого свое мнение» (Бестужев-Марлинский, 1958,
2: 556).
83
Глава 3
Запас приемов, которыми обладал Бестужев, ограничивал его
способность как выражать мысли, так и подвергать их критическо-
му анализу. Поэтому его аргументы можно обратить против него
самого. Критика, которую он адресовал альманаху-конкуренту,
«Московскому телеграфу», могла быть обращена против его же со-
чинений: «Неровный слог, самоуверенность в суждениях, резкий топ
в приговорах, везде охота учить <...>» (Бестужев-Марлинский, 1958,
2: 557). А говоря о другом журнале, «Мнемозина», Бестужев неволь-
но имел в виду себя, утверждая, что журнал обнаруживает «страсть
писать теории, опровергаемые самими авторами на практике» (Бес-
тужев-Марлинский, 1958, 2: 555). Как будто Бестужев бессознатель-
но входил в контакт с собственными недостатками, которые воспри-
нимал лишь как проекции, а не моменты самоозарения. Марлинизм
содержал зерна собственного разрушения.
Второй и третий «Взгляды» Бестужева показывают, насколько
его произведения были уязвимы. Котляревский утверждает, что тре-
тья обширная статья о русской литературе, «Взгляд на русскую сло-
весность в течение 1824 и начале 1825 годов», «более серьезна, чем
предыдущая, и тон ее был более строгий». Однако он критикует этот
третий «Взгляд», так как он свидетельствует о «неустойчивости кри-
тических вкусов и приемов автора» (Котляревский, 1907: 323).
Л. Лейтон придерживается противоположного мнения, и видит здесь
серьезный шаг со стороны Бестужева в развитии дискуссии об ино-
странных заимствованиях, в частности о галлицизмах: «Выражая не-
удовольствие кальками с французского и патриотические воззрения,
Бестужев никоим образом не поддерживал позиции шишковистов
или катенинцев, а его наблюдения вполне согласуются с эстетикой
карамзинистов. Он возражал не против использования французско-
го языка в качестве модели для русского, но против его масштабов —
и даже более — против характера этого использования. Он протес-
товал против рабского подражания иностранным образцам без уче-
та природного состояния русского языка, и еще определеннее выра-
зил свои возражения в третьей статье» (Leighton, 1976: 47). Лейтон
оценивает самое мысль Бестужева, а Котляревского увлекла его ри-
торика. В самом деле, во втором «Взгляде» автор весьма озабочен
проблемой подражания и самобытности, но только в отношении гал-
лицизмов. Обратив все свои замечания против калек с французского
языка (которыми и ему приходилось пользоваться, но лишь в том
ограниченном количестве, которое он рекомендовал в этой статье),
Бестужев скрыл, насколько его собственные писания были насыще-
84
Литературная критика
ны англицизмами. Неудивительно, что Пушкин обращался к Бесту-
жеву: «Мой дорогой Вальтер <Скотт —Л. Б.>».
Вяземский выступил с возражениями против второго «Взгляда»,
ставя в вину Бестужеву беспорядочность выбора материала: «Вы
несвободны и подчиняете себя побочным условиям, околичностям.
Кому же не быть независимым, как не нам, которые пишут из по-
буждений благородного честолюбия, бескорыстной потребности
души? <...> Независимость — вот власть, которой должны мы слу-
жить верой и правдой. Без нее нет писателю спасения: и ум, и сердце
его, и чернила — все без нее заплеснеет» (Котляревский, 1907: 323).
Вяземский, проницательный читатель как Бестужева, так и Пушки-
на, заметил нечто фальшивое за напыщенными толкованиями. Бес-
тужевское рассмотрение вопроса о подражании и оригинальности
было прикрытием (для его собственной англомании) и в то же время
несло печать вторичности. Другими словами, его призыв к ориги-
нальности литературы и сам был подражанием, полностью основан-
ным на европейских моделях. Подобно Пушкину и Николаю Бесту-
жеву, Вяземский критиковал Бестужева за субъективность. Послед-
ствия этой субъективности были серьезны — неспособность привести
хорошо обоснованный и внутренне последовательный аргумент.
Возможно, Бестужев нечаянно коснулся источника этого недо-
статка. В заключительном абзаце второго «Взгляда» он прибегнул к
образу сна, чтобы обозначить глубокие, неведомые, еще не пробу-
дившиеся силы, таящиеся в русской культуре. Интересно, что его
описание русского языка похоже на описание бессознательного в
стихотворении «Обитель сна»: «Язык наш можно уподобить прекрас-
ному усыпленному младенцу: он лепечет сквозь сон гармонические
звуки или стонет о чем-то, но луч мысли редко блуждает по его лицу.
Это младенец, говорю я, но младенец Алкид, который в колыбели
еще удушал змей! И вечно ли спать ему?» (Бестужев-Марлинский,
1958, 2: 546). В этом образе теснится множество тем, так, он сводит в
тесном сопоставлении могучего героя, беспомощного ребенка, и тре-
вогу, что его бессознательное состояние продлится, что дитя никог-
да не проснется. В третьем «Взгляде» этот образ получил дальней-
шее развитие, снова в виде проекции на русскую культуру, а не как
момент сознательной самооценки: «Мы, как дети, которые испыты-
вают первую силу свою над игрушками, ломая их и любопытно раз-
глядывая, что внутри» (Бестужев-Марлинский, 1958,2: 548). Сточки
зрения Бестужева образ любопытного ребенка отражал внутреннее
состояние искусств в России, но в нем есть и другой смысл (также
85
Глава 3
связанный со сном и бессознательным в «Обители сна»). Своим срав-
нением он подразумевает, что знание скрытого содержания возни-
кает при разрушении понравившегося предмета. Пробуждение есть
прорыв в подавленное в сознании либо в неизвестное, но приносит
новое понимание истинного порядка вещей. Во «Взглядах» мы на-
блюдаем желания Бестужева самых различных уровней. Во-первых,
ему хочется создать самобытную и подлинную русскую литератур-
ную критику; этого он не достиг, но внес большой вклад в развитие
критики. Во-вторых, он хотел создать себе имя литературным тру-
дом — в этом он преуспел. И наконец, он, кажется, стремился полу-
чить доступ к тайным ресурсам своего внутреннего мира, своих по-
буждений, мотивов и стремлений. Но все же «Сна молчаливый бог,
под маковым венцом / Век наслаждается ненарушимым сном».
Глава 4
ПРОЗА И ПРОЕКЦИЯ ЛИЧНОСТИ
Жаль, что г. Булгарин не имеет времени отделы-
вать свои произведения.
А. Бестужев-Марлинский'
Эстетическое наследие
Бестужев начал писать рассказы и описания путешествий в то
время, когда русская проза пребывала в плачевном состоянии. В своих
критических статьях он ополчился на прозаические сочинения под-
ражателей сентименталистов и авторов, продолжавших писать при-
ключенческие романы. В 1820-е гг. он начал переосмысливать суще-
ствующую норму. После смерти Бестужева Виссарион Белинский
(1811—1848) нехотя признал, что его проза сыграла важную роль в
развитии русской литературы: «Чтобы не говорить много, скажу, что
г. Марлинский был первым нашим повествователем, был творцом
или, лучше сказать, зачинщиком русской повести» (Белинский, 1953:
272). Это была довольно вялая, но ценная похвала, вышедшая из-
под пера критика, который в продолжение всех 1830-х гг. устраивал
Бестужеву нагоняи в своих статьях.
«Характерным явлением для XVIII века был авантюрный роман.
Огромный, многотомный роман — до необычайных размеров раз-
бухшая форма, с сюжетной установкой. Не большая, собственно, а
uгромадная”» (Скипина, 1926: 14). В этих романах эпизоды нанизы-
вались друг на друга до тех пор, пока автору не покажется, что ге-
87
Глава 3
рой, героиня и читатель получили достаточную порцию нравоуче-
ний и можно вести повествование к развязке. По мере того, как в
приключенческом романе стали появляться любовные сюжетные
линии, в них росло число лирических эпизодов, а приключений ос-
тавалось все меньше. (Скипина, 1926: 14—15). Личность рассказчи-
ка появлялась теперь на страницах большинства романов, а забав-
ные эпизоды исчезли совсем, сменившись письмами и пылкими мо-
нологами. Но несмотря на это смещение акцентов, сохранялся
монументальный масштаб произведений. Под стать размерам рома-
на была и сложная фраза. Это был «запутанный период, с нанизыва-
нием придаточных предложений одно на другое, логически неясный
из-за множества соединительных союзов <...>» (Скипина, 1926: 17).
И речь персонажей тоже была витиевата, как, например, в «Письмах
Эрнеста и Доравры» Федора Эмина (1776):
«Доравра, любезнейшая Доравра, что значат сии перемены? Ты
мной огорчена! Ах, я начинаю чувствовать следствия моей дерзости!
Но ты, всех приятностей собор, для чего неспокоишься? Ежели я по-
забыл о благопристойности, если сказал то, чего вежливость вам слу-
шать воспрещает, когда я не умел отгадать достойнейшие почтения
обыкновения вашей земли, вашему благородству и прекрасной ва-
шей особе, то я за подлую мою дерзость уже жесточайшее от судьби-
ны претерпевать начинаю наказание. Дражайшая Доравра, естество
ангелов прелести в себе имеющая <...>» (Скипина, 1926: 16).
Николай Карамзин пытался реформировать русскую прозу. Его
нововведения касались языка и включали упрощение синтаксиса по
образцу французского и английского. Он любил кальки, неологиз-
мы, эвфонию, рифмованную прозу, аллитерацию, ассонансы и выс-
тупал против употребления церковнославянских и древнерусских
морфологических форм (Виноградов, 1941: 519). Преобладали име-
на уменьшительные, птицы становились «птичками», гнезда — «ма-
ленькими гнездышками». Свой размеренный, ритмичный период он
основывал на паралеллизме, на равном количестве ударных слогов
в каждой синтагме, вводил явно выраженную музыкальную интона-
цию, избегал устаревших союзов и громоздких фраз, что немедлен-
но произвело сенсацию в читающей публике. На фоне увесистой пре-
жней литературы прозаические повести Карамзина звучали как сти-
хи в прозе, о чем свидетельствуют следующие выдержки из его
произведений:
«Он сирота в мире, И но Бог любит сирых, И а Новгород велико-
душных».
88
Литературная критика
«Часто прихожу я на сие место И и почти всегда встречаю там
весну; // туда же прихожу и в мрачные дни осени, горевать вместе с
Природою» (Скипина, 1926: 18).
«Безрассудный молодой человек! Знаешь ли ты свое сердце? Все-
гда ли можешь отвечать за свои движения? Всегда ли рассудок есть
царь чувств твоих?»
«Никогда жаворонки так хорошо не певали; И никогда солнце
так светло не сияло; И никогда цветы так приятно не пахли».
«Без глаз твоих темен светлый месяц; И без твоего голоса скучен
соловей поющий; И без твоего дыхания ветерок мне не приятен» (Ски-
пина, 1926: 21).
Лексикон Карамзина был строгим. Просторечие не допускалось
из-за грубости и неуклюжести, церковнославянские заимствования
не исключались как связанные с возвышенными жанрами вроде оды.
За языковую норму Карамзин взял речевой этикет и манеры благо-
воспитанного общества: «Роль разговорного языка была ограниче-
на <...> принципом «приятности». «Грубость» и «нежность» — два
языковых полюса, которые обостренно чувствовались в эпоху Ка-
рамзина» (Скипина, 1926: 23). За то, что Карамзин сузил языковое
поле до разновидности среднего стиля Ломоносова, его проза под-
верглась нападкам со стороны адмирала Шишкова, а в особеннос-
ти — за галлицизмы. Ко времени Бестужева эти новшества уже так
утвердились, что писались учебники сентиментального стиля. В од-
ном из них, «Об осмотрительности в слоге» (1812), перечислялись
ловушки «неосмотрительного» стиля в сравнении со сладкозвучной
симметрией «правильно» построенного предложения:
«По осмотрительности в слоге избегают сколько можно стечение
гласных букв (hiatus), одинаковых слогов (cacophonie) обоюдности
выражений (amphibologie) — стараются, чтобы не было двух или трех
слов сряду в одном падеже, —двух или трех слов различного отноше-
ния с одним предлогом; остерегаются от неправильных повторений в
выражениях; подводят их под законы симметрии; наблюдают равное
число имен прилагательных (epithete) с существительными (elegance),
— плавность фразы, полноту периода, точность в оборотах речи, при-
ятность в звуках слов; переменяют единственное число во множествен-
ное, или множественное в единственное, — имя и глагол в другие и пр.
и пр., и все для того, чтобы ничем и нимало не затруднить читателя;
чтобы доставить ему все удовольствия ... которым, — скажем мимо-
ходом, — часто не знает он причины. Нужды нет: художник любит
свое искусство, и неутомим — для него...» (Скипина, 1926: 26—27).
89
Глава 4
Хотя Бестужев в своих критических статьях затрагивал пробле-
мы стиля и спорил о них, он предпочитал избегать того, что критик
1812 г. считал самой суровой обязанностью писателя — редактиро-
вания:
«Между тем художники слова знают, что такое исправность его
и проч., и каковы преодоления трудностей с достижением оной и
проч. Только автор с талантом может быть осмотрителен в слоге,
задуматься над периодом, над фразою, над словом, над оборотом и
пр. и пр.; другой не может. Наконец, чем ближе слог к совершенству,
тем далее читатели от догадки о его совершенстве. Что приходит без
труда читателям, то, кажется им, без труда приходило и писателю»
(Скипина, 1926: 27).
Вместо этого Бестужев вводил спонтанную речь, полагая, что
пользуется стилем автоматического письма, выработанным в Анг-
лии в конце XVIII в. Лоренсом Стерном (1713—1768). В появившей-
ся в «Северном вестнике» в 1803 г. статье, переведенной с французс-
кого языка, недвусмысленно утверждалось, что «стоит только сесть
за работу, писать, что придет в голову, и готова будет книга в Стер-
новом вкусе; расположение ее еще выгоднее нежели содержание; не
нужны ни порядок, ни стройность, ни связь в мыслях; можно перехо-
дить с кладбища в трактир без малейшей перерывки; в сем-то и со-
стоит острота» (Роболи, 1926: 49). В итоге природный писательский
стиль Бестужева освящался этим беззаботным каноном.
Между 1820 и 1823 гг. лабораторией бестужевской прозы служил
жанр путешествия с его вниманием к рассказу, анекдоту. Он не толь-
ко знал этот жанр по книгам, ио и сам много путешествовал, нахо-
дясь на службе у герцога Вюртембергского. Этот жанр отлично го-
дился и как литературная форма, и как хранилище личных впечатле-
ний. В нем литературный текст соединялся с жизненным текстом
именно так, как хотелось Бестужеву, чтобы зашифровать себя в жиз-
ни и в творчестве. Образцы он брал в Европе и в Америке — у Стер-
на, Луиса Дюпати (1775—1851) и Вашингтона Ирвинга (1783—1859).
Русским вариантом этой формы были «Письма русского путешествен-
ника» Карамзина (1791—1796).
Первое прозаическое сочинение Бестужева, «Поездка в Ревель»
(1820), имело свободную форму путевых впечатлений. За ним быст-
ро последовала серия понравившихся всем рассказов и описаний
путешествий, представленная как цикл военных эпизодов, расска-
занных одним офицером2. Эти сочинения принесли ему большой ус-
пех, и автор присоединил к ним еще две истории на тот же манер3. К
90
Проза и проекция личности
рассказам предъявлялись не столь строгие требования, как к более
крупным формам, и от этого жанра легко было перейти к описаниям
путешествий, которые также построены вокруг рассказов, но с более
явно выраженной фигурой рассказчика. Бестужев пошел по этому
пути, что привело его к еще более сложным структурам повествова-
ния и завершилось переходом к исторической прозе, которая снис-
кала ему славу в 1820-е гг.
Анекдот*
Самые ранние рассказы Бестужева отражают его двойственное
отношение к прозе XVIII в. вообще и к прозе Карамзина в частно-
сти. С одной стороны, он пародировал стилистические приемы сен-
тименталистов, а с другой, шел по их стопам в выборе жанра, темы и
образа рассказчика. Его «История знаков препинания» (1821), из-
данная лишь посмертно, является чистой пародией. Это история юной
принцессы и ее любви к иностранцу Пунктуацио (Препинани), кото-
рый ее презирает. Дабы избежать бдительного ока подозрительной
королевы, принцесса придумывает, как общаться с возлюбленным с
помощью знаков препинания. Ей кажется, что этих знаков достаточ-
но для выражения всех ее чувств. Брошенная возлюбленным, она
продолжает писать своим тайным кодом, пока не умирает от разби-
того сердца4.
Сатира Бестужева сразу начинается полемическим залпом: «Го-
ворят, что любви пастушеской одолжены мы изобретением живопи-
си, а я узнал, что и строчные знаки тому же чувству обязаны своим
существованием» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4,10: 181). Комму-
никация между автором, повествователем и читателем строится на
априорном знании литературного канона. Сведя его к серии шаб-
лонных ходов, Бестужев сделал его застывшим, стереотипным и пред-
сказуемым. Поэтому принцессе и ее возлюбленному в разговоре не
нужно заканчивать свои мысли. Они определяются литературными
образцами, так что все понятно заранее. Их диалог представляет со-
бой обмен анаколуфами:
«— Прелестная царевна, — сказал однажды Препинани робкой
красавице, — ваши взоры...
* Короткое сюжетное историческое повествование.
91
Глава 4
— Князь, — отвечала она, — вы говорите всегда так умно, я все-
гда слушаю вас так охотно! Потому, потому...
— Я в восхищении, — воскликнул Препинани, бросаясь на коле-
ни. — Позвольте мне поцеловать вашу ручку, но...
— Перестаньте, — возразила прерывающимся голосом царевна,
— сердце мое давно принадлежит вам, однако...
Потом князь дурачился, как все любовники; потом царевна сер-
дилась, как все женщины, а прочее вы можете дочитать в любом ро-
мане» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 10: 182).
Так как речь, построенная по литературным клише, не нужда-
лась в завершении, сентиментальные истории можно было сводить
до сюжета анекдота и писать сентиментальную прозу, едва водя пе-
ром:
«<...> царевна от нечего делать взяла карандаш и провела не-
сколько черточек.
— Что вы делаете? — спросил с нежностию Препинани.
— Занимаюсь нашею любовью, — отвечала царевна, — посмот-
рите на этот знак (?), он будет изъяснять: любезный князь, любите ли
вы меня?
— Люблю ли я вас? о боги!! — произнес Препинани.
— Такой ответ, — подхватила она, — разделится на двое: первая
часть, т. е. люблю ли я вас, означится (,) «занятою», а вторая, т. е. о
боги! (!) «знаком восклицания». (:) «Две точки», одна над другою
поставленные, будут сигналом того, что мы имеем нечто сказать друг
другу; таким непонятным для всех средством можем мы безопасно
объясняться.
— Как это умно! — повторял раза четыре Препинани.
— Послушайте, милый князь, — продолжала царевна, — усло-
вимся подробнее о знаках. (;) «Точка с запятой», например, будет у
нас признаком какого-нибудь препятствия к свиданию; (—) «черточка
или тире» — отсрочка его до благоприятнейшего времени. Если же
нам случится упрекать друг друга (ибо нежная любовь всегда имеет
в запасе такое средство), то упреки свои изобразим мы (') «острым
ударением»; примирение (') мягким, печальное слово прощай (-) крат-
кой чертой, а уединенное свидание () скобками, представляющими
отделенность от других» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4,10:182—
183).
Абсурдная идея о том, что можно полное смысла общение между
влюбленными так сжато зашифровать, наносила удар сентимента-
лизму. Однако в сюжете, придуманном принцессой, отсутствовала
92
Проза и проекция личности
разлука навек, неизбежная при отсутствии истинной любви. Она в
душе не готова потерять Пунктуацио, и когда это случается, прин-
цесса «доходит до точки» и умирает.
Этой негативной аналогией Бестужев заявлял, что его собствен-
ное творчество способно охватить подлинный опыт. К карамзинс-
кой симметрии, изоколону, паралеллизму, аллитерации, ассонансу
(примененному в изобилии, чтобы подчеркнуть пародийную задачу
сочинения), он добавил стилистические приемы марлинизма. В кон-
це сказки встречается парегменон, чтобы обозначть совпадение двух
концов — истории и принцессы: «Наконец смерть поставила точку
на конце жизненной фразы ее, и царевны не стало» (Бестужев-Мар-
линский, ВПСС, 4, 10: 183). Полиптотон и хиазм выражают появле-
ние нового образа рассказчика: «Она краснела от одной мысли о
любви и уже любила краснеть от сей мысли» (Бестужев-Марлинс-
кий, ВПСС, 4, 10: 181)5. Эта история, по сути дела, принадлежит к
пограничному жанру, связывающему прозу с критикой — к фелье-
тону. Он то назидателен, то шутлив и полон стилистических при-
емов Бестужева — каламбуров, острот, всяких риторических игр.
Здесь Бестужев попытался выйти за рамки школы карамзинистов,
особенно в сфере языка. Это его свершение стало возможным только
под влиянием лорда Байрона. Л. Лейтон предполагает, что Бесту-
жев свел на нет русскую литературную традицию, включив в свои
ранние рассказы элементы байронизма, особенно такие, как образы
назойливого рассказчика и желчного героя (Leighton, 1976: 85).
У Байрона же Бестужев позаимствовал материал для оправда-
ния и разработки собственного образа, который он уже развил в
критических статьях (их автор — человек воинственный, остроум-
ный, самоуверенный, любитель посостязаться), придав ему форму и
литературность. Именно литературность и привлекала Бестужева,
так как жизнь приобретала особую остроту, когда реальность и ли-
тература согласовывались друг с другом. Ю. Лотман считает, что
романтизм (в нашем случае — Байрон в жизни Бестужева) был дви-
жением, «которое превращало художественные тексты в программы
жизненного поведения» (Лотман, 1992: 273). Более того, чтобы лите-
ратурный текст мог воздействовать на реальное поведение, люди,
подобные Бестужеву, выбирали себе маски из литературы для про-
екции в творчестве и жизни. Лотман утверждает, что «романтизм
требовал постоянной маски, которая как бы срасталась с личностью
и становилась моделью ее поведения» (Лотман, 1992: 285). Творче-
ство Байрона, как читал и понимал его Бестужев, снабдило его та-
93
Глава 4
кой маской, при помощи которой ему удалось соединить самоотра-
жение в литературе с той личиной, которую он склонен был носить в
обществе. Такое отношение к творчеству, особенно к творчеству
Байрона, оказало мощное воздействие на понимание Бестужевым
смысла жизни. Жизнь извлекает свой смысл из литературной обра-
зованности: театрализованная жизнь состоит из цепи событий. Люди
не являются пассивными участниками безликого течения времени;
освобожденные от повседневности, они существуют как историчес-
кие персонажи, избирая для себя манеру поведения, активно воздей-
ствуя на окружающий мир, и либо проигрывают, либо побеждают.
Глядя на реальную жизнь как на представление в театре, люди начи-
нают ждать, что нечто произойдет. По словам Лотмана, «возмож-
ность неожиданных происшествий, нежданных переворотов стано-
вилась нормой» в обществе (Лотман, 1992: 286). Литературность бай-
ронической позы, принимаемой рассказчиками в его произведениях
и писателями в повседневности, уравновешивала жизнь и вводила
эгоцентрическое понятие своего «я» как участника исторической
драмы. Не случайно Бестужев вступил в Тайное общество именно в
то время, когда его все больше увлекало творчество Байрона как
образец (и уговаривал Пушкина читать его в оригинале).
Однако в рассказах Бестужева не всегда очевидно присутствие
сильной личности байронического повествователя с его самовосхва-
лением и самодовольством. Эти черты имели предшественников в
сентиментализме6. Бестужева нельзя считать первым, кто преднаме-
ренно вывел на страницах русской прозы образ рассказчика, ибо он
не столько отбросил, сколько развил традицию, заложенную Карам-
зиным, а это меньшее достижение, чем то, что было обещано в его
пародийной «Истории знаков препинания».
Самые популярные рассказы Бестужева 1820-х гг., «Вечер на би-
вуаке» (1823) и «Второй вечер на бивуаке» (1823), знакомят читателя
с гусаром, его окружением, манерой речи, поведением. Эти военные
рассказы имели явно мужское звучание. Лейтон высоко ставит эти
маленькие произведения, говоря, что «эти «бивачные», или «гусарс-
кие», рассказы явно отмечены влиянием Байрона, особенно в манере
повествования и в характеристике героев <...> по структуре они пред-
ставляют собой анекдоты, помещенные в обстановку военных биву-
аков времен войны 1812 г. Если они и отмечены псевдогероизмом и
преувеличением, то структура их изысканна и они украшены дина-
мичным остроумием диалогов. Темы и структура этих рассказов иден-
тичны, как и их персонажи» (Leighton, 1976: 87). Так или иначе, струк-
94
Проза и проекция личности
тура и тема этих рассказов так же вторичны, как и главные герои, но
важность их в том, что в них создается уникальный контекст по срав-
нению с обычным фоном слезливых сказок того же разбора, что и
про Пунктуацио. Но хотя рассказы Бестужева были одновременно и
вторичными (по сюжету и характеру), и новаторскими (по контек-
сту), они снискали такой громадный успех, что он стал печатать про-
должения. Это повторение удачного хода характерно для его карье-
ры популярного автора. Его истории поставляли читателю именно
то, чего он искал, и что приносило автору кругленькие суммы. В этом
качестве Бестужев являет собой пример ранее не виданной коммер-
циализации искусства в России начала XIX в.
Две «бивуачные» истории представляют собой обрамленные рас-
сказы скорее в стиле Вашингтона Ирвинга, чем Байрона (Proffer, 1967:
329—342). Они используют прием травелога, где солидный, но скром-
ный рассказчик описывает место действия и выслушивает или под-
слушивает какую-то историю. Традиционная свобода, царящая в
анекдоте и рассказе о путешествии, очень тонко используется Бесту-
жевым. На первый взгляд кажется, что рассказы едва связаны между
собой и не имеют тематического родства, но это не так.
Первый рассказ про офицера Ольского, который находится на
передовой позиции, в пределах слышимости от позиций французов.
Он отчаянно голоден и отправляется из голодающего русского лаге-
ря к французам, у которых всего вдоволь, и требует, чтобы его на-
кормили. Французский командир с офицерами сидит за столом, ког-
да является русский, и его приглашают к обеду. Затем, договорив-
шись с хозяевами, что назавтра они изо всех сил постараются
«размозжить друг другу головы», Ольский возвращается к своим.
Следует интерлюдия, в которой гусар Лидин рассказывает корот-
кую историю. Затем другую историю рассказывает молодой офицер,
Мечин, которому много лет назад изменила женщина. Он любил
Софию, но был тяжело ранен на дуэли из-за нее. Прикованный на
месяц к кровати, он не видится с возлюбленной, так как не хочет,
чтобы она была свидетельницей его слабости. Выздоровев, он обна-
руживает ее в супружеских объятиях своего соперника и устремляет-
ся в действующую армию, силясь забыть ее и свой позор. Позже он
случайно встречается с коварной Софией. Та вышла замуж за сопер-
ника Мечина, но он скоро бросил ее. Сердце ее разбито, она умирает
от чахотки. Мечин побежден состраданием, его гнев растаял. Он
обнимает Софию, и та умирает.
Эти рассказы объединяет тема примирения, либо временного
95
Глава 4
(между русскими и французскими солдатами), либо вечного (между
влюбленными). Но примирение уравновешивается противополож-
ными понятиями, соперничеством и смертью, которые, переплета-
ясь, создают объединяющую тему изменчивости. В первой истории
враги ненадолго превращаются в «друзей», после чего их враждеб-
ность возобновляется. Во второй истории происходит обратное —
влюбленные расстаются, чтобы вновь обрести сердца друг друга. В
обеих историях колебания исходного чувства сохраняют очарова-
ние от начала до конца. Любовь, смерть, примирение и соперниче-
ство связаны постоянно меняющимися отношениями, не находящи-
ми развязки. В финальной ноте может звучать смерть, но заключи-
тельный аккорд оставлен на волю воображения рассказчика и его
слушателей (и далее — автора и его читателей). В первой истории из
серии парадоксальных испытаний Ольский спасается от угрозы го-
лодной смерти, рискуя жизнью среди врагов, а потом возвращается,
чтобы встретить угрозу смерти в бою. Во второй Мечин движется от
символической угрозы смерти к вполне реальной. В обоих повество-
ваниях тема танатоса на структурном уровне связана с темой бег-
ства. Здесь Бестужев избирает (и представляет читателю) лирическо-
го героя орудием борьбы против смерти.
В этих рассказах связи удваиваются, вопроизводя борьбу между
сознательным и бессознательным. Хотя Мечину мешает его сопер-
ник, они похожи по характеру, оба дерзкие, мстительные, легкомыс-
ленные и остроумные. Их соперничество из-за Софии (мудрости) есть
скрытый сюжет, в котором Бестужев, может быть, невольно рассмат-
ривает противоречивые импульсы одной индивидуальности. Моло-
дая женщина более символична, чем реальна. Ею завладевает него-
дяй, потом герой обнимает ее вновь, приобретая власть своего про-
тивника. С точки зрения тематики последнюю сцену можно толковать
двояко, как победу добра над злом (комедийно-романтический ис-
ход) или наоборот (трагико-романтический исход). Однако глубже,
в самой структуре рассказа, разыгрывается столкновение граней еди-
ной индивидуальности. Так как противники представляют зеркаль-
ное отражение друг друга, слияние остается недосягаемым, пока оба
не ищут единства. Поэтому Бестужев вводит посредника, третий пер-
сонаж — Владова. Похожий на обоих соперников, но более осмот-
рительный, Владов способен дать разумный совет, которому и сле-
дует Мечин, чтобы воспринять ту мудрость, которую олицетворяет
София. Герой Бестужева ищет свою индивидуальнсть вовне, как по-
терянную конечность, и развитие его индивидуальности уподобля-
96
Проза и проекция личности
ется треугольнику, в котором характерные черты поделены, как сто-
роны треугольника, между тремя персонажами (двумя соперниками-
саморазрушителями и резонером, олицетворяющим самосохранение).
Из-за изменчивости, делающей неустойчивой его позицию, раскол в
романтическом герое нельзя окончательно устранить. Если меняют-
ся обстоятельства, меняются и роли персонажей.
Во втором «Бивуаке» Мечин рассказывает историю про своего
друга Владова. Тот предсказывает собственную смерть в бою, и его
предсказание быстро сбывается. Когда Мечин находит своего друга
умирающим на поле битвы (один из любимых мотивов Бестужева),
Владов восклицает: «Не жалей меня, потому что на земле я жалею
только о дружбе. Я не умел жить, зато умею умереть». Вот непремен-
ный атрибут бестужевского героя, оправдание всей его жизни (и про-
зы Бестужева) — смерть в героическим антураже, с нужными слова-
ми на устах, в правильной позе. После смерти Владова становится
ясно, что он ничем не отличается от Мечина и от его соперника. В
первом «Бивуаке» герой, негодяй-соперник и резонер, по сути дела,
взаимозаменяемы.
Во многих отношениях трудности, с которыми сталкивается в
жизни герой, являются функцией языка. Слова обманывают столько
раз, сколько они выражают правду. Неправильное мировосприятие
героя глубоко воздействует на его жизнь. Мечин не понимает, что
София неискренна, признаваясь ему в любви, прежде чем отдаться
его сопернику. Владов неспособен верно истолковать реальность, и
вследствие этого ищет смерти на поле брани. Поэтому мудрость,
которая адекватно отображает реальность, становится искомой на-
градой. Но ирония ситуации состоит в том, что слова Софии немно-
гого стоят, так что все искания кажутся бессмысленными.
Если литература рассматривалась как модель жизни, то какова
цена слов Бестужева в «бивачных» историях? В этих ранних опытах
в прозе он расширил ограниченный лексикон сентименталистов, осо-
бенно в речи рассказчика. Лексика военного лагеря (терминология и
жаргон) просочилась в русский литературный язык с его периферии
(из военных мемуаров 1812 г.). Рассказ начинается так: «Необозри-
мые огни, как звезды, зажглись по полю, и крики солдат, фуражи-
ров, скрип колес, ржание коней одушевляли дымную картину воен-
ного стана» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 3, 8: 113; Бестужев-Мар-
линский, 1958, 1: 46). Ольский верхом на коне появляется на этом
фоне и начинает типично марлинистский диалог, отмеченный раз-
говорными выражениями, эллиптическими конструкциями, фигу-
4 Зак 3891
97
Глава 4
ральной речью, различными риторическими приемами, игрой слов
и остротами:
« — Здравствуйте, други.
— Добро пожаловать, князь! Насилу мы тебя к себе залучили;
где пропадал?
— Спрашиваются ли такие вопросы? Обыкновенно, перед своим
взводом, рубил, колол, побеждал, — однако и вы, гусары, сегодня
доказали, что не на правом плече ментик носите; объявляю вам мою
благодарность. Между прочим, вахмистр! прикажи выводить и по-
кормить моего Донца: он сегодня ничего не кушал, кроме порохово-
го дыма.
— Послушай-ка, ваше сиятельство...
— Мое сиятельство ничего не слышит и не слушает, покуда не
выпьет глинтвейну, без которого ему ни светло, ни тепло; давайте
скорее стакан» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 46—47).
В 1823 г. подобное повествование о гусарском пьянстве, об их
дерзких бросках в самую сечу, об их беззаботном отношении к себе и
к своей кровавой работе являлось изрядной новинкой в прозе. Чита-
телей Бестужева захватила эта словесная бравада, как и оживлен-
ный диалог, формально строившийся на парегменоне, полиптотоне,
хиазме. Хотя на наш вкус это звучит нарочито, этот напыщенный,
напористый стиль нравился читающей публике своей свежестью.
Когда Ольского у костра просят рассказать историю, его шутли-
вое повествование отражает особенности языка вступительной час-
ти рассказа. В нем соединяются разговорная речь, военный жаргон,
просторечие и смешные приземленные выражения (вместо слезливых
сентиментальных). Характерны начальные строки рассказа Ольско-
го:
«Как-то недавно у нас не было дни с три ни крошки провианту.
Кругом, по милости вашей и казацкой, стало чисто, как в моем кар-
мане, а, на беду, тяжелую конницу фуражировать не пускают. Что
делать? Голод тем более умножался, что во французской линии слы-
шалось гармоническое мычанье быков, которое плачевным эхом
отдавалось в моем пустом желудке. Рассуждая о суете мирской, ле-
жал я, завернушись буркою, и грыз сухарь, так заплесневелый, что
над ним можно было бы учиться ботанике, так черствый, что его
надо было провожать в горло шомполом. Вдруг блеснула во мне
пресчастливая мысль. Сейчас же ногу в стремя — и марш» (Бесту-
жев-Марлинский, ВПСС, 3, 8: 114; Бестужев-Марлинский, 1958, 1:
47).
98
Проза и проекция личности
Его живой рассказ оспаривает один из гусар, Ничтович: «Не из
печатного ли это?» На этот язвительный намек Ольский отвечает:
«Да хотя бы из печатного —для тебя оно все-таки должно быть но-
востью!» Ничтович, все еще не смущенный, продолжает: «А после
какого дела это случилось?» «После того самого, где ты ранен был в
сапог», — следует ответ. Побежденный остроумием Ольского, Нич-
тович умолкает. Рассказчик подхватывает нить повествования и
продолжает в духе Ольского: «Штаб-ротмистр запил пилюлю и на-
прасно теребил усы, ища ответа на ответ: на этот раз остроумие его
осеклось» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 3, 8: 116; Бестужев-Мар-
линский, 1958, 1:48). Подобно Ольскому, рассказчик внезапно пере-
ходит от сухого описания к стилистическому фейерверку и собирает
звуки то в аллитерации, то в ассонансе, парегменоне или полиптото-
не: «<...> запил пилюлю, и напрасно теребил усы, ища ответа на от-
вет: на этот раз остроумие его осеклось». Здесь Бестужев сближает
Ольского и рассказчика в манере говорить и в поведении, а читатель
при этом склонен отождествлять образ рассказчика с самим авто-
ром (ведь Бестужев был офицером и вел такую же жизнь, как его
рассказчик), так что пространство, обычно отделяющее героев от
рассказчика и рассказчика от автора, исчезает.
Меланхолический рассказ Мечина полон клише и отмечен нра-
воучительностью, сентиментальными эпитетами и речевыми оборо-
тами, которые стилистически ставят его особняком по отношению к
рассказу Ольского. Гиперболы Мечина служат мерилом его исступ-
ленной любви к Софии: «Года за два до кампании княжна София
привлекала к себе все сердца и лорнеты Петербурга: Невский буль-
вар кипел вздыхателями, когда она прогуливалась» (Бестужев-Мар-
линский, ВПСС, 3, 8: 117; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 49). Срав-
нения Мечина несут ту же функцию: «Впрочем, говорят, и я верю,
что любовь прилетает не иначе, как на крыльях надежды» (Бесту-
жев-Марлинский, ВПСС, 3, 8: 117; Бестужев-Марлинский, 1958, 1:
49). «Накануне предполагаемого сватовства я танцевал с княжною у
графа Т. и был радостен как дитя, упоен надеждою и любовью» (Бе-
стужев-Марлинский, ВПСС, 3, 8: 118; Бестужев-Марлинский, 1958,
1: 50). Это сравнение, часто встречающееся в прозе и критике Бесту-
жева, применено здесь, чтобы навести на мысль о простодушии Ме-
чина. Оно заимствовано прямо из канона сентименталистов, как и
выражения, в которых описано горе героя в конце истории: «<...> но
я узнал, как много любил ее, когда, вместо гордой красавицы, уви-
дел несчастную жертву света <...>». «Жизнь, как тлеющая лампада,
99
Глава 4
от дуновения вспыхнула в ней на несколько дней чем-то бывалым»
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 3,8:122; Бестужев-Марлинский, 1958,
1:53, 54).
Прибегая к сентименталистским формулам, Бестужев с успехом
избежал анализа поведения своего главного героя. Когда Мечин хо-
чет покончить с жизнью, его друг Владов отговаривает его. Здесь
вместо того, чтобы привести выразительную речь Владова, которая
до того убедительна, что преодолевает самоубийственный порыв
Мечина, рассказчик просто делает следующее афористическое заме-
чание: «Кто жить советует, всегда красноречив <...>» (Бестужев-
Марлинский, ВПСС, 3, 8: 120; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 52).
Довольно часто подобные сентенции применяются при исследова-
нии внутренней жизни персонажа, чтобы избежать описаний, пре-
восходящих аналитические способности говорящего (а в этом слу-
чае — автора). Эту погрешность можно списать за счет свойственно-
го сентиментализму стремления установить между персонажем,
рассказчиком и читателем тесную эмоциональную связь. Рассуждая
о том, каким образом Мечин справился со своим горем, рассказчик
находится: «Время — лучший советник <...>» (Бестужев-Марлинс-
кий, ВПСС, 3, 8: 120; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 52). Впервые
увидав Софию после ее помолвки, Мечин просто замечает: «Есть
невыразимые чувства и сцены» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 3, 8:
122; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 53).
Привив марлинизм к шаблонному языку истории Мечина, Бес-
тужев провозгласил начало новой эпохи в развитии русской прозы.
В середине горестной повести Мечина Бестужев вводит забавную
ноту в его рассказ о драматической ситуации, когда тот потребовал,
чтобы соперник извинился перед Софией за оскорбительные слова,
сказанные у нее за спиной. Понимая, что этим рыцарственным жес-
том он сам себе причинил ущерб, Мечин говорит: «Г. капитан думал
отыграться шутками, говорил, что не помнит слов своих. Но я, м. г.,
по несчастию, имею очень счастливую память» (Бестужев-Марлинс-
кий, ВПСС, 3, 8: 118; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 50). Парегме-
нон из арсенала марлинизмов усиливает иронию и показывает, что
время позволяет разумнее взглянуть на прошлое.
Без всякой напыщенности рассказывая о дуэли, в которой он
получил тяжелую рану, Мечин подшучивает над давним происше-
ствием: «<...> мы стрелялись на пяти шагах, и первый его выстрел,
по жребью, положил меня замертво. Какой-то испанский поэт, име-
ни и отчества не упомню, сказал, что первый удар аптекарской иго-
700
Проза и проекция личности
ти есть уже звон погребального колокола <...>» (Бестужев-Марлин-
ский, ВПСС, 3, 8: 118; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 51). Переход
интонации от сентиментального клише к романтической браваде
привносил ощущение новизны, но не мог разъяснить модной позы
постсентименталистского главного героя. Язык, который Бестужев
ввел в эту окостенело-сентиментальную историю, никоим образом
не был присущ действительности, хотя автор и полагал, что адекват-
но ее передает. Мечин восклицает: <«...> мне хотелось, чтобы княж-
на любила во мне не мундир, не мазурку, не острые слова, но меня
самого без всяких видов» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 3, 8: 118;
Бестужев-Марлинский, 1958, Г. 50). Мечта снискать признание за
рамками обычных норм поведения не только в прозе, но и в жизни,
ставила перед героем Бестужева серьезную языковую проблему. На-
пряженность, существовашая между проекцией лирического героя и
истинным «я», потенциально поддающимся выражению, точно вы-
ражена в речи Мечина. Если самопознание есть функция языка, тог-
да линейное развитие главного героя означает, что Бестужев не вла-
дел языком для отражения реальности.
Бестужев не исследовал внутренний мир своих героев, а скорее
стремился развлечь читателя поверхностным блеском высказываний.
В конце истории Мечина, когда умирает София, рассказчик возоб-
новляет свое повествование: «Тронутые офицеры молчали, и даже с
ресницы ротмистра скатилась слеза на ус и с него канула в серебря-
ный стакан с глинтвейном. Вдруг послышался выстрел, другой, тре-
тий. Казаки с ведетов неслись мимо эскадрона <...>
— Мундштучь, садись! — скомандовал подполковник. — Флан-
керы! осмотреть пистолеты. Сабли вон! По три налево заезжай! Ры-
сью! Марш!» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 3, 8: 123; Бестужев-
Марлинский, 1958, 1: 54).
Рассказчик поверхностно описывает реакцию слушателей на ис-
торию Мечина. Начитавшиеся сентиментальных повестей, воины
рыдают. Повествование переходит от слезливости к обыденности, и
история завершает свой круговорот там, где началась, — смесью не-
ловко сочлененных языковых кодов. Эксперимент с языком явно
требовал дальнейшей работы.
Создавая эту историю, Бестужев установил важные черты инди-
видуальности гусара — он остроумен, легко уязвим в любви, импуль-
сивен, беззаботен, дерзок, горд, мстителен, но также чувствителен,
очень нуждается в признании и одобрении, навек предан жизни, пол-
ной приключений, соперничества и любит рассказывать истории. Все
101
Глава 4
эти черты присущи были бестужевской маске Марлинского. Его пред-
ставление о себе являлось линейным развитием сюжетов, в которых
фабула направляла поведение, а марлинизм считался адекватным
действительности.
С художественной точки зрения ни один из этих ранних расска-
зов не отличался высокими достоинствами, но они имели большое
литературное и общественное значение. Первые опыты Бестужева в
прозе были не так скучны, как писания его брата Николая, не так
вульгарны, как у Фаддея Булгарина, и не так неуклюжи, как у Васи-
лия Нарежного7. Уже в начале творческого пути он ввел в литерату-
ру живой русский язык, усвоил и популяризировал английские об-
разцы, выработал род литературы, удовлетворявший вкусам расту-
щей читательской аудитории. Рассказы сыграли роль в прославлении
имени Бестужева как новатора. Они помогли ему развить самобыт-
ный, если и не совершенно уникальный, стиль, разрешить задачи
повествования, относящиеся к мотивации сюжета, и опробовать в
миниатюре те мотивы, темы и характеры, которые ему предстояло в
подробностях развить в исторической прозе. Его сочинения так не-
похожи на произведения других авторов благодаря бьющей через
край неумеренности — здесь и эмоциональная манера с присущим
ей разнообразием стилистических уровней, и эгоцентрический и эк-
зальтированный рассказчик, и интерес к незнакомым и необычным
местам и людям, бурный диалог, дублирование главных героев, за-
мешанных в любовной интриге. Бестужев использовал тот же набор
трюков, которыми по сей день одушевляется шаблонная литерату-
ра.
Путевые записки
Выйдя за рамки рассказа, Бестужев принялся за опыты с путевы-
ми впечатлениями. Этот жанр представлял собой гибрид, позволяв-
ший автору большие вольности в создании текста. Занявшись опи-
саниями путешествий, он пытался застолбить неисследованную тер-
риторию русской прозы 1820-х гг. Он написал несколько путевых
очерков, начиная с его первого опубликованного сочинения «Поез-
дка в Ревель» (1820). За ним последовали «Страница из дневника гвар-
дейского офицера» (1821), «Вторая страница из дневника гвардейс-
кого офицера» (1821), «Ночь на корабле» (1822), связанная с «бивач-
102
Проза и проекция личности
ными» рассказами, и «Замок Венден» (1823), готическая сказка, от-
ражавшая интерес Бестужева к британской прозе.
Точно так же, как любовный роман вырос из приключенческого
романа, путевые заметки выросли из рассказа. «Характерная черта
путешествий — цитатность и ввод стихов» (Роболи, 1926: 59). То и
другое проникло и в «Путешествие в Ревель», которое представляет
собой якобы вымышленное повествование, но основано на впечат-
лениях Бестужева от службы в Прибалтике, где он инспектировал
дорожное строительство и снабжение. Эти поездки дали ему множе-
ство впечатлений, ведь это было первое знакомство с Европой. Бес-
тужев усердно изучал Прибалтику (Ливонию) и ее историю. Плоды
этих занятий собраны как в путевых заметках, так и в цикле истори-
ческих повестей, написанных в 1823—1825 гг. «Поездка» занимает
важное место в эволюции Бестужева как автора исторической про-
зы.
«Поездка» Бестужева соответствует основным тогдашним тре-
бованиям к этому жанру. Она написана в традиционной форме по-
слания к неназванному адресату, причем рассказчик свободно чере-
дует прозу со стихами. Следуя примеру Карамзина в «Письмах рус-
ского путешественника» (1791—1796), Бестужев строит
повествование в двух планах. Первый сосредоточен собственно на
событиях поездки, хронологически изложенных и основанных, по-
видимому, на реальном путешествии (или путешествиях). Описания
сжаты и объективны. Второй план отдан рассказчику, его впечатле-
ниям, реакциям, размышлениям. Двойная структура позволяет ав-
тору совершенно произвольно избирать любое направление для сво-
его сочинения. Рассказчик Бестужева, в отличие от рассказчиков из
сочинений сентиментальной школы, срывается на стихи, требует ли
того состояние его души, или нет.
Однако эта свобода Бестужева — лишь уловка, потому что его
«Поездка в Ревель» есть сплошное клише. Строчки, с которых начи-
нается текст сочинения, прямо говорят об этом:
Желали вы — я обещал,
Мои взыскательные други!
Чтоб я рассказам посвящал
Минутных отдыхов досуги,
И приключения пути
Вам описал как Дюпати.
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 2, 6: 3).
103
Глава 4
К 1820-м гг. мотив разлуки с друзьями, тоски по родине, сравне-
ния России с заграницей, печальные мысли, навеваемые пейзажем,
извинения перед читателем за несовершенства слога сделались со-
вершенно избитыми. По стилю, как и по структуре произведения,
Бестужев полностью повторял карамзинскую модель, особенно в
части ритмики и звучания прозы. Фраза: «Мороз был жестокий, небо
яснело, мрачились мысли мои» обусловлена карамзинским изоколо-
ном, ритмическим импульсом, инверсией, ассонансом и аллитераци-
ей. Смущенные излияния рассказчика также скопированы у школы
Карамзина: «Мысли, сверкнув, исчезают, как исчезает на долине
мгновенная тень сокола поднебесного» (Бестужев-Марлинский,
ВПСС, 2, 6: 66). Подражательность бестужевского «Путешествия»
объясняется, наверно, подчинением начинающего писателя законам
жанра.
В 1821 г. Бестужев издал «Страницу из дневника гвардейского
офицера». И в этом рассказе отражено двойное карамзинское по-
строение, но в нем Бестужев выработал такой язык, в котором сме-
шивались сентиментальные штампы с более энергичным военным
жаргоном. В рассказе воспевается величие России и возвеличивается
стремление героя прославить отчизну, пожертвовав собой. Но это
не такое интересное сочинение, как его продолжение, «Вторая стра-
ница из дневника гвардейского офицера» (1821). Сходство между
двумя сочинениями ограничивается их названиями, так как вторая
«Страница», построенная по классической схеме путевых заметок,
представляет собой первый опыт Бестужева в духе английской готи-
ческой традиции.
Это произведение написано в форме дневника, причем рассказ-
чик берет на себя в какой-то мере роль главного героя, чтобы при-
дать напряженность сюжету. Повествование начинается с путеше-
ствия на Балтику, далеко от родных краев. Гаснет свечка, рассказ-
чик засыпает. Его будит друг, который приглашает его на вечернюю
охоту при полной луне. Не внемля предупреждениям проводника,
что местность кишит ворами и разбойниками, они углубляются в
глухой лес. Там они находят голову, наполовину съеденную волка-
ми, падают в овраг, видят, как их проводника хватают разбойники,
пытаются его спасти. Затем и рассказчик попадает в лапы разбойни-
ков, которые велят ему рыть себе могилу и готовятся расстрелять
его. Гремят выстрелы, и тут рассказчик бойко заявляет: «Это сон,
милостивые государи!» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 10: 150).
Пушкин в 1830 г. пародировал этот сюжетный ход в повести «Гро-
104
Проза и проекция личности
бовщик» (Петрунина, 1987: 76—100), но в 1821 г. такой кульминаци-
онный поворот был вполне приемлем. Михаил Дмитриев (1796—
1866), современник Карамзина, свидетельствует о готовности чита-
телей восхищаться такими шутками:
«Ужасное и чувствительное — вот были, наконец, два рода чте-
ния наиболее по вкусу публики <...> Я помню и деревенские чтения
романов. Вся семья по вечерам садилась в кружок, кто-нибудь чи-
тал, другие слушали; особенно дамы и девицы. — Какой ужас рас-
пространяла славная г-жа Радклиф <...> Какое участие принимали в
чувствительных героинях г-жи Жанлис! <...> Дело в том, что при
этом чтении, в эти минуты вся семья жила сердцем, или воображени-
ем, и переносилась в другой мир, который на эти минуты казался
действительным; а главное — чувствовалось живее, чем в своей од-
нообразной жизни» (Дмитриев, 1985: 173, 174)8.
Бестужев приобрел известность благодаря своим динамичным
сюжетам с внезапными поворотами, быстрыми изменениями места
действия, неожиданными развязками. Ему явно пошли на пользу
упражнения в этом жанре, который содержал все эти стилистические
маневры во всей красе9. На протяжении всей повести он высмеивал
готическую литературу и играл с неопределенной гранью, отделяю-
щей вымысел от реальности: «Наша тропа была бы отличным мес-
том для <...>», — смеясь говорит рассказчик своему другу. «Да, и
ночь самая радклифская», — отвечает тот (Бестужев-Марлинский,
ВПСС, 2, 10: 146). Однако эта игра опасно осложняется, когда обоих
персонажей хватают разбойники. Неспособность героев отличить
литературную форму от «подлинности» до того их ослепляет, что
они не видят, какая опасность грозит их жизни: «Конечно это не раз-
бойники! Я видел их на виньетках <...>» (Бестужев-Марлинский,
ВПСС, 2, 10: 148). Готовность подменять реальную жизнь художе-
ственным вымыслом составляла в то время большую проблему —
многих приверженцев этого способа существования она приводила
к гибели, самоубийству, изгнанию, бегству и к множеству не столь
крупных несчастий10. Пока Бестужев резвился, смешивая литерату-
ру с жизнью, он одновременно и открывал, и прятал центральную
дилемму в своей собственной жизни, особенно в том ее виде, как она
проявлялась в категориях сна.
Последним его опытом в жанре путешествий, появившимся в этот
период, было готическое сочинение явно политического содержания,
«Замок Венден» (1823). Это отрывок из дневника того самого гвар-
дейского офицера, который рассказывал предыдущие путевые исто-
105
Глава 4
рии. Сюжет этого повествования представляет собой страшную ис-
торию XIII в., взятую из ливонских хроник. Злой рыцарь Рорбах,
господин и основатель замка Венден, описан как жестокий эксплуа-
татор народа. Его тираническую власть оспаривает рыцарь Серрат,
народный защитник. Рорбах приказывает высечь Серрата за непос-
лушание, и тогда герой вызывает злодея на дуэль. Получив от Рор-
баха отказ, униженный Серрат пробирается в замок Венден, чтобы
убить деспота. Это ему удается, после чего его казнят.
Не случайно публикация «Замка Венден» совпала с вступлением
Бестужева в Тайное общество. В теме борьбы с феодализмом, пере-
саженной с русской почвы на ливонскую, звучат новые ноты. Все
комические приемы и литературные ссылки исчезают с появлением
декабристской тематики. Рассказ свидетельствует о писательском
росте Бестужева, так как он тщательнее обтачивает строительные
блоки своей прозы. Знакомство с народами Прибалтики и их исто-
рией позволило ему использовать экзотическую обстановку Ливо-
нии, ее рыцарский кодекс, обычаи, одежду, манеры, присущие ее на-
роду. Характеры раскрыты все еще неглубоко, персонажи функцио-
нируют лишь как ходячие простейшие нравственные категории,
обеспечивающие развитие сюжета. Подлинные исторические имена
и даты применяются, чтобы создать некую правдоподобность. Об-
ращение к историческому сюжету в «Замке Венден» знаменовало со-
бой крупный поворот Бестужева к созданию исторической прозы.
В прозе Бестужева, написанной в 1820—1823 гг., прослеживается
параллельное развитие писательской техники от простых рассказов
к более сложным формам повествования. В ранних текстах видна
работа Бестужева над проблемами формы изложения. Он пытается
найти собственный голос. А поскольку его короткие произведения
публика встретила восторженными аплодисментами, уверенность
писателя в себе и его опыт продолжали расти.
Примечательно, что в ранних произведениях Бестужева было то,
что он расширил лексикон, выйдя за пределы, строго очерченные
карамзинистами, и стремился затрагивать разные темы, не ограни-
чиваясь нежными чувствами молодых пар, то влюбляющихся, то
охладевающих друг к другу. Элементы описания военной жизни,
которые Бестужев вводил в свои произведения, производили потря-
сающий эффект. Но если он и расширил лексические категории, до-
пустимые в художественной литературе, то при этом все же придер-
живался образцов повествования, установленных Карамзиным. Фак-
тически Бестужев не придумал по части тематики, типов персонажей,
106
Проза и проекция личности
построения сюжета, личности рассказчика, воздействия на чувства
читателей ничего такого, что уже не изобрел бы Карамзин. Карам-
зин явно предвидел, в каком направлении будет развиваться литера-
тура, однако, как ни странно, его примеру не подражал никто из пи-
сателей до времени Бестужева. Таким образом, Бестужев начал имен-
но там, где за двадцать лет до него остановился Карамзин. И хотя
Бестужев сетовал, что слишком много писателей заняты подражани-
ями, и был предан идее оригинальности творчества, на него непос-
редственно повлияли как европейские, так и русские литературные
образцы. Так, образцами ему служили Байрон, Ирвинг, Э. Т. А. Гоф-
ман (1776—1822), Анна Радклиф (1764—1823) и Вальтер Скотт
(1771—1832). Они оказали мощное воздействие на содержание его
произведений, выбор времени и места действия, образ рассказчика,
стилистические приемы, даже на политическую тематику. Лорен Лей-
тон считает, что Бестужев не имитировал эти модели, а приспосаб-
ливал их к российским особенностям и характерам (Leighton, 1976:
82—86). Но поскольку Карамзин уже совершил это двадцатью года-
ми раньше, заслуга Бестужева не так уж велика. И все же ему удалось
популяризировать достижения Карамзина, донеся их до читательс-
кой аудитории таких масштабов, которые самому Карамзину были
недоступны.
Структура рассказа о путешествии, вдохновившая его на первые
опыты в прозе, и травелог, позволивший Бестужеву экпериментиро-
вать с техникой письма, скоро сменились историческими повестями,
над сочинением которых он работал только с 1823 по 1825 гг. Одна-
ко в дальнейшем Бестужев не отказался от инструментария своих эк-
спериментальных жанров: он сохранил типологию сюжета и персо-
нажей, образ рассказчика в разных обличьях, и марлинизм. Его кон-
цепция предложения составляла ядро в развитии художественного
языка, способного воспроизвести тот мир, который ему хотелось
создать. Рассказ и путевое повествование не позволяли полностью
испытать возможности бестужевского языка. И историческая повесть
стала логическим продолжением эксперимента.
Глава 5
ИСТОРИЧЕСКАЯ БЕЛЛЕТРИСТИКА
И БЕЛЛЕТРИЗИРОВАННОЕ «Я»
<...> слог прозы требует не только знания языка, но
и грамматики разума, разнообразия в падении, в округ-
лении периодов и не терпит повторений.
А. Бестужев-Марлинский*
История России
Бестужев обеспечил себе место в русской литературе своей исто-
рической прозой. С 1821 по 1825 гг. он написал шесть исторических
повестей. Три из них посвящены русской истории до XVIII в., три —
истории Ливонии до XVII в. Эти сочинения имеют мало общего меж-
ду собой за исключением интереса автора к проявлениям рыцарской
доблести, которые он включил в каждую из повестей, особенно в ге-
роических образах рыцарей.
В 1821 г. Бестужев закончил повесть «Гедеон» о временах Вели-
кой смуты (1598—1613). Она вышла в свет только после его смерти.
Повесть состоит из двух кратких сцен, напоминающих рассказы и
путевые описания, которые как раз в то время занимали Бестужева.
Место действия в ней то же, что и в рассказе «Поездка в Ревель».
(Фамильное имение Бестужевых находилось как раз к востоку от
описанных в ней мест.) Главный герой повести — один из предков
108
Историческая беллетристика и беллетризированное «я»
Бестужева, так что прошлое в этом сочинении полно для автора лич-
ного значения.
Речь в повести идет сначала о том, как Гедеон Бестужев отказал-
ся присягать Лже-Дмитрию. В начальных строках Бестужев говорит:
«Кто не держал стремени Грозному, не поклонится тот и царю-Са-
мозванцу»2. Затем выясняется, что тридцатью годами раньше Геде-
он занимался грабежом и разбоем на эстонских землях, что являлось
частью политики русского государства. Его бурное прошлое опре-
деляет запутанную фабулу повести и ее драматическую развязку.
Дмитрий-самозванец умирает, поляков пора выгонять из России. В
ознаменование этого события Гедеон устраивает пир, на котором
оглашается помолвка его дочери, Евпраксии, с Всеволодом Горским.
Но рыцарь-злодей Эдгард Шрейтерфельд врывается в замок, захва-
тывает всех в плен, поджигает замок и похищает невесту. Он грозит-
ся убить Гедеона, потому что тот когда-то убил родителей Эдгарда
вместе с его братьями и сестрами, разграбил имение Шрейтерфель-
дов и взял в плен самого Эдгарда.
Действие переносится из поместья Гедеона в лес близ порогов на
реке Нарове. Эдгард приводит туда свою пленницу — Евпраксию и
обещает у нее на глазах покончить с ее отцом на том самом месте,
где была перебита семья Эдгарда. Но его планы расстраивают Геде-
он и Всеволод. В ярости Эдгард обращает месть на Евпраксию, ре-
шив, что страдания дочери врага искупят страдания его родителей и
что, убив дочь, он тем самым убьет душу ее отца. Он срывает обру-
чальное кольцо с руки Евпраксии и заряжает им пистолет. В ту ми-
нуту, как появляются Всеволод с Гедеоном, злодей стреляет ей в сер-
дце. Вспыхивает схватка, в которой Всеволод и Эдгард бьются на-
смерть и оба падают в бездну. Гедеон возвращается в Россию, чтобы
вместе с Пожарским сражаться с поляками. Рассказчик заключает,
что насилие порождает только насилие.
В «Гедеоне» мы находим в зачатке элементы повествования, ко-
торых не хватало в рассказах и травелогах, например достаточно
рано введенное в сюжет романтическое «признание». В нем злодей
объясняет свое поведение и оправдывает свои низкие поступки со-
бытиями прошлого и тяготеющим над ним проклятьем мести. Этот
прием Бестужев заимствовал у Вальтера Скотта и Фридриха Шил-
лера (1759—1805). Благодаря этому признанию Бестужев объясняет
побуждения Эдгарда и рассказывает о неправедном прошлом Гедео-
на, тем самым усложняя нравственную сторону повести.
Бестужев любил драматические сцены, в которых главные герои
109
Глава 5
красноречиво высказываются, прежде чем совершить героический
поступок, особенно перед лицом смерти. На этой теме останавли-
вался автор в своих критических произведениях, а в прозе он снова и
снова возвращался к нему. Сакральность этого жертвенного момен-
та запечатлевается в сопутствующих символах. Евпраксию казнят
на том самом месте, где Гедеон убил семью Эдгарда и где тот по-
клялся отомстить за близких. Эдгард выполняет свою клятву под
знаком обручального кольца Евпраксии, которое символизирует
движение сюжета. В «Гедеоне» соединились идея насилия и сакраль-
ности, придавая трагическим повествованиям Бестужева мифологи-
ческое измерение. Как в произведениях европейского романтизма,
миф здесь время от времени сливается с фольклором, перенося скры-
тые и таинственные силы жизни на сверхъестественный уровень. На
этой ноте Бестужев и завершает свою повесть: «До сих пор, говорит
боязливо предание, в час полуночи, когда молнии блещут в черных
валах порогов Наровских, встает ужасный призрак над рекой, и тени
душегубцев блуждают по полю. А там, где свершилось убийство, где
лилась кровь неповинная, и травка не вьется, и ласточка не вьет гнезда
своего» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 10: 161).
На этом фольклорном фоне персонажи Бестужева замещают друг
друга, следуя интересному психологическому рисунку. Умирая, Евп-
раксия заменяет собой Гедеона, а Всеволод занимает место отсут-
ствующих сыновей Гедеона. «Дети мои бьются в дружинах дальних:
будь вместо сына родного», — просит его Гедеон. А после смерти
Всеволода он берет его роль на себя: «Я слишком стар, чтобы доро-
жить своею жизнью, но довольно молод, чтобы наносить смерть вра-
гам отчизны» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 10: 152). Героичес-
кие качества человека сакральны, а значит не имеют возраста. Они
побеждают биологические часы. В конце повести Гедеон уходит на
войну, как юноша, в стремлении не только изгнать поляков, но и
повернуть время вспять. Здесь мифологический аспект повести ста-
новится еще глубже. Герою предстоит обмануть не только смерть,
но и само время.
Хотя раскаяние и не в характере Гедеона, брошенный им вызов
времени представляет собой символическое проявление раскаяния.
Он не в силах воскресить дочь, зятя или Шрейтерфельдов, но зато
может поступить как молодой храбрец, вернуть России независимость
и сделать свою жизнь такой, какой она была в прошлом. Однако
пойти на это — значит согласиться с принципом инверсии. Соотно-
шение движущихся символов роковым образом связано с жизнью и
но
Историческая беллетристика и беллетризироваипое «я»
смертью. Как раз в конце повествования жизнь побеждает смерть.
Бойцы-титаны обретают бессмертие и бродят по залитым лунным
светом полям близ Наровских порогов. В рамках этой системы са-
мое глубокое замещение — это смерть дочери вместо отца. С точки
зрения психологии примененный здесь принцип инверсии позволяет
предположить существование параллелей с кончиной отца писате-
ля, Александра Феодосьевича, и ее воздействием на Бестужева.
В «Поездке в Ревель» рассказчик Александр Бестужев путеше-
ствует из России в Эстонию и обратно, а в повести «Гедеон» тот же
путь проделывает Гедеон Бестужев. Тесная связь между обоими Бес-
тужевыми в переносном смысле воплощается в метафорическом со-
держании повествования, когда младший идет по стопам предка. Эти
два литературных путешествия Александр Бестужев воспроизвел и в
жизни. Его служебные поездки приводили его в те же самые места,
что наводит на мысль о встрече вымысла с действительностью. По-
вествование и жизнь тесно сближались, настоящее становилось тем
значительнее для Бестужева, чем больше оно сближалось с былым, с
героическим и трагическим прошлым (Лотман, 1992: 273).
Если в «Гедеоне» представлены в художественном отношении
скромные, но психологически глубокие корни исторической прозы
Бестужева, то повесть «Роман и Ольга» (1823) представляет собой вер-
шину его достижений в период до декабрьского восстания. Она по-
строена на двух сюжетных линиях, причем в центре обеих находится
Роман. Первая линия любовная. Роман с Ольгой любят друг друга, но
ее отец, бесчувственный материалист Симеон, не разрешает им поже-
ниться. Вторая интрига — политическая. Москва стремится подчи-
нить себе независимую Новгородскую республику. Обе линии аллего-
рически переплетаются вокруг Романа, который олицетворяет геро-
изм и Новгород, Ольги, воплощающей личную свободу и
политическую независимость, и Симеона — образ Москвы и тирании.
Роман, обедневший новгородский дворянин, уговаривает Ольгу
бежать с ним в праздники по случаю кануна Крещения3. В это время
новгородцы узнают, что должны либо возобновить союз с Москвой,
либо идти в вассалы к Литве. Какой бы выбор ни сделало Новгород-
ское вече, проигравшая сторона непременно отплатит за обиду. Пока
происходит вече, Ольга ждет Романа и принимает решение не ехать
с ним, так как не может тайно покинуть отца. Но Роман и так не
появляется. По требованию веча он с секретным заданием срочно
отправляется в Москву, чтобы разведать, что предпримет Василий,
великий князь Всея Руси, в ответ на независимое поведение Новго-
111
Глава 5
рода. По пути в Москву Романа захватывают разбойники. Однако
похититель Романа, «благородный» разбойник Беркут, отпускает его,
узнав, что Роман — новгородский патриот. Роман продолжает путь
и приезжает в Москву, когда вече в Новгороде приходит к решению
не поступаться независимостью. Эта весть достигает Москвы, Рома-
на хватают и бросают в темницу. Ольга целый год сидит, запершись
в тереме, пока Роман тоскует о ней в заключении. Москва ополчает-
ся на Новгород, и Симеон с войсками выходит навстречу врагу, что-
бы сразиться с ним вне стен города. Тем временем люди Беркута ос-
вобождают Романа из тюрьмы и вместе с ним устремляются на за-
щиту родного города. В пути они сталкиваются с небольшим
московским отрядом, захватившим в плен Симеона. Освободив его,
новгородцы продолжают путь. Беркут геройски гибнет в бою. Уда-
ча склоняется на сторону новгородцев, однако разносится весть, что
Роман тоже пал в сражении. В последней главе, где события отчасти
увидены глазами Ольги, Симеон с победой возвращается в свой дом
в сопровождении какого-то неизвестного всадника. Он объявляет
перепуганной дочери, что она должна обвенчаться с незнакомцем.
Но к всеобщей радости (хотя читатель и не удивлен) женихом оказы-
вается не кто иной, как Роман, герой сражения и спаситель Симеона.
История благополучно заканчивается свадьбой героев.
Фантазия Бестужева ограничена здесь рамками традиционного
романа. Сюжет развивается от мира и устойчивости к эмоциональ-
ному потрясению и хаосу. В конце повести мир и спокойствие вос-
станавливаются. Используя термины Н. Фрая, можно сказать, что
повесть «Роман и Ольга» отмечена сошествием в мир ночи с после-
дующим возвращением в идиллический мир, который символизиру-
ет свадьба. Тематически «Роман и Ольга» отвечает многим требова-
ниям комического романа: здесь молодые берут верх над стариками,
вольность побеждает тиранию, герои сохраняют душевную чистоту,
хотя и могут ее лишиться (Frye, 1976: 84, 117, 129, 132, 147). Все пер-
сонажи, включая Новгород и его вече, получают свое второе вопло-
щение, семейные и общественные ценности одерживают верх над
разобщенностью и угнетением, а жизнь одолевает смерть, настоящую
или символическую (только Беркуту не повезло).
Впрочем, в повести Бестужева есть одна важная черта, выходя-
щая за пределы традиционной структуры комического романа; она
ограничивает требования к герою и тем самым ставит под сомнение
природу героического в мире. Этот отход от нормы — хотя Бесту-
жев, вероятно, совершил его бессознательно — принадлежит к той
112
Историческая беллетристика и беллетризированное «я»
специфической форме, которую принимает мотив, определяемый
Фраем как «развоплощение», в изображении Романа. Согласно
Фраю, герой перемещается в незнакомый мир, где он развоплощает-
ся и где его аутентичность как героя подвергается суровому испыта-
нию. Фрай называет происшедшее с его личностью «амнезией» (под-
черкивая, что это категория литературная, а не медицинская) (Frye,
1976: 54, 104). Уже самим характером едва не понесенного Романом
поражения и его финальной победы над противниками (т. е., его со-
шествия и восхождения) Бестужев обманывает ожидания касательно
исхода схватки Романа с амнезией. Его развоплощение и последую-
щие события происходят не в момент завязки истории, а в ее кульми-
нации. С точки зрения логики повествования это промедление по-
зволяет автору разработать любовную интригу, ввести Новгород и
его вече как центральные социо-политические темы демократичес-
кого самоуправления, придать повествованию местный историчес-
кий колорит в духе Вальтера Скотта и привести документальные
свидетельства из новгородских хроник для правдоподобия сочинен-
ной им истории4. Еще важнее то, что, отложив испытание героя, ав-
тор успевает дать развернутую характеристику Романа как персона-
жа героического эпоса.
Как нехотя признает Симеон, Роман «хорош и пригож, служил
верой и правдой Новугороду и потерпел много за Русь святую; го-
разд повесть слово на вечах, в беседах; удал на игрушках военных
<...>» (Бестужев-Марлинский, 1958,1:3—4). Он смышлен, учен, при-
ветлив. Юрий, брат Симеона5, добавляет, что Роман «<...> принес в
жертву родине свою кровь и молодость, <...> первый запалил на-
следственный дом, чтобы он не достался врагам Новагорода» (Бес-
тужев-Марлинский, 1958, 1: 4). Роман — потомок боярского рода и,
в отличие от своих сверстников, имеет щедрое сердце. Глядя на Ро-
мана глазами Ольги, мы узнаем, что он рассказчик и бард. Из его
сказок и песен она узнала, что он был захвачен татарами, силой уве-
ден в Астрахань, потом на Кавказ и был в плену у самого Тамерла-
на. В песнях он рассказывал о своем побеге от берегов Черного моря,
о возвращении домой после множества опасных приключений. Эти
рассказы относятся к богатырским, или эпическим, сказаниям. Впол-
не понятно, что Роман, удалой, бесстрашный воин с нежным серд-
цем — Ольгин идеал.
Своим сказаниям Роман аккомпанирует на гуслях, поет он и ро-
мантические баллады, в точности повторяющие историю его соб-
ственной любви. В них, кстати, испытаниям влюбленных предрека-
113
Глава 5
ется счастливый конец. Впрочем, герой песни Романа, Гаральд, изоб-
ражен не в тех эпических масштабах, в которых Бестужев изобразил
Романа. Эта песня, скорее, приспособлена к структуре русской на-
родной сказки, а герой ее списан с фольклорного героя, Иванушки-
дурачка:
«Роман настроил гусли, робко окинул взором собрание и запел о
любви дочери Ярославовой Елисаветы к смелому Гаральду, витязю
Скандинавии, изгнаннику, великодушно принятому при дворе нов-
городском. «Князь, — говорил ему мудрый Ярослав, — ты мил моей
дочери, этого довольно — меняйтесь сердцами и кольцами, но знай,
что одними песнями не купишь руки Елисаветиной, покуда слава не
будет твоею свахою». «Иди и заслужи меня!» — произнесла полу-
мертвая княжна, и Гаральд полетел в Грецию, сражался годы за свя-
той крест, побеждал, потому что любил, и, презрев страсть императ-
рицы Зои, с верною дружиною варягов, между тысячами опаснос-
тей, возвратился к Новугороду, и корысти, и славу, и почести поверг
к ногам верной Елисаветы» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 13).
Между героем русского богатырского эпоса и русской народной
сказки есть существенные различия, которые обнаруживаются в пор-
трете Романа по мере того, как он проходит цикл сошествия и вос-
хождения (что можно видеть и в судьбе Гаральда). Герой эпоса, об-
ладающий именем, отчеством и фамилией, самодостаточен и не зна-
ет себе равных. В эпических сказаниях ему раз за разом противостоит
бесчисленная рать, но он неуклонно одолевает своих врагов без по-
мощи сверхъестественных сил. Он вечен и бессмертен. Герой русско-
го эпоса остается патриотом даже тогда, когда им правит старый
слабый монарх. Этот герой никогда не женится на княжеской доче-
ри. У хорошо известного эпического героя, Добрыни Никитича, мно-
го черт, напоминающих Романа, особенно в начале повести. Добры-
ня тоже очаровывает слушателей песней, подыгрывая себе на гус-
лях. Он тоже умелый воин, мечтающий пожертвовать собой ради
отечества (Alexander, 1973: 4, 8—9).
Если Роман отвечает этим эпическим признакам в начале и в
конце повести, то его развоплощение в средней ее части представле-
но как выход из эпической структуры. Он становится больше похож
на Гаральда, фольклорного героя, про которого пел. В противопо-
ложность былинному герою фольклорный не имеет отчества или
фамилии, он не самодостаточен и нуждается в помощнике, чтобы
справиться с заданием. Поскольку он сражается со сверхъестествен-
ными силами при помощи волшебного оружия, нельзя считать, что
114
Историческая беллетристика и беллетризированное «я»
он принадлежит к посюстороннему миру — он принадлежит к явле-
ниям какого-то иного порядка. Кроме всего прочего он в конце же-
нится на царской дочери.
В песне Романа Гаральд наделен качествами эпического героя
только вначале, после этого он напоминает сказочного Иванушку-
дурачка (и следует образцу Романовой жизни). Когда Роман поки-
дает Новгород и Ольгу и отправляется в Москву, его фамилия уже
не упоминается; его противник — Москва — не обладает ни челове-
ческой сущностью, ни индивидуальностью; в конце повести он же-
нится на царской дочери. В своем испытании он нуждается в содей-
ствии Помощника (Беркута) и в той силе, которую дарует ему этот
Помощник (обман, хитрость). Самодостаточность Романа оказыва-
ется подорвана, когда его захватывает Беркут — этот эпизод отве-
чает полагающемуся в сказке ожиданию случайной встречи героя с
его Помощником. Индивидуальность Романа как фольклорного ге-
роя подчеркивается в тот момент, когда люди Беркута помогают ему
спастись из тюрьмы и от грозящей ему смерти, после чего Роман, как
надлежит в сказке, снова встречается с Помощником (Пропп, 1969:
40—45,72—75). Подобно Иванушке-дурачку Роман сомневается, что
способен выполнить возложенное на него задание. Вот как описыва-
ет Бестужев мысли Романа, отправляющегося на свое испытание: «С
думою на угрюмом челе пустился он далее. Совесть упрекает нас силь-
нее, когда решимость на худое дело напрасна, ибо досада неудачи ее
подстрекает, — то же самое было с Романом» (Бестужев-Марлинс-
кий, 1958, 1:21).
Внезапное появление лжегероя, как и искушение героя (то и дру-
гое типично для сказки), присутствуют в повести «Роман и Ольга». В
первом случае Симеон грозится заставить Ольгу выйти за другого, а
во втором Евстафий Сыта, бывший московский посол в Новгороде,
хорошо знающий, что Роман помолвлен по любви, но беден, соблаз-
няет молодого человека: «Послушай, Роман! Я знаю твои достоин-
ства и знаю, как мало их ценят в Новегороде. Здесь не то; даю мое
слово, что князь <Московский —Л. Б.> осыплет тебя дарами и поче-
стями; сделаю больше: издавна любя тебя, отдаю за тебя свою дочь,
которая хорошо знает Романа, которою не раз и Роман любовался»
(Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 30). Взамен Роману пришлось бы на-
всегда остаться в Москве. Но он отказывается, предпочитая смерть на
плахе. Здесь он выступает в образе пассивного, одинокого героя.
Как указывает Фрай, в романе конфронтация со смертью обыч-
но находит высшее проявление в появляющемся у героя новом виде-
115
Глава 5
нии мира. В этой повести новое знание, приобретенное Романом, не
является ни психологическим, ни философским, ни метафизическим,
ни духовным. Способности к рассуждению и аналитический инстру-
ментарий явно недоступны герою. Он обретает политическое зна-
ние. Роман не приходит к новому пониманию отечества, жизни или
любви, однако то, что он знал в начале повести, подтверждается на
более глубоком эмоциональном уровне. Бестужев жил скорее в кон-
кретном мире, чем в абстрактном, что отличало его от писателей-
романтиков, проникнутых духом немецкого идеализма.
Лишь после второго вмешательства Помощника Роман начина-
ет оправляться от своей амнезии и восстанавливать статус эпическо-
го героя. Он, как и Беркут, Симеон, а также Новгород, возвращается
в исходное (доповествовательное) состояние. Из всех названных гиб-
нет один Беркут. Он играл роль сказочного Помощника Романа во
время схватки его с амнезией, а в центральной части повести нахо-
дился с ним в непосредственной близости, поэтому их двойное изоб-
ражение оказывается весьма важным для проверки адекватности бе-
стужевской концепции состояния героя в столкновении со смерто-
носными силами реальности. Во многих отношениях судьба Беркута
говорит о возможной угрозе и жизни Романа, ведь случившееся с
Беркутом может случиться также и с Романом (если эти две фигуры
поменяются местами, что свойственно драматическим личинам Бес-
тужева). И с Беркутом, и с Романом несправедливо обошлись пред-
ставители власти. Оба они преданные сыны Новгорода. Оба горды,
благородны, образованны и опытны в военном деле. При этом об-
ращает на себя внимание не только то, как оба они поступают в жиз-
ни, но и обстоятельства, заставляющие их так поступать. Отец Бер-
кута, новгородский дворянин, умер, и тогда сын пустил на ветер все
наследство, залез в непомерные долги, был публично ошельмован и,
лишившись высокого социального положения, оказался выброшен
в бурную жизнь авантюриста. Соперник ложно обвинил Беркута в
предательстве. Того признали виновным и предали огню его име-
ние. Мстя за ложь, Беркут убил обидчика и скрылся, чтобы стать
разбойником. Роман тоже из благородной семьи, но, в отличие от
Беркута, беден. В противоположность Беркуту, он сам сжег собствен-
ный дом, чтобы защитить Новгород. Ему неведомы ни удовольствия
богатой, благополучной жизни, ни расточительство, ни разгул. Бер-
кут же во многом напоминает отрицательных героев из бестужевс-
ких рассказов, являющих собой ходячий перечень пороков, которые
были присущи поколению Бестужева. Роман же избран служить сво-
116
Историческая беллетристика и беллетризироваииое «я»
его рода противоядием, лекарством против зол, вынуждающих души,
наделенные лучшими побуждениями, бежать прочь из общества6.
Различия между Романом и Беркутом отражают конфликт из-за
мирских благ, отраженный в первой главе, в споре братьев Симеона
и Юрия о любви Ольги к Роману. По сути дела, уже в первой главе
выведены все противоречия, которые разрешаются в конце повести:
между спесью и истинной гордостью, правым и неправым, старым и
молодым, внешним и сущностью, материализмом и идеализмом, эго-
измом и самоотверженностью, скудостью и изобилием, богатством
и бедностью. Как мы видели, эти противоречия присущи были вре-
мени Бестужева, и именно в этом взгляды декабристов на нравствен-
ность расходились с гедонистскими наклонностями большинства в
дворянском обществе. Но различия между Романом и Беркутом по-
зволяют еще глубже проникнуть в характер героя в сложном мире.
Вдвоем они и составляют тот образ романтического героя, каким
видел его Бестужев, и придают повести героический характер на всем
ее протяжении. Пока Роман находится в стадии амнезии и на время
утрачивает героический статус, его место занимает Беркут. Когда
же гибнет Беркут, Роман возвращает себе роль эпического героя.
Оказываясь в образе сказочного героя, Роман проявляет черты,
прямо противоположные свойствам, отличающим Беркута. Есть воз-
можность сопоставить черты сказочного героя, взятые из исследова-
ния Владимира Проппа, с чертами эпического героя, но не в каче-
стве произвольной попытки пополнить бесчисленные бинарные оп-
позиции, а с тем, чтобы выявить неявно обрисованные черты
героических персонажей повести «Роман и Ольга». Следует отметить,
что сказочный герой — всего лишь человек, которому свойственно
ошибаться, зато эпический герой и наделен качествами геройскими
и эпическими:
Сказочная индивидуальность Индивидуальность эпического
повествования
(Роман в середине повести)
противоречивый
неуверенный
неопытный
зависимый
жертва обстоятельств
не соответствует героической
индивидуальности
(Беркут)
самонадеянный
уверенный
опытный
независимый
владеет ситуацией
героическая индивидуальность
неизменна
117
Глава 5
Рассказчик у Бестужева также олицетворяет качества эпическо-
го героя. Он со знанием дела комментирует характеры и события
повести: «В те времена добрые люди не стыдились еще слез своих, не
прятали сердца под приветной улыбкою: были друзьями и недруга-
ми явно», — утверждает он в афористическом стиле, напоминающем
Карамзина (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 7)7. Рассказчик выража-
ет солидарность с этими «добрыми людьми» ушедших дней и тем
самым возвышает себя над окружающим обществом, где царит ти-
рания, чтобы приблизиться к идеалу их поведения. Он полный хозя-
ин своего материала в пределах вымышленного им мира. Недрог-
нувшей рукой вводит он в свой рассказ разительные метафоры, ди-
ковинные сравнения, назидательные комментарии, завуалированные
намеки на исход повествования, и сквозь все это можно разглядеть
личность напористую, самоуверенную, опытную и независимую —
хотя бы в литературном творчестве. Этот «эпический» образ рассказ-
чика характерен для всей прозы Бестужева, посвященной истории
России. Благодаря этому рассказчик у Бестужева представляет со-
бой окно, сквозь которое читателям позволяется взглянуть на то, что
им кажется подлинной личностью автора.
В повести «Роман и Ольга» есть указания на то, что общие моде-
ли соприкасаются с психологическими проблемами и объединяют
жизнь и искусство в манере, типичной для Бестужева. В песне Рома-
на и в ее воплощении в сюжете повести присутствуют метатексту-
альные сигналы, помогающие нам увидеть в Бестужеве автора, обо-
сновавшегося в самом центре собственной прозы. В лице «подразу-
меваемого» автора общие черты эпоса и сказки сливаются и создают
сложную человеческую индивидуальность, свободную от самоогра-
ничения.
Ольга, восхищенная песней Романа, спрашивает у своей няни:
«Неужели все то правда, что поется в песнях?» И та отвечает: «В сказке
— басня, а в песне — быль» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 9). Эта
реплика наводит на мысль, что няня Ольги разделяет языческое по-
верье, сохраненное славянами даже в XX в., будто песня русского
менестреля — скомороха — обладает волшебной силой. Поэтому
песню Романа надо считать исторически достоверной. А поскольку
в этой песне изложен весь сюжет повести Бестужева, то «Роман и
Ольга» служит доказательством верования няни: и песня, и повесть
Бестужева адекватно передают описанную в них действительность.
Эта метатекстуальная ссылка — разумееется, на собственную прозу
Бестужева — присутствует в повествовании, которое он же сам и со-
118
Историческая беллетристика и беллетризированное «я»
здал, однако она выделяет важную черту бестужевского восприятия
искусства и его связи с действительностью.
Н. Фрай исследует романтическое повествование в его отожде-
ствлении вымыслов, ориентированных, с одной стороны, на реаль-
ный мир, а с другой — на фантазию. Они дают интересную анало-
гию с няниным определением сказки и песни. Схема Фрая в сводном
виде выглядит так:
Реальность
Мир
Факт
Истинное течение жизни
смертность
трагедия
насилие
Обычай, практика
Фантазия
Идиллия
Выдумка
Идеальное течение жизни
бессмертие
комедия
обман
Исполнение желаний
По мнению Фрая, неважно, как начинается художественное по-
вествование, в конце оно все равно окажется принадлежащим толь-
ко одной из сторон этой схемы. Сюжет приводится в движение взаи-
модействием двух противоположно направленных сил. Трагедия
опирается на неумолимые факты, комедия — на выдумку. Устами
няни Бестужев приравнивает реальность к Романовой песне, и, по
аналогии, приравнивает русскую историю к своему собственному
вымышленному изложению. Поэтому рассказ Романа отвечает «кон-
фигурации Реальности» у Фрая, так как его песни и истории пове-
ствуют о том, что в жизни по-настоящему страшно (тирания, смерть),
о военном вторжении и иноземном иге (Тамерлан, монголы, тата-
ры). Перед лицом угрозы со стороны воинственной Москвы речи
Романа наполняются сознанием гражданской и личной ответствен-
ности, необходимости решительных, а то и жестоких действий наро-
да, намеренного исполнить свое предназначение. Определенно, здесь
Роман прямо высказывает идеологические воззрения Бестужева. Но
в повести «Роман и Ольга», как и в песне Романа, совершается пере-
ход от начальной опоры на Реальность к конечной приверженности
Вымыслу. Когда перед Романом, Новгородом, Симеоном, Юрием,
Ольгой встают подлинные опасности (нищета, насилие, смерть), это
толкает их на героические поступки в стремлении к ценностям мира
идиллии (счастье, радость, бессмертие).
В эти годы Бестужев открыл окончательное замещение: Вымы-
сел занимает место Реальности. Если песня Романа основана на фак-
//9
Глава 5
тах, то и «Роман и Ольга» — правдивое повествование, но не пото-
му, что на самом деле все так и было, а потому, что его критическое
сознание основано на реальности. Признав с самого начала, что Ре-
альное является основой для начала его повествования, Бестужев
затем утверждает, что Реальное может быть вытеснено. Его повество-
вание выходит за границы, обусловленные реальностью, и наконец
обретает успокоение в каком-то идиллическом порядке. С точки зре-
ния Бестужева, когда воображение создает романтическую истори-
ческую прозу (исходящую из Реальности и достигающую высшей
точки в Фантазии), оно служит высшей правде. Более того, вообра-
жение, направленное на наилучшее описание действительности, силь-
нее и всеохватнее, чем общность нужд банального бытия (и его при-
земленных вымыслов). В прозе Бестужева, отражающей его поиски
романтической истины, Идеальное взяло верх над Реальным. Послед-
ствия этого открытия оказались для него очень глубокими.
Бестужев думал, что воображение позволяет соприкоснуться с
высшим знанием, и потому считал, что его проза имеет две веществен-
ные задачи: своими историями он должен развлекать читателя, вну-
шая ему возвышенный взгляд на жизнь, и просвещать публику, под-
водя ее к радикальному представлению о гражданском долге. Его твор-
чество понравилось читателям динамичной фабулой, остроумным
диалогом, которые представляли им умелые повестователи в оформ-
лении сложных, цветистых метафор. Затем Бестужев научил читате-
лей осознавать социальные мифы и предрассудки, правившие их жиз-
нями (вера в божественную природу царской власти, политическая
пассивность, грубый материализм, разврат). При помощи сказочных
чудес он представлял мирские заботы маловажными, но при этом вновь
пробуждал читателя к реальности, возвращал назад из героического
отстранения с его высшим пониманием сна и действительности.
Эти динамичные отношения служили жизненно важной связью
между автором и аудиторией. Читатели принимали как бестужевс-
кий взгляд на мир, так и ту маску, которую он проецировал посред-
ством своих героев и рассказчиков. Его образ светского человека
представлялся доказательством существования идеала в реальном
мире. Когда геройство Бестужева сделалось образцом для читателя,
он перестал принадлежать самому себе. Тогда он предпочел осуще-
ствлять свои желания и ожидания читателей в образе Марлинского.
Ярким свидетельством того, что Бестужев сознательно ставил
перед своим творчеством две цели, служит периодически повторяю-
щаяся тема безразличия к идиллическому и демоническому мирам.
120
Историческая беллетристика и беллетризироваппое «я»
Его интересовал прежде всего этот мир, который он стремился пре-
образовать своей героической деятельностью. Шахматная игра Си-
меона и Юрия в конце повести символизирует тот образ действий,
который, как казалось Бестужеву, со временем потребуется от него
(и от других). В игре воплощена мысль о том, что мир принадлежит
воинам, мечтающим о лучшем будущем людей, к которому можно
прийти путем насилия и обмана. Шахматы олицетворяют представ-
ление Бестужева о непременных искусствах и талантах героя. Для
него стремление к социальным и политическим целям требовало ге-
роизма на эпический лад, перенесенного с шахматной доски и из ли-
тературы в реальную жизнь. Героизм требовал твердого и сильного
характера, закаленного в борьбе, который Бестужев демонстриро-
вал не только в своих произведениях, но и в собственной жизни, в
качестве первого романтического сумасброда и рубаки. Этого героя,
подобно толстовским князю Андрею и Долохову в «Войне и мире»,
не тревожил призрак неизбежной смерти. Страху смерти не было
места в бестужевской концепции героической маски, так что он не
вошел в число свойств личности героя.
Бестужев не хотел или не мог полностью оценить власть реаль-
ности над воображением. В противостоянии суровой жизни, вопре-
ки своим идеалам, ему приходилось не только бороться с несправед-
ливостью, но и готовиться эмоционально и душевно к необходимым
жизненным шагам. Чтобы собраться с силами, он перевел свое пони-
мание Реальности на язык Идеального. Трансформация языка жи-
тейской сферы потребовала стуктурных новшеств в «Романе и Оль-
ге». Произошли такие изменения, которые не могли не сделать Бес-
тужева уязвимым для разочарования в духе Беркута после провала
Декабрьского восстания.
В конечном счете Бестужев не смог понять, что несмотря на его
мощную романтическую волю, песня Романа, подобно волшебной
сказке, — это всего лишь вымысел. «Роман и Ольга» — это не дей-
ствительность, а исполнение желаний. В руках Бестужева историчес-
кое повествование было чем-то большим, чем продукт творческих
побуждений. Это было психологическое предвестие глубоко скры-
той уверенности, что жизнь, как и искусство, можно формировать
собственными руками. Для него исторический жанр служил необхо-
димым компонентом создания революционной и героической мас-
ки. Бестужев неосознанно соединил воедино жанр и дух, чтобы по-
родить новаторскую форму повествования начала XIX в., а также и
новый тип русского характера — маску Марлинского.
/2/
Глава 5
Сколько бы пластов ни лежало на поверхности «Романа и Оль-
ги» и под ней, исторический сюжет пострадал от руки Бестужева.
Из-за того, что он старался нагрузить свою прозу различными вне-
художественными задачами, Бестужев ослабил композицию повес-
ти, ограничил в ней масштабы творческого воображения, не сумел
критически ее проанализировать, затормозил диахронический про-
цесс (историческое развитие жанра) в том историческом времени,
когда взялся за него. Политические мотивы, побуждавшие Бестуже-
ва к писанию, способствовали окостенению жанра в том виде, как
он его практиковал, поскольку в своем подходе он выдвигал на пер-
вый план идеологические цели в ущерб художественным проблемам.
С психологической точки зрения исторический жанр, призванный
доказывать жизнеспособность героической маски в реальном мире,
был обременен такой невероятной эмоциональной нагрузкой, что
едва ли Бестужев мог оспаривать его художественную форму. Как
говорил он сам о Романе, сомнение подрывает уверенность.
Хотя в 30-е гг. XIX в. писатели, вслед за Александром Пушки-
ным, смотрели на исторический жанр как на средство поупражнять-
ся в технике письма (и заодно поискать более точную концепцию
русского исторического повествования, национального характера и
самобытности) (Петрунина, 1987: 162—198, 241—288), в 1820-е гг.
Бестужев видел в ней вместилище для своих заранее разработанных
идей о героической личности и идеологических исканиях героя. Уча-
ствуя в процессе внезапного бурного развития и столь же внезапно-
го окаменения жанра, Бестужев не искал исторических фактов, что-
бы оживить картину прошлого России. Он искал во времена смут и
социальных потрясений таких ситуаций, в которых герой мог бы
выдвинуться вперед и обратить на себя внимание. Эта сфокусиро-
ванность на герое предопределила собственную причастность Бес-
тужева к восстанию декабристов в качестве одного из героев через
два года после издания «Романа и Ольги». Такая параллель между
творчеством и жизнью была неотъемлемой чертой художественной
программы Бестужева, в которой, как казалось читателям, главные
герои (и маска Марлинского) отражали личность автора. В эту эпо-
ху общество не только одобряло, но даже требовало того, чтобы ис-
кусство и жизнь тесно переплетались в личности его творцов, и пи-
сатели, подобно жанрам, становились героями читательского вооб-
ражения.
Закодированное личностное содержание «Романа и Ольги» было
изоморфно его социальному контексту — появление повести озна-
122
Историческая беллетристика и беллетризироваииое «я»
меновало собой пришествие нового жанра и нового типа или персо-
нажа, Марлинского. Из-за того что Бестужев жаждал читательского
признания, революции, успеха, славы, а его публика ждала осуще-
ствления своих чаяний в словах и в делах, он перегружал свои исто-
рические повести культурной информацией. Автор и читательская
среда вместе вырабатывали особый тип исторического повествова-
ния, при этом обрекая его, в конце концов, на забвение. Повести «Ро-
ман и Ольга» досталась сомнительная честь отразить динамичный
момент в развитии русской прозы и прозы Бестужева в застывших
формах8.
История Ливонии
Между русскими и ливонскими историческими повестями Бесту-
жева разница небольшая. Чтобы исследовать рыцарский кодекс, ко-
торый отсутствовал в русской культуре, он перенес действие подаль-
ше на запад и в глубь веков, в период до XVII в., и изменил звучание
имен собственных. При всех своих художественных недостатках вы-
шедшая в 1824 г. повесть «Замок Нейгаузен» (с подзаголовком «Ры-
царская повесть») в «квантитативном» отношении является одним
из самых сложных произведений этого периода. Способность Бесту-
жева нарисовать разнообразные сюжетные линии, вывести множе-
ство действующих лиц, изобразить их самыми различными способа-
ми, представить характеры с различных углов зрения свидетельству-
ют о растущем мастерстве писателя.
«Замок Нейгаузен» — повесть о любви, неизменно влекущей за
собой битву добра со злом. В точке пересечения всех сюжетных ни-
тей стоит образ Эммы. Она жена Эвальда фон Нордека, сестра Все-
слава, русского пленника семьи Нордек, и при этом ее любви домо-
гается злой Ромуальд фон Мей. То, что Эмма приходится сестрой
Всеславу, открывается только в конце повести. Стараниями Рому-
альдова прихвостня, Конрада, злодею едва не удается убить Эваль-
да, чтобы завладеть Эммой. Но Всеслав и брат его Андрей обеспечи-
вают благополучное разрешение конфликта и возвращение исход-
ной ситуации, то есть, мира, что в данном случае отмечено не
свадьбой, а сценой узнавания брата и сестры и их воссоединением с
родителями.
Повествование ведется от третьего лица. Хотя рассказчик в ОС-
725
Глава 5
новном незаметен, он дважды появляется в повести непосредствен-
но, один раз — чтобы сформулировать жесткие нравственные кате-
гории, царящие в повести, а другой — чтобы напрямую обратиться
к героям и к читателям. Эти две функции обычны для повествований
Бестужева, наряду со стилистическими особенностями сентимента-
лизма и с марлинизмами, которые постоянно встречаются на стра-
ницах повести. Во введении к третьей главе он пишет: «Светло и
радостно встало утро над замком, но в замке все было угрюмо и пе-
чально» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 1,3: 112; Бестужев-Марлин-
ский, 1958, 1: 74). В этой фразе восемь раз встречается безударное
«о» в окружении групп согласных звуков «св», «вс», «вз», придавая
прозе поэтическое звучание. Текст изобилует и аллитерацией. В пред-
ложении: «Пламя их веяло по воле ветра, проникающего в неровный
свинцовый переплет готических окон <...>» (Бестужев-Марлинский,
ВПСС, 1, 3: 107; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 70) содержится пять
аллитераций с согласной «в» и четыре — с согласной «п», что созда-
ет общий эффект компактности и симметрии в сочетании с повторе-
нием звуков ла/ал/ол, ра/ро/ро, вн/вн/вин. Эти особенности привле-
кают внимание к рассказчику, который использует звук, чтобы ус-
тановить тесный контакт с читателем.
В повести «Замок Нейгаузен» встречается несколько особых ти-
пов речи: военный, морской, старорусский, бюрократический, биб-
лейский, фольклорный, простонародный, готический, возвышенный
и экзотический (рыцарская терминология). Эти явно выраженные
уровни речи помогают четко обрисовать характер персонажа. Про-
сторечие Конрада отражает его низкие социальное положение, его
фольклорные выражения свидетельствуют об остроумии, а грубость
показывает нравственную несостоятельность. Благодаря смешению
стилистических регистров, Бестужев создает разнообразные пове-
ствовательные интонации, настроения и чувства, раньше в его твор-
честве не встречавшиеся. Эта тональность — то серьезная, то коми-
ческая, иногда пугающая, иногда радостная, а конце торжественная
и твердая — воссоздает широкую картину мира. Эмоциональная
окраска повести доносит до читателя голос рассказчика.
Однако конец повести носит двойственный характер. Традици-
онный бестужевский сюжет кончается вполне благополучно, семья
приходит в исходное, доповествовательное состояние, но мысль об
изменчивости жизни и неизбежности смерти проникает в текст из
повествовательской «рамки» другой эпохи — он описывает разру-
шенный замок, каким видит его в XIX в., мирной и безобидной руи-
124
Историческая беллетристика и беллетризированиое «я»
ной, а не местом смертельной схватки. Прошлого не увидеть в этих
развалинах, не поможет ни вымысел, ни воображение. Творчество
Бестужева воплощает желание, но не исполнение, надежду, но не воз-
даяние.
При всем сходстве с повестью «Роман и Ольга», «Замок Нейгау-
зен» удался автору не так хорошо, как предыдущее произведение.
Тому есть несколько причин. Несмотря на то, что, изображая харак-
теры, автор использовал многочисленные приемы, он так и не смог
создать разносторонних персонажей. В результате остались шаблон-
ные плоские фигуры персонажей из детских кукольных пьес Бесту-
жева. Может быть, беда в том, что персонажей в повести было слиш-
ком много, чтобы успешно ими управлять. Обширные временные и
пространственные рамки повести хотя и интересны как потенциал
для создания сложной картины мира, служат скорее препятствием,
чем помогают динамичному ходу сюжета. Более того, Бестужев ввел
в повествование знакомые романтические мотивы (инцест, узнава-
ние), но сделал это не слишком убедительно. В конечном итоге ка-
жется, что персонажам Бестужева недостает каких-то важных качеств
ума. Так, Всеслав и Эвальд верят записному лжецу Ромуальду. И хотя
их легковерие нужно для сложности сюжета, читателю уже трудно
идентифицировать себя с героем в умственном отношении. Таким
образом сюжет вытесняет персонажа с тем, чтобы его место занял
рассказчик.
В отличие от прочих опытов Бестужева в исторической прозе,
«Ревельский турнир» является комедией. Главный ее герой, Эдвин
— молодой богатый купец, влюбленный в Минну, дочь рыцаря фон
Буртнека. Отец, по понятным причинам отвергнувший Эдвина как
претендента на руку дочери, объявляет, что Минна будет королевой
ежегодного турнира и достанется в жены победителю. Фон Буртнек
покровительствует другому жениху, забияке и пьянице Доннербацу,
чтобы дочь не досталась его врагу, барону Унгерну9. Когда настает
время турнира, Доннербац оказывается так пьян, что не может уча-
ствовать в нем. Унгерн одолевает всех противников, пока наконец
некий незнакомец не побеждает его самого. Это не кто иной, как Эд-
вин. После большой скандальной сцены, в которой из-за права Эд-
вина на руку Минны горячо спорят представители высшего и сред-
него класса, фон Бутнек отдает дочь ее возлюбленному — ведь купец
сумел доказать, что ему присущи качества настоящего рыцаря. Мо-
тивы сюжета «Ревельского турнира» вращаются вокруг любовной
темы и сходны с мотивами «Романа и Ольги»: упрямый отец возра-
125
Глава 5
жает против достойного поклонника дочери; ей грозит брак с дру-
гим персонажем; герой совершает подвиги, чтобы показать, чего он
стоит; помощник (доктор Лонциус) пытается вступиться за молодую
чету. Однако, в отличие от «Романа и Ольги», повествование здесь
не следует прямому хронологическому порядку. Рассказчик произ-
вольно обращается с ходом повествования, вводя многочисленные
диалоги, обычно не относящиеся к интриге повести, и вмешиваясь с
собственными отступлениями. Например, на первую главу прихо-
дится около пятой части всего повествования. Но что касается раз-
вития сюжета, то в ней всего лишь представлены читателю фон Бур-
тнек и его враг Унгерн. Пространство повествования куда шире, чем
нужно для того, чтобы развернуть сюжет, оно отягощено присутстви-
ем в тексте непринужденной и немотивированной (то есть, не свя-
занной с сюжетом) беседы между фон Буртнеком и доктором Лонци-
усом о делах в государстве, о здоровье, философии, обществе, а так-
же исходящим из уст Лонциуса сатирическим описанием практики
рыцарских турниров. Их разговор разукрашен словесной игрой и
обычной риторической пиротехникой Бестужева:
«Лонциус <...> уговаривал беснующегося Буртнека, который
всем тогда известным светом клялся, что он не отдаст Эдвину доче-
ри, хотя он и остался победителем.
— Но ваше слово, барон, ваше рыцарское слово!
— Но мои предки, г. доктор, мои предки! Лучше не сдержать сло-
ва, чтобы поддержать имя. Коротко сказать, Эдвин очень высоко
задумал; я вовек не выдам Минну за человека без славного имени.
— Зато с доброю славою.
— За человека, у которого родословная в счетной книге, у кото-
рого нет герба.
— У него их тысячи, барон, и все на золотом поле.
— Хоть весь он рассыпься червонцами — я не соглашусь раздво-
ить свой щит с вывескою.
— Вспомните, барон, что Эдвин кровью выручил отнятое Ун-
герном, неужели за великодушие заплатите вы неблагодарностию?
— Добродетель — не титул <...>»
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 1,3: 114—115; Бестужев-Марлин-
ский, 1958, 1: 130).
Глава шестая, также занимающая пятую часть всей повести, за-
полнена длинным диалогом, не относящимся к повествованию. Боль-
шая часть пятой главы отдана описанию рыцарей, их регалиям на
турнире, самой сцене турнира и ее же сатирическому описанию, ко-
126
Историческая беллетристика и беллетризированное «я»
торое делает Лонциус в разговоре с Эдвином. Вся шестая глава по-
священа социальной истории Ливонии, причем в ней окончательно
замирает на месте и без того спотыкавшийся сюжет. Зато в этой гла-
ве появляются декабристские мотивы (например, критика классово-
го устройства общества). Политическое содержание этой предпо-
следней главы повести заслуживает того, чтобы привести ее почти
полностью, тем более, что написана она в то время, когда Бестужев
уже входил в Думу — руководящий орган Тайного общества:
«Происшествие, которое я представляю теперь, было в 1538 году,
то есть лет пятнадцать спустя после введения лютеранской веры.
Орден крестоносцев ливонских недавно потерял тогда главу свою
в прусском Ордене, преданном Сигизмунду, и уже дряхлел в грозном
одиночестве. Долгий мир с Россиею ржавил меч, страшный для ней в
руке Плеттенберга. Рыцари, вдавшись в роскошь, только и знали,
что полевать да праздничать, и лишь редкие стычки с новгородски-
ми наездниками и варягами шведскими поддерживали в них дух во-
инственный. Впрочем, если они не наследовали мужества предков,
зато гордость их росла с каждым годом выше и выше. Дух того века
разделил самые металлы на благородные и неблагородные; мудрено
ли ж, что, уверяя других, рыцари и сами, от чистой души, уверились,
что они сделаны по крайней мере из благородной фарфоровой гли-
ны. Надо примолвить, что дворянство, образовавшееся тогда из вла-
дельцев земель, много тому способствовало. Оно доискивалось слить-
ся с рыцарством, следовательно, возбуждало в нем желание исклю-
чительно удержать за собою выгоды, которые, Бог знает почему,
называло правами, и нравственно унизить новых соперников. Меж-
ду тем купцы, вообще класс самый деятельный, честный и полезный
из всех обитателей Ливонии, льстимые легкостию стать дворянами
через покупку недвижимостей или подстрекаемые затмить дворян
пышностию, кидались в роскошь. Дворяне, чтобы не уступить им и
сравниться с рыцарями, истощали недавно приобретенные поместья.
Рыцари, в борьбе с ними обоими, закладывали замки, разоряли вко-
нец своих вассалов <...> и гибельное следствие такого неестествен-
ного надмения сословий было неизбежно и недалеко. Раздор цар-
ствовал повсюду; слабые подкапывали сильных, а богатые им зави-
довали. Военно-торговое общество Черноголовых
(Schwarzen-Haupter), как градское ополчение Ревеля, пользовалось
почти рыцарскими преимуществами, следовательно, было ненави-
димо рыцарями. Час перелома близился: Ливония походила на пус-
тыню, — но города и замки ее блистали яркими красками изобилия,
127
Глава 5
как осенний лист перед паденьем. Везде гремели пиры; турниры сзы-
вали всю молодежь, всех красавиц воедино, и Орден шумно отживал
свою славу, богатство и самое бытие» (Бестужев-Марлинский, ВПСС,
1, 3: ПО—111; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 127—128).
Политическое обличение в этом отрывке повести Бестужева было
направлено против России XIX в. Расточительная аристократия с ее
иллюзорными представлениями о власти сопоставляется с растущи-
ми силами купеческого класса. Бестужев создал вымышленный син-
тез этих сил, олицетворенных Эдвином и Минной, которые представ-
ляют собой новый порядок, способный заполнить идеологический
вакуум в обществе, переживающем кризис. При переходе от шестой
главы к седьмой Бестужев дальше развивает свои политические взгля-
ды. Как отметил Мерсеро, «Бестужев резко обрывает <шестую гла-
ву —Л. Б.> риторическим вопросом, подчеркивающим, что она пред-
ставляет собой отступление: “На чем бишь мы остановились?’4 Пос-
ле этого сразу следует эпиграф к седьмой главе: «Что будет, то будет,
что будет, то будет, а будет то, что Бог даст». Знаменательно, что
эти слова принадлежат Богдану Хмельницкому, освободителю Ук-
раины, и составляют полный текст его ответа на угрозу султана раз-
громить Украину и истребить всех ее жителей, если Хмельницкий не
признает над собой его власть. В свете предыдущей главы это озна-
чает неизбежность трагического завершения классового конфликта,
царившего в России в XIX в.» (Mersereau, 1983: 60).
Это была опасная мысль, а потому Бестужев и перенес действие
повести из России XIX в. в Ливонию XV в. Кроме того, комический
тон, преобладающий в повествовании, удовольствие, с которым ав-
тор работал с языком, прихотливая игра с образом рассказчика от-
влекали внимание от политического содержания сюжета.
Немотивированный диалог также служил отвлекающим манев-
ром. Самые яркие черты этого диалога — опора Бестужева на сло-
весные трюки ради усиления эмоционального воздействия, на шут-
ки и находчивые ответы, на применение различных речевых уровней
(которые смешиваются для достижения как драматического, так и
комического эффекта). Когда фон Буртнек накануне турнира гово-
рит Лонциусу, что ему «завтра будет вдоволь работы», то доктор
отвечает: «— Работы, барон? Разве я кузнец? — отвечал доктор, вы-
менивая каждое слово на глоток пива. — Зачем вам хирурга, когда
вы ломаете не ребра, а латы! С тех пор как выдуманы эти проклятые
сплошные кирасы, нашему брату приходится вспоминать о своих
опытах, словно сказку о семи Симеонах. Велика очень храбрость за-
128
Историческая беллетристика и беллетризированное «я»
лезть в железную скорлупу, да и стоять в битве наковальней! Право,
от вашего вооружения более терпят кони, чем неприятели! <...>» (Бе-
стужев-Марлинский, ВПСС, 2, 4: 76; Бестужев-Марлинский, 1958, 1:
100).
Бестужев без колебаний применял и пародийные приемы. Лон-
циус упоминает о разрушенном мосте в имении Буртнека, из-за ко-
торого ни торговцам к нему не проехать, ни самому хозяину не по-
пасть на земли соперника. На это фон Буртнек отвечает:
«— Пусть он сам его перемащивает своим пергамином, а мне,
право, не для чего; в ту сторону я никогда в гости не езжу.
— Не ездите, так и незачем. Жаль только бедных путешествен-
ников по нужде, они не журавли: не перелетят через болото.
— Это уж их дело, а не мое.
— Но ведь большая дорога — вещь мирская; а как она идет через
ваше владение...
— Поэтому я имею право делать в нем, что мне угодно, а тем
более ничего не делать.
— Это значит, что где многие делают все, что хотят, там все тер-
пят то, чего не хотят.
— Другую, другую, доктор.
— Разве третью, — сказал Лонциус, наливая стопу.
— Я говорю про бумагу, — с досадой произнес Буртнек.
— А я думал про стопу, — отвечал Лонциус с притворным про-
стосердечием, снимая со свечи» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 2,4:
92; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: ИЗ)10.
В бестужевских диалогах 1825 г. преодолены недостатки сенти-
ментального стиля его ранней прозы. Он почти полностью отказал-
ся от карамзинского багажа. Он так наполнил текст сатирическим и
политическим содержанием, что сюжету и развитию образов стало
тесно. Поэтому внимание переключено на рассказчика, который
вместе с Лонциусом выступает как существо комическое: «Угады-
ваю любопытство многих моих читателей, не о яблоке познания доб-
ра и зла, но о яблоке родословном, именем Минны украшенном, — и
спешу удовлетворить его, во-первых, потому, что я хочу нравиться
моим читателям, во-вторых: не таюсь — люблю поговорить о пре-
красных, хотя не умею говорить с ними» (Бестужев-Марлинский,
ВПСС, 2, 4: 81; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 104). Раз читатели
склонны были воспринимать литературные факты сквозь призму
биографической информации, то это заявление ироническое. Лите-
ратурность и условность связи между автором и читателем совер-
5 Зак. 3801
129
Глава 5
шенно очевидны в другом отступлении: «Эдвин договорил это при-
ветствие трепещущим голосом, но был доволен, что сказал его, ко-
нечно, более читателя, которого я прошу, хоть для меня, простить
моего героя: во-первых, потому, что он не читал ни одного француз-
ского словаря комплиментов, а во-вторых, стоял пред прекрасною
девушкою, к которой был очень неравнодушен. Ах!» (Бестужев-
Марлинский, ВПСС, 2, 4: 83; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 106)11.
Фигура рассказчика-шута служит посредником между двумя сюжет-
ными линиями повести, представляя собой тот клей, которым соеди-
няется вместе это слабо связанное произведение. В заключении чи-
тателям не предлагается идеальный мир, который Бестужев старал-
ся описать в своей дерзкой политической повести, не постигают они
и ее антитезиса. Образ рассказчика и субъективные границы его ума
являются главным содержанием этого прозаического опыта.
Последняя повесть до-декабристского периода, «Замок Эйзен»
(1824), предназначалась для публикации в сокращенном издании
«Полярной звезды», дополнительном и заключительном выпуске
альманаха. Бестужев и Рылеев, издатели журнала, «все больше по-
гружались в революционную деятельность, а кроме того теряли под-
писчиков в пользу “Северных цветов”, конкурирующего издания
Дельвига. Поэтому они задумали сократить размеры выпуска аль-
манаха за 1826 г. и покинуть поле битвы» (Mersereau, 1983: 60). К
моменту восстания часть материалов этого последнего журнала, на-
званного «Звездочка», была уже отпечатана.
«Сразу же после подавления декабрьского восстания правитель-
ство изъяло все напечатанные части альманаха и арестовало их. Орест
Сомов, помощник редакторов, Рылеева и Бестужева, получил кор-
ректуры готовых разделов, вместе со своим собственным рассказом
“Гайдамак”. Сомов сохранил эти корректуры и в 1826 г. отослал
Аладьину, редактору “Невского альманаха”, напечатанные страни-
цы своего рассказа и нечаянно приложил к ним неподписанную Бе-
стужевым — Л. Б.> повесть “Кровь за кровь” с новым названием,
“Замок Эйзен”. Поскольку приговоренные бунтовщики не могли
сами печатать свои произведения, и никто другой не мог этого де-
лать за них, Сомову и Аладьину пришлось ответить на некоторые
вопросы. Сомов утверждал, что переслал сочинение Марлинского
Аладьину по недосмотру» (Mersereau, 1983: 60).
Политическая интрига, вплетенная в историю публикации этого
произведения, есть достойное свидетельство революционности его
темы. Она также показывает, в каком моральном и психологичес-
130
Историческая беллетристика и беллетризированное «я»
ком затруднении оказался Бестужев как член Северного общества
декабристов.
Повесть «Замок Эйзен», действие которой разворачивается в
Ливонии в XVI в., представялет собой историю двойного отмщения.
Это явное продолжение путевых рассказов бестужевского гвардейс-
кого офицера, и потому напрямую связана с повестью «Замок Вен-
ден» и анекдотом «Еще листок из дневника гвардейского офицера»,
в особенности заметна та же «радклифская» ориентация, что в пос-
леднем. Шутливый тон рассказа на каждом шагу сводит на нет уст-
рашающее воздействие событий повести. Бестужев предпослал по-
вествованию краткое вступление, нацеливающее читателя на ирони-
ческий лад, в котором ему следовало подходить к чтению. Рассказчик
повести передает историю, рассказанную его товарищем-офицером,
«известным охотником до исторических былей и старинных небы-
лиц» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 152). Это упоминание Бесту-
жева о себе самом должно означать, что рассказчик — полный хозя-
ин интриги повести. В «Замке Эйзен» образ рассказчика явно наде-
лен самостоятельной индивидуальностью. Он выходит на передний
план при всяком удобном случае, чтобы внушить читателю, как ему
следует понимать текст. Такое превращение объекта в субъект зна-
менует собой резкий поворот, происшедший в творчестве Бестужева
в период его наиболее интенсивной политической деятельности. Эта
реориентация носит черты не только стерновские, но и байроновс-
кие.
Интрига «Замка Эйзен» построена на очередном «бестужевском»
треугольнике, который составляют тиран Бруно фон Эйзен, его пле-
мянник Регинальд и невеста последнего, Луиза. Злодей Бруно «че-
рен как смола душой и на вид — черны и латы, и конь» (Mersereau,
1983: 61). Автор немало места уделил описанию бесчинств Бруно в
отношении его собственных крестьян и простого народа вообще —
половина повести рассказывает о его гнусном обращении с людьми.
Задумав жениться, Бруно бросает Регинальда в тюрьму и женится на
Луизе. Этот стандартный романтический удел героев Бестужева (раз-
лука, темница, башня) разработан по критериям фольклора. Однаж-
ды суеверный Бруно приходит к колдунье, которая предупреждает
его в туманных словах, понятных читателю, но не герою, что скоро
он погибнет от руки близкого человека. Кто же это? Регинальду уда-
ется бежать, и вскоре Бруно застает жену (есть указание на то, что
брак их так и не осуществился) в объятиях племянника. Регинальд и
Бруно набрасываются друг на друга, Регинальд берет верх, привя-
131
Глава 5
зывает Бруно к дереву, произносит непременную тираду о низости
своего врага и готовится прикончить его. Бруно молит о пощаде,
просит Луизу отговорить Регинальда от столь позороного преступ-
ления, как убийство родича. Но ей больше нравится быть вдовой
Бруно, чем его женой, так что она не очень старается. Спустя шесть
месяцев Регинальд и Луиза готовятся к свадьбе. Во время венчания
появляется призрак Бруно, давит конем Регинальда и заживо хоро-
нит Луизу12. Вскоре приезжает брат-близнец Бруно, чтобы продол-
жить его злодейства, и выясняется, что это не призрак, а он отомстил
за убийство брата. Характерно, что фантастический элемент в пове-
сти получает обычное объяснение.
В этом повествовании вполне очевидно увлечение автора темой
предательства и цареубийства/отцеубийства. Но ее важность изме-
ряется не просто слиянием вымысла и факта выступления декабрис-
тов, а решительным утверждением мысли, что смерть — неизбежное
следствие преступления. Однако повесть «Замок Эйзен» — не толь-
ко страшная сказка, но и по-настоящему смешная. По словам Мер-
серо: «Судьба героев не имеет значения, потому что все они винов-
ны, и к тому же мы так мало о них узнаем, что о сочувствии не может
быть и речи <...> Привлекает скорее речь рассказчика. На всем про-
тяжении повести сохраняется один и тот же слегка юмористический
разговорный тон, о чем бы ни шла речь. Эта однородность тона <...>
исключает эмоциональную реакцию со стороны читателя, так как
жуткие подробности излагаются с той же беспечностью, что и обыч-
ные земные дела» (Mersereau, 1983: 61). В качестве примера Мерсеро
приводит следующий отрывок:
«Этому уже очень давно, стоял здесь замок, по имени Эйзен, то
есть железный. И по всей правде он был так крепок, что ни в сказке
сказать, ни пером написать; все говорили, что ему по шерсти дано
имя. Стены так высоки, что поглядеть, так шапка валится, и ни один
из лучших стрелков не мог дометнуть стрелой до яблока башни. С
одной стороны этот провал служил ему вместо рва, а с другой тыся-
чи бедных эстонцев целые воспожинки рыли копань кругом, и доры-
лись они до живых ключей, и так поставили замок, что к нему ни с
какой стороны приступу не было. Я уж не говорю о воротах: дубо-
вые половинки усажены были гвоздями, словно подошва русского
пешехода; тридевять задвижек с замками запирали их, а уж сколько
усачей сторожило там — и толковать нечего. На всяком зубце по
железной тычинке, и даже в желобах решетки были вделаны, так что
мышь без спросу не подумай пролезть ни туда, ни оттудова. Кажись
132
Историческая беллетристика и беллетризированное «я»
бы, зачем строить такие крепости, коли жить с соседями в мире?..
Правду сказать, тогдашний мир хуже нынешней войны бывал. Од-
ной рукой в руку, а другой в щеку, — да и пошла потеха. А там и
прав тот, кому удалося. Однако и рыцари были не промахи. Как стро-
или чужими руками замки, так говорили: это для обороны от чужих;
а как выстроили да засели в них, словно в орлиные гнезда, так и выш-
ло, что для грабежа своей земли» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 1,
1: 79—80; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 152—153).
Особый разговорный лексикон, идиоматические выражения, не-
правильно построенные предложения, синтаксические конструкции
(эллипсис, фольклорные обороты и поговорки) задают своебразный
тон всему произведению. Оно полностью разговорно и шутливо, со-
держит многочисленные заимствования из настоящих сказок. Образ
колдуньи, предсказывающей судьбу Бруно, в значительной мере ос-
нован на образе знаменитой Бабы Яги: «Наконец очутился он перед
избушкой, как говорится, на курьих ножках» (Бестужев-Марлинс-
кий, ВПСС, 1, 1:91; Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 162). Легкомыс-
ленный тон сохраняется и в самые ужасные моменты, например, ког-
да Бруно сносит голову одному из своих крестьян-эстонцев:
«Завидел эстонца — и скачет к нему с поднятым тесачищем.
— Читай “Верую во Единого”, бездельник!
И тот и обомлеет на коленях, ведь по-немецки ни слова.
— Эй мойста! — (Не понимаю).
— Читай, говорю!
— Эй мойста...
— А! Так ты упрямишься в своем язычестве, животное! <...> Я же
тебя окрещу!
Бац — и голова бедняги прыгала по земле кегельным шаром, а
барон с хохотом скакал далее, проговоря: “absolvo te!”, то есть: “раз-
решаю тебя” — затем что они, как духовные рыцари, могли вместе
губить тело и спасать душу» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 1, 1: 83;
Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 155).
Поразительно, что Бестужев описывал столь страшные и серьез-
ные предметы в игривой манере. Двойственность его позиции выра-
зительно схвачена в этом тексте. Политический смысл открыто и
назидательно внушал идеи Тайного общества, но тон изложения в
то же время их развенчивал. Как и в «Ревельском турнире», комичес-
кий голос рассказчика выступает как маска, скрывающая радикаль-
ную идеологию повести, но раз власти ее запретили, значит, хитрость
Бестужева не удалась13. Если совмещение комического голоса и жут-
133
Глава 5
кого содержания на одном уровне расчленяет текст, то на другом
оно объединяет его чтение. Это напряжение между голосом рассказ-
чика и содержанием повести порождает художественное искажение
объекта, разрываемого двумя несвязанными импульсами — стрем-
лением одновременно скрыть правду и открыть ее. Это вряд ли было
удивительно накануне Декабрьского восстания.
Дуалистическое представление Бестужева о смерти также демон-
стрирует его двойственность. С одной стороны, эта смерть ужасна —
погребение заживо. С другой стороны, он рассказывает о ней в ко-
мическом духе. В «Замке Эйзен» танатос подходит ближе всего к
поверхности. Поэтому повесть говорит не только об эстетической
фрагментации. Если проза Бестужева раскрывает его желания, она
одновременно выдает какую-то тревогу, разрешение которой лежит
только в действительности. Эта повесть ставит Бестужева прямо на
самую границу между рукописью и жизнью, между личиной Мар-
иинского и подлинной индивидуальностью Бестужева. Но истори-
ческая проза не могла решить основную дилемму, стоящую перед
литературным героем, столкнувшимся с повседневностью. Настоя-
щее испытание заключалось в выходе за пределы текстов, что и под-
готовило его к 14 декабря, дню, который мог «погубить тело и спас-
ти душу».
Глава 6
РИТУАЛИЗОВАННАЯ ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ
После восторга любви я не знаю высшего восторга
для телесного человека как победа, потому что к чув-
ству силы примешано тут чувство славы.
А. Бестужев-Марлинский*
Декабризм
Либеральные симпатии Бестужева были взращены еще в юнос-
ти, но его активное участие в борьбе за политические преобразова-
ния относится к 20-м гг. XIX в., когда он вступил в группу поэтов
Вольного общества любителей российской словесности. В этом Об-
ществе, где обсуждались идеи Просвещения, он познакомился с бу-
дущими декабристами, такими как Кондратий Рылеев, Николай Тур-
генев и Вильгельм Кюхельбекер. Члены общества высоко чтили пер-
вого русского радикального политического мыслителя, Александра
Радищева (Brown, 1986, 1: 164). Мысли о вооруженном перевороте,
подогреваемые разочарованием в царе Александре I, получили но-
вое поощрение в злополучном восстании Семеновского полка. Полк
выступил против ненавистных военных поселений, детища графа
Алексея Андреевича Аракчеева — военного министра и неофици-
ального главы правительства, и против суровых телесных наказа-
ний за мелкие нарушения воинского устава. Бестужев навестил дру-
зей, заключенных в Кронштадтскую крепость, сразу же после вос-
135
Глава 6
стания, и выразил сочувствие их делу. В 1823 г. он вступил в револю-
ционное Тайное общество.
Тайное общество возникло в 1821 г. как ветвь Союза благоден-
ствия. По мере того как революционные события в Европе набирали
силу с восстаниями в Испании, Италии, Португалии, Пьемонте и
Греции (Walicki, 1979: 57), группа офицеров — членов Союза благо-
денствия — становилась все радикальнее. Они тайно создали пер-
вую революционную организацию в России, Северное общество в
Санкт-Петербурге и Южное общество в Тульчине. Их манифесты
провозглашали целью борьбу за гражданские свободы и уничтоже-
ние самодержавия.
Хотя взгляды членов общества охватывали широкий спектр ин-
теллектуальных течений, от Просвещения до романтизма, в разра-
ботке тактики восстания группа была единой. Как и другие группы
заговорщиков, Тайное общество давало своим членам возможность
удовлетворить жажду славы2. Прибегая к зашифровнному языку и
единой манере поведения, члены общества выделялись среди более
крупной социальной группы (Hoffer, 1966: 96), что противоречило
царившей тогда вере в героический индивидуализм. Но по замеча-
нию Э. Хоффера, «приверженцы молодого движения испытывают
сильное чувство свободы, даже если живут и дышат в атмосфере стро-
гого подчинения догматам и приказам» (Hoffer, 1966: 36).
Поэт-радикал Кондратий Рылеев был принят в Северное обще-
ство в 1823 г. и вовлек в него Бестужева. Их связывала тесная друж-
ба. Рылеева вырастил жестокий отец, который постоянно его бил.
Рылеев был нелюдим и как правило внушал враждебность всем, кого
встречал, однако в Бестужеве он обрел лучшего друга. Его знамени-
тое мифологическое повествование об одиноком изгнаннике, взбун-
товавшемся племяннике Мазепы, Войнаровском, который отбывал
ссылку в Якутске, в страшном холоде северо-восточной Сибири, зак-
лючало в себе категории, на которых Бестужев и Рылеев строили свое
поведение. Рылеев написал посвящение Бестужеву, интересное слия-
нием литературных штампов с реальностью (в свою очередь художе-
ственно переосмысленной):
Как странник грустный, одинокий,
В степях Аравии пустой,
Из края в край с тоской глубокой
Бродил я в мире сиротой.
Уж к людям холод ненавистный
Приметно в душу проникал,
136
Ритуализованное воплощение
И я в безумии дерзал
Не верить дружбе бескорыстной.
Незапно ты явился мне:
Повязка с глаз моих упала;
Я разуверился вполне,
И вновь в небесной вышине
Звезда надежды засияла.
Прими ж плоды трудов моих,
Плоды беспечного досуга;
Я знаю, друг, ты примешь их
Со всей заботливостью друга.
Как Аполлонов строгий сын,
Ты не увидишь в них искусства:
Зато найдешь живые чувства, —
Я не Поэт, а Гражданин.
(Рылеев, 1985: 102—103).
В поэме Рылеева содержался литературный прототип якутской
ссылки, ожидавшей Бестужева, а позже, когда участь Войнаровско-
го и Бестужева слились воедино, жизнь совпала с художественным
текстом. Правда, слияние это осуществил Николай I, однако Бесту-
жев хорошо сыграл свою роль, так как в ссылке утверждал, что она
была предсказана в «Войнаровском»3.
Бестужев написал введение к поэме, в котором неверно опреде-
лил противоречивого героя Рылеева как человека непоколебимого:
«Такова была жизнь Войнаровского, и нрав его виден в делах.
Он был отважен, ибо Мазепа не вверил бы ему многочисленного
отряда людей независимых, у коих одни личные достоинства могли
скреплять власть; красноречив <...> решителен и неуклончив <...>
наконец, ловок и обходителен <...> одним словом, Войнаровский
принадлежал к числу тех немногих людей, которых Великий Петр
почтил именем опасных врагов. Без сомнения, Войнаровский, ода-
ренный сильным характером, которому случай дал развернуться в
такую славную эпоху, принадлежит к числу любопытнейших лиц
прошлого века — лиц, равно присвоенных истории и поэзии, ибо
превратность судьбы его предупредила все вымыслы романтика»
(Рылеев, 1985: 108—109).
Бестужев часто искажал историческую действительность (так,
Войнаровский не обладал качествами, которые он ему приписал), что-
бы показать и заодно защитить могучую волю романтического «я».
137
Глава 6
В тот год, когда Бестужев вступил в Тайное общество, он ездил в
Москву распространять идеи заговорщиков и встретиться с други-
ми декабристами и их сторонниками, такими как князь Петр Вязем-
ский4, Нарышкин, Райх, Муханов и Нечаев. Под прикрытием офи-
циального служебного поручения Бестужев занимался вовлечением
в общество новых членов и другой политической деятельностью. В
его кратком дневнике за 1824 г. упоминаются встречи с будущими
декабристами Оржицким, Мухановым, Акуловым, Пущиным, Тор-
соном, Батеньковым, Плещеевым и другими (Овсянникова, 1954:430).
Зимой 1824—1825 гг. Бестужев жил в квартире князя Александра
Одоевского, служившей центром деятельности декабристов, вместе
со своим бывшим литературным оппонентом, Вильгельмом Кюхель-
бекером. За это время он многих привел в общество: своих братьев
Николая и Михаила, Одоевского с братом, Торсона, Оржицкого и
Батенькова. Он же ввел в группу Александра Якубовича и Петра
Каховского.
Бестужев с братьями вместе трудились над утверждением своего
семейного имени в русской культуре. В круг декабристов Александ-
ра, Николая и Михаила привело не только полученное ими либе-
ральное воспитание, но и стремление вернуть силу своей семье. Они
надеялись попасть в избранное меньшинство, в Думу (узкий руково-
дящий орган ядра группы) нового правительства. Младшему брату
Петру они запретили участвовать в восстании, но он 14 декабря сто-
ял на мосту, ведущем к Сенатской площади, и произносил бунтарс-
кие речи перед прохожими. Самый младший, Павел, был арестован
после восстания как член семьи Бестужевых и недвусмысленно зая-
вил: «<...> я должен быть наказан, потому что я — брат моих брать-
ев» (Воспоминания Бестужевых: 58).
Бестужев всем сердцем верил в дело, которому служил. Он был
знаком с конституционными формами правления западных госу-
дарств, хорошо знал содержание манифестов Тайного общества, га-
рантировавших свободы, которых жаждали все просвещенные рос-
сияне. Это были те самые идеи, которые разделял его отец.
После вступления Бестужева в руководство Тайного общества в
апреле 1825 г. он набирал в него все новых членов, готовя восстание
против Александра I, намеченное, в согласии с Южным обществом,
на следующий год. Хотя он был допущен ко всей информации, каса-
ющейся деятельности, тактики, разногласий и компромиссов внут-
ри группы, он не выделялся как крупный теоретик среди членов ру-
ководства. По воспоминаниям его брата Николая, Рылеев соглашался
138
Ритуализованное воплощение
с его (Николая) трезвой оценкой «опрометчивости» Александра (Вос-
поминания Бестужевых: 15). Но они рассчитывали на Бестужева как
на вдохновителя новых последователей и исполнителей воли руко-
водства.
В Тайном обществе ярко выделялись два голоса, консерватив-
ный и рациональный — Никиты Муравьева, и либеральный, интуи-
тивный — Рылеева. А. Мазур так характеризует этих двоих:
«Муравьев пришел к своему политическому кредо путем холод-
ной логики, Рылеева же вело восторженное чувство. Если первый
вступил в общество, привлеченный конкретной целью, то Рылеева
туда притянуло, как мотылька на мерцающее в ночи пламя. Каза-
лось, что он пророчески почувствовал это, когда написал в своей
известной поэме «Наливайко»:
Погибну я за край родной, —
Я это чувствую, я знаю...
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!
Рылеев был слишком эмоционален, чтобы разрабатывать поли-
тические доктрины, он задумывал их, подобно поэту, задумываю-
щему какие-то прекрасные новые формы. Если Муравьев был моз-
гом общества, то Рылеев был его душой» (Mazour, 1961: 127).
Братья Александра Бестужева принадлежали к лагерю сторон-
ников Муравьева, сам же он явно примыкал к Рылееву по темпера-
менту и интеллектуальной склонности. Они хорошо подходили друг
другу и составляли то, что Я. Гордин назвал импровизационным
крылом Общества. Как и Рылеев, Бестужев обладал напыщенным
красноречием, но не рациональным и аналитическим стилем. Ни
Бестужев, ни Рылеев не готовы были к восстанию в практическом
отношении. Они вдвоем сочинили несколько подпольных песен, ко-
торые стали ходить среди солдат и простого народа:
«Рылеев, талантливый писатель, пробудил многих людей. Его
зажигательная поэзия прославляла свободу и клеймила правление
Аракчеева, его стихи, по словам Греча, «не гладкие, но прекрасные
своей горечью и отвагой», пользовались в России широкой популяр-
ностью и распространялись в рукописных списках, так как часто не
проходили цензуры. Написанные в соавторстве с А. Бестужевым, его
популярные стихи «Ах, тошно мне» или «Ах, где те острова» были
положены на музыку и пелись буквально во всех кругах, от консер-
вативных, вроде дома Булгарина, до тех, чьи участники открыто
139
Глава 6
провозглашали необходимость «d’en finir avec се gouvernement» —
покончить с этим правительством. Правительство не жалело сил, что-
бы искоренить эти песни и уничтожало, как только находило. Одна-
ко они, написанные в форме народных песен, отражавших печаль-
ное положение народных масс, переходили из уст в уста и никакая
власть не могла их задавить» (Mazour, 1961: 130).
Эти агитационные песни пелись за бутылкой, в трактирах, на
дружеских пирушках. Характерна песня «Ты скажи, говори»:
Ты скажи, говори,
Как в России цари
Правят.
Ты скажи поскорей,
Как в России царей
Давят.
Как капралы Петра
Провожали с двора
Тихо.
А жена пред дворцом
Разъезжала верхом
Лихо.
Как курносый злодей
Воцарился по ней.
Горе!
Но Господь, русский Бог,
Бедным людям помог
Вскоре
(Бестужев- Марлинский, 1958, 2: 511—512).
Затронутые в песне вопросы престолонаследия в России XVIII в.
равноценны уроку истории. Такими песнями Бестужев и Рылеев на-
деялись возбудить в народе недоверие к престолу. Ее слова доказы-
вают, что авторы были способны воспринимать мнение аудитории
и дать народу то, что он хотел услышать, в том числе и про жесто-
кость самодержавия, про борьбу Бога с дьяволом, про избавление от
страданий. Декабристы пытались подменить собой Бога из песни,
собираясь избавить русский народ от рабства.
Были и другие песни, дышавшие враждебностью к властям и вну-
шавшие людям надежду на перемену правления. Следующие стихи
140
Ритуализованное воплощение
основаны на широко известной и презираемой дворянством любви
Александра I к парадам, военной муштре, безупречному мундиру и
другим «пустым» сторонам его правления. В них эти черты связыва-
ются с немецкой любовью царя к порядку, точности, холодной логи-
ке:
Царь наш — немец русский,
Носит мундир узкий.
Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!
Царствует он где же?
Всякий день в манеже.
(Припев)
Царством управляет,
Носки выправляет.
(Припев)
Враг хоть просвещенья,
Любит он ученья.
(Припев)
Школы все — казармы,
Судьи все — жандармы.
(Припев)
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 512).
Дальше следуют сатиры на отдельных правительственных чинов-
ников, вроде ненавистного Аракчеева (см.: Jenkins, 1969). Последние
колкости, нацеленные в Александра I, понравились солдатам:
Трусит он законов,
Трусит от масонов.
(Припев)
Только за парады
Раздает награды.
(Припев)
А за комплименты —
Голубые ленты.
(Припев)
141
Глава 6
А за правду-матку
Прямо шлет в Камчатку.
(Припев)
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 513).
Следующее поколение радикалов использовало эту песню для
борьбы с Николаем I (Оксман, 1954: 69—84).
Другие песни прямо призывали к восстанию. В них Бестужев с
Рылеевым играли на стремлении недовольных режимом завладеть
властью в государстве, в надежде привлечь новых членов в группу
заговорщиков:
Вдоль Фонтанки-реки
Квартируют полки.
Слава!
Квартируют полки
Все гвардейские.
Слава!
Их и учат, их и мучат,
Ни свет, ни заря,
Слава!
Что ни свет ни заря
Для потехи царя,
Слава!
Разве нет у них рук,
Чтоб избавиться от мук?
Слава!
Разве нет у них штыков
На князьков-сопляков?
Слава!
Разве нет у них свинца
На тирана-подлеца?
Слава!
Да Семеновский полк
Покажет им толк!
Слава!
Кому вынется, тому сбудется,
А кому сбудется, не минуется.
Слава!
(Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 513—514).
142
Ритуализованное воплощение
Бестужева так же увлекали эти песни, как и его читателей. По-
бедное восстание во имя справедливости могло принести ему славу,
которой он искал.
Осенью 1825 г. Бестужев жил на берегу Мойки, в том же доме,
что и Рылеев. Вдвоем эти революционеры пытались заручиться под-
держкой офицеров и гарнизона Кронштадта, что считалось решаю-
щим условием победы восстания. «В течение всего ноября и двух не-
дель декабря 1825 г., в особенности же в последние дни междуцар-
ствия, накануне восстания, квартира Рылеева и Бестужева фактически
была центром готовящегося восстания» (Нечкина, 1951: 64). К сен-
тябрю Бестужев был избран в Думу, в ядро руководства заговорщи-
ков (Овсянникова, 1954: 421).
2 ноября 1825 г. Санкт-Петербурга достигло известие о смерти
Александра I на юге России. Дума и руководство заговора немед-
ленно развили бурную деятельность, пытаясь выяснить, что проис-
ходит в Зимнем дворце в связи с престолонаследием и каковы на-
строения в армии, среди солдат и офицеров. Так как многие заговор-
щики состояли при близких к престолу генералах и были знакомы с
членами Сената и Синода (где и должен был решаться вопрос пре-
столонаследия), в квартиру Рылеева со всех сторон стекались разно-
образные сведения. Замешательство, охватившее Общество утром
этого дня, рассеялось уже к вечеру, когда решено было воспользо-
ваться моментом схватки придворных группировок в период между-
царствия.
Несомненно, мысли о цареубийстве омрачали преемников Алексан-
дра I, Константина и Николая. Их отец, Павел I, был убит в 1801 г., как
полагают, с ведома Александра. Их дед, Петр III, был убит в двор-
цовом перевороте 1762 г. Константин отрекся от прав на престол
несколькими годами раньше, написав секретное письмо. Но хотя Ни-
колай и знал о его отречении, он не хотел вступать на престол. Его
считали мелким тираном и не любили (Нечкина, 1951: 68). К Кон-
стантину относились лучше из-за его конституционного правления
в Польше. Верили, что он возродит надежды ранних лет царствова-
ния Александра, Николай же продолжит кошмар аракчеевской муш-
тры и военных поселений. По сравнению с братом Константин пред-
ставал своего рода идеалом (Гордин, 1985: 37—42), хотя похоже, что
это был фокус, проделанный с наивной публикой (Riasanovsky, 1969:
37; Lincoln, 1978: 26—27). Если у Николая вообще имелась какая-то
поддержка, то ее следовало искать при дворе. Его сторонники пони-
мали, что из-за либеральных наклонностей Константина они могут
143
Глава 6
лишиться своих привилегий, а Николай сохранит за ними их особое
положение (Пресняков, 1926:62).
Николай опасался гвардии, убившей его отца, и не хотел выгля-
деть так, будто он вырывает корону из рук Константина. Граф Ми-
хаил Милорадович, губернатор Санкт-Петербурга и член Сената,
напугал Николая, сказав, что ему грозит большая опасность. Под
этим давлением Николай принес присягу Константину, а один из
убийц его отца, Павел Голенищев-Кутузов, стоял с ним рядом (Гор-
дин, 1985: 36). В панике Николай заставил гвардию присягнуть Кон-
стантину еще до того, как это сделал Сенат и высшая знать. Одна из
придворных дам, графиня Нессельроде, писала: «Великий князь про-
явил большую торопливость; он на все стороны приказывал прися-
гать без всякого порядка, что к тому привело, что войска выполнили
это раньше правительственных властей» (Гордин, 1985: 24).
Когда собрались члены Сената, чтобы решить вопрос о престо-
лонаследии, они находились в полном замешательстве и попросили
Николая посетить их заседание, чтобы помочь принять решение, но
тот отказался на том основании, что не являлся членом Сената. По-
слали Милорадовича уговорить Николая все-таки прийти, однако
граф воспользовался случаем, чтобы использовать его в собствен-
ных целях. Явивишись в Сенат, бледный взволнованный Николай
взмолился: «Господа, я вас прошу, я вас убеждаю, для спокойствия
государства, немедленно, по примеру моему и войска, принять при-
сягу на верное подданство государю императору Константину Пав-
ловичу. Я никакого другого предложения не приму и ничего друго-
го и слушать не стану» (Гордин, 1985: 35—36). Тогда Сенат начал
присягать, а за ним двор, правительство, чиновники, военные.
Колебания и неуверенность Николая в себе коренились в его дет-
стве, а его «поведение в ситуации с престолонаследием имело <...>
более глубокие психологические корни», чем обычно полагают ис-
торики (Riasanovsky, 1969: 32). Мать буквально бросила его, как
только он появился на свет. Бабка, Екатерина II, интересовалась ре-
бенком, однако умерла, когда Николаю было всего пять месяцев.
Только отец, Павел I, заботился о нем, не жалел времени на игры с
сыном. Убийство отца стало ударом для юного Николая. Его обуяла
страсть к муштре и порядку, он сделался подозрительным, холод-
ным, непреклонным и суровым. Один из современников изучал его
выражение лица и поведение в обществе, и составил описание, кото-
рое явственно говорит о маске, а вместе с тем и об ужасном отрече-
нии от какого бы то ни было сознания подлинной своей личности.
144
Ритуализованное воплощение
«Обычно в выражении его лица есть нечто суровое и мизантро-
пическое, нечто, что не дает вам расслабиться. Улыбается он лишь
из вежливости, а не просто так или потому, что он весел. Привычка
подавлять эти чувства настолько слилась с ним, что в его поведении
не чувствуется никакой неловкости, смущения, или чего-то неесте-
ственного; и все же, все его слова, как и все движения следуют неко-
ему ритму, как будто перед ним лежат ноты <...> В интонациях его
голоса, в конструкции предложений нет ничего, что говорило бы о
его гордости или лицемерии; и все же вы чувствуете, что сердце его
закрыто, что преграда непреодолима, и что это безумие — надеяться
проникнуть в святая святых его мыслей» (Цит. по: Riasanovsky, 1969:
9—10).
Декабристы ничего не имели против Константина, но боялись,
что если тот взойдет на престол, то разрушит все их планы ради-
кального политического преобразования, внушив обществу надеж-
ды на либеральное будущее. Пытаясь подстрекать народ к восста-
нию, вечером 27 ноября Бестужев с товарищами ходили по городу и
распространяли ложь, способную посеять возмущение (Овсяннико-
ва, 1954:425). Они останавливали солдат, заговаривали с гвардейца-
ми и рассказывали им, будто власти скрыли от народа завещание
Александра I, в котором была обещана воля крестьянам и сокраще-
ние срока рекрутчины с двадцати пяти лет до пяти. Об этой уловке
Николай Бестужев потом писал: «Нельзя представить жадности, с
какою слушали нас солдаты, нельзя изъяснить быстроты, с какой
разнеслись наши слова по войскам; на другой день такой же обход
по городу удостоверил нас в этом» (Овсянникова, 1954: 425). 6 де-
кабря стало известно, что Константин отказался от престола, и Ни-
колай быстро упрочил свою власть. В течение недели, предшество-
вавшей коронации Николая, заговорщики продолжали ложью под-
стрекать солдат к выступлению против царя.
Собрания у Рылеева проходили не без разногласий по поводу
тактики и, в особенности, по деликатному вопросу о цареубийстве.
О нем рассуждали почти целый год, с тех пор как в Петербург при-
ехал Александр Якубович с зажигательными речами и замыслом
убить царя Александра за то, что он «несправедливо» с ним обошел-
ся (Нечкина, 1951: 58). Якубович рассказывал истории о своих под-
вигах в войне с кавказскими горцами и изображал заправского ро-
мантического героя перед восхищенными слушателями (Гордин,
1985: 29).
Рылеева и Бестужева влекло к Якубовичу, но их отталкивало его
145
Глава 6
независимое поведение внутри группы. Если их образцом в прошлом
был Радищев, то Якубович оказался первым примером героя-бойца,
казалось, сошедшего прямо со страниц их любимых эпических поэм
и повестей. Они не прочь были взять его на роль исполнителя, если
бы организация решилась на цареубийство, но опасались, как бы он
не опередил события, пока Северное и Южное общества не успели
согласовать свои действия. Бестужев так описывал свою первую
встречу с Якубовичем в Москве в 1823 г.: «Он по всему замечатель-
ное лицо, и мы сошлись в приязнь <...> Либеральничали вместе —
но друг другу совсем еще не открылись» (Гордин, 1985: 27). Рассказ
Рылеева содержит больше подробностей об этой встрече:
«Слова его, голос, движения, рана произвели сильное на меня
впечатление, которое, однако ж, я старался скрыть от него, и пред-
ставлял ему, что подобный поступок может его обесславить, что с
его дарованиями и сделав уже себе имя в армии, он может для отече-
ства своего быть полезнее и удовлетворить другие страсти свои. На
это Якубович отвечал мне, что он знает только две страсти, которые
движут мир. Это благодарность и мщение, что все другие не страсти,
а страстишки, что он слов на ветер не пускает, что он дело свое со-
вершит непременно и что у него для сего назначено два срока: ма-
невры или праздник Петергофский <...> Я ушел с А. Бестужевым и
на дороге говорил ему, что надо будет стараться всячески остано-
вить Якубовича. Бестужев был согласен <...>» (Гордин, 1985: 29—
30).
Но хотя Якубович устрашал Бестужева с Рылеевым своей свире-
постью, в день бунта оказалось, что все это одна поза — Якубович
перешел на сторону правительства. Если пример Якубовича был ва-
жен для Бестужева в дни накануне восстания, то поступки этого ге-
роя-тираноборца 14 декабря, должно быть, выбили его из колеи. В
самом деле, поведение Якубовича послужило прообразом собствен-
ного отступничества Бестужева во время расследования, которое
началось 15 декабря.
Есть свидетельства того, что Бестужев и Якубович в дни перед
восстанием немало времени проводили вместе. Они заручились под-
держкой Морского экипажа в Кронштадте; побеседовав там с не-
сколькими командирами экипажей, они собрались уходить. «Якубо-
вич стоял со шляпой в руке. Желая ободрить молодых моряков и не
упустить случай покрасоваться, он сказал им: «Господа, хотя и не
сомневаюсь, чтоб вы не были храбры, но вы еще все никогда не были
под пулями, и я вам покажу пример собою. Тут и он, и Бестужев уве-
146
Ритпуализованное воплощение
рили мичманов в сочувствии гвардии их общему делу и в несомнен-
ности успеха» (Гордин, 1985: 158).
Бестужев мало-помалу отодвигался на задний план в деятельно-
сти Тайного общества, хотя и оставался членом Думы. Он не имел
высокого воинского звания, так что в окружении опытных офице-
ров, участников наполеоновских войн, или среди представителей
высшей знати он проявлял почтительную сдержанность. На собра-
ниях у Рылеева не он, а князь Сергей Трубецкой, князь Евгений Обо-
ленский, Никита Муравьев и другие люди были способны разумно
подойти к серьезному делу организации восстания, создания времен-
ного правительства, разработать способы, как ослабить Сенат и Си-
нод, составить конституцию. Эти люди и их идеи широко освещают-
ся в документах о движении декабристов (см.: Mazour, 1961: 117—
137).
Но хотя Бестужев и-не был теоретиком, зато рвался в бой. Тру-
бецкой, избранный вождем восстания (который изменил делу и не
явился на площадь 14 декабря), отмечал «его горячность и пылкое
воображение» (Цит. по: Landsman, 1986: 68). Батеньков считал его
фанатиком и старался держаться подальше: «А. Бестужев известен
мне был как человек, способный в глазах на все крайности, и потому
я, когда только мог, избегал с ним разговоров и изъяснений» (Дов-
нар-Запольский, 1906: 175; цит. по: Овсянникова, 1954: 427). Исто-
рик С. А. Овсянникова утверждает: «Чувствуя близость развязки,
А. Бестужев был в особенно приподнятом и боевом настроении.
Встретив во дворце за три дня до восстания члена Северного обще-
ства Ростовцева, он сказал ему, что «дело доходит до палашей» (Ов-
сянникова. С. 427).
Бестужеву хотелось выглядеть героем не хуже Якубовича, одна-
ко его все время бросало в крайности. Он привлек к делу Якубовича
с Каховским, настроенных на цареубийство, но отговаривал их от
осуществления этого замысла. Убедив же Каховского не стрелять в
царя, он тем не менее ссудил его пистолетом. На собраниях Думы он
поддерживал цареубийственные намерения Рылеева, но последова-
тельно саботировал их на других встречах. Он вовлек своих братьев,
чтобы они внесли свой вклад в кронштадтское выступление, но за-
тем стал убеждать их бросить это.
Осторожные заговорщики-военные склонны были отменить вы-
ступление, если бы их силам не удалось войти в Зимний дворец и
арестовать Николая I с семьей в соответствии с планом. Импровиза-
торы же готовы были рваться вперед даже при поражении, на месте
147
Глава 6
придумывая, как быть дальше. 13 декабря Трубецкой и Михаил Бес-
тужев настаивали на том, что хорошо спланированный и вовремя
нанесенный удар военной силы повысит вероятность успеха. Исто-
рики сходятся на том, что у декабристов был прекрасный шанс побе-
дить. Рылеев и Бестужев считали, что восстание должно развивать-
ся: «Для Рылеева был драгоценен и безусловен сам факт восстания,
вне зависимости от непосредственного результата» (Гордин, 1985:
151). Трубецкой рассказывал на следствии, что Рылеев вскричал:
“Нет, уж теперь нам так оставить нельзя, мы слишком далеко зашли,
может быть, нам уже и изменили”. Я отвечал: “Так других, что ль,
губить для спасения себя?” Бестужев (адъютант) возразил: “Да, для
истории (кажется, прибавил: “страницы напишут”)”. Я отвечал: “Так
вы за этим-то гонитесь?!”» (Гордин, 1985: 151). Бестужев жаждал сла-
вы, и ради нее готов был на подвиг любой ценой, даже за счет дру-
гих.
Восстание послужило высшим испытанием для представления
Бестужева о самом себе. Для того, чтобы в действительности надеть
маску героя, способного пожертвовать собой, нужна была сцена, как
в театре, чтобы при зрителях доказать свое геройство. На сцене Се-
натской площади в Санкт-Петербурге он готов был «пожертвовать
своим подлинным, смертным «я» ради воображаемого вечного его
воплощения, которое он создал в мнении и воображении других
людей путем героических действий» (Hoffer, 1966: 65). Невзирая на
политический исход дела, его победу или поражение, восстание да-
вало Бестужеву случай вписать Марлинского, романтического лите-
ратурного героя, в контекст своей жизни. Но с присущей ему проти-
воречивостью Бестужев колебался между решительной поддержкой
восстания и порывами к бегству. Бестужев и Марлинский возникали
как взаимозаменяемые персонажи его собственной прозы — реши-
тельный герой и двуличный злодей, рациональный мыслитель и шут-
дурачок. Слившись с романтической маской героя, он и его товари-
щи чувствовали, что «это уже не они сами, а актеры, играющие роль,
а их действия не столько реальность, сколько «представление». И
смерть казалась им притворной, а не настоящей» (Hoffer, 1966: 69).
Именно в этот миг и наступал апофеоз героя.
Бестужева влекло к образу умирающего воина как к собственно-
му подлинному «я». Его героическая настроенность была равносиль-
на глубокой вере, отвергавшей жизненную реальность и даже здра-
вый смысл. Она зиждилась на нежелании или на неспособности ни
размышлять, ни анализировать. Как предположил Хоффер, «готов-
ую
Ритуализованное воплощение
ность к самопожертвованию зависит от невосприимчивости к реаль-
ностям жизни. Тот, кто с легкостью делает выводы из своего лично-
го опыта и наблюдений, обыкновенно не склонен к мыслям о само-
пожертвовании» (Hoffer, 1966: 75). В декабре 1825 г. Бестужев отпра-
вился доказывать правильность своих романтических воззрений и
себе, и другим.
Карнавал в Санкт-Петербурге
Смена правителя на престоле нередко сопровождается карнаваль-
ными обрядами, отмечающими цикличность природных и культур-
ных явлений. Карнавал — это празднование таинственного перепле-
тения жизни и смерти — обнаруживается во многих неродственных
культурах. Он представляет собой синкретическую процессию, ув-
лекающую за собой всех членов данного сообщества. Обычно он
происходит на центральной площади и выплескивается на прилега-
ющие улицы, и тем самым участники карнавала совершают риту-
альные акты, олицетворяющие циклы смерти и возрождения коллек-
тивного существа. Во все века все праздники смены времен года про-
буждают дух карнавала. Иногда эти события сопровождаются
политической неустойчивостью, а то и перерастают в бунт (Ladurie,
1980: 305—324). Всплеск первобытной жизненной силы внутри сооб-
щества приводит его на грань хаоса. Иногда ритуалы справляют со-
знательно, как во время Марди Гра или Сатурналий, но часто кар-
навал порождается бессознательным импульсом. На праздновании
зимнего солнцестояния сообщество становится свидетелем смерти и
возрождения Солнца, подателя жизни.
Дух карнавала был тайным источником восстания декабристов.
Как указывает Р. Джирард в своем исследовании о проявлениях на-
силия, сопровождающих обряды смены правителей, передача влас-
ти часто сопровождается кровавыми жертвоприношениями (Girard,
1977: 105). На самом деле процесс, посредством которого какая-ни-
будь группа или сообщество восстанавливает порядок, представля-
ет собой жестокий ритуал, в котором поощряется хаос, чтобы затем
разделаться с ним. Некоторые черты восстания декабристов уподоб-
ляют это событие в истории русской культуры острым переходным
моментам, которые случаются и в других обществах, грозя разор-
вать на части ткань существующего порядка.
149
Глава 6
Согласно формулировке Н. Фрая ритуалом отмечается сошествие
от идеального состояния к хаосу, где происходит схватка со смер-
тью. Победа, одержанная на самом дне, знаменует собой возвраще-
ние к идеальному состоянию, существовавшему до начала событий.
Карнавальные праздники воспроизводят тот же порядок событий,
одновременно подтверждая существование и бунтарских, и консер-
вативных тенденций. Бунтарство здесь очевидно; по замечанию
Л. Ладюри, как только карнавал стихает, происходит восстановле-
ние иерархического порядка, управляющего повседневной жизнью
сообщества. (Ladurie, 1980: 301—302).
День декабрьского восстания был насыщен реальными и симво-
лическими схватками не на жизнь а на смерть, тонувшими в смехе и
приводимыми в движение ритуальными инстинктами, которые обо-
стряют ду ал истинность бытия. Междуцарствие породило атмосфе-
ру ослабления поведенческих норм, и потому оказалось возможно
на время отбросить поиски порядка и дать волю чувственному лико-
ванию. А раз высшие могли теперь сделаться низшими, настало вре-
мя безвластным порадоваться власти. Восстание декабристов созда-
ло подходящую атмосферу и вывело на передний план тему царе-
убийства, так глубоко коренящуюся в карнавальной традиции.
Междуцарствие и восстание 14 декабря были проникнуты духом
обряда и карнавала, который заразил и всех участников событий.
Бунтовщики-декабристы заняли Сенатскую площадь рано утром.
Бестужев сумел привести батальон Московского полка, который
первым появился на площади. Он немедленно построил солдат в бо-
евые порядки и стал ждать подхода подкреплений. Но пришли не-
многие. Привилегированные Семеновский и Финляндский полки
отказались участвовать, тем самым опрокинув замысел восставших,
которые рассчитывали на их выступление против Николая I. Из ос-
тальных участников только Михаил и Николай Бестужевы также
смогли вывести войска на площадь. С утра до середины дня восстав-
шие стояли на своих позициях в окружении полков, верных царю.
До трех часов дня шли переговоры с бунтовщиками, а потом царь
Николай приказал своим войскам стрелять по ним картечью из пу-
шек и рассеять их. Заговорщиков схватили и подвергли допросу.
Составной частью карнавала является разрушение иерархичес-
кого порядка, управляющего повседневной жизнью. На многих уров-
нях происходит полное изменение и перестановка. По мнению
М. Бахтина, «карнавал сближает, объединяет, обручает и сочетает
священное с профанным, высокое с низким, великое с ничтожным,
150
Ритуализованное воплощение
мудрое с глупым и т. п.» (Бахтин, 1972: 209)5. Дурака, избираемого
из толпы, коронуют королем празднества, а в конце ритуала сверга-
ют, причем в древности его приносили в жертву Солнцу, чтобы оно
повторило свой цикл. На улицах царит брань, грубые жесты, непри-
стойные звуки, сексуальные вольности, пьянство, обжорство — все
служит для поклонения телесному низу. Одежды выворачиваются
наизнанку, женщины и мужчины меняются платьем. Происходят
шутовские сражения при помощи кухонной утвари и еды в качестве
оружия. Смесь глумления, радости, безумства, сарказма и игры про-
питывает карнавал властвующим над всеми космическим смехом.
«Веселая относительность» (Бахтин, 1972: 211) устройства и поряд-
ка жизни служит предметом поклонения под раскатистый смех та-
инственного шута-создателя жизни. Осмеяние сливается с ликовани-
ем (Бахтин, 1972: 215).
Карнавальное веселье достигает глубин подсознания, вызывая у
каждого индивидуума мистическое понимание жизни, непостижимой
до конца. Призрак смерти вездесущ, потому что происходящее в пе-
ревернутом мире должно оказать магическое воздействие на своев-
ластные силы природы ради пользы сообщества. Бахтин так подво-
дит итог участия в карнавале:
«Карнавал это зрелище без рампы и без разделения на исполни-
телей и зрителей. В карнавале все активные участники, все причаща-
ются карнавальному действу. Карнавал не созерцают и, строго го-
воря, даже и не разыгрывают, а живут в нем, живут по его законам,
пока эти законы действуют, то есть, живут карнавальною жизнью.
Карнавальная же жизнь — это жизнь, выведенная из своей обычной
колеи, в какой-то мере «жизнь наизнанку», «мир наоборот» («monde
a Fenvers»)» (Бахтин, 1972: 207).
Согласно календарю, 14 декабря 1825 г. в Санкт-Петербурге сол-
нце встало в 9 часов 4 минуты и зашло в 2 часа 58 минут. Это был
день зимнего солнцестояния. В этот день обычно выступали скомо-
рохи, причем происходило карнавальное смешение христианских и
языческих символов, осмеяние святынь. Празднично настроенная
толпа была взбудоражена междуцарствием и неопределенностью с
престолонаследием. Было неясно лишь, где развернется сам карна-
вальный обряд. Этот вопрос решился сам собой, когда утром 14 де-
кабря Бестужев вывел полк на Сенатскую площадь, что послужило
толчком к началу незапланированного и неосознанного карнавала,
который занял промежуточное положение между игрой и реальнос-
тью, между жизнью и смертью.
151
Глава 6
Р. Джирард приводит примеры ритуалов переходного периода,
особенно точно соответствующие восстанию декабристов и роли в
нем Бестужева. Восстание может быть истолковано в категориях
обряда. «В некоторых обществах вся церемония восшествия на пре-
стол происходит в обстановке кровавой неразберихи» (Girard, 1977:
105). Карнавал требует жертвоприношения — смерти короля дура-
ков, который низвергается так же внезапно, как и поднялся, и эту
роль 14 декабря сыграли несколько актеров. Первым в ряду жертв
стал граф Михаил Милорадович, наугад выхваченный из хаотичес-
кого потока событий. Внезапно вознесенный к власти в момент смер-
ти Александра I, он был сражен выстрелом, когда приблизился к де-
кабристам в попытке уговорить их вернуться в казармы. Я. Гордин
кратко характеризует двойственность роли Милорадовича, когда тот
неотвратимо шел от положения представителя власти к положению
ритуальной жертвы. «Перед нами первые признаки метаморфозы,
происходившей с Милорадовичем. Он превращался из политическо-
го игрока в трагическую фигуру» (Гордин, 1985: 193). Из-за двой-
ственности его позиции, проявившейся в переговорах с бунтовщи-
ками, он оказался во власти трагических сил, направлявших разви-
тие карнавала от радостной коронации к трагическому
жертвоприношению. Роль короля дураков сыграл и струсивший Тру-
бецкой, командир восставших, который пустился наутек и весь день
просидел в доме своего кузена, и также предатель Якубович, чьи
мужественные речи накануне восстания оказались пустым звуком.
Их соратникам-декабристам (и последующим поколениям) такое
противоречивое поведение казалось донкихотским и парадоксаль-
ным.
Якубович, который для Бестужева был совершенным воплоще-
нием героической личности, в день восстания претерпел неожидан-
ное превращение: «дерзкий кавказец», прежде всех восхищавший сво-
ей смелостью, которого тайное общество раньше боялось «спустить
с цепи», потерял весь свой революционный пыл. Очевидно, как за-
метил потом Михаил Бестужев, храбрость солдата и отвага заговор-
щика — далеко не одно и то же» (Mazour, 1961: 170). Он сыграл роль
шута, смешав воедино взаимоисключающие роли (герой-предатель).
А. Мазур приводит интересный обзор действий Якубовича в день
восстания:
«В решающий день этот маратствующий позер промаршировал
на площадь, подняв шляпу на острие шпаги и восклицая: «Ура, Кон-
стантин!» Здесь он постоял с минуту, а потом под предлогом жесто-
152
Ритуализованное воплощение
кой головной боли исчез с площади, как раз когда раздались прика-
зы заряжать ружья. «Заметив преступные намерения бунтовщиков»,
он отправился к Николаю и заявил, что его собственное присутствие
на площади было «результатом особого рвения и искренней привер-
женности молодому императору». Получив от Николая похвалу за
преданность, Якубович вернулся к восставшим и посоветовал сто-
ять твердо, так как Николай их испугался. После этого повернулся и
ушел домой, зарядил пистолет, приказал никого к себе не пускать и
сел думать, по словам Николая Бестужева, «как бы пославнее пре-
дать». Он оставался дома, пока его не арестовал правительственный
чиновник. Дальнейшая судьба Якубовича была столь же прискорб-
на, как и участь других бунтовщиков» (Mazour, 1961: 170—171).
Похоже, что героическая индивидуальность была подвержена
действию принципа инверсии и что внутренние конфликты, возни-
кавшие из-за разногласий между маской и личностью, тяжким гру-
зом обременяли человека.
Р. Джирард указывает, что карнавальные короли не представля-
ли собой ни средоточия людских добродетелей, ни вместилища всех
пороков. Александр I и как политик, и как личность вполне под-
тверждает эту мысль, но замена его на Николая означала замещение
одного набора человеческих недостатков другим. Когда при завер-
шении карнавала короля приносят в жертву, то восстанавливается
исторически сложившийся порядок в обновленной и санкциониро-
ванной форме. «Именно из-за этой нечистоты король в процессе воз-
ведения на престол и церемоний обновления подвергается ритуаль-
ным оскорблениям и поношениям со стороны своего народа. Враж-
дебная толпа поносит дурное поведение этого негодяя, который пока
еще всего лишь преступник и изгой общества. В некоторых случаях
королевская армия изображает нападение на личную охрану коро-
ля, а то и на него самого» (Mazour, 1961: 105).
Николай жадно подхватил плащ короля дураков. Он исказил
истину в своих мемуарах, написав, что не знал об отречении Кон-
стантина. Более того, он постарался как можно драматичнее сыг-
рать свою роль, создав образ несчастного мученика, готового на са-
мопожертвование ради блага отечества. (Гордии, 1985: 61)6. Его ко-
лебания в период междуцарствия позволили сложиться условиям
для возникновения карнавального празднества и дали ему развить-
ся до полномасштабной карнавальной процессии.
Замена одной партии на другую — обычная черта ритуального
увенчания нового короля и обновления. Пока Николай убеждал всех
153
Глава 6
в Петербурге присягать Константину, тот в Польше привел всех сво-
их приближенных к присяге Николаю. Европейская пресса немало
изощрялась в остроумии по поводу пустого трона и двоих братьев,
уступающих его один другому. Константин с Николаем сыграли на
руку карнавалу, образовав пару, противостоящую друг другу. Как
пишет Джирард, «в сердцевине этого магического единоборства ко-
ролей <...> лежит древний сюжет о братьях-врагах. Вокруг претен-
дентов образуются партии, и уцелевший брат получает престол»
(Girard, 1977: 109). То, что Николай и Константин не соперничали из-
за трона, а скорее боролись за то, чтобы посадить на него соперника,
придавало ритуалу вступления на престол комический и карнаваль-
ный характер, потому что каждый из братьев играл роль «недостой-
ного короля», традиционную в карнавале. «Но как только карнавал
заканчивается, анти-король изгоняется или предается смерти, и его
исчезновение кладет конец всему беспорядку, который его особа оли-
цетворяла в глазах общества, и тем его очищает» (Girard, 1977: 109).
Они подсознательно исполнили древний ритуал братьев-соперников,
но в перевернутом виде, чем произвели эффект бурлеска на толпу про-
стонародья, охваченную этим духом во время празднеств накануне
рождественского поста и по случаю зимнего солнцестояния.
Но не только безумие междуцарствия носило трагикомический
характер; «Россия столкнулась с невозможной ситуацией, при кото-
рой император отказывался признавать себя за такового, но при этом
даже формально не отрекался от трона, которого не хотел занять»
(Lincoln, 1978: 31). За сутки до начала восстания Николай обратился
к военному министру, генералу А. И. Татищеву, за советом по пово-
ду заговора, о котором его предупреждали. «Татищев предложил всех
известных заговорщиков, которых удастся найти в столице, немед-
ленно арестовать. Но Николай отказался начинать свое царствова-
ние с повальных арестов и потому отверг совет генерала <...> Тати-
щев заметил, что если не произвести арестов, то скорее всего начнет-
ся восстание. «Пусть будет так», — отвечал великий князь» (Lincoln,
1978: 34). Отложив аресты, Николай тем самым обеспечил такой ход
событий, при котором они пришлись на особый отрезок времени, по
русскому народному поверью считающийся несчастливым» (Lincoln,
1978:40).
Традиционные карнавальные отношения установились при столк-
новении противоборствующих сил в день восстания, когда Николай
узнал, кто состоит в заговоре. Он приказал немедленно арестовать
их. Но Милорадович, комендант города и начальник городской по-
154
Ритуализованное воплощение
лиции, не арестовал заговорщиков, а только установил за ними на-
блюдение. Декабристы были знакомы с Милорадовичем, чиновни-
ки в присутствии заговорщиков занимались государственными де-
лами. Один из декабристов, Яков Ростовцев, в присутствии Нико-
лая I даже намекнул на бунт, хотя непонятно, были ли его
завуалированные слова предательством дела декабристов или так-
тическим маневром с целью убедить Николая в неизбежности вос-
стания по всей стране (Гордин, 1985: 105—112). Я. Гордин пишет:
«Парадоксальность ситуации была такова, что позиции Милорадо-
вича и Якубовича, соратника Рылеева и друга Александра Бестуже-
ва, оказались ближе, чем позиции Милорадовича и Бенкендрофа,
друга Николая» (Гордин, 1985: 66).
Если карнавал — это празднование утраты социальных разли-
чий, то цареубийство составляло мощный сигнал для населения к
началу этого празднования7. Декабристы рассматривали возмож-
ность убийства Николая и царской семьи, хотя полного согласия по
этому вопросу не было до самого конца. После восстания именно
Бестужев первым рассказал следственной комиссии, что в планы за-
говорщиков входило и цареубийство.
В карнавальных празднованиях важную роль играют народные
массы. В день коронации население ждет зрелища. Когда пошли слу-
хи, что началось восстание, горожане стали стекаться в центр горо-
да. Хотя их участие явно не входило в планы декабристов, вокруг
площади, на который стояли войска бунтовщиков, весь день толпился
народ. Разожгли костры, ели, пили. Выкрики в поддержку восстав-
ших не умолкали с начала до самого печального конца их выступле-
ния. Во многих описаниях этого дня упоминаются выкрики в толпе
против царя и его сторонников. Николай I слышал проклятия, доно-
сившиеся до него из боковых улиц, ведущих на площадь. «По воспо-
минаниям французского журналиста Шницлера, Николай был не-
доволен присутствием такого множества зевак. Он приблизился к
толпе <...> и несколько раз просил ее разойтись. «Пожалуйста, —
говорил он, — вернитесь домой. Вам здесь нечего делать». Они ото-
шли на насколько шагов, а потом, движимые любопытством, верну-
лись. Я сделал то же самое, а рядом со мной оставались какие-то
старухи, столь же явно не повиновавшиеся, которые повторяли: «Он
сам пришел просить нас! Да как вежливо!»» (Lincoln, 1978: 44).
К царю, самой сакральной фигуре в обществе, согласно русско-
византийской традиции (Живов, Успенский, 1987: 47— 153), в этот
момент относились не лучше, чем к любому из толпы. Николай ри-
155
Глава 6
сует поразительную картину надругательства над святыней, описы-
вая, как рабочие швыряли доски в него и в его свиту с лесов строяще-
гося Исаакиевского собора (Декабристы, 1926: 329). Когда на пло-
щадь прибыл митрополит Серафим, то принялся уговаривать вос-
ставших солдат вернуться в казармы из уважения к законному
государю, отечеству и церкви и сложить оружие. Ему на это сказали:
«Какой ты митрополит, когда на двух неделях присягнул двум ца-
рям? Ты изменник, ты дезертир николаевский <...> поди прочь. Это
дело не ваше <...>» (Гордин, 1985: 262). Вокруг митрополита и со-
провождавших его священников собралась вооруженная толпа, и им
пришлось спасаться через дыру в ограде Исаакиевского собора. От-
туда их в скромной карете доставили в Зимний дворец. Когда же
Серафима спросили, что произошло, он ответил, что его обругали и
прогнали прочь (Нечкина, 1951: 120). Великий князь Михаил Павло-
вич попытался уговорить бунтовщиков одуматься, но также был
встречен заградительным огнем карнавальных проклятий, и отсту-
пил, спасая свою жизнь. Бестужев свидетельствует, что Кюхельбекер
пытался застрелить великого князя, но его пистолет дал осечку. Де-
кабристы олицетворяли карнавальный порыв, превратившийся в
открытое восстание.
Карнавальный смех глубоко противоречив, так как выражает
радостные чувства живых, а при этом достигает самых темных угол-
ков подсознания, где живет страх человека перед смертью. Бахтин
считает, что смех, выносящий эти противоположные силы на повер-
хность, чаще всего связан с кризисом в таких сферах жизни, где от-
дельный человек едва ли способен повлиять на ход событий. «Риту-
альный смех был направлен на высшее: срамословили и осмеивали
солнце (высшего бога), и других богов, высшую земную власть, что-
бы заставить их обновиться. Все формы ритуального смеха были
связаны со смертью и возрождением, с производительным актом, с
символами производительной силы. Ритуальный смех реагировал на
кризисы в жизни солнца (солнцевороты), кризисы в жизни божества,
в жизни мира и человека (похоронный смех). В нем сливалось осмея-
ние с ликованием» (Бахтин, 1972: 215).
В анекдоте, который издавна считается апокрифическим, толпа
кричала здравицы Константину и «его жене Конституции» — это
была славная шутка в духе карнавального веселья и радостного ощу-
щения перевернутого вверх ногами мира. М. В. Нечкина считает, что
этот анекдот возник в результате попытки Щепина-Ростовского пре-
уменьшить свою роль в восстании декабристов. Он рассказал этот
156
Ритуализованное воплощение
каламбур членам следственной комиссии (Нечкина, 1951: 153—154),
а те пустили его ходить при дворе как насмешку над бунтовщиками
и их политическим невежеством. Но Бутенев в своих мемуарах сви-
детельствует, что толпа кричала: «Ура, Константин! Конститу-
цию!» — и кто-то в толпе шутки ради прибавил: «Жену его!» (Неч-
кина, 1951: 153), Хотя Нечкиной это объяснение кажется наименее
правдоподобным, она все же готова признать, что толпа поняла бы
смысл шутки. И в самом деле, конечно, все бы поняли, потому что
интуитивно понимали тот дух карнавала, который пронизывал все
события массового представления 14 декабря.
Когда царя осыпали проклятиями, когда поносили митрополи-
та, толпа смеялась. И насилие сопровождалось смехом. Утром, ког-
да Бестужев поднимал на восстание Московский полк, произошло
первое в тот день кровопролитие, сопровождаемое смехом:
«Рано утром 14 декабря 1825 г. Михаил и Александр Бестужевы
сумели подбить батальон Московского полка на выступление. Рас-
сказав им, что велено присягать Николаю, они добавили: «Все это
ложь; нас силой принуждают присягать; император Константин Пав-
лович не отрекся от престола, он в цепях», — и потому советовали
солдатам не присягать, пока Константин лично не потребует этого
от них. Александр Бестужев сказал солдатам, что Константин соби-
рался сократить срок военной службы и повысить им денежное со-
держание. Тогда солдаты в один голос закричали: «Не хотим Нико-
лая! Ура, Константин!» — и согласились присоединиться к восста-
нию» (Mazour, 1961: 169).
Мазур упускает из виду важную черту утренних событий, утвер-
ждая, что «некоторые офицеры, оказавшие сопротивление, были из-
биты, и кое-кто из них серьезно ранен», так как факт насилия, значи-
тельный и сам по себе, был встречен таким образом, который без
теории карнавала был бы необъясним — солдаты засмеялись.
Более ясную картину того, что случилось, когда батальон решился
следовать за Бестужевым, приводит Нечкина. Когда Бестужев вывел
солдат из казармы, генералы Шеншин и Фредерикс попытались вер-
нуть их обратно:
«Отойдите прочь, генерал!» — крикнул Александр Бестужев, на-
ведя пистолет на Фредерикса. Несколько солдатских голосов сзади
закричали: «Поди прочь, убьем!» В этот же момент подоспевший
Щепин-Ростовский ударом сабли по голове свалил Фредерикса с ног
<...> Бригадного командира Шеншина, вслед за полковым коман-
диром пытавшегося задержать выходящие из казарм восставшие
157
Глава 6
роты, Щепин-Ростовский сначала сбил на землю рукой, а затем на-
нес ему несколько сабельных ран. Полковнику Хвощинскому, кото-
рый также стремился помешать выходу солдат, Щепин-Ростовский
нанес три кровавые раны саблей. Спасаясь от Щепина с поднятыми
вверх руками, полковник Хвощинский вызвал хохот солдат» (Неч-
кина, 1951: 74)8.
Под стать пугающим сценам насилия и смеха среди восставших
и верных правительству войск были и карикатурные комические сце-
ны, разворачивавшиеся неподалеку от Сенатской площади. Одна из
комедий низкого пошиба разыгралась, когда предатель Якубович
сказал Николаю I, что бунтовщики отказываются признавать его
царем:
«Николай поручил Якубовичу передать восставшим, что Кон-
стантин отрекся добровольно еще несколько лет назад». Якубович
<...> отказался передать эти слова «мятежникам», боясь быть уби-
тым, потом согласился, но вместо него Николай поручил передать
эти слова Дурново.
Дурново весьма красноречиво описывает, как «выполнил» он эту
миссию: «Перекрестившись, я отправился к мятежникам. Я прибли-
зился на расстояние четырех шагов от каре, и едва я открыл рот, что-
бы говорить, как один из командиров крикнул мне, чтоб я убирался
или он прикажет убить меня; и он действительно приказал двум сол-
датам заколоть меня штыком. Но я был проворнее этих мошенников
и со всех ног добежал до наших, подвергаясь большой опасности,
так как два солдата довольно долго преследовали меня, но не смог-
ли настигнуть» (Нечкина, 1951: 90).
В другой комической сцене Николай I как нельзя кстати велел
увезти свою семью из Зимнего дворца в Царское Село. Как раз в это
время во дворец были посланы гренадеры, чтобы арестовать цар-
скую семью, и минуту спустя после ее отъезда подоспели к неохраня-
емым (!) воротам дворца. Увидев, что их план не удался, они поспе-
шили на помощь восставшим на Сенатскую площадь. Навстречу им
попался царь Николай, но они его не узнали и пробежали мимо —
несомненно, страшная минута для нового царя. Он закричал: «Стой!»,
а они ответили: «Мы за Константина!» «Не узнав своего нового им-
ператора, восставшие гренадеры, которые несколько минут назад об-
манулись в надеждах захватить императорскую семью, прошагали
прямо мимо молодого царя, которого хотели свергнуть. Если бы хоть
один солдат узнал его, Николай попал бы в руки бунтовщиков»
(Lincoln, 1978: 43).
158
Ритуализованное воплощение
Ритуалы, связанные со вступлением на престол нового царя, мо-
гут рассматриваться внутри общества как церемонии обновления, в
которых очищаются грехи человечества, воплощенные некогда в
прежнем короле, а теперь перешедшие к новому королю. Р. Джирард
находит, что подобные ритуалы «сопровождаются притворными сра-
жениями между двумя партиями <...> иногда вовлекающими в учас-
тие и все общество» (Lincoln, 1978: 109). Декабристы надеялись на ус-
пех, но Рылеев накануне восстания заявил: «Я предвижу, что успеха не
будет. Однако восстание необходимо, так как оно пробудит Россию, а
наше поражение послужит уроком остальным» (Mazour, 1961: 154).
Во многих отношениях сражение на Сенатской площади можно рас-
сматривать как пародийное, потому что восставшие весь день просто-
яли в боевых порядках, но в наступление так и не пошли. Это была
лишь имитация противостояния. Кровавые планы цареубийства не
пошли дальше замысла и воплотились в миниатюрных масштабов
конфликте. И предсказание Рылеева, и то, что гренадеры не заметили
царя, символизирует ритуальный характер событий.
Верные царю войска не были толком готовы к событиям этого
дня, также чувствуя, что происходит некое ритуальное действо:
«Николай <...> постановил принять решительные меры. Снача-
ла он приказал кавалерии атаковать восставших. Конная гвардия,
великолепная в своих белых мундирах с красными воротниками, в
медных шлемах, тускло поблескивавших под темнеющим зимним
небом, эскадронами пошли в атаку на скопление бунтовщиков, но
так как их кони не были подкованы для атаки по обледенелой мос-
товой, то не смогли набрать нужного разбега для удара, и не столько
неслись галопом к своей цели, сколько разъезжались на льду <...>
Как вспоминал позднее Николай, они «“ничего не могли произвес-
ти, и по темноте, и от гололедицы, но в особенности не имея отто-
ченных палашей» (Шильдер, 1996: 285). И в самом деле, кавалерия
больше привыкла к парадам, чем к сражениям, и в тот день вышла
на призыв царя с тупыми парадными саблями» (Lincoln, 1978: 44—
45).
Рядовые солдаты тоже включились в карнавальную путаницу
иерархии. Многие в верных правительству войсках колебались в сво-
ем отношении к бунту, а потому пренебрегли теми разногласиями,
что разделяли их с восставшими братьями. Один из декабристов опи-
сывал такую красноречивую картину:
159
Глава 6
«13 декабря Оболенский, Бестужев и Рылеев сообщили мне о за-
думанном ими возмущении и поручили наблюдать за движениями
лейб-гренадерского полка <...> Вследствие сего на другой день по
утру заехал я в конноартиллерийские казармы, где Лукин мне ска-
зал, что офицеры согласились отдать свои сабли, чтобы не быть при-
нуждаемыми действовать против мятежников, которых они полага-
ли защитниками прежде данной присяги; потом, проезжая мимо ка-
валергардского полка, встретил я Муравьева (Александр Муравьев,
младший брат Никиты Муравьева — члена общества. — Я. Г.), ко-
торый мне сказал, что полк их примет присягу, но что стрелять по
мятежникам они не будут <...>» (Гордин, 1985: 185).
Восставшие солдаты отказывались стрелять в своих преданных
правительству собратьев, предпочитая вместо этого весь день по-
стреливать в воздух или в представителей высших властей, которых
посылали к ним на переговоры. Нарушенные связи стирали классо-
вые различия, сводили вместе враждующие группы, усиливая массо-
вое замешательство.
Невозможно утверждать, что какие-либо из этих карнавальных
событий происходили на осознанном уровне. Скорее, древние тра-
диции воплотились в поведении народа и главных действующих лиц
14 декабря по логике развития исторических судеб. О слиянии исто-
рического с ритуальным Р. Джирард пишет, что при новых воспро-
изведениях древних ритуалов «в конфликте, течение которого боль-
ше не направляется строго предопределенным образом, ритуальные
события распадаются на реальные происшествия, и становится не-
возможно отличить историю от ритуала» (Girard, 1977: 109—110).
После окончания бунта роль антимонарха взяли на себя несколько
претендентов из числа декабристов. Они сражались за нее горячее,
чем в стычках литературной полемики или на поле чести. Стремле-
ние к высшей власти над обществом было поводом для решающего
испытания сил, удачливости и состоятельности человека.
Похоже, что Рылеев участвовал в восстании, в какой-то мере осоз-
навая, какие роли присущи карнавальной ситуации. Придя к нему
рано утром, Николай Бестужев застал Рылеева, когда тот собирался
переодеться крестьянином. Этот карнавальный жест соединял в себе
исторические и ритуальные начала:
«Рылеев собирался нарядиться крестьянином, с котомкой за спи-
ной и с ружьем в руке, чтобы символизировать союз солдата с крес-
тьянином «в первом акте освобождения их обоих». Николай Бесту-
жев воспротивился этому маскараду, который казался ему опасным,
160
Ритуализованное воплощение
потому что русскому солдату непонятны были «эти патриотические
нежности», а кроме того он подумал, что время для национальной
гвардии в России еще не настало. Рылеев согласился, что это будет
«слишком романтично» и решил действовать по плану, никем не
наряжаясь» (Mazour, 1961: 169)9.
В этом эпизоде снова проявилась амбивалентность, присущая
Тайному обществу. Рылеев рассматривал свои действия с точки зре-
ния литературы, он готовился воплотить собой политические кате-
гории, а Николай Бестужев подходил к делу с конкретных позиций и
видел все в истинном свете. Рационалист отрицал дух карнавала, а
романтик его принимал, но обоим невольно пришлось прожить в
нем день 14 декабря.
Рылеев не мог не воспринимать действительность сквозь призму
литературы. Реальность готовила для него такие драматические сце-
ны, в которых он вполне готов был участвовать:
«Когда он собрался уходить, жена Рылеева схватила Бестужева
за руку и принялась со слезами на глазах умолять его оставить ее
мужа, потому что она чувствовала, что он идет на гибель. Оба пыта-
лись внушить ей, что предприятие совершенно не опасно, но она не
хотела слушать. Трагизм момента усилился с появлением шестилет-
ней дочки Рылеева, Настеньки. Госпожа Рылеева в отчаянии закри-
чала дочери: «Настенька, проси отца за себя и за меня». Девочка
обняла отцовские колени и умоляла его не уходить, а мать лишилась
чувств. Рылеев положил ее на диван, оторвал от себя дочь и выбежал
вон, направляясь к площади. Здесь вскоре появился Николай Бесту-
жев во главе морского экипажа, и Рылеев присоединился к бунтов-
щикам. Он поздоровался с соратниками и театральным тоном про-
возгласил наступление свободы, за которую готов был отдать свою
жизнь» (Mazour, 1961: Р. 170).
Этот рассказ Николая Бестужева впоследствии вошел в собра-
ние притч о самопожертвовании Рылеева ради общего дела. Это сли-
яние литературы с жизнью должно было понравиться Александру
Бестужеву. Он также участвовал в восстании как в литературном
явлении, «с саблей в одной руке и с трубкой в другой». Он тоже был
в парадном мундире и ярко сверкавших гусарских сапогах (не под-
ходящих ни к случаю, ни к его форме), и красовался перед собирав-
шейся толпой зевак, непрерывно расхаживая перед войсками, кото-
рые он выстроил в шеренгу (Гордин, 1985: 179). Бестужев в этой дра-
ме надеялся победить свой страх смерти, встретившись с ней лицом к
лицу.
6 Зак 3891
161
Глава 6
Не только Якубович и Трубецкой, но и многие другие военно-
литературные личности в тот день исчезли. Полковник Булатов, пра-
вая рука Трубецкого, повернул обратно с Сенатской площади, уви-
дев, что она лишь наполовину заполнена бунтовщиками. Затем он
присягнул Николаю и сдался властям, признавшись в участии в за-
говоре. «18 января 1826 г., после ареста и нескольких допросов, он
покончил с собой, размозжив голову о холодные стены крепости»
(Mazour, 1961: 171). 14 декабря и его последствия могут показаться
насмешкой над героическим делом Секретного общества, если мы
откажемся признать, что в основе событий лежал карнавальный им-
пульс, а суть смены правителей представляла собой драматический
ритуал.
Почти весь день на Сенатской площади царила неподвижность,
так как силы восставших и верные властям части стояли друг против
друга. Оставшись без командиров, декабристы не знали, что делать,
хотя по правилам того обряда, который они исполняли, достаточно
было самого их присутствия. Возглавить бунтовщиков предлагали
нескольким способным людям, в том числе и Николаю Бестужеву,
который отказался из-за неумения командовать и отсутствия боево-
го опыта. Эту роль принял на себя князь Оболенский, но в царившем
замешательстве он вел себя пассивно. Вокруг восставших собирались
царские войска и росла толпа зрителей. Час за часом противники
стояли, не двигаясь.
Те, кого сильнее всех пьянил дух книжного героизма, пришли на
Сенатскую площадь и держались в соответствии с моделью, которой
обязаны были следовать. В этот день они вели себя последователь-
но. Бестужев впервые получил возможность испытать себя перед
лицом смерти. Для него было важнее всего реализовать свою герои-
ческую маску, потому что его представление о себе самом, сочинен-
ное в собственных произведениях, зиждилось на ней. Чего Бестужев
не ожидал, так это оказаться участником карнавального шествия, с
его предрешенным концом — вступлением на престол законного го-
сударя. Поскольку Бестужев был вовлечен в драму, в которой его
успех на сознательном уровне (в столкновении со смертью) должен
был сопровождаться поражением на уровне бессознательного (геро-
изма недостаточно, чтобы управлять реальностью), он не мог пред-
видеть, что самое тяжелое испытание его героической ипостаси ждет
впереди, после восстания. Бестужеву снова и снова предстояло све-
рять свои поступки с новым набором слов, внезапно приходящих к
нему под влиянием психологического давления тюремной камеры,
162
Ритуализованное воплощение
одиночного заключения, допросов, угрозы пытки. И если 14 декаб-
ря Бестужев был тверд, то вынести эти испытания ему оказалось край-
не тяжело. Представление, будто он может себя соразмерять с мас-
кой, в которой он предстал 14 декабря, скоро поколебалось. Он мог
совершить героический поступок, бросить вызов власти, грудью
встретить пули из вражеских ружей, но ближайшие шесть месяцев
заставили его признать, что он не способен вынести длительное на-
пряжение. Он изменил своей героической позе, перед Николаем I
признал себя преступником и пообещал искупить преступление чес-
тным признанием и полным сотрудничеством с властями.
Ритуал обновления требовал заключительного акта. Карнавал,
прославляющий таинственные силы жизни и смерти, должен закон-
читься театральным эффектом. После обряда выходит к народу преж-
де нечистый, но теперь полностью очистившийся и полновластный
правитель. Именно таким правителем и оказался Николай, как буд-
то его глубокие страхи и крайнее волнение в период междуцарствия
вырвались на волю в ритуальном насилии, ради того, чтобы в обык-
новенном человеке выявилась сверхъестественная сила, а из непод-
готовленного и необразованного претендента на престол получился
настоящий царь. По словам Джирарда, «церемония высвобождает
все большее возбуждение, динамизм, черпающий энергию из тех са-
мых сил, которые вводит в игру; кажется, что сначала эти силы тре-
буют короля себе в жертву, но в конце концов он выходит из испыта-
ний абсолютным властителем <...> Он опускает кровавую завесу, чем
и заканчивается действие» (Girard, 1977: 111).
Узнав, что некоторые из царских полков, окруживших бунтов-
щиков на площади, способны к ночи перейти на их сторону, Нико-
лай I предпринял кавалерийскую атаку. По мере того как солнце скло-
нялось к горизонту, толпа волновалась все сильнее.
«Николай, сам побывавший на Сенатской площади <как требо-
вали правила ритуала восшествия на престол —Л. Б.>, увидел, что
растущая враждебность <толпы —Л. Б.> становится серьезной опас-
ностью. Толпа открыто выступала против него, и многие просили
офицеров продержаться еще с час, а тогда все пойдет как надо. Не-
которые даже осмелились бросаться дровами, которые были побли-
зости свалены в кучу. Пули сыпались дождем, но ни одна не задела
императора. Позже, вспоминая с принцем Евгением Вюртембергс-
ким <это был командир Бестужева — Л. Б. > о печальных событиях
того дня, Николай сказал: «Самое невероятное в этой истории то,
что нас обоих не подстрелили» (Mazour, 1961: 178).
163
Глава 6
Когда стемнело (очень рано в тот день), Николай ускорил после-
дний акт драмы, о котором говорит Джирард. По совету своих гене-
ралов и «ради спасения империи» он приказал открыть по восстав-
шим и толпе огонь из пушек.
В примитивных ритуалах воцарения этот критический момент
обыкновенно очень стилизован, король появляется из своего убежи-
ща, чтобы метать снаряды во вражеские силы, после чего они рассе-
иваются, сокрушенные. (Girard, 1977: 111). Николаевская канонада
рассеяла бунтовщиков, причем убило многих из них и несколько зе-
вак. Но в конечном итоге восстания пушечный обстрел выступил в
роли замещения обвинений и словесных оскорблений (исходящих из
Зимнего дворца), чтобы поразить виновных в том, что вовлекли
Николая в этот ритуал увенчания. Впоследствии принц Вюртембер-
гский писал, что Николай к концу беспорядков превратился в суще-
го Цезаря (Сыроечковский, 1926: 119). Карнавальное чудо сверши-
лось.
«В духе очищения, которым проникнуты все важные этапы цере-
монии» (Girard, 1977: 111), Николай I велел убрать к утру все следы
царившего в этот день насилия с Сенатской площади и с окрестных
улиц. Мостовую на улицах и самой площади отмыли от крови, а сте-
ны домов, пострадавшие от стрельбы, починили. Тела убитых спус-
тили в проруби под невский лед, и говорили, что не все они были
мертвы. Человек, совершивший этот отвратительный поступок, на-
чальник петербургской полиции Александр Шульгин, был потом
уволен за непонимание душевной тонкости царя, но зато он правиль-
но понимал, в чем состоит очистительный ритуал как в символичес-
ком, так и в практическом смысле. В первобытных обществах о по-
следствиях ритуального воцарения можно было забыть с наступле-
нием новой весны, но в России не так просто было уничтожить следы
восстания. Весной лед растаял и тела всплыли на поверхность реки,
а следствие по делу бунтовщиков затянулось до лета, когда еще пять
тел появились на виселице.
С провалом восстания вся власть прочно сосредоточилась в ру-
ках царя Николая I, умного и жестокого правителя. Это был чело-
век, «кипевший страстями, особенно когда его обуревала ярость или
страх, но эта страстность проявлялась и в роде экзальтации <...>
которую он испытывал, нанося сокрушительные удары своим вра-
гам» (Riasanovsky, 1969: 7). «Неумолимая суровость стала характер-
ной чертой его царствования» (Riasanovsky, 1969: 13). Роль Николая
в следствии по делу мятежников сложилась из сочетания ритуаль-
164
Ритуализованиое воплощение
ных и исторических сил. По оценке Джирарда, «если король понача-
лу едва не приносит себя в жертву, то потом руководит церемония-
ми, выступая в них как жертвователь par exellence» (Girard, 1977: 111).
В первый день после восстания Николай играл ведущую роль, бесе-
дуя с арестованными или допрашивая их. Но поняв, что он слишком
сильно заинтересован в происходящем лично (что правителю не по-
добает), он назначил Следственный комитет, чтобы вести дело и
выявить, насколько заговор распространился в России, и степень
вины каждого из его участников.
Несмотря на попытку Николая устраниться от работы комите-
та, его влияние прослеживается во всех допросах, включая и приме-
нение физических и психологических пыток, благодаря которым ко-
митет сумел составить удивительно полную картину заговора. Ис-
ходя из этой информации определялись наказания (от шпицрутенов
и четвертования до пятилетней ссылки на Кавказ). Николай I знал
многих декабристов по военной службе и по встречам в свете и ре-
шал судьбу каждого сообразно его индивидуальности10. Как утвер-
ждает Н. Рязановский в своем исследовании о Николае I, эстетичес-
кое чувство склоняло его к симметрии и четкости, поэтому точная
подгонка наказания к преступлению была необходима для «правиль-
ности рисунка». Пятерых Николай послал на виселицу, в том числе
и Кондратия Рылеева (Riasanovsky, 1969: 21). И хотя Рылеев, каза-
лось, был горд, что стал политической жертвой”, именно признания
Бестужева решили судьбу его товарища. Поведением после 14 декаб-
ря Бестужев опорочил свое имя, если не непосредственно перед со-
временниками-заговорщиками и лоялистами, то перед потомками и
перед самим собой. Через десять дней после восстания Александр Из-
майлов, второразрядный баснописец и президент Вольного общества
любителей словесности, наук и художеств, писал приятелю о собы-
тиях, связанных с восстанием: «На другой уже день — представь себе
мое удивление — слышу, что предводителем мятежников был... уга-
дай кто — Завирашка Алексашка Бестужев: он, назвавшись Адъю-
тантом Вел. Кн. К. П., оболыжил две роты Московского полка и при-
вел их к Сенату с саблею в одной руке, и с трубкою в другой» (Декаб-
ристы, 1926: 239—240).
Обман и предательство были невыносимой ношей для Бестуже-
ва, но тяжко было и разочарование, которое ожидало окружающих
вследствие того, что он не сумел реализовать тот свой образ, кото-
рый он так усердно создавал. Под тяжестью возможного публично-
го позора для него стало острой необходимостью придумать сред-
165
Глава 6
ство искупления своего греха и обновления своего образа перед чи-
тателями. Однако искупления быть не могло без должного наказа-
ния, которое немедленно и обеспечил царь Николай I.
Утром после восстания Бестужев, разодетый как денди, явился в
Зимний дворец и сдался властям. Затем, после шестимесячного рас-
следования, его приговорили к отсечению головы. Но благодаря его
готовности сотрудничать со Следственным комитетом это наказа-
ние было милостиво ограничено лишением дворянства, двадцатью
годами сибирской каторги и вечной ссылкой. Позже двадцатилет-
ний срок сократили до пятнадцати лет (Овсянникова, 1954: 434). В
деле Бестужева Николай по-своему соединил литературу с жизнью,
создав эстетику наказания с индивидуальным оттенком — искусст-
во, которое он совершенствовал все свое царствование12. Особый ха-
рактер ссылки Бестужева едва ли можно считать случайным: Нико-
лай взял его из «Войнаровского» Рылеева.
Решающим для воскрешения Бестужева в обществе в роли герои-
ческой личности был опыт смерти и возрождения, пережитый им в
процессе допросов, признания, наказания и перехода к псевдониму
«Марлинский». В течение более полугода заключения в страшной
Петропавловской крепости и в месяцы, когда его время от времени
допрашивали, Бестужев по очереди надевал маски героя и предате-
ля. Но когда его декорации рухнули, а марионетки отказались дей-
ствовать как надо, Бестужев выпустил из-за кулис шута, чтобы спа-
сти положение комической импровизацией.
Глава 7
ТЮРЕМНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ
<...> быв на словах ультралибералом, дабы выиг-
рать доверие товарищей, я внутренно склонялся к Мо-
нархии, аристократиею умеренной.
А. Бестужев-Марлинский'
Николай и Александр
Когда наутро после восстания Бестужев явился в Зимний дворец,
он был одет как на бал. Его допросы начались 26 декабря 1825 г. и
тянулись примерно полгода. В это время случались периоды, когда
он находился под особо пристальным вниманием, его вызывали в
Следственный комитет, требовали писать пространные ответы на
вопросы следствия. В другие дни он сидел и ждал в одиночной каме-
ре, а смерть глядела на него со стен холодного и глухого каземата.
Этот романтический герой-бунтарь, оказавшийся в заключении зи-
мой 1825 г., выйдет из Петропавловской крепости весной 1826 г. пре-
дателем — не только царя и отечества, но и своего дела. «Шильон-
ского узника» из Бестужева не получилось.
Члены Следственного комитета должны были собрать и тщатель-
но сопоставить сложные и противоречивые показания декабристов,
чтобы выявить степень распространенности заговора, главные орга-
низации восставших, степень виновности каждого участника. Они
167
Глава 7
проверяли противоречивые свидетельства, рассматривали несовпа-
дения между собой отдельных показаний, и если слова узников рас-
ходились, их сводили на очной ставке. Так Бестужеву пришлось вы-
держать очную ставку с оборотнем Якубовичем, пылким Каховским,
который застрелил Милорадовича, и с близким своим другом Рыле-
евым. Для всех декабристов эти испытания были мучительны, осо-
бенно когда они осознавали, что в ходе допросов они запутывают
друг друга во все более серьезных преступлениях. Они с болью обна-
руживали, насколько по-разному каждый относился к событиям 14
декабря и предшествующих дней. Бестужев, подобно своим товари-
щам, постепенно падал духом, наблюдая, как рассыпается прахом
их былая решимость — у каждого в отдельности и у всех вместе, их
героическая воля, настоенная на романтизме. Шли месяцы тюрьмы,
и серьезное ухудшение здоровья, сомнения каждого относительно
своей участи, страх и искушение постепенно делали свое дело, помо-
гая появлению феномена, известного как признания декабристов.
Заговорщики по-разному держались на допросах, но почти все они в
конце концов выдавали весь замысел, тем самым все сильнее запу-
тывая и себя, и других.
Первым весь масштаб заговора, в том числе и замысел царе-
убийства, раскрыл Бестужев. Он написал признание — разумеется, в
соответствующей литературной форме — для Николая I, чтобы
объяснить свое поведение. Из данных, содержащихся в этом доку-
менте, явствует (как, например, из ответа на обвинения в подстрека-
тельских речах), что он написан в первые два месяца заключения.
Начал Бестужев с характерного противоречия — с одной стороны,
признавая авторитет царя, он, с другой стороны, утверждал свой соб-
ственный авторитет, изъясняя «историю свободомыслия в России»:
«Ваше Императорское Величество!
Уверенный, что Вы, Государь, любите истину, я беру дерзнове-
ние изложить пред Вами исторический ход свободомыслия в России,
и вообще многих понятий, составляющих нравственную и полити-
ческую часть предприятия 14 декабря. Я буду говорить с полною
откровенностию, не скрывая худого, не смягчая даже выражений, ибо
долг верноподданного есть говорить Монарху правду без прикрас-
ки. Приступаю» (Записка А. А. Бестужева: 35).
Бестужев представил царю не оригинальное толкование, а доку-
мент, составленный из клише, позаимствованных из высказываний
товарищей, звучавших за последние два года и на дружеских встре-
168
Тюремное заключение
чах, и на официальных собраниях. Благодаря (или, может быть,
вопреки) периодическому использованию марлинизмов, он хотел со-
ставить связное описание, рисуя такую картину, по которой царь мог
бы представить себе его, Бестужева, поведение:
«<...> ум, как порох, опасен только сжатый. Луч надежды, что
Государь Император даст конституцию, как он то упомянул при от-
крытии сейма в Варшаве, и попытка некоторых генералов освобо-
дить рабов своих еще ласкали многих. Но с 1817 г. все переменилось.
Люди, видевшие худое, или желавшие лучшего, от множества шпио-
нов принуждены стали разговаривать скрытно, и вот начало тайных
обществ <...> А как ропот народа, от истощения и злоупотребления
земских и гражданских властей происшедший, грозил кровавою ре-
волюциею, то общества вознамерились отвратить меньшим злом
большее и начать свои действия при первом удобном случае» (За-
писка А. А. Бестужева: 36).
От этого драматического момента в своем повествовании Бесту-
жев переходит к описанию различных слоев русского общества и их
недовольства последними годами царствования Александра I. Ис-
торические факты в значительной мере подтверждают слова Бесту-
жева. Он перечислил унижения низших классов со стороны знати и
помещиков, рассказал о взяточничестве, привилегиях, обмане, царя-
щих среди власть имущих, и привел примеры из собственного опыта
и случаев с его братьями. Он свел воедино многочисленные трудно-
сти военной жизни:
«Солдаты роптали на истому ученьями, чисткою, караулами;
офицеры на скудость жалованья и непомерную строгость. Матросы
на черную работу, удвоенную по злоупотреблению, морские офице-
ры на бездействие (Напр., в Петербургском и Кронштадтском адми-
ралтействах положено, в 1-м — 90 лошадей для таскания бревен, во
2-м не знаю числа. Но дело в том, что ни одна лошадь не работает, а
возит по гостям разных чиновников. Вместо же их запрягают несча-
стных матросов. Брат мой Николай и К. П. Торсон могут дать под-
робнейшее сведение о многом множестве злоупотреблений по фло-
ту.) Люди с дарованиями жаловались, что им заграждают дорогу по
службе, требуя лишь безмолвной покорности; ученые на то, что им
не дают учить, молодежь на препятствия в учении. Словом, во всех
углах виделись недовольные лица; на улицах пожимали плечами,
везде шептались — все говорили, к чему это приведет? все элементы
были в брожении. Одно лишь правительство беззаботно дремало над
волканом, одни судебные места блаженствовали, ибо только для них
169
Глава 7
Россия была обетованною землей» (Записка А. А. Бестужева: 39—
40).
Ради того, чтобы придать своему признанию литературную фор-
му, Бестужев прибегнул к метафорам, эллиптическим конструкци-
ям, параллелизмам. При описании причин, заставивших декабрис-
тов поднять оружие 14 декабря, он солгал:
«Вам, Государь, уже сведомо, как, воспламененные таким поло-
жением России и видя все элементы готовые к перемене, решились
мы произвести переворот. Теперь осмелюсь изложить перед Вашим
Величеством, что мы, делая сие, думали основываться вообще на
правах народных, в особенности на затерянных русских. Но кроме
того Батенков и я говорили, что мы имеем в это время (т. е. около 14
декабря) на то политическое право, как в чистое междуцарствие. Ибо
Ваше Величество отреклись от короны, а мы знали, что отречение
Государя Цесаревича уже здесь. (Ошибка наша состояла в том, что
мы не знали о назначении Вашего Величества наследником престо-
ла)» (Записка А. А. Бестужева: 40).
Оправдывая свои действия историческими примерами, Бестужев
приводит те случаи в XVIII в., когда власти входили в конфликт с
правами народа. Он добавляет: «Мы же от одной присяги были уво-
лены, а другой не принимали. Вашему Величеству легко будет ус-
мотреть шаткость сего предположения, но в то время я был уверен в
правоте оного и действовал в том убеждении» (Записка А. А. Бесту-
жева: 41).
Затем Бестужев перечисляет двенадцать целей Тайного общества,
относящихся к составу Сената, созданию палаты представителей по
выбору народа, реформам финансов и просвещения, распределению
земли, преобразованию судов. Признавая себя новичком в подоб-
ных делах, он отсылает Николая I к конституции Никиты Муравье-
ва, «которая однако же была не что иное как опыт» в писаниях по-
добного рода. Он продолжает преуменьшать свою роль: «Что же
касается собственно до меня, то быв на словах ультра-либералом,
дабы выиграть доверие товарищей, я внутренно склонялся к монар-
хии, аристократиею умеренной» (Записка А. А. Бестужева: 42). Он
признается, что был обманут, поддавшись на искушения Батенько-
ва: «Льстя мне, Батенков говорил, что как исторический дворянин и
человек, участвовавший в перевороте, я могу надеяться попасть в
правительную аристократию <...>» (Записка А. А. Бестужева: 43).
Он признается, что если бы Измайловский полк присоединился к
бунтовщикам 14 декабря, он принял бы на себя командование и, имея
170
Тюремное заключение
в голове готовый план, приказал бы атаковать правительственные
силы.
В совершенно поразительном предпоследнем параграфе Бесту-
жев переходит от самообвинений к разбору личности Николая I. Он
пустил в ход все свое литературное дарование, чтобы снискать дове-
рие царя:
«Да будет еще, Ваше Императорское Величество, доказательством
уважения, которое имею к великодушию Вашему, признание в том
понятии, что мы имели о личном характере Вашем прежде. Нам из-
вестны были дарования, которыми наградила Вас природа; мы зна-
ли, что Вы, Государь, занимаетесь делами правления и много читае-
те. <...> Но анекдоты, носившиеся о суровости Вашего Величества,
устрашали многих, в том числе и нас. Признаюсь, что я не раз гово-
рил, что Император Николай с его умом и суровостью будет деспо-
том, тем опаснейшим, что его проницательность грозит гонением
всем умным и благонамеренным людям; что Он, будучи сам просве-
щен, нанесет меткие удары просвещению; что участь наша решена с
минуты его восшествия, а потому нам все равно гибнуть сегодня,
или завтра» (Записка А. А. Бестужева: 43—44).
В опровержение обвинения, возведенного на него другим заго-
ворщиком во время следствия (в том, что он клеветал на нового царя),
Бестужев символическим словесным жестом повергается ниц перед
царем, лишь недавно прошедшим сакрализацию путем ритуального
насилия:
«Но опыт открыл мне мое заблуждение, раскаяние омыло душу,
и мне отрадно теперь верить благости путей Провидения <...> Я не
сомневаюсь по некоторым признакам, проникнувшим в темницу мою,
что Ваше Императорское Величество посланы Им залечить беды
России, успокоить, направить на благо брожение умов и возвели-
чить отечество. Я уверен, что Небо даровало в Вас другого Петра
Великого... более чем Петра, ибо в нашем веке и с Вашими способно-
стями, государь, быть им — мало. Эта мысль порой смягчает мои
страдания за себя и за братьев; и мольбы о счастии отечества, нераз-
лучном с прямою славою Вашего Величества, летят к престолу Все-
вышнего.
Вашего Императорского Величества
Всеподданнейший слуга
Александр Бестужев»
(Записка А. А. Бестужева: 44).
В этом письме и в показаниях Бестужева открывается конфликт
171
Глава 7
между его личностью и маской, между Бестужевым и Марлинским.
Вся его удаль поблекла при столкновении с последствиями его по-
ступков. Пришлось ему сдержать либеральные порывы, признать
ошибки и осудить свое несдержанное поведение.
Следствие
Документы показывают, что в деле декабристов типичны были
полные признания. Во-первых, тогда ни европейская литература, ни
русское общество не успели создать образ революционера, знающе-
го, что делать в случае поражения. Бестужев писал: «Я искал смерти
во время пальбы: картечь пробила мне шляпу на волос от головы, но
Бог сохранил меня —для раскаяния» (Материалы, 1925: 452). Бесту-
жев и другие заговорщики придерживались фаталистического взгляда
на свое восстание — победа докажет, что они были правы, а пораже-
ние — что они заблуждались. Во-вторых, они перенесли откровен-
ность в речах, принятую в салонах и литературных кружках, в тюрь-
му. В-третьих, в ходе следствия они потеряли почву под ногами, и не
только из-за своего поражения и кровопролития, ими вызванного,
но и потому, что были хорошо знакомы с многими царедворцами,
сделавшимися их следователями. Декабристы знакомы были даже и
с самим Николаем I, который вращался среди них еще будучи вели-
ким князем. Получилось какое-то искусственно воспроизведенное
офицерское собрание, а при этом «Николаю нравилось наказывать
узников, сажая их на хлеб и воду или приказывая заковать их в кан-
далы. Он обладал широкими интуитивными познаниями о том, как
добиться признания, и похоже, именно он изобрел психологический
трюк, при котором пленника вводили с завязанными глазами в ком-
нату, полную младших офицеров, которые звенят шпагами, шутят,
рассказывают анекдоты, словом, ведут себя в точности как в офи-
церском собрании. В эти минуты ничего не видящему пленнику ка-
залось, что он вдруг перенесся в свое беззаботное и невинное про-
шлое. А потом его вели в тесную прихожую, платок срывали с глаз,
и оказывалось, что он стоит в конце стола, накрытого ярко-красной
тканью, лицом к лицу со своими обвинителями <...> Если он отка-
зывался давать показания, его волокли назад в камеру, заковывали
в тяжелые ручные и ножные кандалы и приказывали тюремному док-
тору установить, сколько пыток может вынести пленник. Священ-
172
Тюремное заключение
ники на службе правительства приходили в их камеры и обещали все
утешения религии, если те сознаются на исповеди, а через некоторое
время эти тайные признания на исповеди читал им кто-нибудь из
Секретного комитета» (Payne, 1967: 48—50).
Более двадцати декабристов свидетельствовали об участии Бес-
тужева в восстании. Меньше всего смогли сказать о брате Николай,
Михаил и Петр Бестужевы, просто признавшие, что он состоял чле-
ном Тайного общества. Рылеев был столь же немногословен относи-
тельно деятельности Бестужева. Зато Якубович немало порассказал
о его участии в заговоре о цареубийстве. Это обвинение и оказалось
в центре всех вопросов, задававшихся ему. В стремлении обмануть
сразу и требования своей героической маски, и инстинкт самосохра-
нения, Бестужев признавал, что участвовал в дискуссиях относитель-
но цареубийства, но никогда не принимал этих споров всерьез.
Как и Бестужев, многие не подготовленные к своей участи де-
кабристы подчинились подсознательным силам карнавального ри-
туала, а потом вернулись в то положение в иерархии, которое соот-
ветствовало их социальному статусу. Именно этим людям было в
заключении труднее всех. Якубович в своем признании на имя царя,
написанном через двенадцать дней после восстания, пришел к тако-
му заключению: «Вы будете благодетельный спаситель отечества от
многих бедствий, и любовь благодарных пятидесяти двух миллионов
Ваших подданных будет только преддверием бессмертной Вашей
славы» (Записка А. А. Бестужева: 81). Исключением был лишь Рыле-
ев. Он принес себя в жертву ради героического идеала.
Несколько декабристов до конца стояли на своих идеологичес-
ких позициях, но таких было немного. Рационалисты, пытавшиеся
разработать и проект конституции, и тактический план восстания и
последующих действий, продолжали держаться своих политических
взглядов и в ссылке. Например, Муравьев в тюрьме дорабатывал
свою конституцию. Похоже, что чем более цельной натурой обла-
дал человек, тем последовательнее он себя вел. Николай и Михаил
Бестужевы выработали в себе такие качества, которые помогли им с
честью пройти все испытания. Владимир Штейнгель тоже стоял твер-
до: «Сколько бы ни оказалось членов тайного общества или ведав-
ших про оное, сколь бы многих по сему преследованию ни лишили
свободы, все еще останется гораздо множайшее число людей, разде-
ляющих те же идеи и чувствования. <...> Чтобы истребить корень
свободомыслия, нет другого средства, как истребить целое поколе-
ние людей, кои родились и образовались в последнее царствование.
173
Глава 7
Но если сие невозможно, то остается одно — препобедить сердца
милосердием и увлечь умы решительными, явными приемами к бу-
дущему благоденствию Государства» (Записка А. А. Бестужева: 69,
70).
Признание Бестужева было амбивалентно, оно мотивировалось
как трусостью, так и самоотверженностью. Его свидетельства часто
были непоследовательны и глубоко противоречивы. В самой глуби-
не души им управлял страх смерти. Поэтому он рассказывал без при-
нуждения обо всем, лишь бы спасти самого себя и своих братьев. Все
время следствия он защищал своих братьев и друзей от обвинений,
способных привести их к смертной казни, но соперников по Север-
ному обществу выдавал на каждом шагу. Он обвинил даже своего
друга Рылеева. Трудно было бы уйти дальше от бестужевской герои-
ческой маски.
Главную ответственность за действия группы заговорщиков
Рылеев взял на себя. Он был готов умереть за святое дело. Накануне
восстания Рылеев призывал принести себя в жертву ради будущей
свободы отечества (O’Meara, 1984: 233). В показаниях Рылеев не пы-
тался скрыть свою роль в организации, но примечательно, что. Бес-
тужев меньше защищал своего друга, чем его братья. В сущности
кажется, что Бестужев после восстания рассердился на Рылеева, за
то, что тот вовлек его с братьями в Тайное общество (Материалы,
1925: 437, 440, 446). Он винил себя в том, что позволил младшему
брату, Петру, ввязаться в драку: «Он так молод, что не знал, что де-
лает, и в этих двух братьях я дам ответ Богу и Государю. Я виноват
в их поступках. Он в собраних наших не был, знал очень немного и
немногих» (Материалы, 1925: 447). И на самом деле, юный Петр уз-
нал, что готовится восстание, лишь накануне, когда заметил, что
братья заряжают пистолеты.
Показания Бестужева от 27 января 1826 г. говорят о причастнос-
ти Рылеева ко всем стадиям заговора. Биограф Рылеева, П. О’Мира,
не винит Бестужева за это, но зато сосредоточивает внимание на злоб-
ном и разоблачительном свидетельстве Каховского. Однако и Бес-
тужев писал о Рылееве:
«Один из самых ревностных членов общества, человек весь в во-
ображении; но кроме либерализма, составлявшего, так сказать, точ-
ку его помешательства — чистейшей нравственности. Он веровал,
что если человек действует не для себя, а на пользу ближних, и убеж-
ден в правоте своего дела — то значит само Провидение им руково-
дит. Это мнение частию делили с ним многие из нас. Хотя он был <!
174
Тюремное заключение
— Л. Б. > лучший мой друг, но для истины не скрою, что он был
главною пружиною предприятия, воспламеняя всех своим поэтичес-
ким воображением и подкрепляя своею настойчивостью. <...> Он
часто укорял меня за леность и равнодушие к обществу — я отзывал-
ся, что берегу свою деятельность на дело» (Материалы, 1925: 444).
Бестужев красовался своей невиновностью на фоне рылеевской
вины. Здесь вера Бестужева в то, что воображение может создать
образ и материю подлинной жизни, подверглась суровому испыта-
нию, но лишь в отношении Рылеева, которому он приписал это убеж-
дение. Все еще никакой рефлексии, только проекция своего «я».
В показаниях Следственному комитету 26 декабря Бестужев дал
краткий обзор своего участия в Тайном обществе. Когда его спроси-
ли, что подтолкнуло его к вступлению, он ответил: «Входя в обще-
ство, по заблуждению молодости и буйного воображения, я думал
через то принести пользу отечеству в будущем времени, если не де-
лом, то распространением либерализма. Приманка новизны и тай-
ны — тоже немало в том участвовала, и мало-помалу завлекла меня
в преступные мысли» (Материалы, 1925: 431).
27 декабря Бестужев представил подробный отчет об обществе и
восстании. Это признание он сделал, еще совершенно владея своим
пером2, в нем очевидно желание расположить к себе следствие. Бес-
тужев лгал, утверждая, что восстание «было случайным делом обще-
ства, и произведено обстоятельствами, а не предвиденным расчетом»
(Материалы, 1925:433). В его показаниях можно найти много попы-
ток уверить комитет в своей лояльности. Это признание литератур-
но — еще одно бестужевское обрамленное повествование, вроде тех,
которыми он пытался сформировать у читателя понимание образа
Марлинского:
«С 19 лет стал я читать либеральные книги, и это вскружило мне
голову. Впрочем, не имея никакого положительного понятия, — я,
как и все молодые люди, кричал на ветер без всякого намерения в 22-
м году, когда был назначен я адъютантом к генералу Бетанкуру, свел
знакомство с г. Рылеевым, и как мы иногда возвращались вместе из
Общества соревнователей просвещения и благотворения, то и меч-
тали вместе, и он пылким своим воображением увлекал меня еще
более» (Материалы, 1925: 433)3.
Комитет подверг сомнению избрание Бестужева в Думу, особен-
но в Свете его утверждения, что он не был глубоко предан целям Об-
щества. Бестужев солгал:
«Наконец в апреле, кажется, месяце Рылеев сказал мне, что меня
175
Глава 7
выбрали в верхнюю думу. Я принял это очень равнодушно и до сен-
тября месяца ни разу не был с членами ея, покуда в один вечер не
позвали меня к Оболенскому слушать часть конституции Ник. Му-
равьева о Земской управе. Вот только однажды, когда был я соб-
ственно в так называемой думе — и тут же убедился, что общество
это ничтожно; решился тянуть с ними знакомство как игрушку, а
между тем как у меня и прежде было желание ехать на зиму в Моск-
ву, там найти себе выгодную партию, и тогда с сим предлогом устра-
ниться от общества и уехать года на два попутешествовать» (Мате-
риалы, 1925: 433-434).
Как известно, Бестужев совершил эту поездку в Москву именно
ради участия в делах заговорщиков, а не затем, чтобы от него укло-
ниться.
В том же обзоре Бестужев раскрыл цареубийственные намерения
декабристов. Описывая светскую жизнь в Москве (балы, театр, рас-
сеяние) и свои встречи с Якубовичем, он вдруг сообщил комитету,
что тот хотел убить царя из личной мести. Бестужев признался так-
же, что Тайное общество на это согласилось. Эта тактическая ошиб-
ка имела страшные последствия, особенно для Рылеева, но царь по-
том вознаградил Бестужева за эту информацию. «Мы трое (Одоевс-
кий, Рылеев) стали знакомиться короче с Якубовичем, сказали ему
об обществе, а он признался нам, что приехал с твердым намерением
убить Государя из личной мести. «Я не хочу принадлежать никако-
му обществу, говорил он, чтоб не плясать по чужой дудке — я сде-
лаю свое, а вы пользуйтесь этим как хотите. Коли удастся после это-
го увлечь солдат — то я разовью знамя свободы, а не то истреблюсь:
мне наскучила жизнь». Такое неожиданное приключение поразило
нас <...>» (Материалы, 1925:434). Бестужев здесь привел прямую речь
Якубовича. Этот литературный прием позволил ему дистанцировать-
ся от сказанного, и к тому же дал повод блеснуть пышной ритори-
кой поэта-воина. Выстраивая таким образом свое драматическое
повествование, Бестужев мог выгодно оттенить роль свою и Рылее-
ва, отговаривавших Якубовича: «Я как лучший и старый приятель
его успел в первый раз уговорить его отложить свое намерение» (Ма-
териалы, 1925: 434)4. Комитет, подводя итоги первого месяца рабо-
ты с Бестужевым, заключил, что тот расстроил планы цареубийства.
Все время, пока тянулось его испытание, Бестужев затемнял свою
роль в дискуссиях об убийстве царя: «Наконец представился вопрос,
что если Государь не захочет согласиться на конституцию, — и при-
том как Испания доказала, что вынужденное согласие непрочно, то
176
Тюремное заключение
и сказал мне Рылеев, что Южные отвергают монархию, и мнение их
принято здесь, и что Южные берутся извести Государя при случае.
Между тем становясь поопытнее я стал охладевать к этому обще-
ству» (Материалы, 1925:433). Это заявление Бестужева едва ли мож-
но чем-то подтвердить. Фактически, по мере того как дело шло к
выступлению, он все больше входил в процесс выработки решений в
Думе. Предупреждая вопрос, отчего он не вышел из организации,
цели которой его уже не привлекали, он писал: «Невозможность что-
либо сделать и недоверие к людям, которых я увидел покороче, меня
убедили в сумасбродстве такого предприятия. С ними, однако ж, я
был по-прежнему, ибо не хотел нести их упреков, тем безопаснее, чем
дальше казалось дело» (Материалы, 1925: 433). Скрывая характер
своего участия в цареубийственных замыслах, он открыл могуще-
ственный мотив, руководивший его жизнью — желание быть приня-
тым, нужду в том, чтобы его маска была признана и утверждена груп-
пой.
За то, что Бестужев изображал себя патриотом среди заговор-
щиков, ему предстояло заплатить. Отчасти раскрывая правду о за-
говоре (чтобы уменьшить свою в нем роль), он был вынужден пред-
стать в таком образе, который не соответствовал его героической
ипостаси. Он рисовал себя каким-то шутом, скоморохом, увлечен-
ным пустой болтовней:
«Оболенский и Рылеев сказали <...>, что надобно уничтожить
всю фамилию — не знаю, какие были их виды, кажется те, чтобы не
оставить точки опоры приверженцам — и я пристал к этому же мне-
нию, ибо знал, что одного убийцу найти можно, но многих никогда
<...> И как я был уверен, что сыскать таких людей невозможно — (я
же и Якубович настаивали, чтобы не менее 10 их было) — то этим
массивным назначением отклонялся удар от Священной Главы. Од-
ним словом, я был крикун, но не злодей <...>» (Материалы, 1925:
435).
Стремление Бестужева предстать человеком, активным на сло-
вах, а не на деле, разрывало те связи, которые он провозглашал в
своих до-декабристских прозаических и критических произведени-
ях. Колдовское воздействие языка на реальность оказалось иллю-
зорным, и тем вдвое усилило кризис индивидуальности Бестужева,
заставив его встать на борьбу с пустотой личины, порожденной од-
ними словами.
После восстания Бестужеву пришлось переоценить заново взаи-
мосвязь между красноречием и действием, между литературной мас-
177
Глава 7
кой и подлинной личностью. Ведь если он ныне утверждал, что пла-
ны цареубийства представляли собою лишь «пустые бравады, и ког-
да дошло до дела, план наш вовсе переменился» (Материалы, 1925:
457), то где же тут связь между словом и делом? И Бестужеву при-
шлось разбираться в этой связи, когда на следствии у него потребо-
вали объяснения его выкрика об уничтожении монархии: «Повто-
рю, что вероятно какая-нибудь бравада дала мысль о таком злоумыш-
лении. Например, я сам при многих, перешагнув через порог Рылеева
кабинета, сказал, смеясь: «Переступаю через Рубикон, а Рубикон зна-
чит руби-кон, т. е. все что попадется», — но я никак не разумел под
сим царствующей фамилии» (Материалы, 1925: 451). Попытка Бес-
тужева затемнить смысл этого замечания совершенно неубедитель-
на. Он попытался перетолковать типичную романтическую выход-
ку в духе Марлинского, сыгранную на толпу ради немедленной по-
хвалы, и тем самым опроверг самого себя: «В вопросе об уничтожении
царствующей фамилии он <Рылеев—Л. Б.> всегда был мнения, что-
бы оставить в покое Константина Павловича, для того, чтобы новое
правление не разделилось на партии, имея грозу на границах. Из этого
видно, какие детские были у нас расчеты» (Материалы, 1925: 444).
«Общество <...> имело обширные замыслы и ничтожные средства;
состояло более из людей молодых, с возгораемым воображением, а
не с зрелым рассудком» (Материалы, 1925: 442). Словом, Бестужев
на мгновение приближается к самопостижению, но потом спешит
прочь, сославшись на групповое поведение.
С умалением героической маски и с отрывом слова от дела вся
словесная игра, каламбуры и фигуры речи изменились и перемести-
лись из строго литературных параметров в совершенно новую струк-
туру. По сути дела в ходе расследования Бестужев был обвинен в
легкомысленных речах, хитрости, пристрастии к остротам и шутов-
ству в серьезных обстоятельствах. Итак, Бестужева призвали не толь-
ко усомниться в характере его героического представления о себе,
но и рассмотреть последствия своих речей. Так как он прибегал к
марлинизмам и для того, чтобы подавить чувство собственной вины,
и чтобы скрыть свою роль в заговоре, литературные приемы сдела-
лись вместилищем бессознательного, символическим языком выра-
жая то, что он хотел спрятать. Бестужев прямо говорил о своих сла-
бостях в потоке цветистого красноречия: «<...> до смерти блажен-
ныя памяти Государя Императора я ничего не видел вблизи, и только
мечтал о том, как, не изменив честному слову, уклониться от содей-
ствия обществу, куда завлекло меня воображение, язык — и от наме-
178
Тюремное заключение
рений, которые взошли в шатком уме, и которых чуждалось мое сер-
дце» (Материалы, 1925: 435). Возможно, впервые в жизни призаду-
мавшись, Бестужев нарисовал себя слабым и впечатлительным чело-
веком, совсем иным, чем тот образ, который он являл миру в юности
и молодости. Может быть, он и сам полностью не осознавал того
раскола между умом и сердцем (маска против подлинной личности),
в котором сознался следствию.
Бестужев пользовался стилистическими хитростями, чтобы от-
влечь своих читателей (из Следственного комитета) от существа дела.
Спрошенный о том, как был ранен один из офицеров Московского
полка, Бестужев должен был непременно очиститься от вины. По-
этому он прибегнул к марлинизмам и каламбурам, чтобы ослабить
эффект сказанного: «На показание к. Щепина-Ростовского, будто я
рубил полковника Хвощинского — я приведу в свидетельство рядо-
вого Колокольчикова, который нес мою черкесскую саблю (шаш-
ку), и которую надел я, когда на нас пошла конная гвардия в атаку,
но не прежде. А до тех пор на мне была форменная сабля, столь тон-
кая, как жесть; и которою не только рубить, но даже ушибить невоз-
можно» (Материалы, 1925: 450). Смягчая свою вину в другом слу-
чае, Бестужев разразился величественным словесным излиянием:
«Сердце обливается кровию, когда я вздумаю, что судьба привела
меня быть обличителем друзей и братьев, которых люблю более себя,
но Бог свидетель, что не малодушие водит пером моим. Я ввел мно-
гих в погибель, приняв заблуждение за истину: чего же не сделаю для
самой истины?» (Материалы, 1925: 448).
Под прессом следствия постепенно выходили на поверхность
исходные персонажи ранней прозы и драматургии Бестужева. На
смену герою и воину приходили хвастун, шут, предатель.
«Совершенное мое недоверие к средствам общества, когда я уви-
дел верхнюю думу, было причиною беззаботности моей насчет ее
подробностей и моего неведения о многих вещах, о которых меня
спрашивали. Мне все уже казалось не стоящим внимания, и Рылеев и
Оболенский не раз ссорились со мной, что я шутил и делал каламбу-
ры, как они говорили, из важных вещей. Они называли меня фанфа-
роном и не раз говорили, что за флигельадъютантский аксельбант я
готов отдать был все конституции. Я же говорил им, что они мечта-
тели — а я солдат и гожусь не рассуждать, а действовать» (Материа-
лы, 1925: 435).
Роли смешивались, переплетались одна с другой, не поддаваясь
упрощенным прямым определениям, которые Бестужев дал им в своем
179
Глава 7
творчестве. Следствие вынесло на поверхность содержание бессоз-
нательного, которое он не желал признавать. Признание Бестужева
замечательно той прямотой, с которой он описал себя в отнюдь не
лестных выражениях. Героический персонаж представлен негодяем
и предателем. Шут выступает посредником между двум образами,
используя фигуры речи, каламбуры, словесную игру, чтобы придать
признанию в преступлении шутливый оттенок.
Молодой способный писатель быстро почувствовал, что хочет
услышать от него собеседник, и прибегнул к приемам, способным
снискать ему доверие. Его раскаяние было неожиданным и рассчи-
танно последовало в самый последний момент, когда он был уверен,
что успел создать образ беззаветно преданного и кающегося слуги,
которого уже не ослепляло воображение, романтические мечтания,
соблазны славы и власти или обманчивые голоса людей вроде Рыле-
ева. Он взывал к патриотизму: к верности отчизне, царю, династии
Романовых; к преданности церкви, Богу и народу. Он стоял на том,
что он — заблудший патриот, который попытался послужить отече-
ству революционным рвением, а оно оказалось трясиной. (Материа-
лы, 1925: 433—434, 437). Нередко Бестужев связывал царя с Богом,
правительство с церковью, сплавляя воедино различные явления, как
они существовали в народном сознании. Бестужев ставил себя в под-
чинение каждому из них:
«Когда я шел в Московский полк — то прежде молился Богу с
горячими слезами: «Если дело наше право — помоги нам, — думал
я, — если же нет — да будет твоя воля». Я признал теперь его волю,
— но Божий перст и царский гнев на мне тяготеют <...> я чувствую
теперь, что во зло употребил свои дарования, что я мог бы саблею
или пером принести честь своему отечеству — жить с пользой и уме-
реть честно за Государя!! Но царь есть залог Божества на земли, а
Бог милует кающихся <...> Если случаем бумага сия дойдет до Вы-
сочайших рук — то пусть увидят на ней следы слез заслуженного
наказанья и слез искреннего раскаяния» (Материалы, 1925: 437).
Солдатская служба и писательство — «сабля и перо» — и оказа-
лись той формой, которую приняло его наказание по воле царя.
Через несколько дней после этого признания Комитет вернулся
к Бестужеву с дополнительными вопросами о его подстрекательстве
Московского полка, о насилии, примененном к офицерам, сопротив-
лявшимся его бунтарским намерениям, о личности стрелявшего в
Милорадовича, о причастности Кюхельбекера к этому преступлению.
Ответ Бестужева был созвучен скрытой карнавальной сущности вос-
180
Тюремное заключение
стания. Он признал, что в действительности держал в руках писто-
лет и что угрожал им генерал-майору Фредериксу и капитану Мол-
леру, обращаясь с речью к полку, «но нарочно чтоб пистолет сей не
выстрелил, завернул назад курок, так что и после, я думаю, употреб-
лять его было нельзя» (Материалы, 1925: 438). Бестужев утверждал,
что в казармах Московского полка «ни в кого не стрелял и отдал по
выходе из казарм пистолет сей назад князю Щепину, а он, кажется,
отдал его нести солдату, неразряженный» (Материалы, 1925: 438).
Затем он перевел дискуссию в другую форму, описывая роль Кюхель-
бекера в комическом ключе, развенчивая пугающее впечатление на-
силия прививкой саркастического смеха: «Коллежский ассессор Кю-
хельбекер к обществу не принадлежал до кануна дела, я думаю, по-
тому, что мы всегда считали его сумасбродом <...>» (Материалы,
1925: 438). Бестужев соскользнул на добродушное светское подтру-
нивание, на уютную салонную болтовню, где литературные враги
служили постоянной мишенью для остроумия. Признание преврати-
лось в блестящий разговор офицерского собрания, полный высоко-
мерия по отношению к гражданскому чиновнику.
Целясь своими стрелами в Кюхельбекера, Бестужев бессознатель-
но впутал себя в комедию: «Ходил он тут с пистолетом и я помню,
что когда я скомандовал на плечо, он повторил эту команду, но я
сказал ему, чтобы он не мешался — что его не послушают. Еще спро-
сил он меня, где великий князь Михаил Павлович, потому что он
близорук и худо слышит. Что с ним сделалось, совершенно не знаю»
(Материалы, 1925: 438). Кюхельбекер на площади пародировал се-
рьезную, официальную манеру Бестужева и как попугай повторял за
ним команды. Когда же Бестужев счел необходимым объяснить Кю-
хельбекеру свою роль, тот разыграл бурлеск. Отпущенная напосле-
док колкость по поводу близорукости и тугоухости Кюхельбекера
была совершенно ни к чему при официальном рассмотрении дела.
Она показывает, что Бестужев хотел перевести этот случай в пове-
денческие рамки, обычные в обществе. Дремлющее содержание его
самооценки ускользнуло от его контроля и сорвало с него героичес-
кую маску.
Если в январе Бестужев мог четко сказать, каких личных качеств
требовали от будущих членов Тайного общества, то к маю его пове-
дение говорит о том, что он сам потерял эти качества: «Член обще-
ства должен был быть не запятнан ни одним подлым поступком, доз-
нанного бескорыстия, твердого характера, если можно, храбр (на
войне или на поединке) и даже крепкого здоровья, чтобы мог слу-
181
Глава 7
жить обществу, не струсив, и не изменить ему, когда попадется» (Ма-
териалы, 1925: 441). Многие другие также не справились с этим ис-
пытанием.
Рассказывая о приемах, при помощи которых он разыскивал
новых членов общества, Бестужев написал в Комитет: «Чтобы уз-
нать образ мыслей — начинать противуречить — и когда тот разго-
рячится — то и видеть образ его мыслей» (Материалы, 1925: 441).
Перед Следственным комитетом Бестужев раскрылся во всей полно-
те своей личности. 14 декабря его героическая маска не пострадала.
Но оказавшись вырванной из тех драматических и литературных
обстоятельств, в кругу которых разворачивался эксперимент на Се-
натской площади (ведь Бестужев не предполагал вернуться с нее жи-
вым в случае поражения)5, маска не могла выдержать еще одного
удара, неожиданного нравственного давления, последовавшего за
восстанием. Если Бестужев намеревался восстановить хоть какое-то
подобие прежнего представления о себе, ему следовало выработать
героический образ, способный дать разумное обоснование его стра-
ху и трусости.
Следственный комитет потребовал, чтобы Бестужев проанали-
зировал свое поведение и его мотивы. Таким образом следствие дало
ему возможность развить в себе такие способности, какими раньше
он не располагал. Если бы ему удалось овладеть способностями к
рассуждению и анализу, он смог бы преодолеть разрыв между своим
истинным «я» и собственным самовосприятием. Однако Бестужев
предпочел избежать этого, преобразив свою маску в личину более
темных оттенков, в образ романтического героя, чье прошлое оку-
тано тайной — быть может, там таилось преступление, личная тра-
гедия. Настал момент, когда темная байроническая модель могла
быть усвоена в полном смысле слова.
В произведениях Бестужева 1820-х гг., написанных накануне вос-
стания декабристов, признания литературных злодеев и предателей
раздаются в самые острые моменты. Негодяй излагает причины сво-
его поведения, возлагая вину на порочное общество, несправедливо
с ним обошедшееся. Безразлично при этом, предстает ли преступник
симпатичным (как Беркут в «Романе и Ольге») или омерзительным
(как Сицкий в «Изменнике»), вина все равно лежит на обществе, за-
тем, быть может, на дьяволе, но очень редко — на самом человеке.
Здесь мысль Руссо о жестокости судьбы последовательно использо-
валась, чтобы управлять мнением читателя о злодее и одновременно
бичевать вопиющие пороки феодального общества (средневековой
182
Тюремное заключение
Европы или тогдашней России). Тем самым Бестужев возлагал от-
ветственность за людские недостатки на такую систему взглядов, при
которой не так уж важен личный выбор человека, сила или слабость
его характера. Но теперь он уже больше не мог держаться этого мне-
ния.
Следователи понимали, что Бестужев фальсифицировал большую
часть своего рассказа, и видели, что он был замешан в заговоре на
всех этапах разработки плана восстания и убийства царя. (Материа-
лы, 1925: 466—469). И все же в своих выводах о Бестужеве комитет
занял снисходительную позицию. Их доклад гласит:
«<Бестужев — Л. Б.> убедился в ничтожности сего общества, в
которое, как говорит он, вовлекли его воображение и язык, а не сер-
дце, и которое он помышлял беспрестанно оставить, чтобы не изме-
нить честному слову. В доказательство холодности его приводит то,
что он, соскучив упреками Рылеева и князя Оболенского, принял в
члены только князя Одоевского и брата своего Петра Бестужева,
также и то, что они, Оболенский и Рылеев, часто говорили ему, что
он отдаст все общество за густые эполеты и за флигель-адъютантс-
кий аксельбант» (Материалы, 1925: 470).
Следствие, кажется, поверило Бестужеву, когда он заявил, что
призывал к цареубийству по легкомыслию:
«Рылеев сказал ему, Бестужеву, что Южные отвергают монар-
хию, и мнение их принято здесь, и что Южные при случае берутся
извести государя. Оболенский и Рылеев говорили также, что, вслед-
ствие Южных инстигаций, надобно уничтожить всю императорскую
фамилию, чтобы не оставить точки опоры приверженцам. Бестужев
сознается, что он пристал к этому мнению и, предполагая, что одно-
го убийцу сыскать можно, но многих никогда, требовал для сего не
менее десяти человек. Бестужев в сем убеждении сказал даже: «По-
жалуй меня употребите на это», — но уверяет, что он говорил сие
как крикун, а не злодей <...>» (Материалы, 1925: 470—471).
Похоже, следователи явно готовы были согласиться с данным
Бестужевым описанием себя самого как актера, а не как революцио-
нера, как маски, а не как подлинной личности. Они утверждали, что
Бестужева увлек общий порыв и дурно понятый патриотизм, но ког-
да перед ним открылась реальность цареубийства, он активно выс-
тупил против осуществления его плана:
«<...> войдя к Рылееву в кабинет, застал у него Каховского, Пу-
щина и Оболенского, в то время, как двое последних, выходя, про-
щались с Каховским и целовали его. Когда Бестужев сделал то же, то
183
Глава 7
Рылеев сказал ему о Каховском: «Он будет ждать царя на дворцовой
площади, чтобы нанести удар». Бестужев замолчал, и по уходе про-
чих приглашал Каховского зайти к нему на другое утро, и тогда ус-
пел отклонить его от объявленного ему назначения» (Материалы,
1925: 472).
Далее следует описание кающегося Бестужева, который пришел
сдаваться «и просить помилования, раскаявшись совершенно в сво-
ем преступлении» (Материалы, 1925: 472).
В ходе расследования Бестужев представил многочисленные до-
казательства стремления играть двойную роль — якобы перед това-
рищами он выступал за восстание, а на самом деле усердно трудился
над предотвращением несчастья с троном. Каков именно был бесту-
жевский «патриотизм» заговорщика, комитет прекрасно понимал:
«Бестужев в доказательство всегдашнего отвращения его от ца-
реубийства и кровопролития, приводит: 1-е, что сверх тех усилий,
какие употребил он для отклонения Якубовича от покушения на
жизнь покойного императора, и Каховского от нанесения удара ныне
царствующему императору в 14-й декабря <...> 2-е. Что он удалил
генерала Нейдгарта; спас от черни какого-то павловского капитана,
и удерживал солдат от стрельбы; что он избавил генерал-адъютанта
Левашева по крайней мере от раны. Когда генерал Левашев бесстраш-
но наезжал на фронт, шагах в пяти от себя увидел он, Бестужев, кого-
то целившегося в него; курок раз осекся, он поправил кремень, при-
ложился снова из-за гренадер, и готов был спустить, но Бестужев
схватил за пистолет, сказав: «Что вы, сударь, делаете? Кто вас о том
просит?» — чем остановил от выстрела. О сем поступке Бестужев
скрывал, как говорит, потому, что не может подтвердить свидетель-
ством <...>» (Материалы, 1925: 473).
Доклад заканчивается покаянными словами Бестужева, в кото-
рых он называет саблю и перо орудиями своего наказания.
Притворившись преданным гражданином и верным долгу сол-
датом, готовым послужить властям, поторопившись с признанием,
Бестужев оказался единственным декабристом, которому позволи-
ли возобновить литературную карьеру, хоть и под псевдонимом
«Марлинский». Его приговор был не так суров, как у братьев, кото-
рые проявляли меньшую активность в Тайном обществе. Но как бун-
товщик, злоумышлявший против царской династии, Бестужев в гла-
зах императора остался врагом. Николай I не спускал с него глаз,
это он настоял, чтобы Бестужев взял псевдоним, выбрал для него
Якутск местом ссылки, перевел его в армию на Кавказ без права про-
184
Тюремное заключение
движения по службе. Царь постоянно проявлял далеко не мимолет-
ный интерес к своему пленнику. Кажется, он очень хорошо понимал
душу Бестужева.
В языке Бестужева невольно выражались его желания, что дела-
ло его язык совершенно субъективным. В прозе Бестужева, критике,
письмах и в показаниях только кажется, что язык используется для
описания объекта. Тексты Бестужева были субъективно направле-
ны, и вдруг это обстоятельство стало его преследовать. В состоянии
внутреннего хаоса он воплощал одну за другой роли многих своих
персонажей — изменник царю, но герой в своей группе; изменник
группе, но честный патриот для Следственного комитета; герой в
собственных глазах 14 декабря, но шут с Кюхельбекером; герой в
плену, в жалких обстоятельствах, но бессильный заложник в руках
властей.
Ю. Лотман говорит, что в тот исторический период люди пред-
ставляли себе свою жизнь в терминах театра, что порождало необхо-
димость «пятого акта», призванного сделать эту жизнь выдающейся
(Лотман, 1992: 269—286). Месяцы следствия стали переломными в
развитии бестужевской маски. Со времен следствия и до конца своих
дней он проживет в контурах нового литературного образа, созда-
вая жизненный текст, несущий отпечаток более зрелой романтичес-
кой литературы. Ему придется разобраться в непоследовательности
своих поступков и заполнить брешь между своей маской и личнос-
тью различными новыми образами.
Восстановление литературного «я»
Бестужев начал возрождать свою маску еще до прибытия в Си-
бирь. После вынесения приговора у правительства возникла необ-
ходимость препроводить на восток страны такое множество заклю-
ченных, что пришлось временно использовать окрестные места за-
ключения. Бестужева отправили в форт Слава в Финляндии. После
шестимесячного заключения в Петропавловской крепости путеше-
ствие в Финляндию стало для пленников настоящим развлечением,
даже радостью. Иван Якушкин следовал вместе с Бестужевым и вспо-
минал потом, как на станциях их встречали родные. Однако неизве-
стно, пытались ли мать и сестры Бестужева увидеться с ним.
Комендант форта Слава обращался с узниками непоследователь-
но, «то попускал, то запрещал. Иной раз распивал со своими узника-
185
Глава 7
ми чай и повествовал им о своей жизни, иной раз позволял им быть
вместе, а в дурную минуту запирал их на ключ по одиночке и даже
днем не выпускал на воздух. Любезное чаепитие не мешало ему так-
же кормить их тухлой солониной — от которой они болели, и так
топить печи, что они угорали, как это случилось с Бестужевым, ко-
торый от угара однажды чуть-чуть не умер» (Котляревский, 1907:
149). Иметь книги заключенным не разрешалось.
Во время заключения в форте Слава с августа до конца октября
1826 г. Бестужев работал над эпической поэмой «Андрей, князь Пе-
реяславский», изданной в 1829 г. под псевдонимом «Марлинский».
В письме, написанном несколько лет спустя, он оправдывал факти-
ческие ошибки в тексте поэмы тем, что «писалась она в Финляндии,
где у меня не было ни одной книги; написана она была жестяным
обломком, на котором я зубами сделал расщеп, и на табачной об-
вертке, по ночам» (Котляревский, 1907: 149). Это забавное преуве-
личение показывает, что он все еще не потерял способности шутить.
Вместо задуманных автором пяти песен поэма состоит всего из
двух и еще включает несколько отдельных строф. В них отразилось
углубившееся умение Бестужева сосредоточить в стихах культурную
информацию и придать ей художественную форму. В частности, речь
в поэме идет о современных ему проблемах естественной преемствен-
ности власти, связи между национальным и личным самосознанием,
теории познания, сущности бессознательного. Но бестужевский за-
мысел поэмы был столь грандиозен, что автор так и не успел развер-
нуть ее действие, несмотря на то, что написаны были две первые пес-
ни — в них только представлены многочисленные герои поэмы. Ис-
торический сюжет, воспроизведенный Бестужевым по памяти,
посвящен борьбе за престол между наследниками Владимира Моно-
маха, Андреем и Всеволодом Киевским6. Их столкновение он поло-
жил в основу структуры произведения. Диалоги и монологи, обра-
зующие текст, посвящены политическим вопросам, интересовавшим
Бестужева и декабристов.
Как и неуклюжие стихи Бестужева, написанные в начале 1820-х
гг., поэма «Андрей, князь Переяславский» убеждает в том, что автор
ее не поэт. Хотя поэма свободна от вялых двустиший и от прямой
грамматической рифмы, она все-таки несовершенна с точки зрения
грамматики, ритма и лексики. В прозаическом вступлении к поэме
ее автор — «Марлинский» — утверждает, что родился поэтом, но
ирония состоит в том, что сам-то Бестужев знал, что это не так:
«В лето, от сотворения мира, по Греческим хронографам 7335, я
186
Тюремное заключение
нижеподписавшийся лежал на кровати своей, перелистывая черепо-
словную систему доктора Галля <...>, и очень досадуя на природу,
что она не выставила нумеров на мозговых моих органах, для лег-
чайшего прииска. Щупая и перещупывая, однакож, все выпуклости
на кивоте моего гения, весьма был я изумлен, когда указательный
мой перст встретил на нем шишку воображения и потом пирамиду
сравнения, двух несомненных спутников поэзии. Чорт меня возьми!
вскричал я тогда (грешный человек, это мое любимое восклицание);
мудрено ль, что у меня издавна чесались руки на стихотворство, ког-
да сама природа предназначила меня быть поэтом!» (Бестужев-Мар-
линский, ВПСС, 4, 11: 3—4).
Комический тон Бестужев ловко противопоставил здесь проро-
ческому тону упоминания о лете 7335-м. Временной контекст в при-
чудливых и иронических красках подчеркивает важность этого мо-
мента в его жизни и готовит читателя к восприятию поэмы «Андрей,
князь Переяславский» как произведения, по непонятным пока при-
чинам весьма значимого для его автора (кем бы ни был этот Мар-
линский).
Наш интерес привлекает не Андрей, а Роман, второстепенный
персонаж, переживающий переходный период (от одной системы
верований к другой). Бестужев двумя способами подчеркивает важ-
ность образа Романа. Во-первых, он дал ему то же имя, что и герою
своей широко известной исторической повести «Роман и Ольга». Это
был намек на связь поэмы с до-декабристским творчеством Бестуже-
ва, и тем самым — на его личность. Во-вторых, он вывел Романа в
большинстве пестрых мелких сцен поэмы, благодаря чему можно
проследить, как герой постепенно отказывается от своих тираничес-
ких политических воззрений.
Роман переживает испытание, подобное тому, что выпало авто-
ру поэмы. Бестужев подчеркивает, что уместно его текст читать между
строк, заявив во вступлении, что он сам как раз переживает процесс
переоценки своих взглядов: «Нечего и сомневаться, что, по духу вре-
мени и вкусу, я был романтик до конца ногтей» (Бестужев-Марлин-
ский, ВПСС, 4, 11: 5)7. Бестужев поставил перед собой вопросы, яв-
ляется ли подлинной личность романтического героя, может ли мас-
ка дешифровать реальность и справиться с ней, устоит ли цельность
героя под огнем испытаний, и способен ли он осуществить на деле
нравственно здравые идеалы:
«Нечего и сказывать, что я хотел первую попытку свою вылить в
историческую форму. Не доставало мне только героя, а герои в наш
187
Глава 7
век, от стечения их на базар славы, стали так редки, что сам Байрон
перечел сотни две имен, не зацепясь ни за одно. Надобно было про-
севать пепел русской старины, а на беду я жил тогда в чужой земле,
без русских книг, даже без русских знакомцев. Перерывая в сумке
памяти (которой крепостию не могу похвалиться), попал я на Анд-
рея, князя Переяславского, проименованного добрым: его-то избрал
я моим героем; он-то должен был взять на себя все ошибки воспоми-
нания. Раз, два — и повесть, носящая на себе это имя, вылезла из
головы моей до половины, как Минерва из головы Юпитера» (Бес-
тужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 15).
Шутливым тоном комического повестователя Бестужев заводит
игру с читателем. Одновременно он намекает на условия своей ссыл-
ки, открывая, что писал в изоляции, вдали от родины. И вот конту-
ры новой, трагикомической романтической маски начали вырисо-
вываться в первом его произведении, написанном в ссылке. Это была
маска писателя, чья участь — совершенно невозмутимо сносить раз-
луку с читателем, как будто он выше обстоятельств.
Когда поэма вышла в свет, читатели, должно быть, гадали, кто
такой Марлинский. Это был явно не новичок в литературе, так как
голос его звучал авторитетно, создавая образ автора, уверенного в
себе. Это была тайна, незнакомое имя, не связанное ни с какими оп-
ределенными упоминаниями. Разгадать, кто же был этот автор, не в
силах был почти никто из читателей, кроме его друзей-декабристов,
издателей и родственников. Многогранная зашифрованность «Анд-
рея, князя Переяславского» с его веселым вступлением составила пер-
вую попытку Бестужева раскрыть свое инкогнито через тематику и
структуру текста. Произведение полно едва завуалированных наме-
ков на политическую программу движения декабристов, их траги-
ческое непонимание действительности, гибель их дела. С одной сто-
роны, этот материал представлял собой для Бестужева средство ра-
зобраться в себе, выявить пороки политической программы
декабристов. С другой стороны, поэма была подана в манере, позво-
ляющей ему зашифровать новое литературное «я», особым образом
связанное с историческим лицом, Александром Бестужевым.
В. Базанов отмечает, что поэма «Андрей, князь Переяславский»
поражает бодростью, жизнерадостностью, отсутствием всяческой
рефлексии и уныния (Базанов, 1953: 361). Уныния в поэме и впрямь
нет, но если Базанов не видит в ней никакой интроспекции, то, зна-
чит, он не заметил очень важного события в жизни Бестужева. Реф-
лексия, хотя она и не составляет главной темы произведения, овла-
188
Тюремное заключение
девает каждым из героев на том или ином этапе повествования. В
нем Бестужев начинает интеллектуальную самооценку с точки зре-
ния провалившейся политической программы.
Крушение восстания декабристов, мучительный и унизительный
опыт следствия, вынесенный и отмененный смертный приговор и
жизнь в ссылке заставили Бестужева задуматься, в чем же была ошиб-
ка. Вторая песнь «Андрея, князя Переяславского» отражает кризис
декабризма непосредственно через образы Андрея и Романа. Совет-
ское литературоведение уделяло много внимания этому материалу
из-за его идеологического содержания, особенно из-за представлен-
ных здесь двух типов правления: тиранического и осуществляемого
в согласии с подданными. Всеволод, князь Киевский, олицетворяет
первый тип, а Андрей — второй. Роман вступает в повествование
как посредник, третья сторона — сначала Всеволод его убеждает,
что насилие ведет к установлению порядка, а потом Андрей внушает
ему, что лучшая власть та, которая уважает народ и его права.
На фоне этих двух систем взглядов ставятся вопросы о характере
политической деятельности. Безымянный персонаж из лагеря Всево-
лода говорит в первой песне: «Слова без дел, что лук без стрел!» (Бе-
стужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 31). В этом марлинизме высказа-
но мнение декабристов перед восстанием. Однако князь Андрей оп-
ровергает всякую случайную связь между двумя понятиями, объясняя
Роману, что «блестящие слова» иногда сопровождаются «черными
делами» («Блестящих слов и черных дел») (Бестужев-Марлинский,
ВПСС, 4, 11:46).
Во второй песне затронуты четыре темы, относящиеся к тому же
кругу проблем, которые исследуются как замена связи слов и дел.
Две темы касаются противостояния истинных и ложных ценностей.
Например, один из многих второстепенных персонажей поэмы, Лю-
бомир (имя которого не без насмешки обозначает любовь к миру
земному и к мирной жизни), утверждает, что достижение славы и
богатства и есть движущая сила, которая правит юностью. (Бесту-
жев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 66—67). Поэтому, предлагая эти со-
кровища молодым и впечатлительным, можно легко овладеть их
умами.
Идеология Андрея противоположна Любомировой. Он считает,
что к власти надо относиться смиренно и с глубоким постоянным
уважением к своим собратьям. Природа дает образцы жизни, влас-
ти, любви. Черты идеала сосредоточены в метафорическом образе
молодой женщины со стройным станом, звучным голосом и искусно
189
Глава 7
заплетенной косой: «И стройный стан, как юный колос, / И сердцу
небом звучный голос, / Чело—души прекрасной тень, / И душу свет-
лую как день» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 55), или в сия-
нии горизонта, над которым «восходит месяц в хоре звезд» (Бесту-
жев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 48). Именно такой идеал гармонии
приводит в пример Андрей.
Другой второстепенный персонаж, Световид (он тоже носит го-
ворящее имя — «видящий свет/мир»), обладает как жизненным опы-
том, так и глубиной личности. Подобно Бестужеву, Световид имен-
но в изоляции от общества чувствует себя наиболее связанным с ним.
В одиночестве обретает он поэтическое зерно своего существования,
и поэзия возвышает его понимание окружающего мира и пробужда-
ет музыку в его душе. В едва ли не лучших стихах Бестужева Свето-
вид вспоминает детство и юность8:
Так, милый друг, от колыбели
Нагорный звук пленял меня
Пастушьей утренней свирели!
И чудом отрока маня,
Мне повести и песни пели:
О былинах минувших дней,
О подвигах богатырей.
И я любил во тьме гаданья
Старинных доблестей черты,
Невероятные преданья,
Неисполнимые мечты!
И сладостны и светлы были
Мои, в дыхании весны,
Очаровательные сны!
Они в тот край меня носили,
Где спеет яблок золотой;
Где вьются райские жар-птицы,
Все это видя и внемля,
В восторге песней бредил я!
Я возрастал; мои мечтанья
Росли невидимо со мной
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 52—53)9.
В этих былинах и песнях предстает иллюзорная реальность, в
которой герой попадает в потусторонний мир, где все страхи вдвое
190
Тюремное заключение
ужаснее, чем бывает в жизни. Но счастливые завершения историй
дают надежду, что геройские подвиги могут преодолеть зло. Таким
образом, вымысел подводит к политической арене, этому испыта-
тельному полигону для романтической идеологии. Из-за своей люб-
ви к легендам, из-за разочарования несоответствием своих мыслей
реальности бытия, Световид, как Бестужев, становится бунтарем:
Тогда-то к смелым песнопеньям
В груди моей затлелся жар,
Тогда-то развился мой дар:
Мысль окрылять воображеньем,
Давать живой язык страстям,
Сливая в думы голос тайной,
Знакомый пламенным сердцам,
Который тихо и случайно
Из лона жизни, из могил
Певцу понятно говорил.
Восторгом сердце трепетало,
Как ветром сорванный листок,
И думы пламенный поток
Ладами, стройно изливало!
И эхо резвое внимало
Мою восторженную грусть,
И, повторяя наизусть,
Скалам от скал передавало.
Но песни юности моей,
Моей задумчивой свирели
Незнаемы умам людей,
Как стаи вольных лебедей,
Звуча, в поднебесье летели,
Иль досель кипят оне
В моей сердечной глубине!
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 53—54).
Световид задумывается, вспомнив прошлое. Потребовался по-
литический кризис, чтобы заставить его задуматься. Он ощущает
глубины своего бытия лишь когда его идеалы пошатнулись. Суще-
ственно, что здесь впервые один из персонажей Бестужева пытается
выяснить, как он стал самим собой, личностью, чья психологичес-
кая функция заключена в его имени — правильно увидеть («вид»)
«мир/свет».
191
Глава 7
Если пары Всеволод/Любомир и Андрей/Световид представля-
ют разные полюса, то Роман посредничает между ними. Думавший
раньше, что сильный всегда прав, Роман теперь принимает точку
зрения Световида и Андрея о том, что власть должно завоевывать
любовью и уважением подданных. Много параллелей заметно меж-
ду рассказом Романа о своей жизни и биографией Бестужева. Вдох-
новленный примером Световида, в котором человек соединяется с
природой благодаря самоуглублению в изгнании и одиночестве, Ро-
ман рассказывает, что вовлекло его в радикальную политику.
Важный сигнал — сообщение о смерти отца на заре юности Ро-
мана:
Так воля самая небес
Не усладит минувших слез
И злой кручины покрывала
Не светят негою с лица!
Денница лет меня застала
На гробе милого отца!
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 56—57).
Роман старается овладеть собой перед лицом своей потери и ус-
покоить страдающую душу:
И не любовью, но печалью
Облечена военной сталью
Впервые билась грудь моя
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 57).
Чтобы утешиться в горе, Роман вновь отчасти обретает смысл
существования в судьбе воина. Его боевые доспехи несут собствен-
ную психологическую функцию. На фоне определяющего события
(смерть отца, а впоследствии и его собственная смерть) его нагруд-
ник, щит и шлем являются и физическими, и символическими сред-
ствами защиты. Роман вооружается против враждебного мира (так
велит «воля самая небес»), в любую минуту способного уничтожить
и его самого. Доспехи, которые он надевает — не только материаль-
ный предмет, необходимое орудие военной профессии, знак его при-
звания. Они еще символизируют его страх смерти и желание встре-
титься с ней в бою. Как Бестужев, Роман бросается в испытание, что-
192
Тюремное заключение
бы проверить, хорошо ли он защищен. В бою он находит славу и
честь и утверждается в мысли о безопасности, которая зиждется на
его талисмане — на доспехах.
В этот период своей жизни Роман знакомится со Всеволодом,
князем Киевским. В нем Роман находит замену отцу, в психологи-
ческом смысле завершая круг поисков, которые он начал в детстве:
И наконец под шумом лова
В полях Чернигова роднова,
Мне душу Всеволод открыл.
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 57).
Всеволод говорит с Романом о старых временах, о славе пред-
ков, Владимира и Святослава — защитников отечества. Он высту-
пает за патриотическую идею, способную объединить всех славян
под его властью. Роман убежден в его правоте; он не сомневается в
нравственности мнения Всеволода, о том, что цель оправдывает сред-
ства, и соглашается на насилие, которое Всеволод считает необходи-
мым.
Роман в символическом виде олицетворяет размышления Бесту-
жева о восстании декабристов. Его история выражает бестужевское
понимание собственного прошлого, от травмы в связи со смертью
отца до насилия, причиненного замещающей его (отца) фигурой пред-
ставителя власти (царя). Заново реконструировав ситуацию пораже-
ния декабристов в образе Романа, Бестужев доказал, что источники
его действий были глубже, чем просто поиски славы.
Наряду с проблемой ложных моделей Бестужев ставит родствен-
ную проблему — глубоко нравственный характер формирования
самосознания перед лицом смерти. Военный образ жизни временно
налагает на героя и настоящую, и фигуральную броню.
И — смелый дух на все решится,
И все решит способный ум.
Тогда на слово и на дело
Я дал обет Всевладу смело,
И острый меч, и юный век
На службу родины обрек.
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 58).
7 Зак. 3891
193
Глава 7
Но решение принесло новые проблемы. Со временем Роман об-
наружил, что его свели с пути истинного: «Но наконец, страдалец
вольный, / Я сам себя преодолел» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4,
11: 59). Его сознанием овладела неуверенность, а с ней пришло пере-
осмысление предпосылок, толкавших его к буйной жизни:
Но признаюсь, о том сомненье
Лишь только здесь, Андрея глас
Во мне посеял в первый раз:
Уже ль в огромности спасенье?
Беду ль — бедами излечать?
Права ль неправдой водворять?
И для чего мне князь великий
Вчерне Андрея описал,
Когда ему несутся клики
Благодарений и похвал?
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, И: 59).
Световид отвечает: «Ты сомневаешься! и вот / Неправой службы
горький плод!» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4,11: 59). Роман рез-
ко отворачивается от Всеволода и его идеологии силы.
Световид помогает Роману понять, что между словом и делом
существует не случайная связь, что стремление к похвальной цели
совершенно перечеркивается дурными намерениями, и что прекрас-
но написанное слово становится ничем, когда служит недобрым за-
мыслам. Андрей тоже старается убедить Романа, что слава и извест-
ность — это лишь эгоизм и пустота.
Что слава? ломкая скудель,
Румянец тленья листопада!
Она добыча, не награда
И душ, и дел, пробивших цель!
Падут владельцы величавы,
И в позолоченных гробах
Сиянье северное славы
Не согревает хладный прах,
Не придает душе покою:
Века тяжелою пятою
Сотрут златые письмена;
Изроет плуг гробниц обломки
194
Тюремное заключение
И нерадивые потомки
Забудут славных имена!
Скажи мне: кто такие были
Вожди безтрепетных Славян,
Когда они с полночных стран
Пределы римские громили?
Не то ль мы зрим! вблизи, вдали,
Окрест великие народы,
Шумя победами, текли
И, как весной нагорны воды,
Исчезли вдруг с лица земли!
Где имя их? где силы рьяны?
Где слава жизни боевой?
Лишь развевает вихрь степной
Их безответные курганы!
И не про всех поют баяны,
Мечты возвышенной сыны,
И тонут в бездне быстрины
Их мимолетные творенья!
( Бесту леев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 62—63).
В уста Андрея Бестужев вложил описание нового типа своего
героического поэта-воина. Он не совсем отбросил исходный обра-
зец, но добавил еще один элемент, позволивший герою по-новому
оценить себя и свое место в мире. Если теперь герой хочет искать
известности и славы, он берется за это, сознавая предел своих воз-
можностей, из которых главное—его смертность. Танатос стал осоз-
нанным.
Другой вопрос, мучивший Бестужева, — адекватность примеров,
усвоенных из жизни. Он требовал более серьезного рассмотрения,
чем беглый обзор в «Андрее, князе Переяславском», так как глубин-
ным образом связан с эпистемологией. Впервые в жизни Бестужев
задумался, каким образом может герой адекватно постигать реаль-
ность. Поиски Романа поучительны. Он попадает под власть Всево-
лода потому, что не понимает, какие силы сделали его воином и на-
конец привели его к человеку, заместившему отца, чей пример ока-
зался ложным. Раздумывая, как это могло с ним произойти, Роман
занялся интроспекцией. Но сама по себе рефлексия неспособна опре-
делить ее собственную перцептуальную адекватность. Чтобы решить
этот коренной гносеологический вопрос (откуда мы знаем то, что
195
Глава 7
знаем, и обладаем ли мы полным знанием или нет), Бестужев прибег-
нул к тому приему, которым пользовался всю жизнь — созданию
образов. Поэтому пример Романа не был равен собственному опыту
Бестужева, ведь художественная форма отделяла вопрос от сурового
ответа, который ждал его в реальности.
Перенесение реакции Бестужева в сферу художественого вымыс-
ла — отправная точка для прямого рассмотрения других важных тем,
затронутых в поэме. Это формально отмечено в тексте — Бестужев
отделил этот отрывок от предшествующих строф, введя в текст про-
бел (первый случай в его поэзии). Вторым намеком служит начало
спора — Андрей начинает разговор с парадокса: «Так, в деле прав-
ды, верю я / Враги нам лучшие друзья!» (Бестужев-Марлинский,
ВПСС, 4,11:50). Это извращение здравого смысла построено на един-
стве противоположностей, обмане ожиданий, на изучении себя сточ-
ки зрения далекого, чужого человека. Мы не знаем, что такое истин-
ный друг, не видав настоящего врага. Исчезни в мире горе — и мы
потеряем способность ценить счастье. Андрей приводит романтичес-
кое общее место — мы неспособны полностью оценить добро, если
не испытали его противоположности. Враги помогают нам устано-
вить истину, показывая, чем она не является10. Но знание, получен-
ное при интуитивном, нерациональном слиянии антитез, ограничен-
но. Нужны иные приемы для обретения подлинного знания.
В истории Световида недостатки знания, вызванные литератур-
ным, придуманным восприятием действительности, восполняет па-
мять. Световид говорит Роману, что жизненные разочарования смяг-
чаются определенным знанием, исходящим из памяти. Он не смог
обрести в жизни свой идеал любви и утешается лишь воспоминания-
ми о нем («судьбой мне суждено / Воспоминание одно») (Бестужев-
Марлинский, ВПСС, 4, 11: 56). Андрей повторяет эту мысль, когда
позже утверждает, что обладание идеалом само по себе служит на-
градой, ведь мечтания об идеале не делают его реальным (Бестужев-
Марлинский, ВПСС, 4, 11: 64). Поэтому человек должен сохранять
связь с абсолютом, с образом совершенства, посредством памяти и
созерцания. Но сама память несовершенна, так как поддерживает
несоответствие между реальностью и идеалом, в первую очередь по-
рождая романтические устремления.
Ни слияние противоположностей, ни память не дает доступа к
определенному знанию, искомому внутри текста. Вследствие этого
Бестужев обращается в совершенно ином направлении. Речь его по-
вествователя обращена к нам в рассуждениях различных персона-
796
Тюремное заключение
жей. Повествовательские обязанности, изначально возложенные на
персонажи поэмы, уступают место вездесущему повествовательно-
му началу. Нагрузка повествования перекладывается с прямой речи
на метафору, с диалога, признания, анализа на символику сюжета
или характера. Следующую фазу своего гносеологического поиска
Бестужев основал на ассоциативных сигналах, символизируемых
визуальной остротой. Имя Световида указывает на важность поня-
тия зрения в тексте. Другое символическое воплощение того же са-
мого явления — охота Андрея. В поэме «Андрей, князь Переяславс-
кий» Бестужев прибегнул к описанию охоты, чтобы изобразить ри-
туальное воплощение исконного конфликта между хаосом и
порядком. Но в охоте «видение» — центральная проблема. Чтобы
поймать свою добычу, охотник должен быть способен охватить взгля-
дом не только объект своего внимания. Он также должен представ-
лять себе все поле, где разворачивается действие, свое в нем положе-
ние, и свое на него влияние. В значительной мере описание охотни-
чьих сцен у Бестужева сосредоточено на силе зрения индивидуума.
По сути дела, он сводит гносеологические вопросы к проблеме адек-
ватного видения. В этом акте посредством образной системы крис-
таллизуется проникновение Бестужева в связи между словом и де-
лом, идеалом и действительностью, отцами и детьми (биологически-
ми или приемными), подлинной или вымышленной идентичностью,
верным или ложным пониманием.
Андрей участвет в двух сценах на охоте, первая из которых под-
черкивает тему взгляда в образе ястреба (олицетворяющего князя)”:
Образ зрения встречается опять между двумя сценами охоты, а
именно в интерлюдии, вводящей в текст тему любви. Роман замеча-
ет, что Световид увлечен молодой девицей:
Зачем краснеть! — Заметил я,
При первом взоре на тебя,
В ее глазах любви зарницу,
И вдруг в твоих слиялся он,
Какой-то негой упоен!
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 54—55),
Каждая из первых четырех строчек указывает, что взгляд обла-
дает важной коммуникативной функцией. Им озаряется реальность
и правда. И девица, и Световид влюбляются друг в друга «с первого
197
Глава 7
взгляда». Глаза Романа замечают их любовь. Он комментирует про-
исходящее:
Но ей в поклон едва, едва
Твоя склонилась голова,
Чтоб глаз не свесть ни на мгновенье
С ее стыдливой красоты!...
Иль друга обмануло зренье,
Иль обольстить желаешь ты?
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 55).
Вопросы Романа намекают на его способность к наблюдению, в
которой он сам сомневается, не потому что не понял, что увидел, но
потому что осознает, что точка зрения может быть замутнена соб-
ственной же субъективностью. Но Световид подтверждает правоту
Романа. Подобно ястребу, заметившему добычу издалека, чтобы
одним быстрым движением закогтить ее, Роман совершенно ясно
видит объект рассмотрения, схватывает то, что заметил, а затем пе-
редает при помощи речи, выражающей действительность.
Поскольку Роман является реинкарнацией прежнего, более наи-
вного героя прозы Бестужева, то тема распознавания приобретает
дополнительную важность. Роман побеждает свою изначальную сле-
поту и восстанавливает зрение: «Упал с очей моих туман» (Бесту-
жев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 62), — объявляет он Андрею, кото-
рый затем повторяет для Романа урок об идеалах в мире, ополчаю-
щемся на них на каждом шагу. Он пересказывает свой сон об
объединении страны, о мире, связанном братской любовью и само-
пожертвованием. Роман воспринимает возбуждение Андрея за про-
роческое:
<Андрей> Умолк. Чело его сияло,
На небо светлый взор летел,
Как будто он сквозь покрывало
Лице грядущего узрел
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 64).
Это тоже видение любви. Бестужев выразил путь ума, обретшего
способность к созерцанию, через поиски героем адекватного знания,
построенного на самосозерцании сквозь призму морали. Ставя мно-
198
Тюремное заключение
жество вопросов, которые хаотически вырывались из текста в про-
извольные моменты, Бестужев позволил своей интуиции исследовать
такие перспективы, каких раньше в его текстах не водилось. Прямо
рассматривая удар, нанесенный восстанием, его последствия, пыта-
ясь разобраться, что же сделано не так, Бестужев раскрылся для по-
нимания психологических корней романтизма, глубочайшие из ко-
торых имеют отношение к теории познания. Однако если четкое ви-
дение для этого важно, то оно все же остается неуловимым,
неаналитическим, а следовательно — ненадежным как интеллекту-
альная категория.
Излюбленные романтиками сны пошли в ход, когда гносеологи-
ческий поиск Бестужева стал терять разбег. Он применил три рус-
ских слова, относящиеся к сну: «сон» — состояние сна и само снови-
дение; «мечта»—состояние скорее сродни грезе, томлению, даже иде-
алистической надежде; «сновидение» — означающее череду образов,
чувств и мыслей, проходящих перед спящим человеком. Смысл пос-
леднего термина в его двух корнях — «сон» и «видение» (последнее
связано со зрением, видением). Он относится и к проблеме постиже-
ния, и связывает сновидение с вопросами теории познания. Каждое
из этих существительных встречается в песне, которой заканчивает-
ся первая часть поэмы:
Успокойся, путник юный,
Ты разбит и утомлен;
На тебя златые струны
Назвенят глубокий сон.
И приникнув к изголовью,
Сновидений красота
Обоймет тебя с любовью
Тихокрылая мечта
(Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 38).
Песня приносит сон, тот, в свою очередь, навевает смутные кар-
тины (сновидения), которые составляют желания и стремления ин-
дивидуума (мечты). По сути дела Бестужев устами своего певца ут-
верждает, что подсознательное эквивалентно осознанным желани-
ям личности. Это важный постулат, иллюстрируемый сновидениями
различных персонажей повествования.
Примечательно, что сон напрямую связан со смертью — первое
сновидение Романа начинается на кладбище. Он размышляет о сво-
199
Глава 7
их предках, героических защитниках отечества, приступая к поис-
кам глубинного смысла жизни. Помолясь о завершении своих иска-
ний, чтобы состояться в жизни, он поддается искушению вздремнуть,
ложится на траву и засыпает. Не замеченные Романом два врага-по-
ловца, Кончак и Топаз, хотят убить его во сне. Но Роман разрушает
половецкие замыслы. Ему снится, что он на охоте. Преследуемый им
буйвол оборачивается, чтобы сразиться с ним. Он валит с ног коня
Романа, поднимает всадника на рога и подбрасывает вверх; Роман
летит все выше и выше в небеса (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4,
11: 24). Сон о смерти и переходе в мир иной немедленно сменяется
другим, в котором Роман встречается со своими войсками, стоящи-
ми лагерем. Они кажутся ему чужими, но все же он присаживается
рядом с ними. Ему подают заздравный кубок, чтобы он пил «<...> за
дружбу нашу, / За неизменную любовь! / За брата Всеволода вновь!»,
и тут Роман обнаруживает, что пьют они не вино, а кровь. Тут сквозь
туман ударил гром и раздался боевой клич («Дружины вопят: Горе!
Горе!» (Бестужев-Марлинский, ВПСС, 4, 11: 24)). Роман просыпает-
ся и видит, что на него и впрямь нападают половцы. Он схватывает-
ся с Кончаком, а Топаз тем временем целится в него из лука, но Ро-
ман в последний момент отклоняется, и стрела вонзается в спину
Кончака. Кончак скончался (Марлинский играет именем персона-
жа), Топаз убегает, а Роман благодарит судьбу, спасшую его при
помощи сновидения, от которого он пробудился, готовый достойно
встретить действительность.
Посредством этого сна Бестужев дает художественный ответ на
вопрос, как человек достигает знаний, чтобы бороться с жизненны-
ми превратностями. Роман спит, а сон наставляет его, как встретить
реальность. Интуитивный воинский опыт оказывается сильнее его
аналитических возможностей. В сущности, Бестужев отбросил ана-
лиз и интроспекцию, поняв, что они реальности во всей ее полноте
не объемлют. Его исследование восстанавливает ценность интуиции
и спонтанности как подобающих инструментов для познания мира.
Несмотря на обширное поле охвата проблематики, поэма не содер-
жит новой программы ни для прозы Бестужева, ни для его жизни.
«Андрей, князь Переяславский», скорее, оставляет в силе романти-
ческий тип поведения. Пережив потрясение во время следствия, Бес-
тужев закодировал для потомства процесс деформации романтичес-
кой маски и еще в тюрьме наметил контуры следующей стадии ее
развития. Не будучи по натуре аналитиком, Бестужев перешел к но-
вой фазе своего творчества, когда попытался интуитивно установить
200
Тюремное заключение
пределы и способности интуиции и разума. И хотя он в конце кон-
цов отказался от силлогических рассуждений, от тяги к эпистемоло-
гии и от преимуществ логического анализа, они все же пошли ему па
пользу, так как позволили постичь несовершенства героя, ведущие к
смерти.
Глава 8
СИБИРСКАЯ ССЫЛКА
Не забывайте человека, который перестал уже быть и баснею.
А. Бестужев-Марлинский'
Якутск
Путешествие Бестужева в ссылку началось 27 октября 1827 г. Его
братья Михаил и Николай были отправлены на восток двумя или
тремя днями раньше. Андрей Розен (1800—1884), которого повезли
в Сибирь через несколько месяцев после них, отмечал, что Бестужев
покинул форт Слава «в необычайно шутливом, “отличном” распо-
ложении духа» (Котляревский, 1907: 151). Бестужева по воде доста-
вили в Шлиссельбургскую крепость, где ему предстояло дождаться
Матвея Муравьева-Апостола (1796—1828), чтобы дальше следовать
вместе. Обоих заковали в кандалы и препроводили в Санкт-Петер-
бург, где граф Иван Иванович Дибич (1785—1831 )2 сообщил Бесту-
жеву, что он будет избавлен от каторжных работ и ему разрешено
продолжать писательскую деятельность «с условием, однако, не пи-
сать никакого вздору» (Котляревский, 1907: 151). Затем они отбыли
в Тихвин, гле им встретился некий масон, подаривший Муравьеву-
Апостолу 600 рублей. Тот был смущен такой щедростью, но деньги
принял, так как «ни я, ни спутник мой Бестужев не имели с собою
вовсе денег» (Воспоминания Муравьева-Апостола: 525). Путешествие
продолжалось через Ярославль, Вятку, Пермь, а потом Екатерин-
202
Сибирская ссылка
бург, где декабристов удивили провинциальные чиновники, не по-
боявшиеся оказать им теплый прием:
«Тут остановились мы у почтмейстера, принявшего нас с особен-
ным радушием. После краткого отдыха в зале, открылись настежь
двери в столовую, где роскошно накрыт был обеденный стол. Со-
бралось все семейство хозяина и мы, после двухлетнего тяжкого и
скорбного заточения, отвыкшие уже от всех удобств жизни и уста-
лые от томительной дороги, очутились нежданно-негаданно посре-
ди гостеприимных хозяев, осыпавших нас ласками и угощавших с
непритворным радушием. Осушались бокалы за наше здоровье, и
хотя положение наше не предвещало нам радостей, но тронутые не-
жданным участием добрых людей, вовсе нам чуждых, мы забыли на
час свое горе и от всей души заявили признательность свою за
необъяснимое для нас радушие приема» (Воспоминания Муравьева-
Апостола: 525—526).
К большому удовольствию ссыльных, их с таким же почетом
принимали и в Тобольске, и в Красноярске.
Когда Бестужев узнал, что братья ненамного его опередили, он
стал с нетерпением рваться вперед и ссорился с Муравьевым-Апос-
толом, желавшим продлить дорожные удовольствия. Тот все же по-
нял его нетерпение:
«По дороге из Тобольска нас все время смущало неисполненное
желание догнать ехавших перед нами товарищей наших, в числе коих
находились двое братьев Бестужевых, Николай и Михаил. Нетерпе-
ние Марлинского видеться с ними оборвалось на мне. Наш офици-
альный спутник, приняв в соображение особое ко мне расположение
тобольского губернатора, обращался почтительно ко мне на всякой
станции с вопросом: желаю ли я отдохнуть, или приказать заклады-
вать лошадей? Из этого Ал. Бестужев заключил, что от меня бы за-
висело уговорить квартального доставить нам возможность пови-
даться с его братьями, но узнав от нашего пестуна, что ему строжай-
ше предписано не съезжаться на станциях с опередившим нас поездом,
и жалея его, я не решился вводить его в искушение. Разногласие это
не раз возбуждало между нами горячие прения, не расстроившие,
впрочем, нисколько наших дружеских отношений. При его впечат-
лительности и страстной натуре, Ал. Бестужев одарен был любящим
сердцем, с редкою уживчивостью» (Воспоминания Муравьева-Апо-
стола: 526—527).
Бестужев приехал в Иркутск 22 ноября (?) 1827 г., через месяц пос-
ле выезда из форта Слава. Их с Муравьевым-Апостолом поместили
203
Глава 8
в тюремную камеру, где на другой день Бестужев воссоединился с
двумя своими братьями. Никто не оставил описания этой встречи.
Любопытно, что поскольку Бестужева и Муравьева-Апостола при-
говорили не к тюремному заключению, а к поселению в дальних ос-
трогах, иркутский губернатор принес им извинения за то, что поса-
дил их за решетку. Они отвечали, что предпочитают быть там вмес-
те с товарищами, чем где-либо еще, но их все-таки перевели в
помещение, сообразное их приговору3.
Иван Якушкин расказывал о своей встрече с Бестужевым в Ир-
кутске, как о литературном событии: «Мы застали также в Иркутске
Матвея Муравьева и Александра Бестужева; они оба были на свобо-
де, в ожидании своего отправления по Лене в Якутск. Бестужев мне
прислал «Цыган». Это новое произведение Пушкина прочел я с ис-
тинным наслаждением» (Из записок Якушкина: 1584—1585).
Дальше Якушкин описывает происходящее, в миниатюре напо-
минающее сцену в бане из «Записок из мертвого дома» Федора Дос-
тоевского:
«В тот же вечер нас повели в баню, где прислуживали нам, очень
ловко и вежливо, люди в цепях: то были тяжкие грешники с клейма-
ми на лице, и некоторые без ноздрей, содержимые вместе с нами в
остроге. Такое сближение с ними было для меня не без пользы. Вме-
сто отвращения, какое своими учреждениями и всеми предрассудка-
ми старается поселить общество к тем, кого оно отвергает от себя, я
не мог воздержаться от некоторого сочувствия к бедным этим лю-
дям. К крайнему моему удивлению вошел в баню Александр Бесту-
жев, весь в мыле; я спрыгнул с полка и обнял его; мы пробыли здесь
вместе, разумеется, не долго и имели только время перемолвить не-
сколько слов о Цыганах Пушкина. Бестужев нашел возможность
прийти в острог и увидеться со своими братьями Николаем и Миха-
илом, которые на другой же день были отправлены в Читу» (Из за-
писок Якушкина: 1584—1585).
Через три недели Муравьев-Апостол с Бестужевым продолжили
путешествие на север. В сопровождении казачьего урядника они сле-
довали вниз по течению реки, к северу, и видели собратьев-декаб-
ристов, сосланных в разные селения глухих притоков Лены. Муравьев-
Апостол вспоминает, что в Якутск они прибыли на Рождество 1827 г.,
но Бестужев в письмах утверждает, что это произошло накануне
Нового года. Обе эти даты приходятся на праздники, каждый из ко-
торых связан с новыми надеждами. Символика времени не прошла
незамеченной для Бестужева, который ставил эту дату в ранних пись-
204
Сибирская ссылка
мах из Якутска4. 6 января, в праздник Крещения — еще одна симво-
лическая дата — Муравьев-Апостол старательно записал в своих
мемуарах, что расстался с Бестужевым, чтобы еще на 450 верст уда-
литься к северу, в Вилюйск. Бестужев, зная, что Муравьеву-Апосто-
лу еще более одиноко, чем ему, поддерживал с ним оживленную пе-
реписку, делал для него покупки5.
Сведения об отдаленном глухом Якутске 1827 г. не так скудны,
как можно бы ожидать. Хотя губернатор территории впервые наве-
дался в Якутский острог только в 1836 г., там была проведена пере-
пись населения. Согласно ей, в Якутске насчитывалось около 2500
жителей, в том числе туземцы — буряты и тунгусы, великороссы на
правительственной службе и сибиряки русского проихождения. Рус-
ских, составлявших тамошнее общество, едва ли можно назвать об-
разованными людьми — многие были неграмотны. Одна семья вы-
писывала русский журнал, но редко кто читал его. Расположенное
посреди бескрайней пустыни, селение состояло лишь из чумов ту-
земцев, нескольких лачуг и бревенчатых хижин.
Лена протекала в версте от Якутска, так что не украшала бли-
жайшего вида своим величием, островами, геологическим разнооб-
разием ландшафта. Местная растительность была скудна и однооб-
разна, лето коротко, а климат засушлив, так что Бестужев испыты-
вал немалые трудности, выращивая цветы и овощи. Зима на 62-м
градусе северной широты длинная и суровая, так что слюдяные окон-
ца в жилище Бестужева затягивались льдом на целые месяцы, и все
это время лишь свечи давали тусклый свет. Температура нередко
достигала сорока градусов ниже нуля. Бестужев в такие дни просто
не мог выйти из хижины, не говоря уже о прогулках. Почта прихо-
дила в Якутск дважды в месяц, а иногда и один раз. Всю долгую зиму
Бестужеву приходилось сидеть в своих двух комнатках, читая книги,
которые присылали мать, его бывший учитель английского языка,
друзья и издатель Николай Греч. Ссыльный курил хороший табак,
писал письма, фантазировал и предавался воспоминаниям6.
Михаил Семевский (1837—1892), издатель «Русской старины»
(с 1870 г.) и семейный летописец Бестужевых, отметил, что это был
один «из самых мрачных периодов <...> кратковременной жизни»
Бестужева (Бестужев в Якутске: 214)7. Напротив, Г. Прохоров наста-
ивает, что это было для Бестужева время обновления (Памяти декаб-
ристов, 2: 189). Истина лежит, наверное, где-то посредине. Письма
Бестужева полны стремления открыть достоинства этой земли, су-
лившей горе изгнанникам. Полтора года в ссылке он употребил на
205
Глава 8
чтение Гомера и Данте в оригинале, на изучение немецкого языка,
чтобы читать Гете и Шиллера, на чтение любимых авторов — Шек-
спира и Байрона, а также Томаса Мора. Он внимательно наблюдал
жизнь местного населения, особенно бурят и тунгусов8, и в соот-
ветствии с этими научно-исследовательскими задачами помогал не-
мецкому естествоиспытателю Георгу Адольфу Эрману (1806—
1877)9, в сборе астрономических данных. Несмотря на его уверения
в обратном, Бестужев все время был при деле10. В ссылке он стал
любителем-этнографом, фольклористом, лингвистом, даже натура-
листом.
Живя изгнанником, Бестужев в письмах выражал горячее жела-
ние соединиться с матерью и сестрами в имении, разделить судьбу
Николая и Михаила в Чите или просто быть рядом с ними, или ле-
теть на Кавказ, к братьям Петру и Павлу, чтобы драться с «неверны-
ми». Он жил в тревоге, иногда в отчаянии, но умел в тяжелые мину-
ты отвлечься работой — многие декабристы прибегали к этому спо-
собу (Бестужев в Якутске: 263). Он жаловался на скуку и свою
обычную лень: «Порой лежу по целым дням, подняв ноги на стену и
вперив глаза в потолок <...>» (Бестужев в Якутске: 238). Комнаты
свои он именовал гробницей, или могилой, и мечтал о воскрешении.
(Бестужев в Якутске: 242, 256).
Впрочем, Бестужев недолго оставался в одиночестве. В июне 1828 г.
из Читы в Якутск перевели Захара Чернышева, еще одного ссыльно-
го декабриста. Восемь месяцев они прожили в одной избе, после чего
Чернышева отправили на другое поселение. Все это время Бестужев
наслаждался обществом этого тихого и скромного человека (Тара-
сов, 1925: 254). Чернышев привез свежие новости от братьев Бесту-
жева и в деталях описал их житье в Чите. По приезде Чернышева
Бестужев написал Михаилу и Николаю письмо, которое не проходи-
ло цензуры, а попало прямо к ним (доставленное, по всей вероятно-
сти, тем офицером, который привез Чернышева): «L’arrivee de Zachar
mit fin a ma solitude forcee, et j’en suis content comme homme, comme
roi de moi-meme (Захар прекратил мое принужденное уединение. Я
доволен, как человек, как король, самим собой)» (Бестужев в Якутс-
ке: 234, 236). К концу месяца он написал снова, о том что Чернышев
«приехал желт и худ, теперь понемногу поправляется. Мы живем
вместе, несчастие близит и роднит людей и, кажется, мы не будем
ссориться. Я рад очень, что есть с кем разделить часы грусти и мину-
ты приятные» (Бестужев в Якутске: 236—237). В том же письме он
сообщает, что от матери прибыла большая посылка с книгами, и
206
Сибирская ссылка
упоминает, что Чернышев тоже привез обширную библиотеку: «<...>
не знаешь, с чего начать. За обедом и чаем мы обыкновенно разгова-
риваем о вас и наших, о старинных забавах <имеется в виду жизнь в
Петербурге и декабристская деятельность — Л. Б.> и новых ново-
стях, которые не всегда, однакож, доходят сюда свежими. Погода
прекрасна, зелень в поле, вода играет, я оживаю... разумеется, на миг»
(Бестужев в Якутске: 237).
В таком приподнятом настроении Бестужев добавил приписку
(к другому письму), что Чернышев показал ему свой портрет, сде-
ланный братом Николаем, и просил написать также и его портрет —
«S’il se pent, faites le mien: moustache en bas, et sans favoris (Если мож-
но, сделай мой: усы вниз и без бакенбард)» (Бестужев в Якутске: 235,
236)”, что свидетельствует о не пропавшем желании трудиться над
своим образом. В Якутске он также заботился о том, в каком виде он
появляется на людях, как и в Петербурге. В первом же письме к мате-
ри от 9 января 1828 г. он перечисляет замысловатые просьбы о ве-
щах: деньги, одежда, предметы удобства, книги, словари. Он просил
шубу, шарф, несколько пар цветных рукавиц, полдюжины летних
носков, черный вечерний сюртук, ткань, чтобы сшить другие необ-
ходимые части туалета (Памяти декабристов, 2: 193). В частных пись-
мах к брату он выразительно живописует заботу, с которой относит-
ся к своему наряду: «L’argent ne me manquait pas d’autant plus que je
suis frugal de nature; la seul manie qui ne me quite pas, c’est celle de
m’habiller elegantement; je suis la vignette de mode a Jakoutsk (Недо-
статка в деньгах у меня не было, тем более, что я от природы умерен;
единственная слабость не покидает меня, это слабость к щегольству;
я представляю собой модную картинку в Якутске)» (Бестужев в Якут-
ске: 233, 235). В его хвастовстве очевидно стремление выделить мас-
ку Марлинского. Смысл этих его переодеваний ясен из следующего
замечания: «Je ne frequente point les assembles et ne suis connu qu’avec
deux maisons. On vient parfois me voir et m’ennuyer: meme j’ai vu des
jolies dames chez moi... (Я не посещаю собраний и знаком только с
двумя домами. Иногда меня навещают и наводят на меня скуку; ви-
дел я у себя даже хорошеньких дам)» (Бестужев в Якутске: 233, 235).
Многоточие во французском оригинале принадлежит Бестужеву: он
явно хочет показать брату, что его донжуанство не прекратилось и в
сибирской глуши.
На более чем скромном фоне местного общества Бестужев был
явно привлекателен и, возможно, имел связи с одной или двумя жен-
щинами. Прожив полтора года в Якутске, он завязал в обществе проч-
207
Глава 8
ные узы. Губернатор Мягков, человек добрый и расположенный к
декабристам, давал балы, а по праздникам устраивал обеды и при-
глашал декабристов, которые, конечно же, служили центром внима-
ния. «Мягков и запросто приглашал к себе декабристов, и сам час-
тенько посещал их квартиры, просиживая с ними многие часы в дру-
жеской беседе» (Тарасов, 1925: 261—262). В описании очевидца
рассказывается: «Нам определенно известно, — говорит Б. Г. Куба-
лов, — что Александр Александрович был свой человек в доме Мяг-
кова, был принят в доме А. П. Злобина, начальника солеваренных
заводов, детям которого давал уроки, — и посещал дом Ал. Ив. М-й,
в день именин которой <...> посвящает стихотворение <...>. В нем
есть такие стихи:
В краю зимы и дружбы зимней
Поверьте: только вы одне,
Ваш разговор гостеприимный
Напоминал друзьям и мне
О незабвенной старине.
(Тарасов, 1925: 262).
Тарасов, биограф Бестужева в якутские годы, пишет: «Бестужев
и в холодном Якутске остается верен себе, стремясь и там изведать
«сладостные слезы и вечно первый поцелуй». Он признается, что и в
Якутске он «пил любви коварный мед, от чаши уст не отнимая» (Та-
расов, 1925: 262).
Бестужев также уделял немало времени описанию жизни этого
дальнего уголка империи:
«Такая безжизненность происходит от недостатка единодушия
между жителями, а может и вовсе от недостатка души. Я мало верил
доселе трактатам господ физиологов о влиянии климата на темпера-
мент, ибо в Северной Пальмире своей встречал все страсти Италии,
хоть редко, но несомненно, — зато здесь неверие мое склонилось,
подобно магнитной стрелке: при каждом философическом взоре боль-
ше и более убеждаешься в этой истине. Здесь ум и чувства людей в
какой-то спячке: движения их неловки и тяжелы, речь однозвучна и
протяжна; сидеть есть величайшее их удовольствие и молчать — не
труд, даже женщинам. Здесь движутся только желчные страсти: ко-
рысть, зависть, тщеславие. Все, что течет с кровью, мерзло и безжиз-
ненно. Они женятся для хозяйства и потом живут вместе потому толь-
ко, что почти невозможно разойтись. От этого дети их слабы и чах-
208
Сибирская ссылка
лы, и редкие доживают до отрочества. Сверх того привычка отда-
вать своих детей на вскорм, как здесь говорится, в якуты, истребляет
более детей, чем все болезни, и можете судить об их привычках, ког-
да они лет трех или четырех привозятся в дом к матери, которой не
знают и которая их забыла; остальное баловство и нерадение докан-
чивает их воспитание, т^к что в 18 лет юноша имеет уже в себе все
предрассудки обоих народов, ни одной прямой идеи и никакого язы-
ка, ибо якутский он не доучил, а русскому не у кого учиться. <...>
Нигде столько нет охоты к праздникам, как здесь. Женщины
просиживают в гостях по полдни, ничем не занимаясь, да и дома
ничего не делают, или если делают, то из необходимости, а не для
забавы. Приятные и красивые рукоделья едва известны двум или
трем. Щеголяя одними дорогими шубами, они вовсе не заботятся о
платьях, и часто на достаточной купчихе вы увидите засаленное пла-
тье, черные чулки и пестрый платок в руке. Наряды мужей еще более
забавны. Об удовольствии чистого и хорошего белья не имеют поня-
тия. За домашним столом не переменяют тарелок; два стакана слу-
жат дюжине ртов. И все это тем непонятнее, что в званые обеды вы
увидите европейски накрытый стол и нередко европейские кушанья,
следственно, они знают, что хорошо, что дурно; но кажется, счита-
ют чистоту праздничным кафтаном, который надевается только для
показу. Не говорю о лени и нечистоте якутов» (Бестужев в Якутске:
250—251).
Отчаяние Бестужева из-за глуши и провинциальности Якутска,
особенно после того, как Чернышева оттуда перевели, неудивитель-
но12. Для него наступило время застоя. Единственным целительным
выходом оставалось чтение.
Одинокий читатель
В ссылке, благодаря щедрости семьи и друзей, Бестужев получал
множество книг13. Из сорока четырех писем, дошедших до нас от якут-
ского периода, все кроме четырех содержат замечания о книгах, ко-
торые он получил, о характере его чтения, о его восприятии прочи-
танного. Литература — преобладающая тема в его переписке, что
говорит не только о его любви к словесности, но и о плодотворной
ее роли в возрождении падшей души. Бестужев писал к брату Петру:
«Я живу с книгами и с мечтами. Любуюсь морозными астрами
209
Глава 8
на слюдяных окошках и редко купаюсь в зимних туманах, т. е., сижу
сиднем, как Илья Муромец. Ты должен, любезный брат, оправдать
благость провидения, спасшего тебя — став достойным жизни. Кни-
га мира пред тобою и в ней узнаешь ты, что нет иной мудрости, кро-
ме правды и правоты. Да сохранит тебя Бог в боях и в мире — для
успокоения несчастной матушки нашей» (Письма из ссылки: 120).
Образ мира как книги был не нов во времена Бестужева. Этот
образ подтверждал представление о жизненных текстах и подразу-
мевал, что инструменты, нужные для постижения мира, те же самые,
что используются для дешифровки литературных произведений. Бе-
стужев сомневался в этом, когда просил Петра, недавно раненного в
сражении, описать его впечатления о Кавказе: «Напиши, сделай ми-
лость, какое впечатление на тебя произвела горная природа и пер-
вое сражение, и первый приступ. Я стараюсь изучать человека во всех
положениях, и надеюсь на искренность твою более, чем на рассказы
романистов: хочу поверить мнение с самим делом» (Письма из ссыл-
ки: 119). Хотя Бестужев скептически высказывался о литературных
описаниях, он считал, что его брат может создать верную картину
действительности. Он не сознавал, что писатель выбирает, форми-
рует и тем самым искажает картину, даже когда стремится к объек-
тивности. Игнорируя собственное предостережение о бумагомара-
телях, он предлагает Петру описывать свою жизнь:
«Итак, вы отдыхаете теперь на лаврах—даже в буквальном смыс-
ле. Я думаю, видеть над собой яхонтовое небо, — под собой и кру-
гом памятники своих подвигов — и вдали (а может и вблизи) черно-
оких красавиц Востока должно проникнуть человека каким-то вдох-
новительным упоением!! Конечно физические обстоятельства и проза
солдатской жизни должна порой обивать крылья воображению —
но все-таки минуты радости должны быть пылки и живы. “Одно
мгновение в мае дороже недели осенней”, — говорит Мицкевич»
(Письма из ссылки: 119).
Бестужев противопоставлял свой цветистый стиль унылой рути-
не солдатской жизни. Написав фигуральную фразу «обивать крылья
воображению», он подтвердил поэтическое видение, вдохновлявшее
его и более всего увлекаемое чувственными фантазиями:
«Я устарел опытом, но еще юн сердцем, и жизнь еще кипит в жи-
лах от одного воображения. Позволь при “этой верной оказии” на
ушко спросить тебя — не сдул ли услужливый зефир какого-нибудь
покрывала, с какой-нибудь угнетенной одалиски? и не оказал ли ты
какой-нибудь услуги, как водится, для заведения нежной благодар-
210
Сибирская ссылка
ности, а там по принадлежности серенада (a propos, не бренчишь ли
ты на гитаре?), а там — ревнивый мусульманин, а там — и так далее.
Это очень хорошо для производства в поэты и для поддержания ску-
ки гарнизонного платонизма» (Письма из ссылки: 119—120).
В своем письме Бестужев намекает на пушкинских «Кавказского
пленника» (1822) и «Бахчисарайский фонтан» (1824) — там описана
любовь между русским офицером и местной красавицей, ревнивый
поклонник-мусульманин и все необходимые принадлежности тако-
го треугольника (вуали, черные очи, нежные ветерки, горный воз-
дух, сапфировые небеса, ночь любви). Здесь он очень много откры-
вает в своем понимании писания и чтения. Он требует «реалистичес-
кого» описания жизни Петра, но рассчитывает, что оно будет
повторением его литературных предначертаний. Эта непоследова-
тельность подчеркивает веру Бестужева в то, что литературные фор-
мы составляют действительность, что литература может вместить в
себя реальный мир.
Размышления Бестужева об искусстве влияли и на его чтение.
Несколькими годами раньше, 9 марта 1825 г., он послал Пушкину
отклик на первую главу «Евгения Онегина» (1823—1828). В нем он
критиковал выбор поэтических тем, и в ответ на письмо Пушкина
написал: «Ты очень искусно отбиваешь возражения насчет предме-
та; но я не убежден в том, будто велика заслуга оплодотворить то-
щее поле предмета, хотя и соглашаюсь, что тут надобно много ис-
кусства и труда. Чудо — привить яблоки к сосне; но это бывает, это
дивит, а все-таки яблоки пахнут смолою» (Письмо к Пушкину: 425).
Бестужев считал, что поэзия — все искусство — ищет не любого пред-
мета, но непременно возвышенного; что гений Пушкина обязывает
его обращаться к чему-то грандиозному (а не к никчемному хлыщу
Онегину): «<...> убить в высоте орла, надобно и много искусства, и
хорошее ружье. Ружье — талант, птица — предмет. Для чего ж тебе
из пушки стрелять в бабочку?» (Письмо к Пушкину: 425—426).
Развивая мысль о достойном предмете поэзии, Бестужев спра-
шивает: «<...> что может быть поэтичественнее Петра?» (Письмо к
Пушкину: 426). Здесь проявилась его склонность к историческим те-
мам, ибо в них величие человека развертывается на фоне превратно-
стей судьбы. Идеал может воплотиться лишь в величии, а Онегин
никак не годится в идеалы, как отметил Бестужев в письме матери и
сестрам: «<...> надобен и приученный к романтизму вкус, которого
вовсе не замечаю я в русских, потому что Пушкин, бог моды настоя-
щего, весьма мало имеет в себе идеального, т. е. романтического»
211
Глава 8
(Памяти декабристов, 2: 206). Бестужев оспаривает мнение Пушки-
на:
«Что свет можно описывать в поэтических формах, это несом-
ненно; но дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов?
Поставил ли ты его в контраст со светом, чтоб в резком злословии
показать его резкие черты? Я вижу франта, который душой и телом
предан моде; вижу человека, которых тысячи встречаю наяву, ибо
самая холодность, и мизантропия, и странность теперь в числе туа-
летных приборов. Конечно, многие картины прелестны; но они не-
полны. Ты схватил петербургский свет, но не проник в него. Прочти
Байрона; он, не знавши нашего Петербурга, описал его схоже, там,
где касалось до глубокого познания людей. У него притворное пус-
тословие скрывает в себе замечания философские, а про сатиру и
говорить нечего» (Письмо к Пушкину: 426).
Байрон же и создавал литературные модели, которые делали мир
понятным для Бестужева. Еще важнее для него была маска Байрона.
Контакт между читателем и автором также имел значение для Бесту-
жева (Iser, 1978: 152—154): «Я не знаю человека, который бы лучше
его, портретнее его очеркивал характеры, схватывал в них новые
проблески страстей и страстишек. И как зла и как свежа его сатира!
Не думай, однако ж, что мне не нравится твой “Онегин”; напротив.
Вся мечтательная часть прелестна, но в этой части я не вижу уже
Онегина, а только тебя» (Письмо к Пушкину: 426). В письме, напи-
санном позже, Бестужев высказывает свое мнение в более открытой
форме, чем он мог сделать это в переписке до восстания декабрис-
тов:
«Признаюсь вам, мне бы крепко хотелось иметь сочинения Пуш-
кина. Адресуйтесь к нему просто — это не будет для меня подарком,
я купил у него за триста рублей отрывок из “Онегина” для печати в
“Звезде” и не успел ее выдать. Конечно, он не виноват тем, что я не
воспользовался его стихами, но зато ему ничего не стоит дать экзем-
пляр в замену потери. Первые 2 главы “Онегина” здесь есть, и я знаю
уже их наизусть, хотя вовсе не завидую герою романа. Это какой-то
ненатуральный отвар 18-го века с байроновщиною» (Памяти декаб-
ристов, 2: 205),4.
Утверждая, что Онегин ему не нужен, потому что он их каждый
день видит тысячами, Бестужев прямо приравнивает литературу к
жизни. Он не заметил те сигналы, которые Пушкин закодировал,
чтобы подвести читателей к богатствам своего текста. Склонность
Онегина изображать фата, наряжаться напоказ, щеголять острота-
212
Сибирская ссылка
ми, ввязываться в интрижки, стоять над толпой — все вписывается в
кодекс дворянско-офицерского поведения, которого придерживался
и Бестужев. Фактически не так уж велика разница между онегинской
«байроновщиной», которую осуждает Бестужев в письме к сестре
Елене, и его собственной приверженностью байронизму и английс-
кой литературе, о которой он писал Пушкину: «Скажу о себе: я с
жаждою глотаю английскую литературу и душой благодарен анг-
лийскому языку: он научил меня мыслить, он обратил меня к приро-
де, это неистощимый источник! Я готов даже сказать: il n’y a point de
salut hors la litterature anglaise (нет спасения кроме английской лите-
ратуры). Если можешь, учись ему. Ты будешь заплачен сторицею за
труды» (Письмо к Пушкину: 427). Если бы он полностью познако-
мился с творчеством Пушкина, ему пришлось бы признать свою соб-
ственную «байроновщину».
Бестужев мог бы выучить наизусть несколько сот строк «Евге-
ния Онегина», чтобы насладиться великолепными стихами, и в этом
случае он бы сохранил отчужденность от Онегина. Но его отторже-
ние и притяжение к плодотворному тексту Пушкина наводит на
мысль о его психологической важности для Бестужева. Его недоволь-
ство Онегиным могло сопровождаться тайным пониманием пушкин-
ского антигероя, пониманием, которое заставило его принять текст
как грань собственной индивидуальности и исследовать его посте-
пенно разворачивающееся содержание. Когда же текст помещается
в душе читателя, разделение субъекта с объектом, необходимое для
познания и перцепции, исчезает (Iser, 1978: 154). Текст Пушкина втя-
нул Бестужева глубоко в процесс борьбы. Такая увлеченность чте-
нием содержит в себе потенциал «осознания» (Iser, 1978: 157—159)15.
Однако Бестужев отверг эту тропу к критическому самопознанию и
его мнение о «Евгении Онегине» так и осталось неизменным. На Рож-
дество 1828 г. он написал желчный комментарий в письме братьям
Михаилу и Николаю: «Пушкин <...>, мимоходом сказать, ведет сво-
его Онегина чем далее, тем хуже. В трех последних главах не найти
полудюжины поэтических строф. Стихи игривы, но обременены пу-
стяками и нередко небрежны до неопрятности. Характер Евгения
просто гадок. Это безстрастное животное со всеми пороками страс-
тей» (Бестужев в Якутске: 249).
В. Изер, оценивая читательский отклик на «Тома Джонса», опи-
сывает подобный же стиль чтения: «Показав читателю устоявшуюся
норму на незнакомом фоне, текст освещает те стороны нормы, кото-
рые раньше оставались скрытыми, тем самым вызывая взрывную
213
Глава 8
реакцию со стороны верных приверженцев этой нормы» (Iser, 1978:
202). Горячность Бестужева по поводу Онегина как героя в точности
отвечает поставленному у Изера условию взаимодействия между из-
вестным и неизвестным. Из замечаний Бестужева мы узнаем, что со-
циальный фон романа — это современное ему светское общество.
Но бессердечное пренебрежение Онегина к чувствам других людей и
его тяга к морально осуждаемому поведению, основанному на рав-
нодушии, не выражало идеальных черт, которыми Бестужев наде-
лил бы байронического героя. Недостатки, подспудно управлявшие
байроническим типом в русской культуре и разоблаченные Пушки-
ным, создали для Бестужева дилемму (так как он был склонен чи-
тать тексты как программу своей повседневной жизни). Пушкин за-
ставил его увидеть реальную «байроновщину» за героической мас-
кой байронизма.
Темы перцепции и отражения в первом произведении Бестужева,
написанном в ссылке — поэме «Андрей, князь Переяславский» — не
находят эквивалента в его отклике на «Евгения Онегина». Бестужев
мог тематизировать смысл рефлексии, но не мог им овладеть. Пуш-
кин предложил ему возможность взглянуть на вещи извне тех норм,
по которым он жил, писал и умер; но он предпочел держаться за те
самые романтические предрассудки, на которые ополчился Пушкин.
Он не хотел достаточно критически подойти к правилам, причинам,
верованиям и идеям, которые привели его в заключение и в ссылку.
Застой
10 февраля 1829 г. Бестужев обратился с ходатайством к графу
Дибичу, тому чиновнику, который сочувственно к нему отнесся при
отправке в Якутск. Письмо Бестужева было вызвано недавним на-
значением графа командующим Второй кавказской армии:
«Ваше Сиятельство, Милостивый Государь. Великодушная снис-
ходительность В. С., которую имел я счастие испытать, осмеливает
меня вознести до взора Вашего просьбу равно покорную и пламен-
ную: о предстательстве Вашим Сиятельством пред особою милости-
вейшего Монарха о дозволении вступить мне рядовым под знамена,
коим Вы указываете след к победам. Высокой душе, воспитанной в
битвах, понятны страдания военного, осужденного тлеть в праздно-
сти, когда слава русского оружия гремит над колыбелью древнего
214
Сибирская ссылка
мира и над гробом Магометовым. Но испрашивая сию милость, ищу
не выгод и отличий — ищу только случая пролить кровь мою за сла-
ву Государя и с честью кончить жизнь, им дарованную, чтобы на
прахе моем не тяготело имя преступника. Помилованный Велико-
душнейшим из Монархов, я еще более чувствую великость вины моей,
еще более снедаюсь раскаянием; но с тем вместе это сознание откры-
вает мне беспредельность Его благости, — и я умоляю В. С. довести
до сведения Е. И. В. сию всеподданнейшую просьбу мою, если он —
решитель судьбы сражений и Государств — имеет свободную мину-
ту от гражданских подвигов и победных трудов, обратит внимание
на несчастливца.
В единой благости Государевой моя надежда, только в предста-
тельстве Вашем единственное мое заступление. Кроме В. С. я не имею
никаких покровительств, ни путей послужить словом и делом Вели-
кому Государю, к престолу коего Вы приближены по непоколеби-
мой правоте Вашей.
С трепетом ожидая приговора судьбы моей и проникнутый глу-
бочайшим уважением и ревностною преданностию, имею честь пре-
быть В. С., милостивого государя, покорнейший слуга Александр
Бестужев» (Письмо Дибичу: 886—887).
Письмо кружным путем дошло из Якутска в Иркутск, а оттуда
со многими оказиями попало к Дибичу, причем последней из них
был генерал-адъютант Потапов, рекомендовавший письмо внима-
нию графа такими теплыми словами: «По чувствам моим, письмо
Бестужева достойно прочтения вашего» (Письмо Дибичу: 886). Ди-
бич переслал прошение к Николаю I, и тот кратко ответил: «Алек-
сандра Бестужева определить рядовым в действующие полки Кав-
казского корпуса, с тем, чтобы и за отличие не представлять к повы-
шению, но доносить только — какое именно отличие им сделано»
(Письмо Дибичу: 887). Через месяц после того как Бестужев получил
известие о том, что его друг и собрат по перу, Александр Грибоедов
(1795—1829), посол в Персии, трагически погиб от рук толпы, вор-
вавшейся в российское посольство, его отправили из Якутска в дей-
ствующую армию.
Жизнь в обществе, в казармах и офицерском собрании в Санкт-
Петербурге позволяла Бестужеву являть свету свою маску и реализо-
вывать романтические порывы. Утомившись бесконечной чередой
балов, пьянства и гульбы, или устав от декабристского аскетизма,
он давал выход своим порывам в литературе. В далеком же Якутске,
несмотря на кое-какие развлечения, Бестужеву тяжело было выдер-
215
Глава 8
жать творческий напор своей маски. Якутск для него представлял
собой символическую смерть.
На Рождество 1828 г. Бестужев написал братьям: «Около сердца
роятся чувства, около ума сверкают мысли, и все даром. Нет цели ни
тому, ни другому. Я не столь страстен к поэзии, чтобы писать для
червей и мышей, и не готовлю сухой прозы на оклейку стен» (Бесту-
жев в Якутске: 248). Упоминание творческого застоя касается откры-
тия, сделанного Бестужевым в Якутске и относившегося к его пред-
кам. В письме к сестре Елене он рассказывает, как бродил по окрест-
ностям в поисках могилы Войнаровского и камня над могилой
«несчастной родственницы нашей Бестужевой, которая умерла здесь».
И продолжал:
«Есть еще старухи, которые ее помнят; сказывают, она была нео-
быкновенной красоты, но всегда ходила под покрывалом. Вам изве-
стно, я думаю, что у нее отрезан был язык, отчего она говорила не-
внятно и едва слышно. Она жила у церкви Богоматери, весьма
уединенно, ходила ежедневно слушать службу Божию, много разда-
вала бедным и вообще оставила по себе сожаление и добрую память.
Ее (хотя и несправедливо) называли здесь графинею и совершенно
не знали причину ссылки. Вам не должна она быть незнакома. В бу-
магах моих хранился указ Императрицы Елизаветы о сем деле, из
которого видно, что она была в связи (кажется, сердечной, а не по-
литической) с доктором Лестоком, обвиненным в оскорблении Ве-
личества. Так когда-нибудь станут искать и моего праха, занесенно-
го бурею в хладные тундры Сибири!» (Памяти декабристов, 2: 204).
В 1723 г. Анна Гавриловна, урожденная Головкина, вышла за-
муж за высокопоставленного государственного деятеля <П. И. Ягу-
жинского>, и вскоре стала придворной дамой Екатерины I. Через
тринадцать лет ее муж умер, и она в 1743 г. снова вышла замуж, за
М. П. Бестужева-Рюмина, чей брат занимал высокий пост государ-
ственного канцлера. Через некоторое время ее положение при дворе
стало ненадежным, так как ссылка мужнина брата в Сибирь навлек-
ла подозрения и на нее. Она ввязалась в придворную интригу и уго-
дила в Якутск, где и умерла в 1749 г. Александр Бестужев разыски-
вал ее бумаги, по слухам, сохранившиеся где-то в остроге:
«Я отыскал здесь могилу графини Анны Гавриловны Бестуже-
вой, сестры графа Головкина, которая здесь кончила изгнанничес-
кую жизнь свою, быв сослана из ревности императрицей Елисаве-
той, высечена кнутом и с урезанным языком. Ее помнила одна ста-
руха и рассказывала, что она была хороша собой, ходила всегда под
216
Сибирская ссылка
покрывалом и едва слышно говорила. Делала много добра, я было
нашел след ее бумаг и бумаг ее брата, но застал их (о, вандалы!) на
стене под краской; так-то здесь гибнут следы древности» (Бестужев в
Якутске: 240).
В начале того года какие-то бессовестные издатели пиратским
образом опубликовали «Андрея, князя Переяславского», а теперь вот
он нашел безнадежно испорченные документы Бестужевой, и все это
выбило у него почву из-под ног, лишило охоты к литературному ре-
меслу. Охваченный сонливостью и бесцельностью, в Якутске Бесту-
жев стал равнодушен к своим занятиям. Он написал несколько си-
бирских поэм и тут же раскурил их. Своим братьям в Читу он писал:
«Прозой вовсе ничего не пишу; для сериозных предметов не имею
довольно источников и оснований, а для сантиментальных статеек я
стал слишком сериозен. Живу один, перелистываю книги и дымлю
потолок трубкой. Улыбаюсь только от воспоминаний, а смеюсь так
же редко, как мой кот. О, для чего вас нет со мной, друзья мои! С
вами я бы сбросил с лица эту непривычную и непристойную мне уг-
рюмость» (Бестужев в Якутске: 250). Лишь в письмах мог Бестужев
представать в романтическом обличье (одинокий, скучающий, но не
теряющий надежды, сильный, готовый вынести любые испытания
судьбы): «Человек, у которого мало есть чего рассказывать и многое
сказать, должен находиться в большом затруднении, когда бы ему в
немногих словах должно было сказать что-нибудь дельное. Теперь я
в таком же случае: чувство водопад, а слова решето! Один взгляд,
одно пожатие руки изъяснило бы вам более и всех нас более бы осча-
стливило, чем осторожностию замороженные строки, как червяки
на снегу» (Бестужев в Якутске: 238).
Бестужеву нередко случалось упоминать о своей смертности в
письмах к семье. Например, описывая реку Лену, он отмечает, что
берега ее местами «<...> возвышаются, подобно минаретам или тес-
ному кладбищу, где тысячи разновидных памятников встают один
из-за другого» (Памяти декабристов, 2: 195). О месте ссылки своих
братьев он писал так: «безответно, как могила, жилище ваше» (Бес-
тужев в Якутске: 231). В письме от 10 июня 1828 г. Бестужев прямо
утверждает: «Одна смерть не допускает никаких улучшений в судь-
бе, никаких надежд в воображение, но все другое может переменить-
ся на лучшее, и кто в мире дерзнет сказать: «это будет, или этого не
будет вечно!» (Памяти декабристов, 2: 203). Бестужев не случайно
видел в смерти избавление, хотя бы для того, чтобы отвергнуть эту
мысль, ибо в первые десятилетия XIX в. вертеровское самоубийство
217
Глава 8
в России считалось благородным исходом для того, кто устал от
жизни.
В мыслях об эффектной кончине было неповторимое очарова-
ние, так как она придавала драматизм унылому во всех отношениях
существованию. 25 июля 1828 г. Бестужев послал матери и сестре
совершенно литературное описание своей участи и будущего:
«Пишу к вам, любезнейшая матушка, едва ли не на закате здеш-
него лета. Еще стоит тепло, но жары миновали, и между красными
днями бывали такие, в которые топление печи было нелишнее. Кли-
мат Якутский не хочет, чтобы и в ведро забывали его. Впрочем, гроз
было лишь две во все время, и я любовался ночью, как молнии про-
бегали по тучам, раскрывая небо. В это время я носился в минувшем;
я всегда так любил бурю! Многие, многие воспоминания вспыхива-
ли вместе с огнями небес, которые сверкали мне, как маяки разных
периодов моей жизни — жизни, по наружности довольно единооб-
разной, но самой романтической в сущности. Теперь, кажется, я уже
при последней главе моего романа — и вероятно, якутский снег бу-
дет оберткою ему и мне — и чем скорее, тем лучше» (Памяти декаб-
ристов, 2: 209—210).
Если это было литературное позерство, тогда в нем проглядывет
маска, которая, как казалось Бестужеву, обладала материальной сущ-
ностью. В своей обычной манере он смотрел на течение собственной
жизни, как на литературное повествование, как на развивающийся и
усложняющийся сюжет. Продолжая письмо, он ссылается на тексты,
которые берет за образцы:
«Соседство полюса внушило мне более обыкновенного равноду-
шия к жизни, “because”, как говорится, I am not thirsty of mere being,
but of well being, т. e. я не жажду жития обнаженного, но благобытия.
Не подумайте однакож, любезная матушка, что я скучаю жизнью,
или что на меня напала модная болезнь всех печатных листков —
этот spleen из Байронова магазина, напротив, я считал бы грехом
даже мысль о ропоте, ибо весьма чувствую, что благость Бога и Го-
сударя оградили меня от тысячи больших и заслуженных неприят-
ностей» (Памяти декабристов, 2: 210).
Отстраняясь таким образом от моды, Бестужев хочет сказать, что
нормы, принятые в обществе, пусты, представляют собой лишь по-
зерство, которое можно почти задаром купить в любой лавке. Этот
дешевый сорт сплина был жалкой подделкой подлинной байроновс-
кой монеты, ценность которой крылась в исторической подлиннос-
ти певца. Бестужев претендовал на приверженность не обществен-
218
Сибирская ссылка
ной норме, а литературному явлению, и тем доказывал свою байро-
ническую аутентичность.
Бестужев отметил еще одно отличие, относящееся к интерпрета-
ции и внедрению текстов. Если подлинный текст моделировал по-
ступки и язык, то это было лишь условное моделирование, так как
его потенциально мог превзойти более внушительный код (если не
онтологически, то на уровне речи). Упоминания Бестужева о Божь-
ем и царском милосердии не надо воспринимать слишком легко, хотя
они и были написаны ради смягчения цензора и правительственного
аппарата, регулярно доносившего Николаю I о поведении Бестуже-
ва в ссылке. Религиозные соображения составляли неотъемлемую
часть мыслей его о смерти. Дальше в письме говорится: «<...> я даже
бодро переношу судьбу свою, но должен признаться, что существо-
вание без цели и без пользы уменьшает цену свою ежедневно. Так
мудрое Провидение, отъемля мало-помалу наслаждения жизненные,
приучает нас сперва не бояться, а потом и желать смерти. Я еще не
достигло сего степени и вероятно не достигну его прежде срока, на-
значенного старостою или болезнию, но уже хладнокровно думаю о
жизни» (Памяти декабристов, 2: 210).
Размышления Бестужева о Боге и смысле жизни тут же сменяют-
ся мирскими мыслями. Это, конечно, понятно, учитывая одиноче-
ство Бестужева в Якутске: «Бог дал нам плоды, но дал и руки, чтоб
их добывать и улучшать. Бог дал разум, но предоставил человеку не
затемнять, но просвещать его — иначе для чего бы насылал он на
нас опыты, для чего допускал долгую жизнь, если б то и другая не
давали средства исправить былое и приготовиться к пришлому <...>»
(Памяти декабристов, 2: 210—211). Под гнетом тревоги о будущем
Бестужев писал матери путаные письма. С одной стороны, он про-
возглашал, что хотя однажды он «возжаждет» смерти, но пока еще
не достиг этой точки в своей жизни. Свое рассуждение он начинал
категорически —судьбою правит Провидение, а оно неумолимо. Эта
мысль вряд ли могла приободрить его мать. С другой стороны, Бес-
тужев заменял свою фаталистическую модель жизни на телеологи-
ческое рассуждение — человек есть продукт божественного творе-
ния, наделенный способностями, оправдывающими его существова-
ние. Эти две точки зрения не противоречат друг другу. Бестужев стоял
на убеждениях фатализма, но откладывал на потом «необходимость»
добровольно искать смерти, чтобы успеть развить данные Богом
способности: «Я далек от самолюбия, но далек и от унижения; я знаю
себе цену в мире русской словесности, хотя цену случайную, проис-
2/9
Глава 8
шедшую от совершенного безлюдья в прозаиках, и след., думаю, что
сим окажу некоторую услугу языку отечественному <...>» (Памяти
декабристов, 2: 221). Он представлял свои доводы в традиционных
духовных категориях. Это не он сам определяет свое будущее, цели
или судьбу, но Бог. В риторическом смысле Бестужев перекладывал
ответственность за свой голос на глас Верховного Божества. Он за-
менял литературный код религиозным, но не в подтверждение своей
веры, а как жест, одновременно успокоительный для матери (глубо-
ко верующей женщины) и обманывающий цензора. Так на поверх-
ность его речи выходила целая система понятий — танатос, Прови-
дение/Бог, судьба, исповедь, искупление, литературное творчество.
Если в его письмах и звучала религиозная нота, то она имела светс-
кую окраску, проникнута индивидуализмом и даже солипсизмом.
Утверждения Бестужева делались не во славу Господню.
Было бы неправильно считать, что Бестужев был совсем лишен
религиозности. Его письма начинаются и заканчиваются молитвой
или благословением («Храни тебя Господь» и т. п.). Конечно, эти
фразы могли быть просто привычными речевыми оборотами, пред-
назначенными для тех, кого он любил. Можно допустить, что этими
словами он хотел утешить мать. Отношения же его с обоими братья-
ми, Михаилом и Николаем, носили интеллектуальный характер, и
все трое не отличались большой религиозностью. В марте, в письме
к братьям, Бестужев едва вспоминает о том Боге, о котором писал к
матери в январе. Лексика духовности заменена здесь марлинизмами:
«Я, кажется, уже сообщил вам об отъезде моего compagnon des larmes,
non d’armes (товарища по горю, а не по оружию); если же я не писал
об этом, то тем не менее я одинок. Он уехал так поспешно, что едва
успел выговорить adieu, так что последнее слово, Dieu, относилось
более к путешественнику, нежели ко мне. Да хранит же Он его и да
пошлет ему успеха! Я же удовольствуюсь таинственной частицей а
<...> . Судьба укажет мне, где я нахожусь, на глухой ли улице, или на
перепутьи» (Бестужев в Якутске: 252). В качестве творца текстов упо-
минается не Бог, а скорее судьба, светское понятие, противопостав-
ленное Богу просветителями. Эти свои высказывания он подгонял
по меркам иного читателя, чем мать, понимая строй мыслей своих
братьев и воздерживаясь принимать авторитетную позу. Матери
Бестужев пишет, что горе посылается человеку в назидание, но бра-
тьям признается, что не знает его цели. Романтику Бестужеву Бог,
Провидение, судьба и фортуна казались синонимами. Эти упомина-
ния о высшей власти указывают на переоценку им собственного ме-
220
Сибирская ссылка
ста во вселенной, которая пока еще не приняла определенной фор-
мы16 .
Ощутив свое бессилие, Бестужев обратился к мифологическим
терминам как к плодотворной описательной системе. Они позволя-
ли ему заново осознать масштабы самооценки. Если раньше он счи-
тал себя центром любой картины мира, то теперь оказался вынуж-
ден признать существование сил, ему неподвластных. Это изменение
отразилось в языке Бестужева и было оформлено посредством язы-
ка; в нем появилась религиозная и философская лексика, развивав-
шая в стилистических построениях, подчеркивавших важность этой
лексики для его личности: «Правда, я и прежде не дорожил <жиз-
нью — Л. Б.>, но потому что я слишком дорожил призраком славы.
Тогда я был дерзок по чувству, теперь становлюсь без страха по рас-
суждению. Прежде я ставил на карту все, из надежды получить цени-
мое тогда мною — теперь я не желал бы даже ступить шага, ибо мне
нечего проигрывать» (Памяти декабристов, 2: 210).
Эти высказывания построены на оппозиции «тогда/теперь». Эта
временная конструкция означает, что Бестужев одобрительно смот-
рит на развитие личности как на непременный компонент индивиду-
альности. В этом проявилось важное изменение в представлении Бе-
стужева о себе самом, которое следует рассматривать как часть це-
лой серии изменений в его самооценке во время ссылки. Но поскольку
возникавшая новая маска содержала более обширный и богатый мир,
чем раньше, он расценивал свое положение с фаталистической точ-
ки зрения. Если эти черты, в соединении, делали Бестужева более
склонным к интроспекции, к изучению недостатков ранней маски
Марлинского, то они в то же время намечают параметры ее будущей
эволюции. Он не отбросил эту маску, но дополнил архетип воина-
героя трагическими чертами смертного.
Внутренний конфликт был порожден попыткой Бестужева отыс-
кать смысл жизни в то время, когда она замерла на месте. Не слиш-
ком надеясь на перемену своей участи, он испытывал ужас и отчая-
ние и боролся с мрачными мыслями о смерти. Чтобы унять свои вол-
нения (и тревогу своих корреспондентов), он прибегал и к
религиозным, и к мирским категориям. В письмах из ссылки он
пользовался двумя разными языками, один из которых был закры-
тым, застывшим и неизменным (в письмах к матери), а другой —
открытым, противоречивым и гибким (к братьям). Но появление
обоих этих кодов можно приписать одному центральному событию
— в Якутске он непосредственно осознал собственную смертность и
221
Гпава 8
был вынужден задуматься о заключительном акте своей жизни. Он
жадно читал, пытаясь найти решение жизненных загадок. В тради-
ционных религиозных воззрениях он искал подсказки, как достойно
перенести одиночество. Он прибегал к описательной терминологии,
порожденной Просвещением, и при этом продолжал пользоваться
марлинистским языком своего героя, как средством постижения про-
шлого. Эти разнообразные точки зрения переплетаются в его пись-
мах к семье и порождают новое представление о себе. Маска Мар-
линского не была отброшена, и более того, ее узкие рамки, жестко
направлявшие прежнюю жизнь Бестужева, сделались теперь шире.
Если голоса, которые он применял в своих письмах, каждый в от-
дельности и хором говорят о том же самом, то маска героя-воина
принесла потенциальное решение — вырваться прочь из ссылки по-
средством героического акта.
Глава 9
КАВКАЗ
<...> книга есть человек; творение есть отражение
Творца, так я думаю и верю.
А. Бестужев-Марлинский1
Первое испытание
Экзотический Кавказ во времена Бестужева ассоциировался с
двумя великими писателями-современниками — Байроном и Пуш-
киным. Кавказский регион имел большое политическое значение как
объект имперских устремлений русских властей. Борьба с гегемони-
ей Османской империи официально выдавалась за освободительную
войну, хотя местные племена, казалось, так же враждебны российс-
ким освободителям, как всегда были враждебны угнетению со сто-
роны турок. Донесения с театра боевых действий были популярным
чтением в журналах и альманахах; путевые описания публиковались
регулярно. Так что, попав на Кавказ, Бестужев очутился в топогра-
фической среде, хорошо ему знакомой из литературы. Он прибыл на
Кавказ, готовый сражаться и пером, и мечом. В этот период Бесту-
жев наилучшим образом воплощал главный код своего существова-
ния — слияние литературы с жизнью.
Бестужев был на Кавказе чужаком, поначалу не знал языков ме-
стных жителей. Его жизнь протекала на границе, разделяющей две
223
Глава 9
совершенно разные культуры. Это положение непосредственно по-
влияло на развитие у него внутреннего конфликта между действи-
тельностью и фантазией. Он заставил его усомниться в идее, с кото-
рой он приехал на Кавказ, и поверить литературные образцы жиз-
нью. Раньше художественный вымысел понудил его принять маску
Марлинского для света, для военного круга, для литературного са-
лона. Теперь же соотношение между обоими его ипостасями если не
сделалось противоположным, то все-таки существенно перераспре-
делилось. Повседневная жизнь, казавшаяся новичку экзотической,
играла важную роль в его прозаических сочинениях. По мере того
как жизнь все глубже воздействовала на его творчество, Бестужев
вырабатывал более естественные литературные границы своего бы-
тия. Возникли отношения диалога, в котором фантазия и реальность
сливались в динамичном напряжении, никогда не находившем пол-
ного выхода, но зато драматически воплотившемся как в сочинени-
ях, так и в жизни. Первые признаки этого напряжения заметны в со-
чинении, которое Бестужев написал еще в Сибири, но увидел опуб-
ликованным уже по прибытии на Кавказ. В нем были намечены
параметры нового образа мыслей Бестужева о той власти, которой
обладают литературные произведения над поступками людей.
Пробыв довольно долго у братьев Петра и Павла и у других де-
кабристов и даже повоевав против турок, Бестужев внезапно был
переведен из Тифлиса в Дербент на Каспийском море. Следующие
четыре года он провел там, в гарнизоне — то скучал, то нес службу,
терпел унижения от сурового начальства и ощущал поддержку в до-
мах сочувствующих ему друзей, переживал то периоды поэтическо-
го подъема, то приступы писательского бессилия, участвовал в сви-
репых стычках с горцами, сносил долгую муштру на плац-параде,
ночью и днем стоял в караулах (что считал ниже своего достоинства,
но так ему было положено по чину).
Бестужев начал печататься под псевдонимом «Марлинский» по-
чти сразу же после приезда на Кавказ. Этим он был обязан упорству
и ловкости сестры Елены, ведшей дела с издателями и с цензорами в
Петербурге и в Москве. В три года «Марлинский» сделался финан-
совой опорой всей семьи Бестужевых — матери и сестер, поселив-
шихся в фамильном имении, братьев Петра и Павла на Кавказе и
Михаила с Николаем в Сибири. К 1835 г. Бестужев располагал пять-
юдесятью тысячами рублей в банке и процентных бумагах за расска-
зы, путевые очерки, критические статьи (Бестужев на Кавказе, 7: 62).
Это были плоды такой громадной популярности, что издатели гото-
224
Кавказ
вы были подписывать контракты на четырехзначные суммы за каж-
дые сто страниц его сочинений (цифры для того времени неслыхан-
ные). В 1834 г. издатель Александр Смирдин (1795—1857) уплатил
Бестужеву десять тысяч рублей за трехтомное собрание сочинений
(Письма к Полевым, 4: 446).
Художественное изображение мира коммерции и мещанских ус-
тремлений появилось в первой крупной публикации Бестужева в кав-
казский период — повести «Испытание», которая вышла в четырех
номерах «Сына отечества» за 1830 г. Это произведение оценивали
по-разному — как трактат о декабризме, как полемический отклик
на пушкинского «Евгения Онегина» (Leighton, Marlinskij’s
«Ispytanie»: 200—216). Его рассматривали и с точки зрения дальней-
шего развития политической пропагандистской литературы Бесту-
жева, и с точки зрения того, как Бестужев изображал своих героев2.
Дж. Мерсеро разом отбрасывет все эти подходы и дает следующее
ироническое изложение сюжета произведения:
«Весь замысел “Испытания” просто глуп. Некто Гремин угово-
рил своего товарища-офицера, Стрелинского, попробовать добить-
ся любви Алины, богатой молодой вдовы, которую любит сам Гре-
мин. Попытка удается как нельзя лучше, что совсем не по душе Гре-
мину. Он вызывает обидчика на дуэль, а тем временем сам пленяется
Ольгой, сестрой Стрелинского, едва вышедшей из Смольного инсти-
тута. Благодаря вмешательству Ольги бессмысленная дуэль расстра-
ивается и с тех пор все живут счастливо» (Mersereau, 1983: 121).
Здесь все изложено правильно, но едва ли верно поняты глубин-
ные задачи произведения. Еще в 1825 г., в «Ревельском турнире», про-
явилась склонность Бестужева смешивать высокое с низким. В «Ис-
пытании», по сути дела, анализируются проблемы движения декаб-
ристов, пропущенные через сознание человека, пережившего его крах.
В произведении ставится вопрос, какие возможности существуют для
новых политических, социальных, экономических преобразований
после неудачного восстания. В повести автор дает прямой ответ —
пути, доступные таким персонажам, как Стрелинский и Алина, ле-
жат в личной, а не в общественной сфере. Это — бегство от пустого
городского существования, чтобы, как Толстой через несколько де-
сятков лет, улучшить условия труда крепостных3.
В связи с темой земельной и крестьянской реформы Бестужев
обращается к романтико-героическим образцам поведения героев и
подвергает их испытанию, чтобы затем вновь подтвердить их истин-
ность, используя для этого женские образы (Алина и Ольга готовы
8 Зак. 3891 225
Глава 9
преступить границы светских приличий ради благополучного раз-
решения спора между Греминым и Стрелинским). В конце истории
из-за опрометчивых, эгоистических, драматических и пылких выхо-
док Гремина, подсказанных ему героическим кодексом поведения,
жизнь его и Стрелинского оказывается в опасности, а Ольге грозит
осуждение света за вторжение в мужской мир дуэли. В отношении
этого кодекса поведения Бестужев проявил некоторую двойствен-
ность: кодекс, с одной стороны, едва не приводит к несчастью (к ду-
эли Гремина и Стрелинского), а с другой, приводит к развязке сюже-
та (благодаря вмешательству Алины и Ольги). В этом рассказе Бес-
тужев оспаривает дворянский кодекс поведения, беспрекословно
принятый всеми, отчетливо демонстрируя, какая смертельная угро-
за может таиться в его «героике»4.
Довольно любопытно, что в «Испытании» есть слой, лежащий
совершенно за пределами исследуемого Бестужевым и таящего смер-
тельную опасность рыцарского кодекса. Во второй главе автор пе-
реходит от линии Гремина-Стрелинского к описанию Сенного рын-
ка в Петербурге. Эпиграф из Байрона объясняет косвенное отноше-
ние этой главы к основному сюжету: «Если я в чем-нибудь виноват,
то только в отступлениях». Приведя это оправдание, Бестужев на
несколько страниц занимает читателя картиной святочной суеты на
рыночной площади. Приглашая читателя оценить смысл отступле-
ния, Бестужев заключает его воображаемым диалогом читателя с
автором:
«— Помилуйте, господин сочинитель! — слышу я восклицание
многих читателей. — Вы написали целую главу о Сытном* рынке,
которая скорее может возбудить аппетит к еде, чем любопытство к
чтению.
— В обоих случаях вы не в проигрыше, милостивые государи!
— Но скажите, по крайней мере, кто из двух наших гусарских
друзей, Гремин или Стрелинский, приехал в столицу!
— Это вы не иначе узнаете, как прочитав две или три главы, ми-
лостивые государи!
— Признаюсь, странный способ заставить читать себя.
— У каждого барона своя фантазия, у каждого писателя свой
рассказ. Впрочем, если вас так мучит любопытство, пошлите кого-
нибудь в комендантскую канцелярию заглянуть в список приезжаю-
щих» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 182—183).
* Так в тексте у Марлинского.
226
Кавказ
Ирония, присущая взгляду Бестужева на читателя, составляла
часть критического канона того времени. Вступив в двойственную
сферу вымысла и реальности, которые он сам же помогал создавать
в начале 1820-х гг., Бестужев вдруг призывает своих читателей пере-
смотреть их представленияя. Но трудно вообразить себе читателя,
способного послать человека, чтобы выяснить, кто из героев прозы
Марлинского шагнул на улицы Петербурга5.
Сюжет вторжения вымысла в реальную жизнь был одной из глу-
бинных причин, побудивших Бестужева вновь взяться за перо. Он
болезненно сознавал, что потерян для русской литературы. Псевдо-
ним Марлинского скрывал его подлинное имя. Таким образом, мысль
о вымысле, проникающем в реальность, приобретает психологичес-
кую важность. В этом кроется одна из дилемм творчества Бестужева
в 1830-е гг. Предостерегая читателей от опасностей, кроющихся в
романтическом кодексе, он пытался в творчестве раскрыть свое под-
линное имя. В первом случае он просил читателя задуматься над со-
отношением искусства и жизни, а в втором — поискать совпадений
между ними.
Вырваться за пределы литературной индивидуальности было не
так легко, как придумать историю или даже романтическую жизнь,
но в «Испытании», во второй его главе-отступлении, намечен дру-
гой выход. Помимо двойственности тематики, декабристских про-
блем, литературной полемики с Пушкиным, в рассказе присутствует
такая точка зрения на жизнь, которой почти совершенно не было в
ранней прозе Бестужева. Это материя земного бытия, жизни простых
людей и среднего класса — петербургский Сенной рынок. Он на ми-
нуту появляется в повествовании, задерживая развитие сюжета, при-
влекает внимание к причуде рассказчика (и стоящего за ним автора)
и зовет читателя проследить связи между литературой и жизнью.
Глава о Сенном рынке указывает направление, которое примет про-
за в ближайшие два десятилетия — в сочинениях Николая Гоголя,
писателей натуральной школы, многих реалистов.
События, описанные во второй главе «Испытания», сосредото-
чены вокруг предпраздничной суеты накануне Рождества: «Святки
больше всех других праздников сохранили на себе печать старины,
даже и в Финской Пальмире нашей, в Петербурге» (Бестужев-Мар-
линский, 1958, 1: 178). Если Пасха в православной традиции — пре-
имущественно религиозный праздник, то Рождество, по словам рас-
сказчика, предполагает более светскую форму празднования и шум-
ное веселье, напоминающее о прежних исторических периодах, когда
язычники, как и христиане, отмечали день зимнего солнцеворота.
227
Глава 9
Эти празднования напоминают о гедонистском образе жизни арис-
тократии, к которой принадлежат главные герои рассказа. Когда
Стрелинский, въехавший в Петербург, наблюдал «все степени раз-
личных возрастов, сословий и образованности, по мере того как они
развивались перед его глазами», он вспоминает о коде, носителем
которого был Бестужев и все его поколение: «Вещественные образы
пробуждали в душе его давно забытые обычаи, давно простывшие
знакомства и множество приключений буйной его молодости в раз-
ных кругах общества» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 178—179)6.
Упоминание о былых днях и лихих эскападах, по традиции сопро-
вождающих празднество возрождения Солнца, указывает надух кар-
навала.
Эта глава полна традиционных карнавальных черт: толпы лю-
дей собираются на открытой центральной площади; язык, свойствен-
ный для рынка; состязания — кто кого перекричит; смех; образы за-
клания жертвенных животных; упоминания телесного низа (в дан-
ном случае желудка, а также подразумеваемых частей тела,
участвовавших в «приключениях буйной молодости») (Бахтин, 1972:
206—224). Эти черты появляются в вводном абзаце главы: «Один из
друзей наших въезжал в него <т. е., в город — Л. Б.> сквозь Москов-
скую заставу в самый рождественский сочельник, и когда ему пред-
ставилась пестрая, живая панорама столичной деятельности, в его
памяти обновились все радостные и забавные воспоминания детства.
<...> Дымящаяся тройка шагом пробиралась между тысячами возов
и пешеходов, а ухарский извозчик, заломив шапку набекрень, стоя
возглашал: «Пади, пади!» на обе стороны <...>» (Бестужев-Марлин-
ский, 1958, 1: 179).
В следующих фрагментах текста содержится детальное описание
каждого из карнавальных элементов, связанных с литературным воп-
лощением праздника: «Воздух, земля и вода сносят сюда несчетные
жертвы праздничной плотоядности человека», — пишет повество-
ватель, в мифологическом духе перечисляя все вообразимые пути,
по которым яства направляются к утробе гурмана. Он по-раблези-
ански описывает все эти земные «жертвоприношения»: «Огромные
замороженные стерляди, белуги и осетры, растянувшись на розваль-
нях, кажется, зевают от скуки в чуждой им стихии и в непривычном
обществе. Ощипанные гуси, забыв капитолийскую гордость, словно
выглядывают из возов, ожидая покупщика, чтобы у него погреться
на вертеле. Рябчики и тетерева с зеленеющими елками в ножках ты-
сячами слетелись из олонецких и новгородских лесов, чтобы отве-
дать столичного гостеприимства, и уже указательный перст гастро-
228
Кавказ
нома назначает им почетное место на столе его. Целые племена сви-
ней всех поколений, на всех четырех ногах и с загнутыми хвостика-
ми <...>» готовятся к жертвоприношению, провозглашая (в двойной
инверсии карнавального языка): «Я разительный пример усоверша-
емости природы; быв до смерти упреком неопрятности, становлюсь
теперь эмблемою вкуса и чистоты, заслуживаю лавры на свои око-
рока, сохраняю платье вашим модникам и зубы вашим красавицам!»
(Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 179).
Сводя таким образом вместе человека и животное, карнаваль-
ная стихия работает на критические цели языка, присущего празд-
нику жизни и смерти. Речь повествователя превращается в тираду на
рыночной площади, в которой обличается праздное общество, по-
рождающее людей, подобных Гремину — пустых щегол ей-эгоистов
— и литературу, столь же вялую и бесцветную: «<...> эгоисты-теля-
та, помня только пословицу, что своя кожа к телу ближе, не внемлют
голосу общей пользы и мычат, оплакивая скорую разлуку с пестрою
своею одеждой, которая достанется или на солдатские ранцы, или,
что еще горше, на переплеты глупых книг» (Бестужев-Марлинский,
1958, 1: 179).
На тот случай, если наивный читатель не поймет, куда нацелены
стрелы повествователя, рынок напрямую связан с современной ли-
тературой: «Да и одному ли писателю апологов легко подбирать здесь
перья!» — замечает рассказчик. Он переносит свое внимание на лю-
дей, приходящих на рынок по необходимости: это слуги, безразлич-
ные к желаниям хозяев, «дворецкий знатного барина, торгующий
небрежно целый воз дичины», «расчетливая немка в китайчатом ка-
поте», русский набожный повар, толстые купцы, и жалкий простой
крестьянин. В этом пролетарском смешении все — какофония, дви-
жение, хаос, и все направлено на созидание, питание и разрушение:
«Площадь кипит. <...> Кареты и сани мчатся наперегонку, встреча-
ются, путаются, ломают, давят» (Бестужев-Марлинский, 1958,1: 180,
181).
Здесь наблюдается движение вспять, к архетипическому времени
сотворения мира из хаоса, к предыстории и чествованию первобыт-
ных жизненных сил, к плодородию и смерти. Это движение назад во
времени рассказчик уподобляет воспоминаниям детства, когда иерар-
хический порядок нивелировался в праздничном веселье, и движе-
нию назад в коллективное прошлое, к языческим корням: «Вечно
люди осуждены гоняться за игрушками; одно детство счастливо ими
без раскаяния» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 182). Намек на вину
229
Глава 9
имеет психологическое значение, ибо карнавальные праднества есть
символ ритуального очищения как индивидуумов, так и обществ.
Карнавальная литература, которую создавал Бестужев, содержа-
ла и личный, и социокультурный аспект, связанные как с условиями
создания, так и с содержанием прозы. Вторая глава представляет
собой экскурс Бестужева в до сих пор закрытые области его души.
Вне всякой попытки объяснить свои поступки, за пределами его соб-
ственного представления о себе, лежала нечистая совесть, требовав-
шая выхода наружу, хотя бы в ритуализованной форме. Бестужев
искал этого выхода в одновременно критической и созидательной
силе писательского творчества.
Начиная с «Испытания» в прозе Бестужева наметилось движе-
ние от фольклорного вымысла к мифологически обоснованной про-
зе (в том смысле, что она пытается создать связную картину мира и
личности, способную очистить от греха и неадекватности). Сенной
рынок воплощает состояние взаимного созидания и разрушения,
допускающего трансформацию исходного положения вещей. Это
первобытный импульс, стоящий вне литературного опыта, который
Бестужев приобрел и развил в предыдущих своих произведениях. Как
таковой, он связан с языческими традициями: «Со второго дня начи-
наются настоящие святки, то есть, колядования, гадания, литье вос-
ку и олова в воду — где красавицы мнят видеть или венец, или гроб,
то сани, то цветы с серебряными листьями — и наконец подблюдные
песни, беганье за ворота и все старинные обряды язычества» (Бесту-
жев-Марлинский, 1958, 1: 182). В заключении главы приравнивание
языческого прошлого к очищению/празднику можно рассматривать
как параллель иронической связи литературы с жизнью под влияни-
ем смеха. Вместо того, чтобы воспользоваться случаем и отбросить
связь между прозой и фактом, и в расширительном смысле между
маской автора и его подлинной личностью, Бестужев приспособил
прозу на службу одновременно и разрушению этой связи, и переоцен-
ке ее в новых условиях. Никто не ждет, что мы пошлем слугу к Мос-
ковской заставе, как нам в шутку предлагает рассказчик, так как
понятно, что нет связи между прозой, которую мы читаем, и миром
романа, который мы воображаем, следуя за клишированной исто-
рией персонажей повести. Эта история — сказка, с полагающимся в
сказке счастливым концом. Однако если здесь и есть связь между
литературой и жизнью, то она проявляется в новых элементах прозы
Бестужева — в изображении «низкого» мира простолюдинов, ско-
тины, немытых мужиков.
230
Кавказ
Это не означает, что Бестужев сделался натуралистом, антропо-
логом или социалистом. Напротив, мир, изображенный во второй
главе, решительно нереален (в противопоставление основному сю-
жету из жизни аристократии). Суть здесь в пересмотре границ про-
зы, позволившем включить в нее описание ранее недоступного Бес-
тужеву мира — совсем не романтического, прозаического, земного
мира купцов и крестьян.
Годы, проведенные в Якутске, непосредственно раскрыли перед
Бестужевым эти слои общества, в какой-то мере напоминая о его
собственном происхождении по материнской линии7. Бестужев ис-
пользовал описание этого мира не затем, чтобы разрушить иллю-
зию романтического поведения, избранного им в молодости, но что-
бы его оценить заново. Он хотел, чтобы это поведение служило не
только юношеским мечтам о лучшем мироустройстве и собственном
величии. Романтические принадлежности были теперь расположе-
ны по-новому, чтобы способствовать появлению более широкой кон-
цепции мира и места личности в нем. Следующий шаг был в сторону
мифологизации. «Испытание» знаменует собой это движение от фоль-
клора к мифу в дуалистических категориях карнавальной стихии. В
этом рассказе воплощены и конец, и начало нового, смерть одного
образа мышления и возникновение другого, не полностью оторван-
ного от прошлого, но измененного, чтобы впитать возможно более
обширный жизненный материал.
С точки зрения повествования вторая глава выделяется среди
других, но не как отклонение, а как ядро сюжета, содержащее ключ к
его пониманию. Духом обмена, торговли, профанации, искажения и
праздника под двойным нажимом смертоносных и жизнеутвержда-
ющих сил проникнута вся история — сюжет, персонажи, темы, скры-
тый смысл. С первой же главы, в которой Гремин и Стрелинский
осмеивают распутные и разгульные нравы своих товарищей, и до
заключительного комментария доктора-резонера «об удачных глу-
постях человека» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 233), первая по-
весть ссыльного Бестужева использует ресурсы комического и аб-
сурдного, чтобы внушить читателю новый строй мыслей. От беше-
ного стремления Гремина и Стрелинского к обоюдному уничтожению
до отказа Ольги держаться в рамках предписанной ей роли, сюжет
проникнут духом карнавала. От едкого сатирического остроумия
Стрелинского и Алины на бале-маскараде, т. е., во время типичного
аристократического развлечения — светского карнавала, до смеш-
ной, но страшно глупой дискуссии о правильном поведении перед
231
Глава 9
дуэлью, всепоглощающая разрушительность времени наполняет каж-
дую главу повести. И от препарирования «декабристского» поведе-
ния до апологии революционной идеологии декабризма, вся повесть
«Испытание» образует целый мир инверсии и полного изменения,
объединенный карнавальным настроением.
Несколько важных вопросов по поводу «Испытания» пока не
нашли ответа. Если повесть Бестужева была попыткой изменить
мрачный пушкинский взгляд на героическую личность и поведение,
тогда как оценивать Гремина и Стрелинского? Если бы не скрытые
пророчества Бестужева об исполнении желаний (выраженные в дей-
ствиях Ольги), то эти два главных героя кончили бы так же, как Лен-
ский в «Евгении Онегине». «Испытание» кажется далеко не оптими-
стическим произведением — оно слишком для этого критично в от-
ношении стремительности, импульсивности и задиристости Гремина
(на что, может быть, намекает его фамилия от слова «греметь»), да и
в отношении упорной приверженности Стрелинского идеологичес-
ким и поведенческим принципам (о чем говорит его фамилия, обра-
зованная от слова «стрела»). Это раннее сочинение кавказского пе-
риода было исследованием и оправданием (хотя не удалось полно-
стью ни то, ни другое), и свидетельствовало об изменении творческих
задач прозы Бестужева. Оно представляет собой средство описания
жизненных проблем, а не их решения. Родственные между собой воп-
росы поступка и самосознания остались открытыми. Бестужев будет
искать ответы на них в своей повседневной жизни.
Дербент
В начальные годы ссылки Бестужев создавал не только прозу под
псевдонимом «Марлинский», но, кроме того, придумал и воплотил
в жизнь такую идею своего «я», которая возникла из размышлений,
отразившихся в «Испытании». Она представляла собой слияние двух
образов (один из них проецировался в прозе через рассказчиков, пер-
сонажей и подразумеваемого автора, а другой проявлялся в повсед-
невном поведении Бестужева: он закодирован в личных письмах, о
нем рассказывают мемуаристы и биографы), из-за которого и захо-
дили в тупик все усилия понять, кто этот человек, что за личность
скрыта за прихотливой маской Марлинского. Из более полутора
сотен изданных писем из архивов Бестужева времен его ссылки лишь
232
Кавказ
немногие не афишируют его маску в шаблонных литературных вы-
ражениях — в них предстает поэт-воин, страдающий от приступов
скуки и лени, сменяемых вихрем светской жизни (романы, званые
вечера, волокитство) и творчеством. Подобно многим литературным
героям, следовавшим его примеру — от лермонтовских Печорина и
Грушницкого до толстовского Оленина — Бестужев изображал кав-
казского горца, наряжался соответствущим образом и носился на
бешеном черкесском скакуне по горам и долам. В мае 1831 г. он на-
писал Полевым, что «принялся за татарский» (Бестужев (Марлинс-
кий), 1860, 5: 150). Ксенофонт Полевой рассказывал, как один «та-
тарский приятель» Бестужева, побывавший в Москве, свидетельство-
вал, что «он говорит, как настоящий татарин» (Бестужев
(Марлинский), 1860, 5: 150). Бестужев не упускал случая покрасовать-
ся в туземном наряде, так как хотел внушить своему окружению при-
вычку воспринимать его под романтическим углом зрения. В это
окружение, кажется, входили и русские, и местные жители: «Все гор-
цы от меня без ума» (Бестужев (Марлинский), 1860, 6: 315). Михаил
Семевский, первый публикатор Бестужева, подчеркивал, «как быст-
ро умел со всеми сходиться Бестужев и нравиться даже диким азиат-
цам» (Бестужев (Марлинский), 1860, 6: 315, сн.19). В письме к брату
Павлу сам Бестужев объясняет свой успех подобного рода тем, что
«геройствовал под Чирхеем». Семевский добавляет, что он «во всех
делах с горцами являл себя действительно героем» (Бестужев (Мар-
линский), 1860, 5: 155).
Невозможно переоценить эффективность риторики Бестужева.
Он писал и действовал на границе между вымыслом и жизнью. Даже
трансформация его маски определялась литературой. К 1835 г., ког-
да он покинул Дербент и участвовал в активных боевых действиях,
он уже представал в образе не просто воина, но бойца, утомленного
битвами: «Я сделал с Зассом с кавалериею два набега: отбили тысяч
восемь баранов, взяли неприступный аул. Прелюбопытное путеше-
ствие, но трудов и лишений куча. Дрались не дурно, отрезали не-
сколько голов, и, пробыв 15 дней за Кубанью, возвратились. До сих
пор я учился воевать, а теперь выучился и разбойничать. Засс мастер
своего дела» (Бестужев (Марлинский), 1860, 6: 346). Бестужеву недо-
статочно было, чтобы читатели видели его просто в образе героя,
ему хотелось покрасоваться в облике разочарованного поэта-воина.
Образ разочарованного героя развивается Бестужевым в письме к
Михаилу и Николаю, написанном всего за несколько недель перед
смертью. В нем Бестужев говорит, что сомневается в нравственной
233
Глава 9
оправданности войны, что теряет к ней интерес и что очень втянулся
в военные привычки:
«Чтобы покормить тебя кавказскою свежинкою, пишу эти стро-
ки с фельдъегерем. Я имею счастие зевать теперь на высотах гор,
которые покорились нам, то есть, покорились, как водится здесь, не
лишая себя права постреливать в своих победителей при всяком удоб-
ном случае.
<...> Страх хочется поскорее в дело, а то эта политическая война
словами с оборванцами надоела, как нельзя более. Странно, что ты
делаешь удивительно-вопросительные знаки о моем войнобесии <...>
Рада бы курочка на стол нейти, да за хохол волокут; а раз в поле —
я, как пьяница на пиру, не стерплю, чтобы не погулять. Чуть выст-
рел — у меня вся кровь кипит, и след или не след мне быть под пуля-
ми, а уж верно нырну в перестрелку» (Бестужев (Марлинский), 1860,
7: 76—77).
Было бы неправильно утверждать, что Бестужев специально де-
лал вид, что близок к отчаянию, чтобы ввести в заблуждение своих
корреспондентов и этой уловкой добиться их сочувствия. Напротив,
Бестужев выражал свои истинные мысли и чувства. Случилось так,
что его выстраданный опыт и маска здесь полностью совпали.
Сотворение маски, впитавшей, казалось, всю конкретную исто-
рическую и биографическую реальность, доказывало, что романти-
ческие категории способны подчинить себе любой опыт. В письме,
написанном ровно за два месяца до смерти, Бестужев уговаривал мать
не тревожиться о его здоровье:
«Я так надеюсь на Провидение, спасавшее меня доселе, что без
малейшего опасения, не только страха, иду на все опасности. Страх
есть чувство, мне неизвестное. Что будет — будет; чему не бывать —
не бывать. Это моя вера» (Бестужев (Марлинский), 1860, 7: 74).
В этих строках примечательно то, что они обращены к матери,
которой он привык открывать свои мысли и чувства. Здесь нет при-
творства, здесь раскрыто глубинное самосознание, дополняемое ли-
тературной фабулой8.
Кроме того, Бестужев видел себя байроническим изгоем, одино-
ким и обреченным человеком. «Боже мой, Боже мой! — писал он Пав-
лу в ноябре 1836 г., — когда я кончу это нищенское кочеванье по чуж-
бине, вдали от всех средств к занятиям?! Об одном молю я, чтоб мне
дали уголок, где бы я мог поставить свой посох и, служа в статской
службе Государю, служил бы русской словесности пером. Видно, не
хотят этого. Да будет!» (Бестужев (Марлинский), 1860, 7: 66).
234
Кавказ
Представленный здесь образ пророка в пустыне, отринутого соб-
ственным народом, показывает, сколь грандиозна самоидея Бесту-
жева: «Я ничего не знаю убийственнее кавказского общества. Ведь
есть же занимательные дураки — а здесь так, кроме злых и скучных,
с фонарем не выищешь» (Бестужев (Марлинский), 1860, 5: 153). Мас-
ка обернулась современным Диогеном, ищущим не только правды,
но еще и родины:
«Не даром, но долей я похож на Байрона. Чего не клеветали на
него? в чем его не подозревали? То и со мною. Самые несчастия мои
для иных кажутся преступлениями. Чисто мое сердце, но голова моя
очернена опалой и клеветою! Да будет! “Претерпевый до конца, той
спасен будет”,—сказал Спаситель» (Письма к Полевым, 4:434—435).
А вот герой становится жертвой: «Не надолго дан мне дар слова
... я не жилец на земле; но что ж делать, когда, кажется, все согласи-
лось, чтобы мешать излиянию невысказанных истин моих!» (Пись-
ма к Полевым, 4: 435).
Измученная душа ищет тихого убежища до конца дней. Эта пас-
торальная мечта встречается во многих письмах, но особенно силь-
но звучит в послании к Николаю от 9 марта 1833 г.:
«Вы с братом <Михаилом — Л. Б.> для меня созвездие Кастора
и Поллукса: у меня отходит сердце, когда вздумаю о вас двоих, и
всякий раз при этом возникает в груди моей желание жить подле вас,
в тиши, в глуши <...> сделаться именно homme lettre — два часа в
день с вами, остальное с собой, с книгами, с природой. Признаюсь,
такая жизнь есть один из воздушных замков моих, и сколько он ни
мало-блестящ — увы! почти нисколько не исполним <...> Не только
башен Кремля, столь горячо любимых мною, — не видать мне и сне-
гов родины, снегов, за горсть коих отдал бы я весь виноград Кавка-
за, все розы Адербиджана—у них одни шипы для изгнанника» (Пись-
ма к Полевым, 4: 435).
Бестужев имел склонность поэтизировать свои жизненные обсто-
ятельства, с помощью языка передавая свои эмоции в очищенном
виде и воссоздавая маску в новом трагическом виде. Трафаретным
языком путевого рассказа Бестужев писал: «Итак я опять удалюсь от
границы моей родины, от вас, от всего, что мне мило, на целую тыся-
чу верст, и сотни хребтов встанут между мной и ветром, веющим с
родного севера» (Бестужев на Кавказе, 7:70). Затем, развенчивая сен-
тиментальные обороты речи, Бестужев продолжал:
«Это, если вы хотите, ребячество: не все ль равно быть разлучену
каменною стеною или грядами гор, шестью или семью тысячами
235
Глава 9
пространства? Но таковы эксцентрические животные, называемые
поэтами: безделка счастливит, полубезделка огорчает нас. А что ни
говори: “дым отечества нам сладок и приятен”, а за Кавказ не доле-
тает этот дым, его не чует даже обоняние, изощренное несчастием»
(Бестужев на Кавказе, 7: 70).
Меняя тон, чтобы выразить другое настроение, Бестужев описы-
вал противоречивые обстоятельства своего существования: «Русские
там полу-Азиатцы, Азиатцы — полузвери. Одна природа, богатая,
величавая природа, с которою сроднился я за недостатком другого
родства вблизи, будет там моею утешительницею, подругою неиз-
менною, хотя изменчивою» (Бестужев на Кавказе, 7: 70). Бестужев
заканчивает свою полифонический дискурс выпадом одновременно
и романтическим, и сентиментальным: «Благодарю Провидение и за
это. В горах разлука — грусть, в степи — тоска; зато нигде и никогда
так сильно не чувствуешь своего одиночества, как любуясь роско-
шью природы. Кому сказать: посмотри, как это прекрасно! От кого
получить ответ поцелуем?» (Бестужев на Кавказе, 7: 70—71). Излия-
ния Бестужева были искренни, подлинны, даже спонтанны, но выра-
жены они сплошными штампами литературного канона. Читатель
припоминает пушкинскую «Пиковую даму», где Германн черпает
речи из немецких романов, чтобы поразить Лизу. Мириады бесту-
жевских упоминаний о романтической тоске взяты из романов и со-
ставили основу русского романа: «Сердце мое просит любви... пос-
ледние годы, в которые я мог бы ожидать ее взаимно, вянут! Зачем,
зачем шипы переживают цветок, зачем не гаснет огонь, когда он не
может светить другим!» (Письма к Полевым, 3: 297—298).
Бестужев стремился выглядеть мужественным и на войне, и в
любви: «После восторга любви я не знаю высшего восторга для те-
лесного человека как победа, потому что к чувству силы примешано
тут чувство славы» (Письма к Полевым, 4: 466). Сопоставление сек-
суальных отношений с воинской доблестью было присуще тому вре-
мени. Идея господства приносила чувство благополучия через ста-
тус, власть и славу. В письме 24 февраля 1832 г. Бестужев старался
удивить брата: «Я с нового года пустился в волокитство, и очень
счастливо: владею лучшею дамочкою из целого города. Elie fait des
folies pour moi* и я будто переживаю годы молодости <...> Впрочем,
ты, я думаю, помнишь меня в Арзеруме? я еще довольно свеж для 33-
летнего возраста, а сводить с ума женщин мне не новинка. Итак —
vogue la galere!** Оттого правда мои занятия идут плохо, но за то я
*Она совершает сумасбродства ради меня (франц.).
**Будь что будет! (франц.).
236
Кавказ
живу для себя — а это разве безделица!» (Бестужев (Марлинский),
1860, 5: 150).
Любовные истории, в которые ввязывался Бестужев, обладали
литературными свойствами, имели завязку с осложнениями, разви-
тие, определявшее форму развязки, и заключение. За два месяца до
смерти Бестужев рассказывал брату Павлу об одной из этих исто-
рий. Она похожа на историю из романтического канона:
«Жил я в Керчи у старого знакомца и товарища по несчастью
<значит, декабриста — Л. Б.>, Б. У него жена — женщина, каких я
не встречал до сих пор: собой и душой — прелесть; монастырка до
конца костей, женщина до нитей сердца. Вышла замуж, по страсти;
но, видя охлаждение мужа, сперва из отмщения, потом, по страсти,
кинулась ко мне на шею. Что мне стоило, однакож, овладеть ею впол-
не, этого и черт не знает: она провела меня через всю гамму безум-
ства, но наконец, пала. Не могу выразить, как мне тяжко было рас-
ставаться с нею, чтобы ехать в отряд, тем более, что муж стал подо-
зревать, и были ужасные сцены. В декабре (2 числа) я поехал опять в
Керчь; не найдя катера, я кинулся в дрянную лодку и с одним греб-
цом целые 1 V сутки был в опасности жизни, носился по морю, и —
вообрази мое счастье: муж в отлучке, и я целый месяц занимал его
место <...> Я был вполне счастлив: c’etait une femme divine; j’ai manque
d’ailleurs d’avoir deux duels pour elle — avec son mari d’abord et un
officier depuis *. Но то ли я был готов для нее сделать! Я хотел ее
развести или увезти, но двое детей помешали: она осталась с мужем,
но я люблю ее до сих пор»9.
Романтическая проза составляла часть жизни Бестужева, а его
творчество порождало модели для дальнейшего усложнения маски.
Таким образом, Бестужев в жизни сделался настоящим героем своей
собственной прозы. Ознакомьтесь, для примера, с воспоминаниями
Якова Костенецкого (181 1—1855) о двух встречах с Бестужевым в
Дербенте10. В записках Костенецкого отразилось также привычка
читателей Бестужева видеть в его творчестве и в нем самом «Мар-
линского». Его рассказ читается, как художественное произведение;
вначале вступление, чтобы увлечь читателя предлагаемой темой, за-
тем — захватывающее повествование. В сущности, авторская мане-
ра Костенецкого здесь интереснее, чем само содержание (описание
* Это была божественная женщина; впрочем, из-за нее у меня чуть не вышло
две дуэли — одна с мужем, а другая с одним офицером (франц.).
237
Глава 9
сердечных дел Бестужева), так как полностью соответствует марли-
нистскому стилю Бестужева:
«Бестужев был в это время, как я уже сказал, человек с крепким и
здоровым организмом, со страстным сердцем, и потому мог ли он
оставаться равнодушным к женщинам? И как такой красивый и оча-
ровательный мужчина нравился почти каждой женщине, то в пред-
метах своей страсти он никогда не имел недостатка. Однажды на мой
вопрос, какое сходство между Бестужевым и кружевом, он отвечал:
«И то и другое нравится женщинам». И действительно, много было
женщин, увлекшихся то его мужественностью, то его обаятельным
умом, то его славою, наконец, его отвагою и решительною предпри-
имчивостью, и я уверен, что на другой сцене действия, при другой
обстановке, Бестужев сделался бы настоящим Дон-Жуаном. Да и на
Кавказе немало было у него обожательниц; даже строгие азиатки,
жены ревнивых и кровожадных мужей, знавшие, что за каждую их
неверность им угрожает неизбежная смерть, и те соблазнялись этим
милым Искандер-беком, как обыкновенно Бестужева называли все
азиаты. Не раз случалось ему, с кинжалом в руке, ночью, тайком
пробираться по дербентской стене и плоским крышам домов к ка-
кой-нибудь с нетерпением ждущей его юной персиянке <...>» (Бесту-
жев А. А., 1980: 166—167).
Мы не можем подтвердить рассказ Костенецкого, но превраще-
ние жизни в художественную прозу посредством литературной ри-
торики увлекательно иллюстрируется в его повествовании:
«Разумеется, все это были мимолетные увлечения. Наконец яви-
лась женщина, которая много соответствовала и его страстному тем-
пераменту, и его уму и которую он полюбил всею душою. Это была
Александра Ивановна N., жена одного поручика. Муж ее был ка-
кой-то мизерный, маленький человечек, грубый, необразованный,
вечно пьяный и вечно играющий в карты, следовательно, часто ос-
тавляющий свою жену совершенно одинокою и скучающей. Алек-
сандра Ивановна была молодая женщина, не более двадцати двух-
трех лет, очень красивая собою, с черными глазами, такими же рос-
кошными волосами, среднего роста, бела и румяна, как русская
красавица. К тому же очень развитая, по-тогдашнему, женщина, и
самого милого и приятного характера. И вот эта-то счастливица была
предметом самой нежной и пылкой страсти нашего романиста-не-
счастливца, которому судьба не дозволила наслаждаться законным
семейным счастьем, и эта-то женщина предалась ему вполне и без-
раздельно. Ни страх супружеской казни за измену, ни страх препят-
238
Кавказ
ствий и опасностей — ничто не могло удержать ее от свиданий с сво-
им возлюбленным, и когда муж заиграется где-нибудь долго в карты
ночью, она переоденется, бывало, в его костюм и среди непроникае-
мой тьмы, по кривым и узким улицам, как кошка, пробирается в зна-
комую ей квартиру <...>» (Бестужев А. А., 1980: 167).
Эта вереница штампов, почти буквально переписанных из про-
зы начала XIX в., проходит насквозь через весь текст Костенецкого.
Речь, конечно, не идет о том, чтобы автор выдумал этот роман, мо-
жет быть, и в самом деле такой знойный. Но Костенецкий приспосо-
бил его к тому образу Бестужева, который у него сложился, сообраз-
но предписаниям собственной же прозы Бестужева:
«Эти ночные похождения молодой и прекрасной женщины, ра-
зумеется, не всегда могли быть безопасны, но для свиданий, несмот-
ря на отчаянную смелость Бестужева, не представлялось в Дербенте
никакого другого более безопасного убежища. Как хорошенькая
женщина, Александра Ивановна была обожаема всеми молодыми
офицерами батальона; в особенности один из них, прапорщик А.,
грузин, был сильно ею очарован и сильно преследовал ее изъяснени-
ями в своей страсти, но, разумеется, без успеха, что его сильно раз-
дражало. Однажды этот офицер, бывши дежурным по батальону, шел
ночью с фонарем и с солдатами обходом по дербентским улицам.
Вдруг мимо его хотел пройти какой-то офицер, не говоря ему ни сло-
ва. «Кто идет?» — закричал дежурный прислонившемуся к стене офи-
церу, и, не получая ответа, подносит к лицу его фонарь... и, к изумле-
нию своему, вместо офицера, видит Александру Ивановну в офицер-
ском платье! А., сильно огорченный холодностью к нему этой
женщины, увидев ее теперь в своих руках беззащитною и будучи к
тому подгулявши, пристал к ней со своими нахальными требования-
ми, угрожая, в противном случае, отвести ее с солдатами на гаупт-
вахту и, следовательно, сделать известным ее мужу и всем ночное ее
куда-то путешествие в офицерском платье. <...> Несчастная жертва
плакала, просила его и умоляла отпустить, но пьяный грузин был
неумолим и никак не хотел упустить такого благоприятного случая.
В отчаянии бедная женщина употребляет в дело последнюю свою
защиту — женскую хитрость. Она делает вид, как будто соглашается
исполнить его просьбу. По знаку офицера бывшие при нем солдаты
удаляются в сторону, и когда страстный А. хотел уже притянуть ее в
свои объятия, она дала ему такую полновесную оплеуху, от которой
он полетел кубарем на землю, а она, как испуганная кошка, броси-
лась бежать в противоположную от солдат сторону и таким образом
239
Глава 9
успела спастись от наглого и пьяного нахала. Разумеется, Александ-
ра Ивановна рассказала об этом происшествии Бестужеву, который
до того был этим взбешен, что поклялся наказать негодяя по-кавказ-
ски. Когда А., который на другой день и сам уже раскаивался в сво-
ем гнусном поступке, узнал об этом грозном замысле Бестужева, то
он до того струсил, что тотчас же уехал в Тифлис, где и выхлопотал
себе перевод в наш Куринский полк, где он, познакомясь со мною,
сам рассказывал мне об этом происшествии» (Бестужев А. А., 1980:
167—168)11.
Итак, сама жизнь Бестужева и восприятие ее читателем сквозь
призму его творчества и давала, по преимуществу, примеры для ее
мифологизации.
История с Нестерцовой
Чтобы объяснить, почему Ольга Нестерцова встретила смерть в
комнате Бестужева, придется упомянуть об обстоятельствах его дер-
бентского житья. Его приезд на Кавказ произвел большое впечатле-
ние на местное русское общество. В Тифлисе молодые офицеры, для
которых имя Бестужева означало нечто волшебное, толпились вок-
руг него, видя в нем воплощение всего, к чему они стремились в жиз-
ни. Каждый его жест, слово, поступок дышали недосягаемой, только
гвардейскуму офицеру присущей готовностью в любую минуту по-
жертвовать собой, смешанной с гедонизмом. Бестужев привлекал и
гражданских. Одетый с иголочки по последней петербургской моде,
он производил потрясающее впечатление. Власти, встревоженные
влиянием Бестужева на неокрепшие умы молодежи, решили перевес-
ти его в место поскромнеее — в Дербент.
Дербентская жизнь в известной мере устраивала Бестужева. Там
он был вхож в образованное общество, имел доступ к книгам, нуж-
ным для писательской работы, и при этом воинская его служба была
не из тяжелых. Хотя Бестужев иногда жаловался, что должен испол-
нять обязанности, нелепые для человека его положения и военной
подготовки, в целом его впечатление от жизни в Дербенте было ско-
рее благоприятным, чем наоборот. Правда, батальонный командир
Бестужева, некий Васильев, требовал, чтобы тот являлся на учения и
парады, что ему, конечно, не грозило бы, если бы он не был разжа-
лован. Этот Васильев, судя по всему, был сущий болван. Зато комен-
240
Кавказ
дант Дербента, по фамилии Шнитников, был утонченным господи-
ном, и его доме царил стиль, напоминавший Бестужеву былые пе-
тербургские времена. Кроме всего прочего, Бестужева очень любил
простой провинциальный русский народ, еще падкий на театраль-
ное поведение в манере 1820-х гг.
Бестужевым восхищались за его внимание и интерес к местному
населению. Он часто лечил их от каких-то мелких недугов, разгова-
ривал как с равными на их языке (которому быстро научился), не
жалел денег на нужды благотворительности и не отказывал отдель-
ным просителям. Чтобы уж окончательно соответствовать требова-
ниям двойственного кодекса офицера и дворянина, как писал
М. Васильев, автор описания кавказского периода жизни Бестуже-
ва, он вошел «в некультурную среду офицеров, проводивших время
в пьянстве, увлекавшихся игрой в карты, занимавшихся пересудами
и интригами» (Васильев, 1939: 12)12.
Во время пребывания в Дербенте Бестужеву удалось проявить
себя храбрым воином. Осенью 1830 г. Каза Мулла, умелый стратег и
мусульманский духовный лидер, со своими приверженцами осадил
Дербент. Во время осады Бестужев нередко отличался на стенах го-
рода, в боях за укрепления, в вылазках в стан противника. И все вре-
мя, даже в пылу сражения, все видели, что он не выпускал трубку изо
рта. Это было намеренное и продуманное поведение, как раз и рас-
считанное на всеобщее внимание. О Бестужеве моментально загово-
рил весь город, радуясь, что он оказался именно таким героем, как
они думали.
В курении трубки прослеживается несколько символических фун-
кций. Благодаря трубке Бестужев выделялся, имел томный вид в пылу
сражения, с оттенком небрежного геройства, как будто занимался
наскучившим обыденным делом. Кроме того, трубка гарантирова-
ла, что где бы он ни очутился, его заметит начальство. А это означа-
ло, что его геройство всенепременно будет упомянуто в официаль-
ных донесениях. И этого Бестужев добился — его имя увековечено в
военных архивах. В стане врага тоже заметили трубку Бестужева.
Он сделался среди туземцев легендарной фигурой. Словом, он очу-
тился в своей стихии, его вера в романтический вымысел подтверж-
далась самой жизнью.
Осенью 1832 г. Бестужев попытался получить Георгиевский крест
за участие в обороне Дербента. «Я заслужил этот крест грудью, а не
происками», — совершенно правдиво, если и не совсем скромно, уве-
рял он брата Павла. «Когда дело пойдет до царя, надобно, чтоб кор-
24/
Глава 9
пусной командир сделал представление, а то век ничего не будет <...>»
(Бестужев (Марлинский), 1860, 5: 160). Однако награды он не полу-
чил. Бестужев так и не узнал, что дело дошло до царя и тот отказался
удостоить его этого отличия.
Итак, Бестужев снискал признание, пусть и неофициальное, на
воинском поприще, и всероссийскую популярность, хотя и под име-
нем Марлинского, своими рассказами, а тем временем он пережил
два трагических события, глубоко повлиявших на него. В 1832 г. со-
шел с ума его брат Петр. Его крайняя чувствительность, легко воз-
будимая эмоциональность обостряли мучения, которые Петр терпел
от стоявшего над ним мелкого начальника. Он постепенно терял кон-
такт с действительностью, у него началось психическое расстройство,
он перестал есть из страха перед отравлением, стал подозрителен к
ближайшим друзьям, и в конце концов, перебравшись на квартиру к
Бестужеву, чтобы брат мог о нем позаботиться, перестал доверять и
собственному брату. Бестужев добился права ухаживать за Петром,
потратив не один месяц на уговоры властей. Но как только Петр
поселился у него, он начал мучить Бестужева. Он целыми днями не
вставал с постели, не отвечал, когда к нему обращались, отказывал-
ся двигаться, есть, однако в минуты просветления рассуждал здраво
и разумно: «Брат Петр здесь, но уже успел разлюбить меня: ему милы
только люди за тысячу верст <...> ибо они ему не противоречат. Кровь
его смешалась с желчью <...> Не вини его: это болезнь; но жаль, что
его ничем не убедишь лечиться — ничем не разуверишь, что магии
не существует на свете» (Бестужев (Марлинский), 1860, 5: 159). По-
няв, что не в силах помочь брату, Бестужев добился увольнения Пет-
ра со службы и позволения вернуться домой, к матери и сестрам.
Трудно сказать, как повлияла на Бестужева болезнь Петра. Од-
нако обстоятельства, породившие ее, могли заставить его призаду-
маться. Петр отбывал кавказскую ссылку, как и он сам, и подвергал-
ся мелочным придиркам, а то и жестоким притеснениям со стороны
командиров, чье предназначение в жизни, похоже, состояло именно
в том, чтобы донимать декабристов. Отличие в сражении не принес-
ло Петру следующего чина, и с каждым годом участь его станови-
лась все горше. Положение самого Бестужева ничем не отличалось
от положения его брата, и будущее на Кавказе сулило ему те же опас-
ности. Но он не обладал желчным темпераментом Петра и скорее
всего был уверен, что может вынести несправедливое обращение сво-
их недалеких командиров. На следующий же год эта его стойкость
подверглась испытанию в истории с Нестерцовой.
242
Кавказ
Зимой 1833 г. жители русского квартала в Дербенте были посто-
янно настороже. Стоял голод, и преступники или просто оголодав-
шие дербентцы под покровом ночи забирались в жилища к русским
в поисках денег, еды, вещей. Русских регулярно грабили и убивали.
Так что Бестужев держал у себя в подушках кинжал, а иногда и заря-
женный пистолет, на случай подобного вторжения в его квартиру.
Незадолго до этого его соседа изрубили на куски, двух женщин заре-
зали кинжалом, поблизости от его дома ранили солдата. Поскольку
ходили слухи о богатстве Бестужева, он считал себя возможной ми-
шенью для грабежа. Брату Павлу он писал: «Я весело, не только охот-
но готов умереть в поле, но не хотел бы без боя погибнуть в постеле
от руки разбойника <...>» (Бестужев (Марлинский), 1860, 5: 161).
Но эта готовность Бестужева к встрече с разбойником принесла
ужасные последствия. Однажды вечером в комнату Бестужева, ког-
да его не было дома, пришла Ольга Нестерцова, дочь вдовы, пускав-
шей жильцов, которая стирала и чинила одежду Бестужева. Денщик
провел ее в комнату Бестужева, и она взялась за шитье. Вернулся
Бестужев и застал у себя Ольгу. Они принялись разговаривать, шу-
тить, их смех разносился по всему дому. Ольга начала скакать по
комнате и вдруг бросилась на кровать. Она задела подушку, и тут
выстрелил пистолет Бестужева, спрятанный под ней. Девушка полу-
чила смертельную рану. Через пятьдесят часов легкие ее заполни-
лись кровью и она захлебнулась в мучительных страданиях. К счас-
тью для Бестужева, Ольга успела признаться, что сама виновата в
своей гибели, в присутствии матери, местного священника, несколь-
ких офицеров, призванных в свидетели, и доктора, ее лечившего. Она
простила Бестужеву все, в чем он невольно перед ней провинился, и
благодаря этому немедленно наряженное следствие признало Бесту-
жева не виновным ни в каком преступлении.
Но из-за сенсационности этого события, его сомнительного от-
тенка, мелодраматической основы, литературности дело для Бесту-
жева не окончилось официальным оправданием. Почти весь следу-
ющий год он терпел унижения в обществе от офицеров, от людей,
сделавшихся его врагами в ходе обычного соперничества — спутни-
ка гарнизонной жизни, и от тех, кто склонен был заполнять свою
жизнь интрижками подобного рода. Эта трагическая история позво-
лила врагам и клеветникам Бестужева добраться наконец до этого
заносчивого декабриста, явно заслужившего, чтобы его поучили
смирению. И хотя военный суд оправдал Бестужева, эти офицеры
распустили «слух, будто он убил свою любовницу в припадке ревно-
243
Глава 9
сти» (Leighton, 1976: 32). И лишь через несколько месяцев дополни-
тельных слушаний, расследований, и перекрестных допросов власти
окончательно предали забвению дело Бестужева. Год выдался для
него тяжелый, как свидетельствуют письма Бестужева к Павлу и к
издателям, Полевым.
Эта сторона его жизни в точности вписывалась в хрестоматий-
ный образ одиночки, чужака, неудачника, оклеветанного, как Бай-
рон, светской чернью13. Трагическая причастность Бестужева к гибе-
ли Ольги Нестерцовой напоминала вымышленное повествование, но
не в том смысле, что воображение играло решающую роль в постро-
ении дискурса. Благодаря ей мы видим, как жизнь Бестужева пре-
вращалась в литературу, то есть, становилась пригодной для изло-
жения в той форме, к которой он приучил своих читателей.
Преследуемый, оклеветанный обществом, Бестужев оказался в
таком же положении, как многие его любимые герои, — всем чужой,
одинокий, никем не понятый, но твердый и решительный. Несмотря
на все его тяжкие испытания, жизнь и творчество объединялись, что-
бы поддержать его, и он, вместе с сочувствующим читателем, видел,
как его героическая маска лишь становится сильнее под ударами судь-
бы. По мере того как мировосприятие бестужевского героя училось
интерпретировать личную жизнь самого Бестужева в горе и в радос-
ти, его маска разрасталась до мифических размеров.
Противоречия
Отдельные функции своей маски Бестужев предназначал для раз-
личных адресатов. В письмах к Полевым он старался представить
свой литературный образ, мало говоривший о нем правды. Однако
в письмах к семье дела обсуждались более откровенно. Но и внутри
семьи Бестужев различал информацию, которую хотел сообщить
тому или иному ее члену. Э. Гоффман определяет дифференцирован-
ный подход к аудитории как «сценический» и «закулисный» стиль,
где первый обозначает поведение, которое индивидуум позволяет себе
ради поддержания определенного образа на публике, а второй —
более разнообразные поступки, которые человек ежедневно совер-
шает в частной жизни (Goffman, 1973: 106—140). Сравнение таких
«сценических» и «закулисных» проявлений обнажает трещины в мас-
ке Марлинского. Например, Бестужев на Кавказе щеголял модными
244
Кавказ
костюмами. Сидел ли он то в гостях у Шнитникова в моднейшем
великосветском костюме, маршировал ли на плацу в военном мун-
дире, Бестужев всегда выглядел щеголем. Однако заботы об этом
гардеробе относились к числу «закулисных» занятий. Ведь покажи
он, каких трудов стоило ему так наряжаться, и эффект его появлений
на людях был бы ослаблен, ведь героическая маска не предусматри-
вала столь прозаических земных дел или финансовых затруднений.
Чтобы пополнять свой гардероб и добывать иные необходимые
предметы, Бестужев прибегал к помощи своей семьи и семьи Поле-
вых. Таким образом, они были приобщены к закулисной информа-
ции о нем, а значит, им он должен был себя подавать иначе, чтобы
нанести сложившемуся у них представлению о нем наименьший
ущерб. Это было дело деликатное, и в нем Бестужев проявлял не-
превзойденное мастерство. К Полевым он обращался с просьбами,
не относившимися к его собственному туалету и платью. Они поку-
пали одежду, которую он мог бы дарить друзьям и знакомым (обыч-
но женщинам). Тем самым его закулисное поведение создавало по-
казной образ щедрого повесы.
Когда же Бестужеву нужно было что-то для себя, он обращался
только к брату Павлу. У женщин своей семьи он просил одних книг,
новостей, моральной поддержки. От Николая и Михаила ждал мне-
ний и критических замечаний о своих рассказах, а также оценок про-
изведений современной литературы. Было одно исключение — сест-
ра Елена. Она обладала прекрасной деловой хваткой, и ей он пору-
чил наблюдение за изданием его трудов. Она выступала как
официальное доверенное лицо брата, занималась его контрактами и
гонорарами, наблюдала за процессом издания книг с начала до кон-
ца. А так как их отношения с братом были вместе и семейными, и
деловыми, то ни один из них не чувствовал противоречия между мас-
кой Марлинского и «закулисной» издательской деятельностью Бес-
тужева. Поэтому в письмах к Елене Бестужев не пытался перевести
«закулисную» информацию для внутреннего пользования в иную
форму. Поскольку издание его сочинений служило главным источ-
ником средств к существованию для всей семьи, то само собой разу-
меется, что маска героического сына и брата представала достойно
даже в практических делах.
Свою активную деловую жизнь Бестужев ограничивал узким
кругом партнеров. Он участвовал в юридических и финансовых де-
лах, относившихся к изданиям, и прямо писал Полевым и сестре,
сколько ему следует платить постранично, как подойти к цензору,
245
Глава 9
какую обложку поставить на собрание сочинений. Этим немногим
людям он давал понять, что занимается продажей плодов своего твор-
чества ради выгоды: «Я не из числа тех мелочных людей, которые со
всякою строкой своей носятся как с писаной торбой. Об одном
просьба: уведомляйте о пиесах, которые выпустятся, они могут уйти
у меня как товар. Я живу в такой стороне, где деньги после Бога
первая вещь, да в какой стороне это иначе?» (Письма к Полевым, 3:
306). Бестужев часто затрагивал денежные проблемы, особенно по-
тому что понимал, что кроме него содержать семью некому (Письма
к Полевым, 3: 327). Он писал о своих долгах и советовал, как с ними
поступать, об опасностях деловых отношений с друзьями, и (к Еле-
не) о том, как торговаться с издателями. Он рассказывал, как Греч и
Булгарин злоупотребили его доверием ради выгоды, каковы его от-
ношения с издателем Смирдиным (Бестужев на Кавказе, 7: 56—58).
Финансовые дела Бестужева были сложны, хотя бы потому, что за-
ниматься ими он мог только по переписке. Поэтому когда он требо-
вал, чтобы не смешивали личность с коммерческой деятельностью,
он явно имел в виду свою маску. Если Полевых и своих родственни-
ков Бестужев по необходимости допускал в «закулисные» сферы —
кого дальше, кого ближе, — то тщательно оберегал свое публичное
восприятие со стороны всех остальных и выступал на публике в не-
изменном образе.
Разительный пример противоречивости его двойной роли виден
в рассуждениях Бестужева о своем здоровье. В письмах он часто упо-
минает об этом. В дербентские годы он прекрасно себя чувствовал,
но после 1834 г. стал страдать тропическими заболеваниями и посте-
пенно у него развились разные недомогания, начавшие разрушать
его здоровье и угнетать душевное состояние. Бестужев не скрывал
этих подробностей от родных и Полевых. Он знал, что нет несоот-
ветствия между этими «закулисными» замечаниями и его образом
для публики, ведь пошатнувшееся здоровье подчеркивало его роман-
тический облик страдальца. Однако Бестужев четко знал, кому ка-
кие сведения сообщать.
В 1833 г., когда Павел находился еще на Кавказе (в Тифлисе),
Бестужев нередко просил прислать что-то из предметов туалета —
гребни, щетки, халаты и тому подобное. В ноябре того же года он
написал брату: «Притом, я без всяких шуток болен такою болезнию,
от которой не могу сесть на седло» (Бестужев (Марлинский), 1860, 6:
330). Деликатность упоминания об этой неприятности предполага-
ет, что Бестужев не хотел полностью допускать Павла «за кулисы».
246
Кавказ
Однако он зависел от помощи брата в добывании нужных лекарств
в Тифлисе. Месяц спустя он жаловался, что все еще страдает от своей
болезни: «<...> скоро выехать <из Дербента к новому назначению в
Ахалцих — Л. Б.> никак не могу: геморрой меня присадил на месте.
<...> А как лекарь говорит, что не только верховая езда, но особенно
зимний холод может обратить мою болезнь в смертельную, то если
мне и будет легче, я должен дождаться тепла» (Бестужев (Марлинс-
кий), 1860, 6: 332). Прошел январь, лекарство все не приходило, и
Бестужеву грозило остаться в гарнизоне: «Нет худа без добра. Толь-
ко в моем худе без добра все-таки нет добра» (Бестужев (Марлинс-
кий), 1860, 6: 339). К середине февраля в письме Бестужева зазвучал
металл:
«Я на тебя просто сердит, Поль; три почты прошло с тех пор, как
ты бы мог прислать лекарство; а ты даже не известил меня, что полу-
чил письмо. Конечно, ты болен; но болезнь, исключая движение, не
исключает слова. И вот, благодаря твоей аккуратности, я до сих пор
ни здоров, ни болен, ибо мазаться здешними средствами я не хочу, а
ты так мало заботишься о моем здоровье, что пять раз прошеного
вздора не выполняешь, и все из воображения да из раздумья, что этого
верно не надо, или верно этого уже не надо теперь. Прошу тебя од-
нажды навсегда: или отказаться вовсе от поручений, или исполнять
их в час получения, не разбирая — прихоть это или необходимость;
у меня на это своя голова; я каждую почту без исключения пишу пись-
ма страховые и потому теряться они не могут. <...> Я все еще болен;
выздоравливай хоть ты» (Бестужев (Марлинский), 1860, 6: 340).
Только через четыре месяца после первого письма он получил от
брата пузырек с лекарством: «Любезный Поль. На предпрошлой
почте получил я ящичек с лекарством; но так как пробка в банке
стеклянная, то половина его вытекла: кто это умудрил посылать в
дорогу со стеклянной пробкой? — Это никогда не водится. На этой —
получил ящик с пуговицами, перчатками, чулками и с двумя парами
резиновых калошей, да одну пару подтяжек, которые мне вовсе не
нужны, а верно очень дороги; но делать нечего: не назад же посы-
лать. Главное, дивлюсь я, что при нем нет письма» (Бестужев (Мар-
линский), 1860, 6: 340—341). Наконец через неделю он смог объя-
вить: «Геморрой мой от присланного лекарства исчез в три дня —
чудо! Нового ни крошки» (Бестужев (Марлинский), 1860, 6: 342).
Подробности этого эпизода нас интересуют лишь в той мере, насколь-
ко ярко они демонстрируют, как тщательно Бестужев соразмерял свое
поведение с адресатом. Образ литературного героя начала XIX в.
247
Глава 9
был лишен упоминаний о телесном низе и его функционировании.
Будучи выше бренной плоти, Бестужев обычно умел держать потреб-
ности природы вне поля зрения аудитории. Но мужская природа тре-
бует внимания к телесному низу. Поэтому, когда возникла необхо-
димость, Бестужев никого, кроме Павла, не поставил о ней в извест-
ность, и тем самым успешно свел аудиторию, допущенную к телу под
маской, к одному человеку14.
Характер информации был совершенно иным, если адресатом
была женщина. Тут, притворившись, что допускает ее к тайнам сво-
его сердца (а на самом деле это было литературное «сценическое пред-
ставление» под видом «закулисного»), Бестужев не жалел марлинист-
ских приемов, чтобы внушить адресатке представление о честности
и прямоте его маски:
«Азовское море катит сверкающие волны; попутный ветер при-
зывает меня голосом Гальционы. Как благородный конь, готовясь
кинуться в бой, нетерпеливо грызет свои удила, так корабль натяги-
вает якорные цепи. Слышите ли раскаты прощального выстрела? <... >
Простите.
Было время, когда море убаюкивало меня, как грезы; когда ды-
хание ветра нашептывало сладостные обещания моему мятущемуся
духу, когда вид вздувавшихся парусов прельщал меня более, чем кон-
туры упругой девственной груди. Счастливое это время минуло! Чер-
неет Азовское море, колеблется оно, как гробовой покров; ветр сто-
нет печально, как погребальный звон; легкий бриг кажется мне гро-
бом, жаждущим своей жертвы... не меня ли он ждет? Поистине, не
умер ли тот, кто один, совершенно одиноким по водной пустыне на-
правляется в пустыню гор. Мне скажут: там ждет тебя дружба това-
рищей, новизна жизни, исполненной воинских приключений, силь-
ные впечатления боев. Но когда душа более не откликается на за-
здравные тосты друзей, ни на ржание боевого коня, ни на клик
победы, тогда чувствуешь себя исполненным апатии на очаге жизни
и движения, сознаешь себя одиноким среди толпы, а одиночество —
та же смерть! разве дышать — это жить! Как в опаленном молнией
дереве сквозь черную кору пробиваются весной почки и вырастают
слабые отпрыски — последние остатки жизни, так, сударыня, сердце
мое расцвело последним цветом — цветом дружбы к вам.
Цвет этот не погибнет; моя дружба истинна. Она основана на
признательности за все то добро, которым вы меня осыпали, и на
уважении, мною к вам питаемом. Верьте ей! В мои лета не раскиды-
ваешь своих признаний на все стороны. Привязанностей своих на
248
Кавказ
расточаешь попусту; делаешься скупым, ибо мало чувства остается у
самого» (Декабристы, 1938: 79—89)15.
Бестужеву хотелось, чтобы дама видела в нем моряка, влюблен-
ного, усталого воина, забытого изгнанника, и подбирал соответству-
ющие литературные образы — тут и скакун, и корабль, и отзвук пу-
шечного выстрела, море, умирающее дерево. Бестужев придумал
множество собственных образов, чтобы связать себя с маской. Он
уподоблял себя татарину, местным кавказским горцам, тем русским
кавказцам, что жили там, никогда не бывая на родине16. Он непрес-
танно видел в себе то героя битвы, то выдающегося воина, то опыт-
ного командира17. Он заявлял, что он русский Байрон, Наполеон,
Овидий, Чайльд Гарольд и Прометей18. Себе он приписывал черты
этих героев — гордость, горячность, разочарованность, горечь19. Он
представал фаталистом, остро чувствующим одиночество, лишения
и тоску, которые сопутствуют жертвам несправедливостей и непо-
нимания, или страдальцем за правое дело, губящим понапрасну свои
дарования20.
Самовосприятие Бестужева в мифологическом ключе быстро
наполнилось религиозными идеями. Намекая на свою кавказскую
ссылку, но со скрытым намеком на псевдо-агиографический взгляд
на себя, он заявил Ксенофонту Полевому: «Я не жилец на земле»
(Письма к Полевым, 4: 435). Бестужев вошел в образ блаженного
дурачка, охотно признавая в себе греховную человеческую природу,
(это намек на декабризм лишь на поверхностном уровне), и с радос-
тью носил его, хотя и говорил: «я краснею, что ношу Адамов мун-
дир» (Письма к Полевым, 4:433). Для своей матери он был ни много
ни мало святым мучеником:
«Что скажу я вам о судьбе своей? Чем далее, тем она мрачнее.
Восемь лет страданий, трудов, битв не заслужили мне ничего <...>
Все почти товарищи бедствия взысканы милостями, почти все про-
изведены в офицеры; только я один <...> Но никогда ропот на Про-
видение не очернит уст моих. Да будет. Я приемлю с несокрушимым
духом это испытание, поднимаю тяжкий крест свой и иду в гору. И
для меня настанет потомство. Лоно Бога отверсто для страдальцев
на земле» (Бестужев на Кавказе, 7: 50).
«<...> мы ближе и ближе <...> к объятиям Отца, который весь
любовь, весь прощение. Знаете ли, что я на пороге обоих годов был
утешен мыслию, что я простил всех врагов своих в сердце, что отны-
не мне люди могут быть и врагами, и злодеями, но я им нисколько, я,
который столько испытал несправедливостей! О, да будет этот год
249
Глава 9
счастливее канувшего в вечность, хоть потому даже, что я чувствую
себя достойнее принимать его дары!» (Бестужев на Кавказе, 7: 56—
57).
К этим качествам Бестужев добавил и черты аскета: «Мне писа-
ли с вод, что приезжие из Петербурга думали и верили, что я спился,
я, который что касается до трезвости, мог бы пристыдить любого
отшельника, я, который только диетой сохраняю себя от губитель-
ного климата» (Бестужев на Кавказе, 7: 58).
Но в этом ключе Бестужев писал не только матери. Описывая
долгую борьбу с солитером (которая, по его словам, едва не свела
его в могилу), он писал своим двум ссыльным братьям, прибегая к
подобным же образам:
«Да, милые друзья, все недуги вдруг и один из одного посыпа-
лись на меня и наконец успели разгрызть мое чугунное здоровье.
Горести и усилия горской службы приготовили болезнь, а доктора
умудрились развить ее, оттого что не постигли. Сначала я выдержал
болезнь, которой примера не было еще в летописях медицины:
злейшему врагу не желал бы я и дня таких страданий! <...> Не по
дням, а по часам таял я, и наконец в одну ночь, после тяжких судо-
рог, почувствовал холод смерти. Пульс исчезал, сердце умолкало, но
голова была ясна. Я просил товарищей написать мои последние де-
нежные распоряжения*^...> Мысли мои носились над Русью. После-
дняя теплота сердца вспыхивала для тех, кого любил я, кто любил
меня. Скажу правду: не хотелось мне умирать; но я встречал смерть
без страха, хотя без привета. Не знаю, была ли то апатия тела или
мужество души. Одно отрадное чувство, мирительное чувство на-
шел я в себе в этот роковой час: это совершенное отсутствие ненави-
сти или вражды: я искал их для исповеди и не нашел; я не постигал,
как можно быть врагом кому-нибудь, я, который был столько раз
жертвою незнакомых мне неприятелей. О, важный, спасительный
урок дала мне эта ночь: я верно буду лучше, нежели прежде <...>»
(Бестужев на Кавказе, 7: 60).
Встречи со смертью в его бытии стали по-новому реальны. Ка-
жется, что его уже не столько влечет бессознательное стремление к
гибели, сколько то откровение, которое нисходит на человека вмес-
те с осознанием смертности. Несколько напоминая этим толстовца,
Бестужев пережил откровение (и сопутствующую ему проекцию «я»
в более идеальные формы), однако судьба не дала ему оценить пере-
житое в перспективе, по прошествии лет.
Пережив это испытание, он пытался связать друг с другом лич-
250
Кавказ
ный опыт, литературу, теорию и историю. Так Бестужев ввел сак-
ральную традицию в ткань романтизма. Уже в январе 1833 г. он зая-
вил, что романтизм изначально был придуман: «<...> то же и с ро-
мантизмом было; но изобретение (не создание, заметьте) его пола-
гаю я в эре христианства» (Письма к Полевым, 4: 426). В критических
произведениях 1830-х гг. Бестужев изложил эту теорию в попытке
распространить романтизм на всю историю европейской цивизации,
которая, по его мнению, большей частью находилась под глубоким
влиянием христианства21.
Включение традиционных христианских категорий в литератур-
ное произведение было не ново. Однако проекция авторского «я» в
сферы иконографии христианских героев была в начале XIX в. ред-
костью. В письме к Николаю Полевому, в котором Бестужев пере-
числил пороки высшего общества—ложь, двуличие, притворство, —
уродующие человечество, он набросал образ своего героя в самых
возвышенных выражениях. Поименовав сначала неудачи Полевого
в свете, Бестужев продолжал: «Я был счастливее вас живучи в свете;
я знал многих, у которых самый большой порок был лишь то, что
они считали себя героями. Я счастливее вас и в этом преддверии ада,
в котором маюсь, ибо знаю людей, для коих падение стало вознесе-
нием. О, какие высокие души, какое ангельское терпение, какая чис-
тота мыслей и поступков! <...>» (Письма к Полевым, 3: 312). Бесту-
жев в этом случае имел в виду своего брата Николая, но вряд ли можно
не заметить здесь прямого указания на самого себя.
То, что образ идеального героя неподвластен действию цикла
жизни и смерти, говорит о традиционном понимании духовного вре-
мени, всепожирающего хроноса, непременного спутника всех смерт-
ных. Однако под этими категориями таилась дохристианская ориен-
тированность на карнавал с ее собственной концепцией духовности,
жизни и смерти22: «Вы говорите о моем перерождении, о разнице меня
прежнего со мной настоящим: я думаю, это более видимое, чем точ-
ное <...> Ветхий Адам проносился на мне, правда, до дыр, но еще с
плеч не падает. Ветреность моя была домино для светского карнава-
ла, с которым вертелся я для биржевых сделок. <...> Как редки во
мне ныне светлые восторги любви и святого негодования, которые
могли хоть на минуту возвышать меня до геройства, до увлекающе-
го красноречия!» (Письма к Полевым, 3:311). Эта смесь едва связан-
ных метафор внутренне противоречива. Сначала Бестужев утверж-
дает, что не изменился с додекабристских времен, а потом еще про-
страннее, чем в приведенной сокращенной выдержке, доказывает
251
Глава 9
обратное. Зато на другом уровне в несоответствиях аргументации
Бестужева можно видеть последовательный образец карнавального
духа, который хаотичен и находит удовольствие в самой непостижи-
мости жизни и ее циклов смерти и возрождения.
Бестужев часто касался темы воскрешения. На Пасху 1831 г. он
писал Полевым: «В праздник обновления природы, мыслию обни-
маю вас, почитаемый Николай Алексеевич, обнимаю и братца ва-
шего: поцелуй этот не целование Иуды. На второй день, я, вместо
красного яичка, получил от вас книги и письмо; благодарен за пер-
вые, а за второе вчетверо: теперь светлая неделя будет настоящий
праздник для моего ума и сердца» (Письма к Полевым, 3: 296). Здесь
предлагается комплекс образов, отражающий слияние светских и
религиозных празднеств. Во-первых, Бестужев обозначает праздник
в языческих терминах — как празднование обновления природы,
весеннего ритуала. Немедленно это представление преобразуется в
христианском контексте, не останавливаясь, однако, на воскресении
Христовом. Вместо этого Бестужева привлекает предатель Иуда, но
лишь чтобы заметить, что его поцелуй не следует уподоблять Иуди-
ному. Светские и религиозные элементы заново соединяются в выс-
казывании, причем особенно подчеркиваются народные, или язычес-
кие, весенние обряды: игра с числами, как в гаданиях на весеннее
равноденствие, упоминание о пасхальных яйцах, олицетворяющих
зерно жизни и возрождения; превращение яйца в подарок, более цен-
ный для Бестужева, чем остальные — книги, письмо. При помощи
этих мирских благ языческий праздник вдруг превращается снова в
Страстную неделю, и не как абстракцию, а как «настоящий празд-
ник для моего ума и сердца».
Переплетение языческих и христианских образов волей-неволей
развивается в карнавальное празднование в честь сил обновления,
заложенных в цикле возрождения и смерти. Метафоры смерти, воз-
рождения и жизни образуют карнавальную триаду, укоренившуюся
в переживаниях Бестужева уже давно, когда умер его отец, или не-
давно — 14 декабря 1825 г. Поэтому примененные им выражения,
связанные со смертью, искренне и осмысленно передают его подлин-
ное «я».
В письме к Николаю и Михаилу накануне Рождества Бестужев
опять прибегнул к образам, которые, как ему казалось, логически
вытекали из их общего положения ссыльных изгнанников: «Когда
вспомню о вас, то якутский мороз бежит по жилам, несмотря на
тропические здешние жары. И что вы, и как вы теперь? Более имею
252
Кавказ
понятие о берегах Стикса, чем о вашем петровском кладбище. На
земле ли, под землей ли вы прозябаете, приросшие только цепью,
будто корнем, к холодной земле!! Ужасно!» (Бестужев на Кавказе, 6:
510). Растительные образы внушают мысль о непрерывном цикле
жизненного обновления. Кладбище можно воспринимать как сад;
человека как растение, корни которого — цепи колодника. Здесь есть
зерно возрождения, изобретательно замеченное Бестужевым там, где
без этого заметен лишь хаотический набор метафор.
14 декабря 1832 г., в седьмую годовщину декабрьского восста-
ния, Бестужев написал Ксенофонту Полевому в том же ключе: «Се-
годня день моей смерти. В молчании и сокрушении правлю я тризну
за упокой своей души, и когда найду я этот упокой? Воспоминания
лежат в моем сердце как трупы — но как трупы-мощи <...>» (Пись-
ма к Полевым, 3: 335). Сохранение мощей святого, конечно, дает сво-
его рода физическое бессмертие, а с ним и поклонение. Иными сло-
вами, метафорическая смерть Бестужева может привести к его осо-
бому возрождению, вечности, бессмертию, и тем самым — к
почитанию.
Внешне противоречивая религиозность Бестужева кажется пос-
ледовательной на другом уровне — в трансформации мирского ге-
роя в одухотворенного (в языческом понимании) карнавального ко-
роля. В этом обличьи способность карнавала присваивать себе ка-
кие угодно формы — высокие и низкие, религиозные и
нерелигиозные, ортодоксальные и языческие — проявляется в том,
как расширяет Бестужев параметры идентичности героя. То, что этот
образ начал растворяться в подобие хаоса, ему, как будто, не вредит,
так как теперь его можно уподобить всему сущему. Другими слова-
ми, герой становится соперником Бога, сильно напоминая нигилис-
тов Достоевского или один из их прототипов — байроновского Ман-
фреда. Это соперничество наиболее ярко выражается в крайнем про-
явлении — в столкновении героя со смертью, причем не
символической, а с настоящим биологическим концом. Неизбежность
этого испытания всегда стояла перед Бестужевым как литературное
событие, как роман с неясным сюжетом:
«Я колеблюсь теперь, писать ли роман, писать ли трагедию, а
сюжет есть богатый, где я каждой силе из разрывающих свет могу
дать по представителю, каждому чувству — по поступку. Можете
представить, как это будет далеко, бледно, но главное, то есть, стра-
сти, сохраню я во всей силе. Я, как Шенье у гильотины, могу сказать,
ударя себя по лбу: тут что-то есть, но это еще связно, темно, или,
253
Глава 9
лучше сказать, так ярко, что ум ослеплен и ничего не различает»
(Письма к Полевым, 4: 430).
Приводя в пример Шенье, Бестужев избирает готового к борьбе,
трагического, но возвышенного романтического героя. Для Бесту-
жева этот образ был наделен реальностью, так как имел историчес-
кую основу в лице живого человека, прожившего жизнь литератур-
ного героя. Этот материал и вправду достоин романа, художествен-
ного текста под стать жизненному тексту. 5 апреля 1833 г., опять па
Пасху, Бестужев так заканчивает письмо к Полевым, в котором рас-
сказывает о своих неосуществленных планах:
«О, если бы судьба дала мне хоть один не отравленный людской
злобой год, чтобы я мог попробовать крылья свои, не спутанные в
цепи! А то, едва я пытнулся было на дельную вещь (роман), судьба
одела меня грозовою тучей. Я не имею ясности духа вылить на бума-
гу, что кипит в душе, но это пройдет, и я пришлю к вам отрывок, в
коем изображу поэта, гибнущего от чумы <...> поэта, который со-
знает свой дар и видит смерть, готовую поглотить его невысказан-
ные поэмы, его исполинские грезы, его причудливые видения горяч-
ки. Пусть не поймут меня, но я буду смелее в этих безумствах» (Пись-
ма к Полевым, 4: 439).
В этот момент смерть становится осознанной чертой, которую
Бестужев счел возможным придать своей героической маске. Смерть
более не отталкивала Бестужева, напротив, его явно привлекали ли-
тературные возможности, таившиеся в смерти как событии и реаль-
ном, и литературном. Он исследовал ее. Бестужев задумался над те-
мой своего ухода задолго до отъезда из Дербента, в относительно
спокойный период жизни. Еще в декабре 1830 г., узнав, что его бра-
тьев в Сибири перевели из Читы в новую тюрьму, на Петровский
завод, Бестужев им написал: «Поздравлять с такою обновкой значи-
ло бы приветствовать мертвеца в новой могиле» (Бестужев на Кав-
казе, 6: 503). Через месяц он отправил матери меланхолическое пись-
мо о том, как вспоминал прежние рождественские праздники в лоне
семьи:
«Я встретил, или, лучше сказать, меня нашел новый год спящим,
и на этот раз даже сновидения никакого не было, на коем бы мог я
построить хоть ельный замок <...> Ничего напоминающего вам обы-
чаи родины, ничего радующего душу, к чему привыкли мы с младен-
чества <...> О, родина не пустой звук, не предрассудок воспитания.
Не знаю, в каком раю забыл бы я свое туманное отечество, где цвел
ребенком, жил юношей, даже где страдал и погиб: мне кажется, там
254
Кавказ
от живого меня схоронено мое сердце, туда летают и думы, и сны
мои» (Бестужев на Кавказе, 6: 505).
Метафорическое примирение со смертью, проявляющееся на стра-
ницах писем Бестужева, не имеет никакого разумного основания в
обстоятельствах его жизни. Лишь в редких случаях он действитель-
но рассказывал об опасностях, грозивших ему на Кавказе, особенно
после 1834 г., когда он постоянно находился в походах по гористо-
му, лесистому побережью Черного моря. Еще в 1831 г. Бестужев заме-
тил, что вполне может погибнуть в бою с горцами. В декабре 1831 г.
он написал Полевым о сражении, в котором «геройски» пал один из
декабристов, после чего тут же предсказал: «скоро дойдет <...> и до
меня» (Письма к Полевым, 3: 313).
За три года его тон разительно переменился, пройдя путь от
объективного описания возможного события до манипулирования
этой информацией на пользу своей маске:
«Ну-с, мы кончили свой истинно замечательный и трудный поход
сквозь неприступные ущелия, через хребты, до Черного моря, залив
их своею и вражескою кровью. Я перестал верить, чтобы свинец мог
коснуться меня, и свист пуль стал для меня то же, что свист ветра, даже
менее, потому что от ветра я иногда отворачиваю лицо, а пули не про-
изводят никакого впечатления, и знаете ли? этого жаль мне. Сначала,
по крайней мере, мне было приятно, что они пролетали мимо; потом
мне была приятна их дикая песня, теперь мне все равно, есть она или
нет <...> Так мало-помалу теряем мы все наслаждения привычкою,
так прискучивают наконец и все опасности битвы, когда они переста-
ют зажигать кровь. Впрочем, я не совсем еще заснул, и клик схватки
манит меня, как голос любимой женщины, он бросает меня в огонь и в
бешенство самозабвения» (Письма к Полевым, 4: 465—466).
Опасности, которые непрестанно подстерегали Бестужева, —
документально подтвержденный факт. Ему действительно грозила
опасность погибнуть либо в бою, либо от болезни. 6 августа 1836 г.
он писал:
«Я уже начинаю беспокоиться, любезнейший Ксенофонт Алек-
сеевич, не получая так долго от вас никакого известия. Я все болен
лихорадкой: она меня покинет, порой, на неделю, и вдруг опять воз-
вращается. Так она меня высушила, что можно вставить в фонарь,
вместо стекла. Я писал вам и через Севастополь, и через Керчь, нет
как нет ответа. <...> О Гаграх я писал к вам подробно, видно, вы не
получили моего письма с этим описанием: это просто гроб. Здоро-
вье все плохо» (Письма к Полевым, 4: 480—481).
255
Глава 9
К пятому акту
После Дербента, Бестужев был отправлен в центральные и за-
падные районы Кавказа, где прослужил на передовой линии рядо-
вым солдатом до самой смерти. Он понимал, что это перемещение
для него важно, так как позволяет отличиться в бою и тем добиться
освобождения. По этому плану он и действовал, геройски сражаясь
в многочисленных битвах на побережье Черного моря, в горах, в реч-
ных долинах и глухих зарослях ущелий23.
За эти годы Бестужев прошел пешком путь из центральных гор-
ных областей Кавказа на север, в степи, и назад к Черному морю.
Несколько раз подряд он участвовал в походах от моря к централь-
ному хребту и обратно. Он страдал малярией, кишечными паразита-
ми, солитером, геморроем, цингой и другими болезнями, буквально
косившими ряды батальонов, где он служил. Бестужев был от при-
роды человеком крепкого сложения, но постоянные болезни, сквер-
ное питание, примитивное лечение, сырые холодные ночевки посте-
пенно подрывали его здоровье. Изредка его отпускали полечиться
на местные воды, где лечилось русское светское общество, но не по-
зволяли там надолго задерживаться, так как он привлекал всеобщий
интерес и сочувствие. Бестужев находился под постоянным надзо-
ром, его жилища обыскивали, читали письма, отправленные с каж-
дой почтой.
В конце 1835 г. Бестужев с удивлением обнаружил, что произве-
ден в унтер-офицеры, и это, пусть и минимальное, продвижение по
службе все же поддержало его слабеющую надежду на освобожде-
ние. Если вспомнить недвусмысленные инструкции Николая I не до-
пускать служебного продвижения Бестужева, то становится ясно, что
рука царя все еще тяготела над ним. Позже, в мае 1836 г., Бестужева
произвели в прапорщики — в этом чине приезжали на Кавказ моло-
дые выпускники военных училищ. Снова Бестужева заставили пове-
рить, что у него есть надежда на прощение. Почувствовав вдруг, что
настал выгодный момент, Бестужев заручился поддержкой графа
Воронцова, согласившегося ходатайствовать за него перед царем —
уж теперь-то, когда здоровье Бестужева разрушено, он почти забыт
в литературных кругах, и уж никак не может угрожать престолу, царь,
конечно, сжалится над его горестной судьбой. Бестужев мечтал о
более высоком офицерском звании и наградах, которые он заслужил
во множестве. Но пришло известие, что царь не позволяет награж-
дать преступника. Теперь Бестужев не мог, наконец, не осознать, в
256
Кавказ
чьих руках он находился все время с 14 декабря 1825 г. Он начал
терять надежду, хотя и не до конца, сделался вспыльчивее, серьезнее,
мрачнее, как сам себя описывал Полевым (см.: Письма к Полевым, 4:
479—481). Тело его было истерзано страданием и болезнями, надеж-
ды обернулись пустыми мечтаниями, и Бестужев не видел впереди
ничего, кроме непрерывных, бесконечных походов и тяжелых боев
до самого конца срока наказания, до которого еще годы и годы.
Оставалось только одно — держаться, показываться в самом выгод-
ном свете, чтобы не потерять достоинства, чтобы понравиться царю,
покрасоваться перед высшим светом, порадовать своих читателей.
Он покажет, что такое настоящий романтический герой. Уж это-то
пока зависело от него, и он умел это делать.
За отказом в его повышении Бестужев чувствовал намерение царя
поставить его на колени. Именно этим объяснялись последовавшие
один за другим два его перевода в такие укрепленные посты, где сви-
репые болезни постоянно выкашивали чуть ли не всех солдат. Толь-
ко в одном гарнизоне сменяемость личного состава в течение одного
года достигала ста пятидесяти процентов. За краткий период, что
Бестужев прослужил в Ахалцихе, там вымерло от оспы и холеры пол-
гарнизона. Удивительно, что он в ссылке не стал жертвой какого-
нибудь из этих смертельных заболеваний24. Быть может, царь желал
Бестужеву унизительной (с точки зрения романтика) смерти от по-
носа, как будто буквально воспроизводящей жалкую участь Байро-
на. Но Бестужев стоически шел вперед, как будто понимая, в каком
сюжете он участвует, кто автор и какая роль ему отведена. Видно,
надо было покориться судьбе, но он предпочел сделать это по-свое-
му.
Бестужеву прислали медицинские книги о домашних средствах
лечения, которые он проштудировал. Он изменил лечение, отказал-
ся от всех иных его способов (вроде кровопускания) и стал готовить
собственные лекарства. Это говорит о сильном инстинкте самосо-
хранения, который мотивировался не надеждой на прощение за под-
виг и доблестную службу государству (от которой он теперь отка-
зался), но его героико-романтическим императивом. Герою так же
не пристало умереть от болезни, как погибнуть в постели от руки
грабителя. Это было просто немыслимо. Следуя литературным и
историческим примерам (несмотря на случившееся с Байроном)25,
Бестужев хотел, чтобы его славную смерть запомнили надолго.
Приехав в Гагры, Бестужев принял знакомую светскую позу, до-
казывая этим, что маска Марлинского, в отличие от судьбы реаль-
9 Зак 3891
257
Глава 9
ного человека, Бестужева, ему все еще подвластна:
«В новеньком мундире, напомаженный, надушенный, он пред-
ставлялся в этот день генералу и невольно обратил на себя общее
внимание отрядных офицеров, составлявших с ним полный контраст
<...> Я сидел за одним столом с начальником штаба князем Шахов-
ским, Бестужевым и адъютантом Бибиковым <...> Бестужев сказал
князю Шаховскому: «Вы заметили, князь, что в Патаньоти (началь-
ник Черноморской эскадры, контр-адмирал) есть что-то божествен-
ное?» — «Почему? — спросил князь. — А потому, что в его разгово-
рах нет ни начала, ни конца». Эта неожиданная острота всех нас рас-
смешила» (Васильев, 1939: 32).
Бестужев всячески постарался облегчить свою судьбу, занялся
семейными делами, благополучием своих братьев, сестер и матери.
Он наслаждался природой, находя утешение в разнообразии кавказ-
ских видов. Кроме того, он обнаружил, что находит некоторое заб-
вение в бою. Более того, появляясь на водах, он немедленно пускал-
ся в любовные приключения. И во всех этих делах и поступках, —
причем без малейших видимых усилий — он представал как цель-
ная, гармоничная индивидуальность. Индивидуальностью этой, ко-
нечно, был Марлинский.
Во время одной поездки на воды Бестужева попросили написать
в альбоме одной светской барышни, что ему всего дороже на свете.
И он написал свое собственное имя (Васильев, 1939: 34). Это не было
легкомысленной выходкой. В ней проявилось его отчаянное, загнан-
ное положение. Он уже не мог писать с прежним искусством и страст-
ностью. Ему оставалось написать, причем явно через силу, всего одно,
последнее, произведение — «Мулла Нур». Его сочинения были изве-
стны в России лишь под вымышленным именем, и Бестужев мечтал о
признании его подлинной личности. Но все попытки внушить чита-
телям повестей и рассказов о путешествиях, кто он такой на самом
деле, провалились. Те же, кто знал, что Марлинский и есть Бестужев,
избегали упоминать об этом, чтобы не погубить его права публико-
ваться. Но мало того, что многие воспринимали его только как Мар-
линского, начиная с 1834 г. его сочинения под этим именем подвер-
гались откровенным нападкам критики за цветистый слог, шаблон-
ные сюжеты, напыщенные характеры. Здоровье его упорно
ухудшалось, и он видел впереди только бесконечные бои, походы,
привалы. Написав, что всего дороже ему собственное имя, Бестужев
утверждал главенство своей личности перед лицом превратностей
судьбы. Он провозглашал свое право быть признанным как истори-
258
Кавказ
ческое лицо. И все же это был не только объяснимый жест модного
романтика. Назвав таким образом свое имя, Бестужев символически
утвердил главенство своего истинного «я» в собственной судьбе.
Символы остались последними выстрелами, которые ему предстоя-
ло сделать. И они были услышаны.
Граф Воронцов снова сжалился над Бестужевым и еще раз попы-
тался облегчить его участь, попросив царя перевести его на постоян-
ную службу в Крым. Это по крайней мере спасло бы Бестужева от
военных опасностей и болезней до конца срока ссылки. Царь снова
не позволил, вместо этого разрешив Бестужеву временный отдых в
маленьком городке на полпути между Тифлисом и Черным морем.
Затем весной 1837 г. Бестужев узнал, что царь Николай собирается
посетить воинские части, стоящие на мысу Адлер, куда его должны
были вскоре перевести. Едва скрывая желание увидеться с царем (в
надежде подействовать на него при личной беседе), Бестужев писал:
«Мы все ждем царя-батюшку с любовью и нетерпением» (Письма к
Полевым, 4: 485). Бестужеву хотелось, чтобы его способности нахо-
дили должное применение и не оставались втуне даже в том случае,
если его ссылка будет продолжаться, и что если бы он получил ко-
мандное назначение, достойное его дарований, жизнь стала бы для
него более сносной: «Чувствую, что я бы мог быть хорошим генера-
лом при обыкновенном течении дел моих. Но к чему служит моя опыт-
ность и храбрость теперь? К тому, чтобы ходить в стрелковой цепи
наравне с прапорщиком, только что из корпуса, и быть подстрелен-
ным в какой-нибудь дрянной перестрелке, в забытом углу леса? <...>
Лестная перспектива! <...> Я устаю» (Письма к Полевым, 4: 485—
486).
Прибыв в начале июня 1837 г. на мыс Адлер, Бестужев узнал, что
царь туда не приедет. Мечты о личной встрече рухнули, а с ними и
надежда выдержать еще восемь лет походной жизни, и утром 7 июня
Бестужев составил завещание. В этот день предстояло небольшое
сражение на мысу Адлер. Драться на берегу, в лесу, на обрывах было
делом хитрым, но Бестужев научился этому у кавказских горцев и
знал, как, по возможности, избежать опасности. Горцы так же вос-
хищались его боевым искусством, как он восхищался ими. Но в этот
день, когда ему нечего уже было ждать, кроме страданий и бессмыс-
ленного существования, Бестужев, может быть, предпочел умереть
— однако не больным и изможденным обыкновенным солдатом,
сломленным невзгодами, а романтическим героем. Он не только на-
писал завещание, но еще обратился к брату Павлу с такими словами:
259
Глава 9
«Обнимаю тебя, любезный брат. Если не приведет Бог свидеться, будь
счастлив. Ты знаешь, что я любил тебя много. Впрочем, это не эпи-
тафия: я не думаю и не надеюсь умереть скоро, но все-таки, на вся-
кий случай, лучше проститься. Не худо сделаешь, если задержишь
письмо к матушке до следующего известия, чтобы не дать ей напрас-
ного беспокойства» (Бестужев на Кавказе, 7: 75).
Казалось, смерть приблизилась не просто как завершение жиз-
ни, но и как литературное событие, которое следовало разыграть
так, чтобы соответствовать маске Бестужева и удовлетворить ожи-
дания, которые он внушил своим читателям. Следовательно, конец
Бестужева можно было рассматривать как его последнее произведе-
ние, написанный по всей форме пятый акт, в котором навсегда сли-
лись текст и жизнь. Однако нет окончательных доказательств, кото-
рые бы позволили считать это предположение более убедительным,
чем многие другие версии. Слова Бестужева в письме к брату прида-
ют определенный оттенок его исчезновению, но не доказывают его
намерения умереть. Это сражение могло обернуться теми же возмож-
ностями и опасностями, что и любое предыдущее. В каждом из них
Бестужев мог как найти смерть, так и остаться в живых. Поэтому
нисколько не правильнее утверждать, что Бестужев намеренно по-
гиб на мысе Адлер, чем подвести итог его жизни, сказав, что он про-
сто исчез — или в смерти, или в хитросплетениях какого-нибудь ли-
тературного замысла, составленного и осуществленного с участием
местных черкесов.
Правда состоит в том, что мы не знаем, что случилось с Бестуже-
вым. Незавершенность и противоречивость его жизнеописания по-
зволяет произвольно истолковывать это исчезновение. Но читатели
предпочли думать, что его конец был именно таким, какого требо-
вало их понимание его маски. Если тексты и жизнь Бестужева в этот
исторический момент слились воедино, то только потому, что этого
захотели читатели. Но разумеется, это произошло не без помощи
Бестужева.
Глава 10
ЗРЕЛАЯ ПРОЗА
Правду сказать, есть маленькая разница между сво-
ей кровью и своими чернилами.
А. Бестужев-Марлине кий1
Светское общество
В 20-е гг. XIX в. формула «вымысел равен жизни» в значитель-
ной мере работала благодаря вере в то, что литература воздействует
на действительность. В 1830-е гг. причины и следствия не просто
поменялись местами. Это соотношение в более сложный диалог между
вымыслом с одной стороны, и повседневной жизнью, недавней исто-
рией, нравами общества и идеологией, с другой. Повесть Бестужева
«Испытание» наводит на мысль об этой переориентации. С одной
стороны, это история, написанная под большим влиянием рассказов
из светской жизни, принадлежащих перу европейских писателей.
Примеры критического описания высшего общества Бестужев нахо-
дил у Гюго и, в меньшей степени, у Бальзака. Не забывал он и о Валь-
тере Скотте с Байроном2. Собственный светский опыт Бестужева
служил еще одним источником для его кавказской прозы. Реалис-
тичность описания Сенного рынка, бала-маскарада (с рассуждением
о светских сборищах), кодекса поведения Гремина и Стрелинского
261
Глава 10
подтверждаются письмами и дневниками Бестужева, перепиской его
современников. Светские беседы и манеры целиком переносились в
прозаические тексты3.
В течение 1830-х гг. Бестужев написал около тридцати рассказов
и повестей, половина из которых посвящена описанию Кавказа. В
другой половине представлены разные жанры: морские рассказы
«Лейтенант Белозор» (1831), «Фрегат «Надежда» (1832) и «Мореход
Никитин» (1834); страшные рассказы в духе Радклифф: «Вечер на
кавказских водах в 1824 году» (1830), «Следствие вечера на кавказс-
ких водах в 1824 году» (1830), «Страшное гадание. Рассказ» (1830),
«Латник. Рассказ партизанского офицера» (1831); одно историчес-
кое произведение — «Наезды. Повесть 1613 года» (1831) и повесть из
светской жизни, «Испытание». Остальное — рассказы о Кавказе,
которые и являются главным достижением Бестужева в прозе перио-
да ссылки. Особенно замечательна в историческом произведении,
светской повести, морских рассказах и готических повестях та ско-
рость, с которой Бестужев их писал и издавал. Все они вышли в свет
между 1830 и 1832 г., за исключением «Морехода Никитина».
Потрясение, производимое этими сочинениями на читателей, в
известной мере происходило от постоянства, с которой имя Марлин-
ского появлялось в печати. В 1830 г. это имя было еще буквально
никому не известно, а в 1833 г. оно было у всех на устах. Но след-
ствием такой спешки с публикациями оказалось однообразие бесту-
жевской прозы. В 1834 г., год спустя после прекращения этого писа-
тельского и издательского ража у Бестужева, Виссарион Белинский
в «Литературных мечтаниях» (1834) ругал Марлинского за художе-
ственную скудость, за то, что «его талант чрезвычайно односторо-
нен, что его претензии на пламень чувств весьма подозрительны, что
в его созданиях нет никакой глубины, никакой философии, никако-
го драматизма; что, вследствие этого, все герои его повестей сбиты
на одну колодку и отличаются друг от друга только именами; что он
повторяет себя в каждом новом произведении; что у него более фраз,
чем мыслей, более риторических возгласов, чем выражений чувств»
(Белинский, 1953, 1: 83).
Белинский признавал популярность Бестужева, — да и что ему
оставалось делать? — но только в укор читательской аудитории:
«<...> теперь перед ним все на коленях; если еще не все в один голос
называют его русским Бальзаком, то потому только, что боятся уни-
зить его этим и ожидают, чтобы французы назвали Бальзака фран-
цузским Марлинским» (Белинский, 1953, 1: 83). Чтобы наставить и
262
Зрелая проза
автора, и его читателей на путь истинный, Белинский заявлял, что
намерен оказать услугу русской литературе: «В ожидании, пока со-
вершится это чудо, мы похладнокровнее рассмотрим его права на
такой громадный авторитет. Конечно, страшно выходить на бой с
общественным мнением и восставать явно против его идолов, но я
решаюсь на это не столько по смелости, сколько по бескорыстной
любви к истине» (Белинский, 1953,1: 83). Белинский явно высмеивал
героическую этику, которую читатель любил в Марлинском, при-
сваивая ее себе, но не в качестве героического поэта-воина. Литера-
турный критик — вот герой: «<...> меня ободряет в сем случае и то,
что это страшное общественное мнение начинает мало-помалу при-
ходить в память от оглушительного удара, произведенного на него
полным изданием «русских повестей и рассказов» г. Марлинского;
начинают ходить темные толки о каких-то натяжках, о скучном од-
нообразии и тому подобном. Итак, я решаюсь быть органом нового
общественного мнения. Знаю, что это новое мнение найдет еще слиш-
ком много противников, но как бы то ни было, а истина дороже всех
на свете авторитетов» (Белинский, 1953, 1: 83). Комическое намере-
ние Белинского лично взять верх над Бестужевым (в шутливо-герои-
ческом смысле) не затемняет сути его суждений: «У нас мало писате-
лей, которые бы писали столько, как г. Марлинский; но это обилие
происходит не от огромности дарования, не от избытка творческой
деятельности, а от навыка, от привычки писать <...> У него есть та-
лант, но талант не огромный, талант, обессиленный вечным принуж-
дением, избившийся и растрясшийся о пни и колоды выисканного
остроумия» (Белинский, 1953, 1: 83—85).
Однако Белинский не знал тех обстоятельств, в которых писал
Бестужев. Не осознавал он и главного побудительного мотива «при-
вычки» Бестужева к писанию прозы — ему нужно было содержать
себя и семью. Поэтому если замечания Белинского и говорят о том,
что восприятие сочинений Бестужева начинает меняться, то только
в узком кругу зарождающейся интеллигенции4. Впрочем, Белинский
честно признавал, что не принадлежит к широкой читательской сре-
де с ее тягой к авантюрным повествованиям, связанным с именем
Марлинского, к присущей его героям и рассказчикам пылкой мане-
ре изъясняться, к остроумию и метафорической выспренности рече-
вого стиля. И все же Белинский предсказал, а, может быть, даже и
сформулировал, мнение потомков о прозе Бестужева. Но в 1834 г.
Марлинский царил в умах читателей. Еще в 1821 г. сочинения Бесту-
жева внушили надежды относительно целей словесности, которые
263
Глава 10
он и продолжал исполнять в точности на протяжении 1830-х гг.
Мы с расстояния более чем в полторы сотни лет можем оценить,
насколько удачно Бестужев угадал потребности читателей. Писал ли
он историческую прозу, морской рассказ, повесть из жизни высшего
общества или кавказскую новеллу, Бестужев вновь и вновь повто-
рял свою прозу. Это приносило ему немедленное признание и фи-
нансовые выгоды — результаты, к которым он и стремился, во-пер-
вых, чтобы сохранять в должном виде свою маску, а во-вторых, что-
бы кормить себя и семейство. Поэтому полностью оценить прозу
Бестужева 1830-х гг. можно, лишь согласовав между собой эти две
несопоставимых позиции. Нам следует уважать мнение Белинского
(как свидетельство прогресса литературы), но в то же время помнить
о реакции читающей публики: «Все мы любим Марлинского <...>»
(Цит. по: Leighton, 1976: 13).
Проза Бестужева относилась к явлениям народной культуры,
растущей массовой культуры, эстетики развлечений, и подтвержда-
ла идею, что жизнь равна литературе. Именно это последнее поло-
жение Белинский считал совершенно устаревшим, близоруко-шаб-
лонным и таящим ненужную опасность. Он пропагандировал новое
представление о литературе как о форме творчества, нацеленной не
на созидание мира, а на его адекватное отражение5. Для Бестужева
же само однообразие его прозы служило подтверждением основопо-
лагающей идеи, руководившей каждым его шагом в жизни и в твор-
честве. Остроты, блестящие обороты речи, пылкая декламация, эмо-
циональные тирады были свойственны языку искусства и жизни.
Бестужев ежедневно убеждался в действенности этих форм речи: чи-
татели восхищались ими в его прозе, родные и друзья внимали это-
му стилю в его письмах. Искусственные сюжеты, невероятные обсто-
ятельства, необычные отношения героев его прозы, которые так ру-
гал Белинский, были ровно настолько же искусственны, невероятны
и необычны, как и его изгнание, где он оказался в гуще глубоко раз-
личных культур, языков, религиозных верований и систем ценнос-
тей, вынужденный сражаться с врагом, которому он симпатизиро-
вал и в котором узнавал те качества, которые и сам выбрал для себя.
Опыт собственной жизни Бестужева давал почву его прозе. Эта про-
за не искажала действительность, она лишь давала ему возможность
в концентрированном виде оставить в истории русской культуры свой
взгляд на жизнь и подлинное «я».
«Испытание» имеет прямое отношение к затронутой теме. Рас-
сматривая повесть с точки зрения стилистики, мы видим, что Бесту-
264
Зрелая проза
жеву удалось ввести в повествование тему связи жизни с литерату-
рой посредством образа своего альтер эго, рассказчика. Повество-
вание ведется от третьего лица. Личность рассказчика броская, на-
вязчивая; временами он застенчив, чаще всего надежен и назидате-
лен, когда выступает с пояснениями. Но бывают минуты, когда его
кругозор ограничен. Как бывало и в раннем творчестве Бестужева,
этот повествователь-персонаж выполняет ряд функций. Он постоян-
но напоминает читателю, что перед ним вымысел, порожденный
чьим-то сознанием: «У каждого барона своя фантазия, у каждого пи-
сателя свой рассказ. Впрочем, если вас так мучит любопытство, по-
шлите кого-нибудь в комендантскую канцелярию заглянуть в спи-
сок проезжающих» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 183)6.
Поскольку рассказчик служит связующим звеном между не свя-
занными элементами творческого процесса (генерация и восприятие),
то он устанавливает для своих читателей те критерии, по которым
можно судить о повествовании во всем разнобразии его элементов.
Будучи рассказчиком, обладающим самосознанием, он своеволен
(как мы видим во второй главе-отступлении про Сенной рынок),
насмешлив (например, когда иронизирует над своими героями и их
незрелым миропониманием). Читателя приглашают занять формаль-
ную дистанцию, которую вырабатывают стилистически эти черты,
чтобы воспринимать текст в русле его генерации. Когда повествова-
тель иронически описывает Алину, которая тем не менее олицетво-
ряет идеологический — декабристский — центр повести, читателя
просят взглянуть на этот отрывок с точки зрения автора:
«Лучи холодного солнца давно уже играли по алмазным цветам
цельных стекол графини Звездич, но в спальне ее, за тройными заве-
сами, лежал еще таинственный мрак и бог сна веял тихим крылом
своим. Ничего нет сладостнее мечтаний утренних. Первая дань уста-
лости заплачена сначала, и душа постепенно берет верх над внуше-
ниями тела, по мере того как сон становится тоньше и тоньше. Очи,
обращенные внутрь, будто проясняются, видения светлеют, и сцеп-
ление идей, образов, приключений сонных становятся явственнее,
порядочнее, вероятнее. Память может вполне схватить сих созданий,
не оставляющих по себе ни праха, ни тени; но это жизнь сердца <...>
оно еще бьется, оно еще горячо их дыханием, оно свидетель их мгно-
венного бытия. Такие мечты лелеяли сон Алины, и хотя в них не было
ничего определенного, ничего такого, из чего бы можно было вык-
роить сновидение для романтической поэмы или исторического ро-
мана, зато в них было все, чем любит наслаждаться юное воображе-
265
Глава 10
ние. Начальные грезы ее были, однако, менее цветисты, хотя очень
забавны» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 191—192).
Повествователь разоблачает ту мысль, что сны Алины литера-
турны, и веселится по поводу романтики подсознания — столпа ро-
мантического канона. Он подразумевает, что мы должны отнестись
к описанному здесь литературному материалу критически, с успе-
хом развенчивая притворную связь литературы с жизнью. Одновре-
менно тематизируя и критикуя веру в литературные сюжеты, кото-
рые заключают душу его героев, он при этом сохраняет обоснован-
ность темы на другом уровне — там, где связаны рассказчик с
читателем.
В другом месте рассказчик также оспаривает представление сво-
их героев, будто литература равняется жизни: «В книге любви всего
милей страница ошибок; но всему своя пора. Теперь Алина уже не та
шестнадцатилетняя, неопытная женщина, увлеченная потоком при-
меров и обольстительною логикой обожателей, которая, обрадова-
на первой связью, как новою игрушкой, и воображая себя героинею
романа, писала страстные письма к князю Гремину» (Бестужев-Мар-
линский, 1958, 1: 205). Повествователь предлагает читателю, знако-
мому с романтическими литературными образцами, присоединить-
ся к его критике. Он зовет читателя участвовать в создании повести,
которую он отказывается просто рассказывать, по крайней мере, с
тех пор как она оказалась совершенно отвечающей литературным
ожиданиям:
«<...> как ни уверен был <Стрелинский —Л. Б.>, что его любят
взаимно, но роковое слово люблю! двадцать раз замирало на устах,
прежде чем он выговорил, как будто с ним он должен был рассы-
паться, как клад от аминя. И графиня тоже, как и всякая женщина,
казалось, испугана этим словом—люблю вас, как выстрелом, — как
будто каждая в нем буква составлена из гремучего серебра! И как ни
приготовлена была она к объяснению, как ни уверена была, что это
должно случиться рано или поздно, но вся кровь ее сердца вспыхну-
ла в лице, когда Стрелинский, улучив гибкую минуту, с трепетом
открыл любовь свою... Оставляю читателям дорисовать и угадать
продолжение этой сцены. Я думаю, каждый со вздохом или с улыб-
кою может припомнить и поместить в нее отрывки подобных сцен
своей юности и каждый ошибется не много» (Бестужев-Марлинский,
1958, 1:206).
Рассказчик у Бестужева чередует шутливую речь с серьезной,
колеблется от осуждения людского лицемерия до критики слепого
266
Зрелая проза
следования литературному образцу. В каждом случае рассказчик
выражает точку зрения автора. Недостатки, присущие рассказчику,
опровергаются надежностью его суждений. Например, при описа-
нии бала, на котором встречаются Алина и Стрелинский, он разоб-
лачает двуличность высшего общества, описывая его поступки и за-
глядывая, так сказать, в его коллективный разум: «Скользя, будто
воздушные явления, по зеркальному паркету, вслед за разряженны-
ми своими матушками и тетушками, как мило отвечали девицы лег-
ким склонением головы на вежливые поклоны знакомых кавалеров
и улыбкою — на значительные взоры своих приятельниц, между тем
как на них наведены все лорнеты, все уста заняты их анализом, но,
может быть, ни одно сердце не бьется истинною к ним привязаннос-
тью» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 183). Рассказчик переводит
взгляд от одного человека к другому, от пары к паре, заглядывает в
их мысли и находит там жалкую мелочность, эгоизм, самодоволь-
ство и чванство: «И вот наш искатель, подсев сперва к матушке ее, со
вниманием слушает вздоры, — старая, но всегда удачная диплома-
тика, — потом рассыпается в приветствиях дочери, танцуя, делает
влюбленные глазки и облизывается, считая в мыслях ее червонцы»
(Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 184)7.
Многообразие ролей рассказчика, проистекающее от бестужевс-
кой игры с голосами в тексте, лучше всего проявляется в заключи-
тельной главе повести, в которой, из-за многоликости рассказчика,
Бестужев вкладывает важные слова в уста солидного персонажа, спе-
циально с этой целью введенного в повествование — врача, присут-
ствующего на дуэли Гремина со Стрелинским. Ранее в творчестве
Бестужева подобную функцию выполнял доктор Лонциус из «Ревель-
ского турнира». Став свидетелем счастливого разрешения ссоры,
доктор объявляет: «<...> я заеду к себе приписать кое-что к моей дис-
сертации.
— Конечно, о страстях устрицы! — сказал Гремин, улыбаясь.
— Напротив, об удачных глупостях человека, — возразил док-
тор» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 233).
Возможно, самое важное в этом обмене репликами между докто-
ром и Греминым — скрытое выражение авторской точки зрения. В
этом диалоге Гремин и Стрелинский сравниваются с устрицами, в
которых еще не выросла драгоценная жемчужина индивидуальнос-
ти. Подразумевается, что повествователь обладает этим сокровищем.
Связь жизни с искусством тонка. Рассказчик у Бестужева изо всех
сил старается показать читателю, что эта история не претендовала
267
Глава 10
на охват реального мира. Более того, характеры персонажей тоже не
предполагалось очерчивать с окончательной полнотой. Но в недо-
статках персонажей и в корректирующих наблюдениях повествова-
теля проясняется мысль Бестужева — связь между вымыслом и ре-
альностью нужно преобразить; не отбросить полностью, а сформу-
лировать заново.
Эта новая концепция прозы, конечно, вовсе не совпадала с кон-
цепцией Белинского. Представление Бестужева об искусстве теперь
включало в себя формулу «искусство равно жизни» в обоюдном зна-
чении. Его опыт, полученный во время восстания и после него, а те-
перь и в ссылке, говорил о том, что для распространения литерату-
ры в качестве силы, формирующей жизнь читателей, требуется нала-
дить дело иначе. Поведенческие модели Стрелинского и Гремина
показаны неадекватными действительности, несущими угрозу для их
жизни, а значит, остро нуждающимися в изменении. Сатирическими
приемами Бестужев подчеркивает необходимость трансформации
юношеского геройского кодекса поведения. В результате повество-
ватель занимает по отношению к персонажам повести высшее поло-
жение и тем самым надежно отстраняется от них в интеллектуаль-
ном, моральном и эмоциональном отношении (Booth, 1961: 149—
266). Рассказчик в «Испытании» разрабатывает новую версию
формулы «литература равна жизни». Это не значит, что между обра-
зом рассказчика и теми формами поведения, которым хотел бы под-
ражать наивный читатель, существует прямое простое соответствие.
Картина несколько сложнее. Различные ипостаси рассказчика утвер-
ждают стандарт поведения, связывающий социальную реальность с
литературой — понятие о собственном «я» как о череде масок, пред-
писываемых светскими приличиями. Но повседневные проявления
индивидуальности являются не единственным уровнем, на котором
происходит моделирование. Образ рассказчика у Бестужева разви-
вается в сторону усиления присутствия автора. Как говорит Алина
Стрелинскому на маскараде: «Чем более хотите вы таиться, тем вер-
нее узнаю я вас» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 190). Творчество
Бестужева в 1830-е гг. обладало этим карнавальным эффектом.
В этот исторический период поэзия и проза читались с верой в
то, что в отождествлении автора с текстом и таится скрытый смысл.
В «Испытании» Бестужев пользовался этим, чтобы поддразнить чи-
тателя, подтолкнуть его к слиянию автора с рассказчиком:
«Есть минуты, есть часы тоски тяжкой, неизъяснимой <...> Ра-
зум тогда, будто пораженный параличом, вдруг прерывает ход свой,
268
Зрелая проза
но чувство, отравленное полным понятием о величии беды, подобно
лавине, рушится на сердце и погребает его в хладе отчаяния, немого,
но глубокого, бесчувственно-мучительного! Тогда очи не находят
слез, уста — выражений, и тем ужаснее тоска, сосредоточенная в гру-
ди, тем едче слезы, каменеющие на сердце, которое, как подземная
жила, переполненная пылающею серой, рвется сбросить с себя гро-
маду и, готовое расторгнуться, не может сдвинуть груза, его удуша-
ющего, не может отреять палящего вздоха» (Бестужев-Марлинский,
1958, 1:223).
Значит, через рассказчика можно было добраться и до той мас-
ки, которую Бестужев не без причин носил в реальной жизни. Эта
проекция маски вполне соответствует жизненному опыту Бестуже-
ва. В такие моменты, как этот, заново пересмотренные взаимоотно-
шения литературы с жизнью обретают плоть и кровь в образе и го-
лосе повествователя. Он образует связующее звено между автором и
читателем, помогающими друг другу в созидании и восприятии тек-
ста на уровне, оцениваемом как подлинный, реальный и содержа-
тельный. Особенностью бестужевской прозы 1830-х гг. было то, что
она утверждала взаимосвязанность словесности и жизни не посред-
ством вымышленных сюжетов и характеров, но при помощи того
стилистического аппарата, из которого строится беллетристика. Ре-
альность, сквозившая в новой прозе Бестужева, была реальностью
его жизни, но не фактической (принадлежащей Бестужеву), а той,
которую он себе представлял (жизни Марлинского).
Назидательность «Испытания» является одной из самых корен-
ных его черт, опять наводящей на мысль, что Бестужев верил в спо-
собность художественной литературы воздействовать на жизнь. Свет-
ские повести, морские рассказы и исторические повести, которые
Бестужев быстро писал одну за другой, развивали ту же систему цен-
ностей, которая был выработана в «Испытании». Хотя многие из
этих произведений, на первый взгляд, относятся к типу прозы, кото-
рую Бестужев писал в 1820-е гг., в них есть явственные отличия. У
героев Бестужева все те же героические свойства, способные поста-
вить их жизнь под удар. Но там, где в прозе 1820-х гг. это составля-
ло, быть может, бессознательно подразумеваемую черту, в сочине-
ниях постдекабристского периода появляется явно выраженная тема
угрозы жизни героя. Героя нередко убивают — это ново для прозы
Бестужева. По мере того как герой теряет способность подчинить
мир своей воле, все больше его героических качеств переходит к по-
вествователю. Связь между героем и автором разрывается ради но-
269
Глава 10
вой связи, между автором и рассказчиком. С 1830 по 1834 гг. читате-
ли думали, что слышат настоящий голос Александра Марлинского
(а для посвященных — Александра Бестужева). Так или иначе, суще-
ствовало поверье, разделявшееся как читателем, так и писателем, что
в беллетристике воплощается сам писатель и что этот человек и есть
чувствительный герой, поэт и воин, сошедший со страниц его произ-
ведений.
Если действующим лицам произведений Бестужева присуще пол-
ное однообразие, как правильно заметил Белинский, то по причи-
нам, ускользнувшим от взора этого критика. Они являли собой мо-
нолитную концепцию идентичности, из которой рассказчик и его
герои создавали диалогическое напряжение, а из него произрастала
маска автора. Однообразие и неизменность персонажей являются не
художественным недостатком творчества Бестужева, а целью его
литературной программы. В этом Бестужев признался в письме к
брату Николаю, который, видимо, осуждал стилистическую вычур-
ность его прозы. Бестужев оправдывался (особенно по поводу пове-
сти «Лейтенант Белозор»), подчеркивая, насколько на самом деле
общепринятой является его идея о взаимосвязи персонажей, рассказ-
чика и автора:
«Да, я узнаю в брате Николе, в тебе, мой идеал светской добро-
ты, все того же брата-критика, который никак не хочет баловать
родного, и гладя ребенка по голове, говорит: «Учись, Саша, смотри
вверх, Саша!» О, как бы я хотел броситься к тебе на шею и сказать:
брани мои повести сколько душе угодно, но посмотри на меня: не-
ужели ты не видишь во мне того же сердца, лучшего еще сердца, по-
тому что оно крестилось в слезах, сердца, которое, право, лучше все-
го, что я писал и напишу. Впрочем, книга есть человек; творение есть
отражение творца, так я думаю и верю, и вот почему скажу несколь-
ко слов в свое оправдание. Ты говоришь, что я подражаю часто; но
кому? Это будет так же трудно сказать тебе, как мне угадать. Прав-
да, в рассказе иногда я подражал и тому, и другому, точно так же как
подражаешь иногда голосу и походке любимого человека, с кото-
рым живешь; но голос не есть слово, походка не есть поведение. Я
схватывал почерк, никогда слог. Доказательство тому, что слог мой
самобытен и нов — это неуменье подделаться под него народцев,
которые так охочи писать, и так неспособны писать. <...> Главное,
любезный мой Никола, ты упускаешь из вида целое, прилепляясь к
частностям. Неужели, например, в ботанической лекции, как назы-
ваешь ты разговор Белозора, не угадал мысли: как любовь все пред-
270
Зрелая проза
меты переплавляет в свое существо и в самой сухой соломинке нахо-
дит себе сладкую пищу. Иные главы, повидимому, вставлены у меня
вовсе сверх комплекту, как, например, разговор Кокорина с лека-
рем; но кто знает: не желал ли я возбудить внимание читателей не-
терпением? Это тоже тайна искусства. Кроме того, мои повести мо-
гут быть историей моих мыслей, ибо я положил себе за правило не
удерживать руки; <...>
Что же касается до блесток, ими вышит мой ум; стряхнуть их —
значило бы перестать носить свой костюм, быть не собою. Таков в
обществе и всегда, таков и на бумаге: ужели ты меня не знаешь? Я не
притворяюсь, не ищу острот — это живой я» (Бестужев на Кавказе,
7: 53—54).
Бестужев видел в своем стиле адекватное выражение собствен-
ной личности, стремясь найти совершенное определение самоидеи
(этим определением, в конечном счете, ограничиваемой). По мнению
Бестужева, построение работы и собственной личности взаимодо-
статочны. С точки зрения Николая (и Белинского), эта концепция
уже неудовлетворительна, так как маска и ее порождения неориги-
нальны, полны штампов, чрезмерны и даже опасны.
Море
В 1830-е гг. проза развивалась в направлениях, с которыми у Бе-
стужева было не много общего. Первые повести Гоголя мало напо-
минали прозу Бестужева, и у него были причины тревожиться из-за
быстрых успехов молодого писателя8. Он видел, что в русской прозе
начинают звучать новые мощные голоса, и пытался им ответить. В
ответ на интерес к простым людям, их говору, поступкам, ценнос-
тям, быту, интересам, переживаниям, надеждам, опасениям Бестужев
подумывал вывести в своих произведениях представителей мещан-
ства. К 1834 г., когда Гоголь завоевывал все большую популярность,
Бестужев создал необычную для него повесть, свидетельствующую о
том, что он понимал происходящее.
«Мореход Никитин» — это глубоко полемическое произведение,
представляющее собой попытку Бестужева укрепить свои позиции в
русской литературе. Ею он защищал свое творчество перед лицом
новой прозы. Но повесть являлась и вызовом, брошенным литера-
турному миру, которому он предлагал увидеть в его беллетристике
271
Глава 10
образец, достойный подражания и неизменного одобрения. Повесть
«Мореход Никитин» служит сразу и для обороны, и для нападения и
наводит на мысль о растущей неустойчивости положения Бестужева
в русской литературе.
1834 г. был поворотным в жизни и творчестве Бестужева. Завер-
шился плодотворный период его авторства, наступали последние
годы кавказской походной жизни. Имя его было связано с трагедией
и скандалом — и история с Нестерцовой, и безумие брата пришлись
на этот год. В литературных кругах все прочнее вставала на ноги
новая проза, и в том же году появилась суровая и резкая оценка твор-
чества Бестужева, принадлежащая перу Белинского. В своей статье
Белинский, похвалив язык повести Бестужева «Мореход Никитин»,
противопоставил его произведение творчеству Гоголя, рассматри-
вая их как противоположные начала в русской литературе. «Ники-
тин» привлек Белинского тем, что в этой повести он почувствовал
гоголевское начало, по крайней мере, в языке ее героев-матросов.
Полемическую направленность этого произведения Белинский не
заметил.
Повесть «Мореход Никитин», при всех ее народных чертах9, пред-
ставляла собой выпад Бестужева против новой прозы. Примечатель-
но, что он предпочел облечь свою полемику в образы и язык против-
ника. Белинский восхищался результатами работы Бестужева, одна-
ко в ней было опробовано сильно расчлененное повествование,
уникальное в том смысле, что автор решил действовать в рамках
структуры той самой новой среды, которую намеревался опорочить.
Этот прием, конечно, составляет суть пародии. Но полемическое
начало так сильно, что невозможно принять намерения Бестужева
за чисто пародийные. Скорее он утверждал верховенство своей ав-
торской манеры изнутри новой беллетристики, извлекая свой алмаз
из ее породы. Однако Бестужев невольно придал этой «породе» за-
конную силу в процессе ее отрицания. Саморасчлененность повести
очевидна уже в том, что она начинается прямо с отступления.
С точки зрения структуры, отступление не просто соперничает с
развитием фабулы (как нередко бывает в рассказах Бестужева), но
грозит полностью ее подавить. Если посчитать, то оказывается, что
отступления занимают сорок четыре процента объема повести. При
этом целых двадцать восемь процентов приходится на отступления,
никак не относящиеся к развитию сюжетной линии, а еще шестнад-
цать состоят из материала, близкого к теме, но явно лежащего на ее
периферии. Остальной объем отдан истории Савелия Никитина —
272
Зрелая проза
как он пустился в торговое плавание из Архангельска на Соловки
ради того, чтобы заработать денег и добиться руки Екатерины, как
его захватил британский пират по имени Турнип, как храбрец Ни-
китин арестовал самого британского капитана со всей командой, как
геройски вернулся в Архангельск и там с царского благословения
немедленно обвенчался со своей возлюбленной10. До последних при-
близительно пяти страниц этой тридцатитрехстраничной повести
текст распределяется на отступления и сюжет поровну.
Повествователь Бестужева дважды принимается за свой рассказ,
прежде чем ему удается окончательно удержаться от отступлений и
познакомить читателя с завязкой истории. Первая попытка начать
повествование («В 1811 году, в июле месяце, из устья Северной Дви-
ны выходил в море небольшой карбас») (Бестужев-Марлинский, 1976:
383; Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 280) тут же переходит в обшир-
ное отступление (свыше семисот слов), затрагивающее четыре слабо
связанные между собой темы: 1) о морском приливе в устье Север-
ной Двины, где смешиваются соленые и пресные воды; 2) об устрой-
стве судов; 3) об этимологии русского слова «корабль»; о русских
корнях и кореньях, словесных и съедобных: «я <...> коренной рус-
ский, происхожу от русского корня и вырос на русских кореньях <...>»
(Бестужев-Марлинский, 1976: 384; Бестужев-Марлинский, 1958, 2:
281). Отступление завершается хвастливым пассажем по поводу оте-
чества и исконно русской прозы.
Каждый из этих мотивов первого отступления относится к лите-
ратурной полемике автора в образном, символическом и лингвисти-
ческом ключе. Прилив выражает мысль об обмене «чистого» с «не-
чистым», пресной воды с соленой, и подразумевает тему подлинно
русской литературы в такое время, когда вниманием читателей вла-
дели многие литераторы нерусского происхождения, от поляков Бул-
гарина и Сенковского до вновь прибывшего украинца, Николая Го-
голя. Символ корабля указывает на противопоставление отечествен-
ного иностранному и параллелен оппозиции «чистое — нечистое».
Рассказчик прослеживает этимологию слова «корабль», возводя ее к
исконным русским корням, а не «к какому-нибудь греческому слову,
которого я не знаю, да и знать не хочу, но это напраслина, это ложь,
это клевета, выдуманная каким-нибудь продавцом грецких орехов»
(Бестужев-Марлинский, 1976:384; Бестужев-Марлинский, 1958,2:281).
Этим заявлением Бестужев, этот записной насмешник, распрост-
раняет проблему исконно-русского на строительство парусных су-
дов, настаивая на превосходстве простой местной их разновиднос-
273
Глава 10
ти. Но в своем восхвалении скромного русского карбаса повество-
ватель поразительным образом прибегает к английской военно-мор-
ской терминологии («hot pressed», «man-of-war»). Скромный русский
карбас внезапно захвачен англицизмами, чистое (русское начало)
вдруг запятнано нечистым (иностранным). Эта видимая непоследо-
вательность указывает на субъективность Бестужева в спорных воп-
росах литературы. При довольно естественном положении вещей,
когда литература спорит сама с собой в лице различных ее деятелей,
встречаются чистое с нечистым, отечественное с иностранным сме-
шиваются, сплавляются, наступают и отступают, а отдельные авто-
ры (как корабли) хранят приверженность своим традициям, но не
без внешнего влияния. Поэтому вопрос состоит не в том, должен или
нет индивидуум подвергаться влиянию извне, но какое из влияний
окажется самым плодотворным. Очевидно, что Бестужев — сторон-
ник иностранной литературной традиции, воздействовавшей на него
самым непосредственным образом, традиции Стерна, Скотта, Бай-
рона (причем творчество Стерна было концентрированным вопло-
щением отступления как структурной доминанты, произведения
Скотта — национальной и исторической беллетристики, а стихи
Байрона—литературного героизма). Именно лирическое отступле-
ние и герой и есть тот алмаз, который Бестужев извлечет из породы,
в которую поместил свое повествование.
Установив критерии для опредения степени чистоты русского
текста, Бестужев пускается в обширное отступление о простых рус-
ских людях. Оно оформлено в стиле и языке неграмотного мужика.
То есть, речь рассказчика переходит от своей основы — марлиниз-
мов — к сказу (разговорный жанр полон неграмотных выражений).
Вторая половина первого отступления в повести «Мореход Ники-
тин» и написана языком хвастуна-простолюдина:
«Да-с! Когда вздумаешь, что русский мужичок-промышленник,
мореход, на какой-нибудь щепке, на шитике, на карбасе, в кожаной
байдаре, без компаса, без карт, с ломтем хлеба в кармане, плывал,
хаживал на Грумант, —так зовут они Новую Землю, — в Камчатку
из Охотска, в Америку из Камчатки, так сердце смеется, а по коже
мурашки бегают. Около света опоясать? Копейка!» (Бестужев-Мар-
линский, 1976: 385; Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 281).
Повествователь продолжает в том же ключе, время от времени
переводя эту похвальбу в прямую речь самого простого бродяги-
моряка: «Из Бразилии перетолкнулись в Камчатку, а оттоль ведь на
Ситку-то рукой подать!» (Бестужев-Марлинский, 1976: 385; Бесту-
274
Зрелая проза
жев-Марлинский, 1958, 2: 282). Рассказчика захватывает живой про-
стонародный говор моряка и он начинает подстраивать под него и
свою речь: «Вот этаких удальцов подавай мне, — и с ними хоть за
живой водой посылай! Океан встрелся? Океан шапками вычерпаем!
Песчаное море? Как тавлинку, вынюхаем! Ледяные горы? Вместо
леденца сгрызем!» (Бестужев-Марлинский, 1976: 385; Бестужев-Мар-
линский, 1958, 2: 282).
В. Базанов видит в этом отрывке свидетельство патриотичности
повести Бестужева, воспевающей великую одаренность простого
мужика, славящей народ и его разговорный язык (Базанов, 1953:
436—449). Но он не принимает в расчет функцию этого отрывка, и
потому упускает из виду его ироничность. Дело, конечно, не в том,
что это отступление Бестужева непатриотично или высокомерно.
Наоборот, здесь автор пытался доказать, что он лучший патриот,
чем те, кто нарочно нисходит к приземленному языку прозы. Бесту-
жев и вправду доказывает, что не только может писать таким язы-
ком, но и делает это лучше авторов, налево и направо использую-
щих его в своих сочинениях.
Оценка этой точки зрения имеется в конце рассматриваемого
отступления11. Бестужевский рассказчик прямо обрушивается на ска-
зы Сенковского-Брамбеуса. Обращаясь к читателю, он в шутку ут-
верждает, что сама русская проза в последнее время оправдывает
претензию на то, что русские все на свете умеют делать куда лучше
всех остальных:
«Окунитесь только в нашу словесность, решитесь прочесть с на-
чала до конца пламенные статьи о бессмертных часах с кукушкою, о
влиянии родимых макаронов на нравственность и о воспитании вир-
гинского табаку, статьи столь пламенные, что их невозможно чи-
тать без пожарного камзола из асбеста, — и вы убедитесь, что лите-
ратурные гении-самотесы на Руси так же обыкновенны, как суше-
ные грибы в великий пост, что мы ученее ученых, ибо доведались,
что науки вздор; что пишем мы благонравнее всей Европы, ибо в
сочинениях наших никого не убивают, кроме здравого смысла» (Бе-
стужев-Марлинский, 1976: 385—386; Бестужев-Марлинский, 1958,2:
282).
По мере того как бестужевский рассказчик входит в полемичес-
кий раж, как ирония его позиции раскрывается и делается откровен-
ной, он возвращается к своему исходному голосу. Повествователь
играет со словами, находит бьющую в цель метафору, использует
параллельные конструкции для симметрии и в финальном броске
275
Глава 10
старается довести свою мысль до читателя, обратившись к нему на-
прямую. Возвращение к «нормальному» голосу рассказчика знаме-
нует собой конец отступления и высказанного в его начале аргумен-
та: можно писать в манере новой школы, и даже превосходно, но так
ли уж это нужно?
Разумеется, Бестужев хочет сказать, что его проза не только за-
нимает почетное место в литературе, но и выигрывает в сравнении с
новой прозой. А ради тех читателей и писателей, которые могут в
этом усомниться, он поднимает вопрос художественной дифферен-
циации. Он заставляет своего повествователя снова приняться за
рассказ, лишь для того чтобы начать второе обширное отступление
(о разнице между рыбой и дичью):
«Но к делу. В 1811 году еще ни один пароход не пугал своими
шумными колесами рыбного народа в реках русских, и потому двин-
ские рыбки безбоязненно высовывали головки свои, чтобы полюбо-
ваться на вороной как смоль карбас и тех, которые им правили. Вот
физиологические подробности, полученные мною от одной из оче-
видиц, щук: несмотря на архангелогородскую соль и непривычное
ей путешествие в розвальнях, слог этой щуки так цветист, как будто
бы она кушала сочинителей всех темных, пестрых и голубых сказок
<...>» (Бестужев-Марлинский, 1976: 386; Бестужев-Марлинский, 1958,
2: 282—283).
Особое упоминание о пестрых сказках относится к князю Влади-
миру Одоевскому (1804—1869), русскому Гофману12, в частности к
его произведению «Пестрые сказки с красным словцом, собранные
Иринеем Модестовичем Гомозейкою, магистром философии и чле-
ном разных ученых обществ, изданные В. Безгласным» (1833)13. Что-
бы принизить новую прозу, ее язык, ее тематику, Бестужев опять
прибегает к собственным приемам. Он передает роль повествовате-
ля вышеупомянутой щуке: «Река, — рыбы всегда начинают речь с
своего отечества, с своей стихии: благоразумные рыбы! в этом они
несколько не следуют сосцепитательным сочинителям, которые все-
го более любят говорить о том, что они знают наименее, — река чуть
струилась <...>» (Бестужев-Марлинский, 1976: 386; Бестужев-Мар-
линский, 1958,2: 283). Это замечание в скобках составляет суть аргу-
ментации, направленной против новой школы. Ее представители
пишут о мире, из которого не вышли, что и лишает их всяких прав,
на которые они могли бы претендовать. Бестужев, надо полагать,
солидарен с рыбой: обоим хватает здравого смысла держаться толь-
ко того, что им известно.
276
Зрелая проза
В рассказе щуки появляется дикая птица:
«Рыба сморкает нос и продолжает:
Только одинокий журавль, царь пустыни, бродил там, как уче-
ный по части зоологии <...>
Он, то есть журавль, а не ученый, втыкал нос в мутную воду, в
жидкий ил и, вытащив оттуда какого-нибудь червячка или пескаря,
гордо подымал голову. Оглянувшись на карбас, он рассчитал глазо-
мерно расстояние и, уверившись, что находится вне выстрела, по-
гнался за резвою лягушкой, беспечно кивая хвостиком. Он нашел
лягушку гораздо занимательней людей» (Бестужев-Марлинский,
1976: 387; Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 283—284).
На взгляд Бестужева, новая проза не просто «втыкала нос» в не-
известные ей области, но и делала это с незаслуженной гордостью.
Приводя слова из Сенковского-Брамбеуса (издателя «Морехода
Никитина»!) насчет того, что лягушки занимательнее людей, Бесту-
жев выступает против презрительного и высокомерного взгляда на
людей, свойственного новой прозе14.
По мнению Бестужева, человеческие существа заслуживали са-
мого серьезного внимания и уважения. Принизить их, умалить их
достоинство слишком пристальным (а потому и слишком субъектив-
ным) разглядыванием значило ослабить их героические качества, их
романтический потенциал. Дело не в том, что Бестужев запрещает
автору играть с выразительными средствами прозы, делать отступ-
ления в духе Стерна, красоваться своим остроумием и интеллектом
(в шутку или всерьез) или экспериментировать с орнаментальными
возможностями языка ради самого процесса. Ведь все эти черты —
то же, что его собственные марлинизмы. Бестужев возражает против
утраты беллетристикой героического начала. Без верного, пылкого,
отчаянного героя нет романтической прозы, а тем более прозы, дос-
тойной этого имени. Поэтому в «Никитине» он сделал полемичес-
кую попытку воскресить своего героя в таком контексте, в котором,
в сущности, нет никакой почвы для героизма. Второе отступление, в
котором поставлен вопрос о сравнительной ценности людей и лягу-
шек, быстро выводит к центральной проблеме. Этот стилистический
маневр готовит следующую ступень повествования, в которой вво-
дятся его герои. Бестужев приготовился начать свой рассказ только
после тщательной полемической подготовки.
На борту утлого русского суденышка четверо: капитан Савелий
Никитин, опытный моряк дядя Яков, недалекий крестьянин Иван и
Алексей, новичок, вышедший в первое свое плавание. Бестужев ри-
277
Глава 10
сует разницу между первой и второй парами персонажей совершен-
но так же, как только что излагал свой полемический материал. Са-
велий и Яков красивы, остроумны, опытны, наделены здравым смыс-
лом. Савелий, главный герой повести, даже щеголеват и моложав,
что выделяет его как центральный персонаж: «На руле сидел здоро-
вый молодец лет двадцати семи: волосы в кружок, усы в скобку, и
бородка чуть-чуть закудрявилась, на щеках румянец, обещавший не
слинять до шестидесяти лет, с улыбкой, которая не упорхнула бы ни
от девятого вала, ни от сам-девять сатаны, — одним словом, лицо
вместе сметливое и простодушное, беззаботное и решительное; фи-
зиономия настоящая северная, русская» (Бестужев-Марлинский, 1976:
387; Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 284). Бестужев стремится наде-
лить героя гармоничными качествами, в знак того, что он — обыч-
ный, нормальный человек. Одежда Савелия не просто характеризу-
ет его внешность, но (в свете полемики) напоминает о теме, затрону-
той в первом отступлении — об удачном слиянии родного с
иностранным: «По одежде он принадлежал к переходным породам.
На голове английская пуховая шляпа, на теле суконный жилет с се-
ребряными пуговицами; зато красная рубашка спускалась по-рус-
ски на китайчатые шаровары, а сапоги, по моде, сохранившейся у
нас со времен Куликовской битвы, загибали свои острые носки квер-
ху» (Бестужев-Марлинский, 1976: 387; Бестужев-Марлинский, 1958,
2: 284). Упоминание о переходных породах, современных модах, ан-
глийском влиянии привлекают внимание к полемическим категори-
ям повести. Упомянута и Куликовская битва.
Если Бестужев хотел преуспеть в воскрешении простого челове-
ка (в качестве героя) из могилы, куда его недавно уложили писатели
нового поколения, то ему следовало позаботиться, чтобы Савелий
как-то по-новому олицетворял новый порядок. Поэтому оценка, дан-
ная этому герою Бестужевым, запечатлевает Савелия в этой знаме-
нательной роли: «По самодовольным взглядам, которые бросал наш
рулевой на изобретенный им топсель, вздернутый сверх рейкового
паруса, он принадлежал к школе нововводителей» (Бестужев-Мар-
линский, 1976: 387; Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 284).
Непохожи на капитана и на дядю Якова (олицетворяющего со-
лидность, мудрость и опыт, но лишенного героических черт Саве-
лия) зеленый юнец Алексей и почти бессловесный, неграмотный Иван.
Если литература поднимает на щит этих двоих, то конец всему геро-
ическому. Но Бестужев заботится о том, чтобы этого не случилось.
«На носовом помосте лежал ничком, свеся голову за борт, коре-
278
Зрелая проза
настый мореходец с физиономией, какие отливает природа тысяча-
ми для вседневного расхода. Не на что было повесить на ней никако-
го чувства, а мысль, будь она кована хоть на все четыре ноги, не
удержалась бы на гладком его лбу. Он поплевывал в воду и любо-
вался, как струя уносила изображение его жизни, и потом запевал:
«Ох, не одна! Эх, не одна!» — и опять поплевывал. Он принадлежал
к бесконечному ряду практических философов, которые разрешают
жизнь самым безмятежным образом, — работать когда нужно, спать
когда можно» (Бестужев-Марлинский, 1976: 388; Бестужев-Марлин-
ский, 1958, 2: 285).
Для Бестужева Иван — представитель антигероического полю-
са, пассивных и невежественных масс, живущих неосознанно, без еди-
ной мысли, лишенных всякой способности к протесту, за всю жизнь
не совершившие ни одного театрального жеста. Поэтому Иван во-
обще исчезает из текста во время героического бунта Савелия на
борту британского судна.
Но если Савелий представляет противоположную крайность,
тогда задача Бестужева — сделать из своего капитана героя при со-
хранении низкого происхождения и прозаических стремлений Саве-
лия. Ведь если он поднимает Савелия над его статусом в жизни, то
история потеряет полемическую ценность, способность атаковать
новую школу на ее территории. Во избежание этой ловушки Бесту-
жев не выпускает из виду два элемента новой прозы, служащие при-
знаком происхождения Савелия — это простонародная речь и бур-
жуазные устремления15.
Материальные потребности играли важную роль в новой прозе,
и потому Бестужев проследил, чтобы этот элемент присутствовал в
его повести на многих уровнях — в конструкции образов, в постро-
ении метафор, в развитии характера и психологии Савелия, в пони-
мании человеческих мотивов. Но если Савелий Никитин представ-
ляет растущую буржуазию, то делает это в величественной манере
всех бестужевских героев. Он выведен не просто как предпринима-
тель, но как член уважаемого сословия, принадлежащий «к истинно
почтенному классу биржевых артельщиков, людей испытанной чес-
тности, трезвых, деятельных, смышленых» (Бестужев-Марлинский,
1976: 388; Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 285).
Молодые новаторы художественной прозы вводили в свои про-
изведения буржуазию специально, ради выражения идеологических
взглядов и литературных предпочтений, но часто делали это наи-
вно, так как сами не принадлежали к этому классу. Бестужев же про-
279
Глава 10
исходил из семьи, объединившей два класса, в том числе и «почтен-
ное купечество», которое он описывал столь яркими красками. Та-
ким образом, буржуазию он знал не понаслышке. Это само по себе
давало ему преимущество перед новаторами. Впрочем, интерес Бес-
тужева к торговому сословию был не только полемическим, он ис-
кал истинный героический потенциал в этих людях.
Чтобы заострить внимание читателя на героическом начале в
буржуазии, рассказчик Бестужева, описывая тайные поцелуи моло-
дой пары, улучившей удобную минуту, заявляет: «Как быть, милос-
тивые государи! В торговле всегда есть контрабанда, в сватовстве —
потаенные сделки» (Бестужев-Марлинский, 1976: 389; Бестужев-Мар-
линский, 1958, 2: 286). В отступлении об умственных способностях
Бестужев начинает с обширного фольклорного образа, лишь затем,
чтобы закончить разительно прозаической метафорой: «<...> старик
<...> почесал в затылке, потому что затылок его — чердак челове-
ческого разума, в который сваливают весь хлам предрассудков, всю
ветошь нравоучений, колодки давно стоптанных мнений и верова-
ний, битые фляжки из-под воображения; или, лучше сказать, он —
гостинодворская темная, задняя лавка, в которую обыкновенно за-
водят приятеля-покупателя, чтобы сжить с рук полинялый, старома-
нерный товар» (Бестужев-Марлинский, 1976: 390; Бестужев-Марлин-
ский, 1958, 2: 287).
Поскольку с точки зрения Бестужева литература, изучающая со-
держимое этой жалкой кладовки, достойна лишь презрения, то имен-
но описывая буржуазные черты, он оттачивает свою полемическую
силу, способность владения материалом. Атаковав новую прозу в ее
собственных владениях, рассматривая во всей полноте тот мир, от-
куда он надеялся извлечь героя, наделенного традиционными герои-
ческими характеристиками, Бестужев пошел на раздвоение собствен-
ной картины мира до такой степени, что уже невозможно свести вме-
сте обе половины. И если он слишком далеко заходил в своей иронии,
это значило, что среда, из которой он собирался вывести героя, изоб-
ражена столь абсурдно, что героическое начало в ней обесценивает-
ся. Но если средний класс изображен цельным, как законный объект
литературного исследования, это значит, что Бестужев дает право
на существование тому самому явлению, от которого хотел избавить-
ся. Таким образом, его повествование должно подлежать собствен-
ной же критике или его полемический замах окажется тщетным.
Эта двойственность сосредоточена в характере Савелия. Не все-
гда возможно определить, каким голосом пользуется Бестужев, го-
280
Зрелая проза
воря о нем. Например, в сцене, когда Савелий стоит у руля, погру-
зившись в раздумья, трудно разобраться, что хочет сказать рассказ-
чик — возродить героический характер из грязи, в которой он жи-
вет, или развенчать мещанина: «Савелий, по привилегии, данной всем
людям, у которых звенит что-нибудь в голове или в кармане, строил
воздушные замки» (Бестужев-Марлинский, 1976: 392; Бестужев-Мар-
линский, 1958, 2: 290). «Воздушные замки» — непременный атрибут
прозы Бестужева с 1820-х гг., намечающий определенный набор тре-
бований к герою — мечты и надежды, направленные на героический
поступок и последующее получение награды за него (женщины). Но
контраст между бренчаньем монет и звоном внутреннего колоколь-
чика — один в кармане, другой в голове — безнадежно снижает ро-
мантический материал.
В стремлении доказать при помощи «Никитина» свое превосход-
ство, Бестужев вторгается на территорию новой школы, чтобы сра-
зиться с ее представителями на их условиях (в их среде, на их языке).
Он выступает, уверенный в своем оружии — марлинизмах, в струк-
туре героического сюжета, в традиционных персонажах и сюжетных
ходах, в отступлениях эгоцентричных рассказчиков, в неожиданных
метафорах и полемических репликах в сторону. Однако явного по-
бедителя в сражении нет.
Бестужев указывает на невозможность примирения двух посту-
латов его повествования, когда описывает куттер, идущий в Архан-
гельск. Англичан держат под палубой, но в их распоряжении продо-
вольственные запасы. Русские контролируют сам корабль и запасы
воды, хранящиеся на палубе. Стороны заключают невольное пере-
мирие, основанное на общем желании спастись:
«Куттер этот был забавное и небывалое явление в политике. Это
не было уже status in statu, но status super statum, государство верхом
на государстве, — победители без побежденных, и побежденные, не
признающие победителей; это было два яруса вавилонского столпа,
спущенные на воду» (Бестужев-Марлинский, 1976: 413; Бестужев-
Марлинский, 1958, 2: 311).
Этот образ в точности передает тот тупик, в который загнал себя
Бестужев своим повествованием. Хотя импровизация приносит по-
беду Савелию (это типичное для ранней прозы Бестужева исполне-
ние желания), все-таки ясно, что автор не может быть уверен в насто-
ящем исходе литературной полемики, в которую он ввязался. В удач-
ном образе пловучей Вавилонской башни Бестужев изображает
литературные дебаты 30-х гг. XIX в., в которых к его голосу приме-
28!
Глава 10
шиваются новые голоса, порождая многозвучное и страшно дисгар-
моничное столкновение.
«— Бой! — закричал он <капитан Турнип —Л. Б.> грозно, ус-
лышав необычайную суматоху на палубе. — Бой! — повторил он с
приложением сотни браней; но бой не являлся, хотя заклинания ка-
питанские могли бы вызвать всех чертей из ада. Бедняга, мальчик
лет двенадцати, вестовой капитана, был лишен на этот раз неизбеж-
ного пинка, служившего знаком восклицания звательному падежу —
бой! Он давал ему невероятную быстроту движений. «Бой, принеси
бутылку. Бой, кликни боцмана!» — и пинок в зад, и он взлетал по
лестнице соколом» (Бестужев-Марлинский, 1976:411; Бестужев-Мар-
линский, 1958, 2: 309—310).
Хотя парнишка занимает подчиненное положение, он, тем не
менее, сокол, птица несомненных героических свойств16. В самом деле,
и сокола, и юнгу надо сравнивать с простым русским судном (симво-
лизирующим предмет новой русской прозы), которое в начале пове-
сти уподоблено гоголю: «Испуганный, облитый Алексей выпустил
шкот из рук своих; парус заполоскался, карбас возник, взбежал на
хребет вала и мигом стремглав промкнул сквозь водяную гряду. Че-
рез пять минут он гоголем плыл уже по морю, которое с ропотом
наступало на берега» (Бестужев-Марлинский, 1976: 392; Бестужев-
Марлинский, 1958, 2: 289). Если гоголь (Гоголь) должен победить
сокола (Бестужева) в русской литературе, как, судя по всему, пред-
полагает Бестужев, то сокол будет драться. Так «бой» (в значении —
баталия) появляется в повествовании в качестве русского эквивалента
английского слова «Ьоу» и в качестве его следствия. Этим каламбу-
ром (бой/бой) Бестужев совершенно явно признает, что его позиция
в новой литературе является шаткой. Но если новая проза намерена
обходиться с ним как с мальчиком-боем <Ьоу>, то «Никитин»—сви-
детельство готовности Бестужева дать бой17.
Забавно, что Бестужев идентифицируется в повести не только с
юнгой, но и с Савелием, и с капитаном Турнипом. Отношения между
двумя капитанами подвижны, не зафиксированы иерархически. В
отношении друг друга они по очереди занимают подчиненное поло-
жение. В отрывке, следующим сразу за каламбуром «бой/бой», ка-
питан Турнип, начальник боя, попадает в плен. Он попадает в зави-
симое положение от Савелия и его команды (бывших своих пленни-
ков). Здесь действует принцип инверсии. Высшие становятся низшими
и наоборот. Финальная неопределенность повести для Бестужева
имеет отношение к его идентификации с Савелием и косвенно — с
282
Зрелая проза
капитаном Редькой. В первом случае желание Бестужева осуществ-
ляется экспромтом. Но Турнип сохранил способность к новой имп-
ровизации. В перемене положения Турнипа Бестужев встречается со
своим страхом. Ведь даже бой (то есть, сражение), может не помочь
делу в негероическом мире.
Если можно найти какое-то утешение, то оно находится не в трех-
гранном фокусе несовершенной защиты Бестужева, то есть, не в по-
лемике, не в романтическом позерстве или фантазии. Освобождение
заключается, даже хотя бы лишь маргинально, в смехе, отмечающем
инверсию как высший приговор жизни. Впервые читатель сталкива-
ется с этой иррациональной формой высвобождения, когда морехо-
ды встают лицом к лицу со смертью. Посреди жестокой бури про-
стак Иван поет бессмысленный народный куплет, кристаллизующий
волнение и надежды его товарищей и одновременно дает выход их
страху в раскатах хохота: «Из-за Волги кума в решете приплыла, /
Веретенами гребла, юбкой парусила» (Бестужев-Марлинский, 1976:
400; Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 297). Приближая к себе образ
дурацкой песни и реакции на нее мореходов, рассказчик говорит:
«И поверите ли? Когда стих гул громового удара в душах плов-
цов, они расхохотались песне Ивана и смеялись долго, смеялись на-
перерыв, будто в припадке. Разгадайте теперь сердце человеческое!
Оно скорее всего дает смех в минуты самой жестокой скорби и ужа-
са! Я это видел и испытал» (Бестужев-Марлинский, 1976: 400; Бесту-
жев-Марлинский, 1958, 2: 298).
В финальной сцене повести капитан Турнип завершает карна-
вальный мотив. По имени и по судьбе он играет здесь роль дурака.
Он сходит на берег в Архангельске, сдает губернатору свой кортик и
марширует в тюрьму, под караулом, сквозь толпу, напевая: «Правь,
Британия, морями». На это «все смеялись» (Бестужев-Марлинский,
1976: 414; Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 312). Этот шутливо-герои-
ческий жест Турнипа и реакция толпы представляют собой комичес-
кий контекст, в котором царит уравнивающий всех карнавальный
смех. В этом настроении на время забываются все иерархические
структуры — нет ни старших, ни младших, даже в литературе.
Этот смех — последний жест Бестужева перед лицом новой лите-
ратуры. Терпя унижения со стороны петербургских и московских
литературных кружков, в «Никитине» Бестужев ответил на это дра-
матической, остроумной, необычайно честной, сложной, но путаной
полемикой, отдававшей его романтического рыцаря в пасть драко-
на, которого он пытался сокрушить. Рыцарь вдруг оказывается все-
283
Глава 10
го лишь человеком — беззащитным, ограниченным, и если героем, то
только на минуту. Савелий — не титан и не бессмертный—женится, и
тем самым превращается в своего собрата, какого-нибудь Турнипа
(Bagby, Morechod Nikitin). Что же остается, как не смеяться?
Горы
Кавказская проза Бестужева является самым существенным его
художественным вкладом в русскую литературу. Она породила все-
возможные отклики — от ухода молодых читателей на описанную
им кавказскую войну до появления сонма его литературных двойни-
ков, от политических дебатов о том, насколько разумна борьба го-
сударства против кавказских народов, до рисунков Лермонтова,
изображающих сцены из самой популярной кавказской повести Бес-
тужева, «Аммалат-бек» (1832) (Brown, 1986, 2: 214), и от создания
инсценировок этого произведения до прямого отрицания их худо-
жественной ценности. Повесть «Мулла Нур», вторая по значению
работа этого периода, вышла в 1836 г. А между этими двумя датами
появилось несколько небольших прозаических произведений —
«Красное покрывало» (1832), «Рассказ офицера, бывшего в плену у
горцев» (1834) и «Он был убит» (1836). Все эти сочинения отмечены
печатью марлинизма. Тургенев однажды признался Толстому, что
он «целовал имя Марлинского на журнальных обложках» (Турге-
нев, 1980: 118). Со своей стороны Толстой, будучи ребенком, восхи-
щался этими повестями, и этот факт он подтвердил позже, когда сде-
лал попытку развенчать романтические иллюзии текстов Марлинс-
кого, чтобы восторжествовать над ними: «В «Казаках» Толстого
главный герой, Оленин, приезжает на Кавказ под влиянием творче-
ства Марлинского, как наверно, и сам Толстой» (Mersereau, 1983:
121). «Аммалат-бек» произвел громадное впечатление на Александ-
ра Дюма, который перевел его на французский язык под названием
«Султанетта». В предисловии к переводу Дюма писал: «После его
смерти среди найденных в комнате бумаг оказалась рукопись. Эту
рукопись потом прочитало несколько человек, и в их числе дочь тог-
дашнего коменданта, которая сказала мне, что это очень интересная
история. По ее рекомендации я велел ее перевести, и, найдя, как и
она, этот маленький роман не только очень интересным, но и пол-
ным необыкновенно яркого местного колорита, решил его издать»
(Dumas, 1895: 1). Рассказ был переведен также на немецкий, датский,
284
Зрелая проза
польский и английский языки (Leighton, 1976: 110).
Со времен их публикации кавказские повести считались «самы-
ми причудливыми и удивительными из прозаических сочинений
Марлинского, хотя в то же время это самые аутентичные из всех рус-
ских литературных произведений о Кавказе» 1830-х гг. (Leighton,
1976: 107). Буквально все комментаторы перечисляют, для кого пред-
ставляют интерес эти повести — для этнографа, антрополога, фоль-
клориста, историка, литературоведа. Базанов отмечает, что повесть
Бестужева — настоящая энциклопедия дагестанских легенд, посло-
виц, верований, словаря. От эпиграфа («Будь медлен на обиду — к
мщенью скор!») до тридцати пяти примечаний, в которых Бестужев
поясняет слова на местном языке, «Аммалат-бек» весь проникнут
кавказским колоритом, столь восхитившим Дюма.
По мнению Вано Шадури, Бестужев «переплел свои повести и
очерки с многочисленными упоминаниями исторических событий и
древних легенд, в мельчайших подробностях описал различные обы-
чаи, характер и образ жизни кавказцев, снабдил свои сочинения мно-
жеством этнографических, исторических и языковых комментариев
и пояснений <...> . Посредством этих черточек он пытался проник-
нуть в течение жизни на Кавказе» (Шадури, 1958: 315). По сути дела,
жизнь там подтвердила веру Бестужева в связь между литературой и
реальностью. Во всех кавказских его повестях очевидна взаимосвязь
жизни с литературой, потому что для двух самых заметных сочине-
ний этого жанра Бестужев почерпнул образы героев и сюжеты из
местных легенд и от реальных исторических лиц. Представляя «Ам-
малат-бека» своим читателям, в примечании он писал:
«Описанное <...> происшествие не выдумка. <...> Что касается
до завязки повести, она целиком досталась автору из рук молвы. <...>
<М>не многие очевидцы говорили, что они не однажды слышали,
как Верховский описывал знойную страсть Аммалата к Селтанете,
которая славилась в горах красотою. <...> Молва повествует, что
сам аварский хан требовал от Аммалата головы Верховского вместо
кабыну (вено) за дочь. <...> Что же касается до зверского гробокоп-
ства Аммалата, и в этом не отступил автор от рассказов ни на миг.
<...> Об этом до сих пор с негодованием вспоминают солдаты. <...>
<В>се анекдоты о его удальстве в стрельбе и скачке, описанные в
1 -й главе, до сих пор ходят в Дагестане» (Бестужев-Марлинский 1958,
1:624—625)18.
Подобные утверждения затемняли главное в повести «Аммалат-
бек» — тот факт, что это, в первую очередь, литературное произве-
285
Глава 10
дение. Сюжет повести таков: Аммалат-бек, живя в деревне близ Да-
гестана, защищает свой народ от русских, которые занимают его
деревню во время войны против горных племен. Однажды Султан
Ахмет-хан из горского племени аваров приезжает в деревню Амма-
лата, ссорится с русским командиром, подбивает жителей к сопро-
тивлению и убивает русского капитана. А раз Аммалат-бек отвечает
за все, происходящее в его деревне, то должен или идти в тюрьму,
или бежать вместе с жестоким Султан Ахмет-ханом в горы. Он изби-
рает второе.
Попав в аул Султан-Ахмет-хана, Аммалат-бек влюбляется в его
дочь, Селтанету. Но прежде чем любовь достигает полного расцве-
та, их разлучают. Аммалат уходит в набег на русский лагерь. Набег
оказывается неудачным, многие из аварцев гибнут, а Аммалат-бек
попадает к плен. Командующий кавказской армией генерал Ермо-
лов приговаривает Аммалат-бека к смерти. Но некий полковник
Верховский просит сохранить жизнь Аммалат-беку, обещая взять его
под свою ответственность. Ермолов соглашается, и Аммалат-бек ста-
новится подопечным Верховского. Молодой сострадательный офи-
цер-идеалист просвещает Аммалат-бека — учит читать и писать.
Аммалат заинтересован, но не уверен, что его собственный образ
жизни чем-то хуже. Он мечтает о своей Селтанете и, услыхав, что
она при смерти (чахнет от тоски по нему), получает у Верховского
разрешение ее проведать.
Аммалат приезжает к Селтанте, и та выздоравливает. Против ее
желания он возвращается к русским, к Верховскому. Разрываясь меж-
ду чувством долга, призывавшего его вернуться на русскую сторо-
ну, и любовью к Селтанете, страдая от несвободы, Аммалат-бек на-
чинает роптать против своего благодетеля. Услышав об этом, Сул-
тан Ахмет-хан призывает Аммалат-бека на тайную встречу в пещеру.
Там он говорит Аммалату, что Верховский получил приказ Ермоло-
ва отправить его в Сибирь. Если же Аммалат-бек убьет Верховско-
го, то Султан Ахмет-хан отдаст за него дочь. Аммалат-бек клянется
отомстить за себя. Он убивает Верховского на берегу Каспия, на виду
у русских войск.
Чтобы доказать Султан Ахмет-хану, что он действительно убил
Верховского, Аммалат-бек проникает на кладбище, где похоронен
полковник, раскапывает могилу и отсекает голову трупа. Это мрач-
ное доказательство своего отмщения он привозит к хану, которого
застает на смертном одре. Полубезумный Аммалат-бек показывает
отрезанную голову Султан Ахмет-хану. Испуганный этим кровавым
286
Зрелая проза
приношением в ту самую минуту, когда он пытается примириться с
вечностью, хан проклинает Аммалат-бека и вскоре умирает. Его жена
и дочь, не зная, что поступок Аммалат-бека совершен по воле хана,
возмущены его бездушием к умирающему человеку и винят его в
смерти отца и мужа. Аммалата изгоняют из общины.
Во время атаки русских войск на крепость Анапа, опору сопро-
тивления горцев, некий кавказец с невероятной дерзостью разъезжа-
ет перед русскими укреплениями в пределах досягаемости ружейно-
го выстрела, дразня осаждающих. Молодой русский офицер, брат
Верховского, смертельно ранит его. Русские приносят раненого в
свою траншею, и там он умирает в ужасе, приняв молодого Верхов-
ского за призрак своего наставника.
Рассматривая повесть «Аммалат-бек» с точки зрения развития
литературы, то есть, абстрагируясь от бесчисленных работ о связи
повести Бестужева с историей и легендами Дагестана, Джон Мерсе-
ро находит это сочинение совершенно шаблонным:
«Несмотря на безудержную гиперболизацию и одушевление сил
природы, описания Марлинского совпадают с общепринятым обра-
зом окутанных грозовыми тучами ледяных вершин и диких, неукро-
тимых рек. <...> Этнографические сведения напиханы в повествова-
ние не для прокладки или замедления <чтобы создать интригу —
Л. Б.>, но как самоцель, потому что Марлинский, жадный до изуче-
ния чужих языков и культур, находил их интересными и хотел поде-
литься этим с читателем <...> «Аммалат-бек» полон примеров бес-
конечных риторических и эмоциональных излишеств, типичных для
марлинистского диалога <...> Окаменение стиля и тематики в твор-
честве Марлинского очевидно при сравнении «Аммалат-бека» с «Ро-
маном и Ольгой», написанными почти за десятилетие до него»
(Mersereau, 1983: 122—124)19.
В противоположность мнению Мерсеро, Лорен Лейтон отзыва-
ется о повести благоприятно. Он признает недостатки этого произ-
ведения, особенно в историческом ключе, утверждая, что «изложе-
ние многих событий и сюжетных ходов находится на грани правдо-
подобия» и что «по манере изложения эта повесть — одно из самых
гиперболичных сочинений Марлинского» (Leighton, 1976: 1 15)20.
«Неудивительно, — заключает он, — что «Аммалат-бек» сделался
любимым примером для последующих критиков произведений рус-
ского романтизма» (Leighton, 1976: 115). И в то же время Лейтон счи-
тает этот текст одним из самых психологически тонких сочинений
Бестужева: «Тема пробуждения сознания примитивного человека,
287
Глава 10
столкновения человека с природой и человека с цивилизацией, тема
индивидуальной свободы, воплощенная в негодовании одного че-
ловека из-за великодушия другого получили в русской литературе
30-х гг. XIX в. неожиданно изощренное развитие <...> <По этой при-
чине — Л. Б.> эта повесть Марлинского — самая известная из всех,
она его высшее достижение, прекрасное свидетельство таланта это-
го любимейшего в России автора повестей в прозе» (Leighton, 1976:
115—116).
Изучая черновики Бестужева к «Аммалат-беку», Ф. 3. Канунова
сравнила их с окончательным текстом. Расхождения между наброс-
ками и окончательным текстом можно приписывать либо цензору,
либо автору. Цензор вычеркивал политически сомнительный мате-
риал, например—антиимпериалистические рассуждения автора. Так.
была вымарана желчная тирада Султан Ахмет-хана: «И вдруг захо-
тели, чтобы позволил выстроить крепость; но какого имени достоин
бы я стал, если б продал кровь и пот аварцев, братьев моих! Да если
бы я покусился на это, то неужели думаете вы, что мог бы это испол-
нить? тысячи вольных кинжалов и неподкупных пуль устремились
бы в сердце предателя, самые скалы рухнули бы на голову сына от-
цепродавца <...>» (цит. по: Канунова, 1973: 183).
Кроме того, цензор выбрасывал отрывки, которые информиро-
ванный читатель, знавший, что Марлинский — это Бестужев, мог
распознать как автобиографические, например, такой: «Истомить
человека в душной тюрьме без света и воздуха, или заслать его в веч-
ную зиму, в нерассветающую ночь, погребсти его заживо в утробе
земли и в самой могиле мучить каторгою, отнять у него не только
волю действовать <...> но даже средства говорить с родными о пе-
чальной судьбе своей; запрещать ему не только жалобу, но даже ро-
пот на ветер — и это называете вы жизнью, и этою-то бесконечною
пыткою хвалитесь, как неслыханным великодушием» (Канунова,
1973: 195).
Собственные поправки Бестужева несколько сложнее. Канунова
пишет, что центральная проблема повести — складывание цельной
личности: «Основная часть повести — это главы, в которых с раз-
ных сторон показано воспитание Аммалата, борьба за него, страст-
ное стремление русского просветителя вырвать человека из власти
слепых стихийных сил природы. Просветитель-гуманист Верховский
борется не только за то, чтобы из Аммалата сделать верноподданно-
го России, но и настоящего человека, у которого бы гармонически
сочетались красота внешняя, физическая и внутренняя, духовная»
288
Зрелая проза
(Канунова, 1973: 208). Это не удается Аммалат-беку точно так же, как
Бестужеву не удается добиться художественного единства в своей по-
вести. Причина этих параллельных неудач, кажется, одна и та же.
Черновики обнажают разрыв между процессом сочинения и об-
ретением себя. В отличие от Пушкина или писателей второго ряда —
Ореста Сомова, Владимира Одоевского и др. — Бестужев не делал в
черновиках сокращений, чтобы добиться большей четкости, сжато-
сти, выразительности текста. Наоборот, он дополнял, украшал и ус-
ложнял уже написанное. При этом он не добавлял к тексту излишне-
го материала. Его усовершенствования, скорее, служат попыткой
получше объяснить то, что в первоначальном наброске затронуто
лишь бегло. Бестужев дополнял текст эмоционально окрашенными
описаниями, причем каждое украшение придавало отчетливо авто-
биографический аромат отрывкам текста, которые, в свою очередь,
побуждали читателя задуматься, кто же истинный автор, каковы ус-
ловия его жизни, стремления, мечты, желания. Когда в набросках
мы читаем, например: «Змеиный след тоски, проторенный на щеках
слезами, и глубокие морщины лба, прорезанные не годами, обезоб-
раживали его прекрасное лицо» (Канунова, 1973: 216), то сразу ви-
дим цветущий метафорами стиль Марлинского. Но изданный текст
выглядит совсем иначе: «Змеиный след тоски, проторенный на ще-
ках слезами, и глубокие морщины лба, нарезанные не летами, но стра-
стями, и кровавые царапины обезображивали его прекрасное лицо,
и на нем выражалось что-то мучительнее боли, что-то страшнее кон-
чины» (Канунова, 1973:216). Мотив смерти прибавился уже позднее.
Тема смерти пронизывает всю повесть, от случившегося в ее на-
чале убийства в доме Аммалат-бека, который приговорен к смерти
за то, что допустил это, до убийства Верховского; от отсечения голо-
вы Верховского в готически-гротескном эпизоде на кладбище до
внезапной смерти рокового в судьбе Аммалат-бека Султан Ахмет-
хана; и от смерти верного старого коня от руки Аммалата до его
собственной гибели, которой он нарочно искал в бою, в конце пове-
сти. Это сама суть маски Бестужева, так как прямо касается главной
темы, притягивавшей его всю жизнь, как осознанно, так и подсозна-
тельно. В молодости Бестужев в мыслях о смертности утешался мас-
кой удалого, бесстрашного фольклорного героя. Безудержная бра-
вада этого героя позволяла принять форму поведения, бросавшего
вызов страху смерти. Геройский поступок вытеснял страх, однако не
уничтожал его окончательно. Мысли о смерти загонялись в подсоз-
нание. Так в раннем стихотворении Бестужева «Обитель сна» ги-
10 Зак 3891
289
Глава 10
гант — олицетворение этого самого страха — лишь дремлет. Пеще-
ра сна продолжала символически выражать отношение Бестужева к
содержанию сна, к письменам на стене пещеры, в которой покоится
и спящий, и его сон.
В ссылке Бестужев открыл для себя смерть на ином уровне: она
могла послужить паллиативом, легким выходом. Бывшая некогда
страшным призраком, смерть превратилась в волшебный бальзам.
Она сделалась осознанным явлением, снова связанным с героем (но
не с юношеским, не с героем народных былин и сказок). Конфронта-
ция мифического героя со смертностью надолго обеспечивала почву
для трансформации. Герой может в самом деле умереть, но, в отли-
чие от Ивана-царевича (или Ивана-дурака), которого собирают во-
едино после расчленения и оживляют с помощью мертвой и живой
воды, его, мифического героя, восстанавливают читатели. Бессмер-
тие дается подлинным историческим лицам, павшим столь славно,
что общество воскрешает их в преданиях. Речь идет об Аммалат-беке.
Он пал храбро и дерзко, и потому его увековечили в народных ле-
гендах. На этом уровне восприятия смерть становится художествен-
ным явлением, которым человек может управлять как темой и в бел-
летристике, и в жизни.
В «Аммалат-беке» Бестужев намеренно ввел в окончательный
вариант мифические силы смерти. Если, к примеру, заключение чер-
нового варианта гласит: «Он упал, и ледяная рука смерти задушила
в груди его последний вздох, сохранила на челе печать последней
тоски. Страшно было видеть закатившиеся очи <...>» (Канунова,
1973: 217), то окончательный вариант обширнее, в нем внимательно
прослежен процесс умирания и героического страдания. Смерть раз-
решает все жизненные проблемы, а в искажении лица скрыт потен-
циал целостности, недоступный телу, еще не подвергшемуся влия-
нию смерти:
«Это был выстрел прямо в сердце пленнику; лигатура на глав-
ной артерии лопнула от прилива, и кровь хлынула сквозь перевязки!
<...> Еще несколько трепетаний, неколько хрипений, и ледяная рука
смерти задушила в груди раненого последний вздох, сохранила на
челе печать последней тоски, собирающей медленность целых лет
раскаяния в один быстрый миг, в который душа, отрываясь от тела,
чувствует равно муки жизни и ничтожества, чувствует вдруг все уг-
рызения минувшего и все страхи будущего. Страшно было видеть
обезображенное лицо этого мертвеца» (Бестужев-Марлинский, 1958,
1: 546).
290
Зрелая проза
Бестужев помещает мифические смертоносные силы в вообража-
емом пространстве, лежащем между сферами публичного и частно-
го. В то время как смерть ассоциируется с замкнутыми пространства-
ми, продолжающаяся жизнь общества связана с открытыми места-
ми. В пункте их встречи создается драматическое напряжение
карнавального характера. Действие повести «Аммалат-бек» даже
начинается в праздничный день, описанный Бестужевым в манере,
подразумевающей карнавальные празднества жизни и смерти:
«Была джума <день отдыха —Л. Б>. <...> плещет вечно ропот-
ное, как само человечество, Каспийское море. Вешний день клонил-
ся к вечеру, и все жители, вызванные свежестью воздуха еще более,
чем любопытством, покидали сакли свои и толпами собирались по
обеим сторонам дороги. Женщины без покрывал, в цветных плат-
ках, свернутых чалмою на голове, в длинных шелковых сорочках,
стянутых короткими архалуками (тюника), и в широких туманах,
садились рядами, между тем как вереницы ребят резвились перед
ними. Мужчины, собравшись в кружки, стоя, или сидя на коленях,
или по двое и по трое, прохаживались медленно кругом; старики
курили табак из маленьких деревянных трубок; веселый говор раз-
носился кругом, и порой возвышался над ним звон подков и крик:
«качь, качь (посторонись!)» от всадников, приготовляющихся к скач-
ке» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1:423—424).
Знак «женщины без покрывал» подчеркивает как нарушение обыч-
ного порядка вещей, так и сакрального кодекса, составляющего са-
мую сердцевину карнавала. Описание веселящегося народа подчерки-
вает эту идею, как и обращение Бестужева ко всем чувствам: крики и
вопли, вкус табака, аромат роз: «Миллионы роз обливают утесы ру-
мянцем своим, подобно заре <...>» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1:
424). Ту же функцию несут фигуральные объятия, общие людям и рас-
тениям: «Миндальные деревья, точно куполы пагодов, стоят в сереб-
ре цветов своих, и между них высокие раины, то увитые листьями, как
винтом, то, возникая стройными столпами, кажутся мусульманскими
минаретами» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1:424). Нетипичная смесь
невзаимосвязанных категорий также заметна во всем тексте, усиливая
карнавальное начало. Празднество — «Можно себе вообразить, что в
день этой джумы окрестности Буйнаков еще более оживлены были
живописною пестротою народа» (Бестужев-Марлинский, 1958,1:424).
— сопровождается грубостью речи — «множество <русских —Л. Б.>
солдат, раздраженные таким презрением от мусульман, окружили по-
езд с бранью» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1:431).
291
Глава JO
В доме Аммалат-бека разворачивается сцена, хотя пространствен-
но отграниченная от пятничного веселья, но тематически с ним свя-
занная. При народе, на улице, Султан Ахмет-хан подстрекает аул
Аммалат-бека к восстанию против неожиданно прибывшего русского
отряда, а пока идет стычка, он является в дом к Аммалату. Туда же
является русский капитан, чтобы арестовать хана, которого Амма-
лат берет под свою защиту, как велит обычай, ведь Султан Ахмет-
хан — гость в его доме. Тут Султан Ахмет-хан убивает капитана, и с
этого момента Аммалат-бек становится изгнанником.
Бестужев чередует сцены публичного характера — война, сраже-
ния, аресты, суды, столкновения всякого рода — с происходящим в
частном мире закрытых пространств (почти в каждом случае свя-
занном со смертью). Этот рисунок сохраняется до конца повести.
Когда Султан Ахмет-хан хитростью убеждает Аммалат-бека убить
Верховского, их встреча происходит в пещере: «С большой опаснос-
тию лезли они по обрыву, хватаясь за корни шиповника, и, наконец,
после трудного пути, спустились до узкого жерла небольшой пеще-
ры, вровень с водою. <...> В глуби лежал Султан Ахмет-хан на бур-
ке, и, казалось, нетерепеливо ожидал, чтобы Аммалат-бек огляделся
в густом дыме, клубившемся в пещере» (Бестужев-Марлинский, 1958,
1:516).
Аммалат убивает Верховского на открытом воздухе, то есть, при
людях: «Тревога распространилась по фронту; передовые офицеры
и донские казаки кинулись на выстрел, но они поздно прискакали
туда; они не могли ни воспрепятствовать злодейству, ни достичь убе-
гающего злодея. Через пять минут окровавленный труп изменничес-
ки убитого полковника окружен был толпами солдат и офицеров»
(Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 536). В глубокой могиле Аммалат
обезглавливает труп Верховского: «<...> ему казалось, что пламя
охватило его, что адские духи, плеща и хохоча, взвились окрест его
<...> С тяжким стоном вырвался, выполз он без памяти из душной
могилы и бросился бежать, страшась оглянуться» (Бестужев-Мар-
линский, 1958, 1: 538). Эта сцена также подтверждает понятие сна,
так как он связан с бессознательным: «Ни месть, ни честолюбие, ни
любовь — словом, ни одна страсть, подвигшая его на убийство, не
ободряли теперь на безымянное неистовство. Отворотив голову, в
каком-то забытьи стал он рубить Верховского по шее <...>» (Бесту-
жев-Марлинский, 1958,1: 538).Эти жуткие физиологические подроб-
ности, принадлежащие древним ритуалам жертвоприношения, в ко-
торых расчленяется «король», завершают гротеск карнавала.
292
Зрелая проза
Тема расчленения встречается в тексте неоднократно. Русские
солдаты кричат, завидя Султан Ахмет-хана в Буйнаках: «Лови его,
держите его! Тащите его на расплату за башлинское дело <...> Без-
дельники в куски изрубили наших раненых!» (Бестужев-Марлинский,
1958,1:432). Во время набега на русских кабардинский князек Джем-
булат приходит с отрядом в один мирный аул, где жители встретили
их с распростертыми объятиями, «но Джембулат, не доверяя этому,
оцепил селение часовыми и объявил жителям, что если кто покусит-
ся уйти к русским, будет изрублен в куски» (Бестужев-Марлинский,
1958, 1: 462). Приговривая Аммалат-бека к смерти, Ермолов в гневе
говорит: «Нет, пуля — слишком благородная смерть для разбойни-
ка <...> Арбу вверх оглоблями и узду на шею — вот тебе достойная
награда» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1:475).
В связи с темой расчленения и сообразно карнавальным циклам
в текст вступает возрождение как его (расчленения) мифологическая
пара, иногда явно связанная с прометеевским образом вечного стра-
дания: «Оставь меня, Султан Ахмет-хан, оставь несчастливца соб-
ственной участи. Путь далек, а я изнемогаю. Оставшись со мной, ты
даром погибнешь. Взгляни, как вьется над нами орел: он чует, что
мое сердце скоро замрет в когтях его <...> И слава Богу. Лучше най-
ти воздушный гроб в хищной птице, чем отдать свой прах под ногу
христианина» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 442). Образ промете-
ева страдания и бессмертия ассоциируется с горцами: «С соколом на
руке безмолвно ехал хан рядом с беком; влево, по крутой скале, ле-
пился аварец, забрасывая железные когти, на шесте прикрепленные,
в трещины, и потом, на гвозде опершись, подымался выше и выше.
На поясе у него привязана была шапка с семенами пшеницы; длин-
ная винтовка висела за плечами» (Бестужев-Марлинский, 1958,1:509).
Семена подчеркивают тему возрождения; обрыв указывает на место
страданий Прометея; а сокол символизирует хищную птицу из мифа.
В этих образах Бестужев связывает расчленение с бессмертием.
Султан Ахмет-хан ругает Аммалата за желание умереть на вер-
шине горы, призывая его вернуться в сакральный цикл смерти и воз-
рождения словами, прямо родственными сказочным образам:
«Мстить русским — святой долг: оживи хоть для него» (Бестужев-
Марлинский, 1958, 1:443). Аммалат слушается хана и потом в тексте
проецирует на себя образ Прометея в выражениях, не вызывающих
сомнения: «Душа моя подобна теперь голой скале, на которую сле-
таются одни хищные птицы и злые духи делить добычу или готовить
гибель» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 528). Когда Аммалат-бек
293
Глава 10
приносит голову Верховского умирающему Султан Ахмет-хану, тра-
гическое начало, присущее стремлению всякого смертного к бессмер-
тию, звучит в горестном упоминании Аммалата о возрождении:
«Здравствуй, хан! Я привез тебе подарок, от которого бы оживился
мертвец. Готовь свадьбу!» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 540). Не-
правильное понимание ситуации плохо влияет на судьбу Аммалата,
обрекая его на вечное страдание. Но это не только страдания мифо-
логического героя — как вытекает из его финального замечания хану,
оно обрамлено ироническими силами карнавального ритуала: «Го-
товь свадьбу!»
Драма разворачивается между двумя сферами, общественной и
личной, между жизнью и смертью. Бестужев выделяет эту промежу-
точную территорию, этот порог как центральный в трагической мо-
рали повести. В сцене на кладбище различие проведено вполне ясно:
«В небе ни звездочки; облака налегли на горы; горный ветер, как
ночная птица, хлопал по лесу крыльями; невольный трепет проник
Аммалата посреди края мертвецов, коих покой дерзал он нарушить»
(Бестужев-Марлинский, 1958, I: 537). Позже, когда Аммалат приво-
зит хану голову Верховского, порог выделен особо: «Сурхай безмол-
вно указал на двери, и Аммалат с изумлением переступил за реши-
тельный порог» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 539).
Хотя смешение этих карнавальных образов может означать, что
Бестужев осознавал существование темной тайны пещеры, в заклю-
чении повести есть намек на то, что его страх смерти не вполне успо-
коился. Иными словами, сознательное избрание смерти предметом
художественного изучения может и не принести освобождения от
страха перед ней. Султан Ахмет-хан умирает, и вот что Аммалат-бек
прочитывает на на лице воина: «Посреди комнаты на тюфяке лежал
хан, обезображенный быстрою болезнью. Незримая, но уже неотра-
зимая кончина носилась над ним, и погасающий взор встречал ее с
ужасом» (Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 538). Герой — не исключе-
ние, героизм — не спасение от смерти. Предсмертный монолог Ам-
малат-бека отражает то же крайнее волнение, хотя он сознательно
искал смерти как решения всех земных проблем. Но, как замечает
брат Верховского, на полумертвом лице читается нечто, превосхо-
дящее страх смерти, нечто более ужасное, чем сама смерть: «Змеи-
ный след тоски, проторенный на щеках слезами, глубокие морщины
лба, нарезанные не летами, но страстями, и кровавые царапины обе-
зображивали его прекрасное лицо, и на нем выражалось что-то му-
чительнее боли, что-то страшнее кончины» (Бестужев-Марлинский,
294
Зрелая проза
1958, 1: 545). В последнюю свою минуту Аммалат открывает содер-
жание этого «нечто»: «На свете было так душно <...> в могиле так
холодно! <...> Страшно быть мертвецом! <...> Глупец я! Искал смер-
ти <...> О, дайте мне воротиться на свет! <...> Дайте пожить, еще
хоть денек, хоть часок пожить! <...> Узнай, каково умирать! <...>»
(Бестужев-Марлинский, 1958,1: 546). Оказывается, страшнее смерти
— жажда жизни перед лицом неминуемого конца.
Пусть хоть на мгновенье, но Бестужев сумел задержать эту тоску
в том открытом пространстве, которое лежит на грани искусства и
жизни. Аммалат-бек был историческим лицом и в действительности
стал легендой своего народа. Повествование Бестужева сделало эту
легенду доступной более широкому кругу людей (который еще боль-
ше расширил Дюма). Бессмертие может стать достоянием человека,
умершего достаточно драматично, чтобы породить миф21.
Необходимость разрушения как компонента идентичности оче-
видна в последнем произведении кавказской прозы Бестужева, пове-
сти «Мулла Нур». В «Аммалат-беке» герои подвержены саморазру-
шению, но в «Мулла Нуре» оно направлено на более высокий уро-
вень абстракции, на само беллетристическое начинание. Эта повесть,
как и «Аммалат-бек», является обширным сочинением, построенным
на несовместимых принципах и различных тематических элементах
— это и воспроизведение дагестанского мифа, и обширные размыш-
ления о пороках цивилизованного человека, и пестрая сказка о раз-
бойнике Мулла Нуре. Самое поразительное в этой повести—то, что
ее в корне различные части автору не удалось объединить в одно
целое. Вполне возможно, что странное обращение Бестужева со сво-
им материалом отражает резкий отход от канона, отклонение, обус-
ловленное не только эволюцией литературы, но и неуправляемым и
глубоко трагическим ходом его собственной жизни. Несвойственная
Бестужеву небрежность сюжета, путаница вокруг главного героя
повести и внезапное изменение образа рассказчика и его роли в по-
вествовании — все это показывает популярнейшего прозаика эпохи
романтизма в муках неожиданной, нежеланной и неуместной транс-
формации, сколь психологической, столь же художественной и ин-
теллектуальной.
«Мулла Нур» — это история о лицемерии власть имущих. Это
типичный роман. Дербент страдает от ужасной засухи. Один сейид
— религиозный лидер — стыдит людей за их грехи, а потом расска-
зывает им легенду о том, как спасались в старину от засухи: народ
выбирал юношу, чистого душой и телом, который отправлялся в
295
Глава 10
горы. Там он на самой высокой вершине набирал в кувшин снега,
приносил его вниз, на берег Каспия, и высыпал в воду, после чего
засуха и кончалась. Такова мифическая часть повести Бестужева,
прямо связанная с затронутыми в ней социальными вопросами. Бо-
гатый, влиятельный и вероломный человек, Фетхали, идет к своему
недругу, Искендер-беку, и просит его отправиться в горы за снегом,
с помощью которого можно прекратить дербентскую засуху. Искан-
дер соглашается при условии, что за это ему отдадут в жены Кичке-
не, племянницу Фетхали. Фетхали раньше отказал ему в ее руке. Но
если бы теперь ему не удалось заручиться помощью Искендер-бека,
Фетхали ждал бы позор, поэтому он соглашается на помолвку. Ис-
кендер уходит в горы со спутником Юсуфом — комическим персо-
нажем, проявляющем явно негероические качества, наподобие Сан-
чо Панса. Искендер сердит на жителей Дербента за то, что они разо-
рили его отца, а самого его исторгли из своей среды. Но все-таки в
горы идет, хотя и не из-за нравственного обязательства. Ему нужна
Кичкене.
Когда Искендер-бек и Юсуф начинают свое восхождение, Юсу-
фа захватывает в плен жена Мулла-Нура, а в это время сам Мулла-
Нур дерется с Искендером на краю страшной пропасти. У Искенде-
ра есть возможность убить противника, но он щадит его. За это раз-
бойник Мулла Нур клянется отдать за него жизнь, освобождает
Юсуфа и помогает путникам добыть снег. На горной вершине Ис-
кендер-бек переживает глубокую трансформацию. Торжественно он
спускается в Дербент и выливает в море принесенный снег. Сразу же
над городом встают облака и засухе приходит конец.
Искендер-бек с нетерпением ждет свадьбы, однако в его отсут-
ствие Фетхали тайно сговорился выдать Кичкене за другого. Искен-
дер-бек тайно встречается с Кичкене и, узнав, что он дорог ей (хотя
она видела его только раз), задумывает бегство. Но вдруг его арес-
товывают по ложному подозрению в ограблении нескольких домов
в Дербенте. Однако комендант города знает, что такой честный че-
ловек, как Искендер, не мог совершить подобных преступлений. Он
встречается с городскими старейшинами, срамит их за обман и осво-
бождает Искендера. Тем временем в Дербент тайно пробрался Мул-
ла Нур, схватил настоящего вора и полностью обелил Искандера.
Очевидно, что арест был подстроен Фетхали, чтобы выдать Кичкене
за другого. Мулла Нур возвращается в горы, хватает родственника
нового жениха Кичкене, заставляет его отменить свадьбу и убедить
Фетхали отдать Кичкене Искендеру. На свадьбе инкогнито появля-
296
Зрелая проза
ется Мулла Нур, чтобы порадоваться празднику. Но жители узнают
разбойника и загоняют его в Каспийское море, в котором он, как
будто, тонет.
В эпилоге, несколько лет спустя после описанных в повести со-
бытий, рассказчик описывает свое собственное путешествие в горы
и уединенную встречу с Мулла Нуром, который рассказывает ему,
почему ему пришлось покинуть Дербент и идти в разбойники: он
убил своего дядю по причинам, которые рассказчик отказывается
передать читателям. Повесть кончается, а тайна Мулла Нура так и
остается нераскрытой.
Поначалу кажется, что Искендер и есть главный герой повести
«Мулла Нур». Сам же Мулла Нур появляется только в середине по-
вествования. Но все же из названия явствует, что это история о Мул-
ла Нуре. Это противопоставление Искендера и Мулла Нура обна-
жает коренной изъян произведения — Бестужев не может решить,
кого из героев сделать главным.
Бестужев основал свою повествование на дагестанской легенде,
которая в глубинных своих пластах соответствует различно опреде-
ляемым задачам мифа — искания героя; его мужание в ходе станов-
ления четко выраженной героической идентичности; временная при-
остановка культурного противоречия (между нехваткой и избытком);
сказочное разрешение интеллектуального вопроса (откуда на земле
взялась вода). Как всегда, Бестужев игнорировал интеллектуальные
глубины материала, с которым работал, и сосредоточился только на
той стороне дагестанского мифа, которая интересовала его лично —
герой и его поиск правды и счастья. Важен для этого портрета героя
мотив чистоты, так как в мифе только праведный юноша достигает
самых высот земли и там получает небесный дар — чистоту (вопло-
щенную в снеге). Лишь чистый юноша может обрести там Божий дар,
принести вниз, в город, вылить в нечистые, земные воды (Каспийс-
кое море) и тем очистить нижний, земной мир. Смешивая воды не-
бесные с земными, герой очищает землю. Тогда низины одаривают-
ся великим плодородием. Архетипическое движение от скудости к
изобилию, основанное на действиях ищущего героя, можно передать
в виде схемы. Слева указывается место (locus), где происходит дей-
ствие мифа, а справа показаны сюжетные ходы повествования:
Loci Миф
Исходное состояние Засуха
Средоточие духовности Горная вершина
297
Глава 10
Репрезентативная субстанция/акт
Земное пристанище
Репрезентативная субстанция/акт
Конечное состояние
Снег
Дербент
Каспийское море
Дождь (конец засухи)
Для того, чтобы повествование прошло путь от исходного со-
стояния до конечного, герой должен переместиться между высоким
и низким, чистым и нечистым, небом и землей, богами и обществом
и объединить все вместе в символическом слиянии. Без героя не мо-
жет быть ни мифа, ни решения задач, в нем поставленных.
Бестужев переосмыслил мифического героя в романтического и
тем исказил связующий, мифообразующий принцип. Будучи, кажет-
ся, не в силах, а может быть — просто не желая в полной мере оце-
нить, насколько сложно уравновесить высокое и низкое, чистое и
нечистое, Бестужев отошел от находящихся в хрупком равновесии
мифологических оппозиций. Он поместил древнее сказание в рамки
относительно нового романтического жанра, сосредоточенного по-
чти полностью на низком, человеческом, земном начале. Таким об-
разом, Бестужев придал своему мифу темы и мотивы, взятые из по-
вести из светской жизни. В ходе повествования этот современный
материал замещает мифическое содержание. Получается, что исход-
ный импульс повествования, обстоятельства, приведшие Искендер-
бека к его миссии, растворяются в мирской, грубой интриге.
Бестужев трансформирует образ героя по мере того как все сво-
боднее вводит свою романтическую формулу в сюжет мифа. Хотя
первоначально Искандер-беку дан образ благонравного юноши, он
не совсем таков. В горы он отправляется не затем, чтобы совершить
самоотверженный подвиг эпического героя. Он идет по эгоистичес-
ким соображениям. Это снижение образа Искандера происходит при
исследовании Бестужевым мотивов поступка героя. Искандер недвус-
мысленно заявляет: «Дураки они, дураки, воображают, что я для их
пшеницы отдаю пот свой! За такую красоточку я не пожалел бы и
крови» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 356). Направленный на очи-
щение поиск мифического героя уступает место символическому ро-
мантическому поиску идентичности, присущему тексту Марлинско-
го (в котором свадьба равна осуществлению самореализации, обре-
тению идентичности вместе с обладанием женщиной — тема,
восходящая к 1823 г., к повести «Роман и Ольга»). Раскрывая эгоис-
тические побуждения Искендер-бека, Бестужев готовил своего героя
к выполнению возложенного на него мифологичекого задания. В
298
Зрелая проза
конце концов, не так уж он добр и чист. Искандеров статус мифичес-
кого героя снижен, а миф соскальзывает к формулам светской пове-
сти.
Подобная порча мифа выразилась не только в образе главного
героя, но также и в образе рассказчика. В первых четырех главах
рассказчик всеведущ, склонен к серьезным назидательным замеча-
ниям. Его функция — представить социальный, межличностный,
психологический и исторический фон, условия развития сюжета. А
когда именно в силу этих условий чистота героя оказывается сомни-
тельной, голос повествователя делается назойливым, не внушающим
доверия, комичным. Это изменение маски рассказчика происходит
по мере того, как в процессе создания повести Бестужева начинает
все сильнее беспокоить ее главный герой. Подобные непоследова-
тельности обыкновенно находят объяснение в превратностях солдат-
ской службы Бестужева. Утверждают, что он не успел отредактиро-
вать свое сочинение, так как был слишком поглощен преодолением
физических и эмоциональных тягот сражений, ускоренных маршей,
тропических болезней. Но причина трансформации идентичности
рассказчика лежит гораздо глубже, она пришла не извне жизни Бес-
тужева, а гнездилась в ней самой.
Светская романтическая повесть клонилась к метонимическому
пониманию и изображению реальности и непосредственно повлия-
ла на стиль следующего поколения писателей, как натуральной шко-
лы (Гоголь и его подражатели), так и реалистической (в особеннос-
ти Толстой)22. Развитие этого жанра к большей метонимии, то есть,
к исследованию героя в его социальной, культурной и материальной
среде, заставляло Бестужева заглядывать в душу героев глубже, чем
когда-либо. Когда он, в более реалистическом контексте, разрабо-
танном им в «Мулла Нуре», обнаружил, что герой в нетронутом,
чисто романтическом виде невозможен, что это лишь плод фанта-
зии, желания, то его повествование коренным образом изменилось.
Изменение в образе повествователя происходит именно в тот момент
в повести, когда Бестужев завершает исследование мотивации героя
и находит, что она отсутствует. А как только Бестужев увидел, что в
мире нет истинного героического идеала, он резко изменил замысел
повествования.
И в жизни, и в творчестве Бестужеву всегда нужен был герой эпи-
ческого масштаба, почти лишенный людских недостатков. Поэтому
в «Мулла Нуре» он кинулся прочь от новообретенного (метоними-
чески внушенного) знания о герое, искать убежища в устоявшихся
299
Глава 10
свойствах своего постоянного романтического героя, в данном слу-
чае — Мулла Нура. Поэтому логично, что история меняет направле-
ние от первоначально заложенных в ней противоборствующих тен-
денций (между мифическим содержаним и метонимическим методом
исследования) к новому герою и новому развитию сюжета, которые
соответствуют строго определенному канону Бестужева.
Искания героя светской повести обычно характерны для судьбы
общества, к которому он принадлежит. Выполнив свой долг, Искен-
дер-бек освобождает от нравственных обязательств и свой город с
его жителями. Когда он достигает очищения (взобравшись на вер-
шину горы и обретя снег, ее дар), то очищается и город. Тогда и Ис-
кандер обретает счастье и празднует свадьбу в омытом дождями Дер-
бенте. Таким образом, движение Искендер-бека и Дербента от завяз-
ки к развязке можео схематически представить в категориях мифа:
Loci Искендер-бек Дербент
Исходное состояние чужой грех
Средоточие духовности горная вершина горная вершина
Репрезентативная добывает снег получает снег
субстанция / акт
Земное пристанище Дербент Дербент
Репрезентативная высыпает снег в Каспийское море
субстанция / акт Каспийское море
Конечное состояние свой прощение, очищение
В то время как дагестанская легенда теряет мифологический ха-
рактер из-за появления в ней тем, мотивов и персонажей светской
повести, она параллельно вновь обретает этот характер в развитии
образа Мулла Нура. В этом случае Бестужев обращает вспять тече-
ние первоначального сюжета об Искендер-беке и Дербенте. Вместо
того, чтобы начать с мифа и низвести его к романтической формуле,
Бестужев начинает историю Мулла Нура с романа и возводит ее к
мифологическим масштабам.
Мулла Нур — не просто типичный романтический изгнанник,
каков Искендер-бек, живущий на окраине общества, но мечтающий
принадлежать к нему. Он — самый настоящий изгой, живущий в
полной физической и духовной изоляции от общества. Он убил сво-
его дядю. При этом важно, что читателю не сообщается, почему это
произошло. Бестужев не дает мотивации преступления Мулла Нура,
тем выводя его из сферы стремления светской повести 1830-х гг. к
300
Зрелая проза
психологическому пониманию героя. Удалив Муллу Нура из мето-
нимической сферы, Бестужев настаивает на традиционном восприя-
тии доброго разбойника, которое основано на привычке читателя к
литературному архетипу Робина Гуда23.
Поскольку Бестужев не ставит вопроса о том, как люди, подоб-
ные Мулла Нуру, становятся злодеями либо святыми, он обращает
взгляд на среду, породившую героя. Сквозь жанровые особенности
мы видим, что несправедливые, жестокие, материалистические и без-
духовные общества делают злодеев из справедливых и добрых лю-
дей — тезис, содержащий удивительно своекорыстный, автобиогра-
фический элемент. Такова судьба Мулла Нура. С этой точки зрения
Мулла Нур — не злодей, а традиционный романтический герой.
Понимать его поведение не обязательно — он поступает так, как
должен, а должен он поступать правильно.
Восстанавливая мифологический характер текста, Бестужев про-
водит Мулла Нура сквозь череду испытаний, соответствующих струк-
туре мифа. А подвергнув Мулла Нура архетипическому возрожде-
нию, Бестужев восстанавливает возвышенную позицию своего пове-
ствования, какую он и задумывал сначала. Тем самым образ Мулла
Нура противопоставляется образу Искендер-бека, который наконец
совсем исчезает из текста, после того как включается в обыденную
жизнь общества. Состояние Мулла Нура неизменно — это истинное
изгнанничество. В отличие от Искендера, которому надо пуститься
в странствие, чтобы добыть на горе очистительного снега, Мулла
Нур сам живет на этой горе. Это — обозначение его огромной ду-
шевной чистоты. Более того, в поисках снега Искендер-бек обретает
в лице Мулла Нура сказочного помощника. Без снега ни Искендер,
ни Дербент не могут спастись, а без Мулла Нура Искендер не может
благополучно добыть этот снег и жениться, без него нельзя ни спас-
ти Дербент от засухи, ни разоблачить настоящих злодеев. Снег и
Мулла Нур приравниваются друг к другу на пространственном и
функциональном уровне: оба они обитают на высочайшей горе и
служат средством трансформации. К тому же в Дербенте (в нижней,
земной сфере) Мулла Нур претерпевает почти такую же трансфор-
мацию, как снег. Снег становится живой водой, очищает нечистый
Каспий и приносит целительные дожди. А Мулла Нур, вместо того,
чтобы поступать по-злодейски, ловит настоящего вора и восстанав-
ливает справедливость. Затем во время свадьбы, как раньше снег, он
уходит в Каспийское море. Пережив эту встречу со смертью, Мулла
Нур возрождается и возвращается в горы, как снег возвращается туда,
301
Глава 10
когда морская вода испаряется и выпадает осадками. В отличие от
Искендера и Дербента, Мулла Нур в конце возвращается в свое ис-
ходное состояние — он остается изгоем, то есть, тем, кем и был вна-
чале. Это убедительно доказывает его аутентичность:
Место
Исходное состояние
Средоточие духовности
Репрезентативная
субстанция / акт
Земное пристанище
Репрезентативная
субстанция / акт
Конечное состояние
Мулла Нур
изгнание
горы
эквивалент снега
приходит в Дербент
уходит в
Каспийское море
изгнанник, ссылка
Снег
чистота (сам снег)
горы
(сам снег)
приходит в Дербент
уходит в
Каспийское море
чистота (сам снег)
С возвращением Мулла Нура в исходное состояние структура
романтического счастливого конца претерпевает инверсию и мифи-
ческие пропорции повествования восстанавливаются. Мулла Нур
отправляется в горы, в сферу чистоты, где вынуждена пребывать
добродетель — подальше от испорченного и лживого человека, жи-
вущего среди себе подобных. Помощь Искендер-беку и Дербенту дает
лишь временное освобождение от более постоянного состояния гре-
ховности, от которого страдает Мулла Нур. Он несет последствия
своего преступления молча, героически. Едва ли это можно сказать
об Искендере и тех, с кем он отныне живет в согласии в Дербенте.
В том, как Бестужев исказил вероятное развитие жанра, в пере-
ключении повествования с одного героя на другого (с последующей
демифологизацией и ремифологизацией) особенно сильно чувству-
ются художественные недостатки повести. Дело не в том, что повесть
столь несовершенна, что читать ее не такое уж удовольствие. Наобо-
рот, это такое же увлекательное и сложное беллетристическое про-
изведение, как и все, написанное Бестужевым в 1830-е гг. И тем не
менее, эти промахи, совершенно уникальные в прозе Бестужева, под-
черкивают его приверженность романтизму, в противоположность
психологическим трудностям и банальностям повседневной жизни,
отраженным в новой прозе.
При создании «Мулла Нура» проявились не только эстетические
предпочтения Бестужева. Путаница в структуре повести отражает
состояние души писателя в последний год его жизни. Как и Мулла
Нур, он жил в негостеприимной земле, в суровом окружении, в жес-
302
Зрелая проза
токой ссылке, сражаясь с кавказцами в горах по берегам Каспийско-
го и Черного морей. Как и он, Бестужев был осужден всю жизнь ос-
таваться изгнанником, он понял, что должен выносить последствия
собственных поступков — участия в восстании декабристов, своей
возможной ответственности за смерть Ольги Нестерцовой, неспособ-
ности поправить душевное здоровье брата Петра, избавить мать от
одиночества и тоски по сыновьям, покончить с собственной оторван-
ностью от родных и друзей.
Вследствие этого собственная история Бестужева может быть
скрыта за образом Мулла Нура. Самой важной точкой соприкосно-
вения между их судьбами служит конечное состояние, к которому
они приходят, положение вещей, отделяющее их от всех остальных и
фокусирующее их трагическую участь:
Loci Марлинский
Исходное состояние
Средоточие духовности
Репрезентативная субстанция/акт
Земное жилище
Репрезентативная субстанция/акт
Конечное состояние
изгой, ссыльный
горы
эквивалент снега
Дербент и другие места
военные подвиги
изгой, ссыльный
В повести «Мулла Нур» заключены многие из глубочайших про-
блем в жизни Бестужева. Груз этих тревог делал его неспособным к
художественному объединению своей повести. Бестужев оказался
пленником тесного уголка романтического искусства, в который он
себя загнал с самого начала творческого пути. В «Мулла Нуре» он
попытался придумать какое-нибудь окно, чтобы вырваться к новой
свободе, к средствам выражения (столь же романтическим, с нашей
точки зрения) с новыми исходными характеристиками. Окном этим
оказался миф, архетипическое повествование о превращении и тече-
нии, об испытании героя и обретении искомого. Но миф развивался
противоположно тому роду повести, к которому был склонен Бесту-
жев с его напыщенным, беспечным, даже небрежным, иносказатель-
ным марлинистским стилем. Там, где миф требовал от повествования
глубины, бестужевские типично приключенческие истории тяготели к
поверхностности. Возникал конфликт между динамичными силами
мифа и многословием формулировок Бестужева, препятствуя их син-
тезу, который мог бы повлиять на все развитие русской прозы.
Заботы Бестужева, связанные с его личной жизнью, также объяс-
303
Глава 10
няют его тягу к мифу, к художественной парадигме личностной транс-
формации, к герою, ищущему смысла и самобытности в жизни, к
равновесию непримиримых позиций. Как будто Бестужев задался
вопросом: а возможен ли на деле в реальном мире этот романтичес-
кий героизм? Метонимический мир Искендер-бека дает отрицатель-
ный ответ на этот вопрос. И, как будто встревожась, Бестужев от-
брасывает свою новую структуру повествования, чтобы задать тот
же вопрос в литературном вакууме, который был создан его метафо-
рическим подходом к искусству. В этой пустоте он нашел утверди-
тельный ответ, в который непоколебимо уверовал. Переход от одно-
го героя к другому представлял собой исполнение желаний (как в
«Романе и Ольге») и в то же время признание неустойчивой позиции
героя как в реальном, так и в вымышленном мире.
Бестужеву нужно было заново разжечь огонь романтизма. Как и
всякая монолитная культурная система, романтизм давал оконча-
тельные решения в жизни и в искусстве. Бестужев предоставил чита-
телям распутывать свой миф и вновь подтверждать тот роман, кото-
рый он олицетворял и писал. И это довольно скоро было завершено
в легенде, стихах, песнях и драматургии (Алексеев, 1928: 3—22).
Бестужев очень много сделал, чтобы выгравировать свою маску
Марлинского в сознании читающей публики, особенно когда на него
ополчилось следующее поколение. На каждом шагу ему помогала
эволюция романтизма на русской почве. Даже закат романтизма
подарил его публичной индивидуальности тему культурной смерти,
созвучную надеждам читателей. После трагедии с Нестерцовой и с
младшим братом Петром третий удар, обрушившийся на Бестужева
в 1834 г., принял совершенно неожиданную форму. Литературные
круги России переживали перемены, но без него. Он очутился в по-
ложении литературного «консерватора», представителя старшего
поколения, которому пришла пора отойти в сторону. В 1834 г. твор-
чество Бестужева подверглось неслыханным нападкам. Виссарион
Белинский в пух и прах разгромил его (то есть Марлинского) в прес-
се. Более того, Николай Гоголь, новичок, всего несколько лет назад
появившийся на литературной арене, стал властителем всенародно-
го интереса, права на который Бестужев считал исключительно сво-
ими. Перед лицом этих перемен Бестужев изо всех сил вцепился в
эстетику романтизма, так как она давала ему необходимое оружие,
чтобы отразить это новое наступление. Романтизм был достаточно
вместителен, чтобы содержать все тайны радостей и страданий че-
ловека. Повести Бестужева заключали в себе сердцевину эстетики
304
Зрелая проза
романтизма. Благодаря этому Бестужев мог бы выстоять против всех
притеснений и бороться за свое превосходство. К несчастью, у него
не было средств широко высказывать свои взгляды, помимо литера-
турного творчества — он не мог выдвигать свои доводы перед со-
братьями в литературных кругах столицы, не мог лично вступать в
споры с литераторами. Поэтому его повести и рассказы стали мень-
ше ориентированы на чистое повествовательство, он начал писать
гораздо меньше, а беллетристики в этом было совсем мало. То, что
он писал, было самозащитой и полемикой. Его рассказы стали паро-
дией на самих себя, а их рассказчик — назойливым задирой, на каж-
дом шагу норовившим вдолбить в голову публике свое мнение. Со-
чинения его от этого страдали, все больше оправдывая критику в
свой адрес.
Когда проза Бестужева попала под огонь критики за свои недо-
статки, он сделал ловкий полемический ход. Он отошел от беллетри-
стики, удалил литературных героев и сосредоточил свои повество-
вания (травелоги) не только на служившем предлогом объекте опи-
сания (на кавказской природе, местных жителях, селениях, дорогах,
случайных встречах), но и на образе рассказчика. Бестужев делал все,
что было в его силах, чтобы придать повествователю черты собствен-
ной жизни. Для посвященного читателя этот голос рассказчика и был
голосом Бестужева. Сведения о его характере и жизни получали пол-
ное подтверждение в его сочинениях. Параллели между Бестужевым
и его рассказчиком не подлежали обсуждению — оба были сделаны
из одного теста. Для непосвященных же повествователь был Мар-
линским, которого считали подлинным историческим лицом, живу-
щим в описываемых им условиях. Образы Бестужева и Марлинско-
го совпадали, персонаж и маска с успехом представали как одно лицо.
Из своих сочинений он убрал все неопределенности, порождаемые
художественным вымыслом. Если уж его критикуют за создание ли-
тературы, нимало не претендующей на передачу действительности
(так, как ее понимало новое поколение) (Гинзбург, 1971), он станет
утверждать неразрывность жизни и литературы, создавая литерату-
ру факта — путевые записки, этнографические очерки, описания
природы, иногда — диалоги о литературе и жизни, философские от-
ступления, социальную критику и личные письма, основываясь на
той мысли, что его жизнь и его письма — это синонимы. Здесь будет
достаточно одного важного примера, чтобы осветить этот вопрос.
II Зак 3891
305
Глава 10
Байронизм
Еще в 1831 г. в письме к издателям Бестужев между делом рас-
суждал о связи между жизнью и искусством: «Чуден стал внутрен-
ний мир мой: прочтите The Darkness Байрона, и вы схватите что-то
похожее на него; это океан, «задавленный тяжелою мглой, недвиж-
ный, мрачный и немой», над которым мелькают какие-то неясные
образы» (Письма к Полевым, 3: 310)24. Для того, чтобы определить,
какое значение может иметь упоминание о «Darkness» для бестужев-
ского замысла самосоздания (и о роли Байрона как примера в его
жизни), необохдимо рассмотреть это стихотворение, по мере того как
оно проходит сквозь фильтр сознания Бестужева.
«Тьма» была написана в июле-августе 1816 г., в период личного
кризиса и сопутствовавшей ему литературной активности в жизни
Байрона. Он переживал некоторые финансовые затруднения, связан-
ные с брачными обязательствами и довольно расточительным обра-
зом жизни. Байрон недавно расстался с женой (прожив с ней всего
год) и, подписав бумаги, узаконивавшие сложившееся положение
вещей, уехал в Швейцарию, где провел лето прежде, чем перебраться
в Италию25. В Женеве он встретился с четой Шелли, которая также
путешествовала в ореоле скандала. Это была первая встреча Байро-
на с Шелли, и состоялась она благодаря усилиям невестки последне-
го, Клэр Клермонт, сводной сестры Мери Шелли, автора знамени-
той книги «Франкенштейн, или новый Прометей»26. Апокалипти-
ческий жанр, в котором создана «Тьма», Байрон использовал редко,
но известно, что это маленькое общество литераторов иногда преда-
валось рассуждениям в готическом духе, которые и могли вызвать
появление образов стихотворения. Дж. Макганн предполагает, что
подтолкнуть Байрона в этом направлении могло недолгое присут-
ствие среди них М. Дж. Льюиса («Монаха») с его тягой к темным
думам (Byron, 1986, 4: 495). Как и следует ожидать, стихотворению
присущ мрачный взгляд на «последние дни человека в умирающей
вселенной» (Marchand, 1957, 2: 637). Это стихотворение довольно
нетипично для творчества Байрона, но тем не менее в нем есть вол-
нующее чувство одиночества, смерти, тоски, присущее другим сти-
хам, написанным за четыре месяца в Швейцарии, особенно таким,
как «Сон», «Прометей» и «Отрывок»27.
Поскольку для Бестужева в это время начинался чрезвычайно
продуктивный творческий период, связанный с надеждой получить,
наконец, свободу, его упоминание о «Тьме» может озадачить. Но,
306
Зрелая проза
как совершенно ясно говорится в его письме, писатель был удручен
обстоятельствами, в которых он жил и пытался творить. Полнота
жизни и новые надежды омрачались чувством пустоты и страдани-
ем, в котором его человеческий потенциал разрушался, а писательс-
кий талант растрачивался на мелочи. Это обстоятельство становит-
ся важным, когда Бестужев упоминает о стихах Байрона, которые
начинаются словами «I had a dream which was not all a dream» (Byron,
1986,4:40—43). Эта вступительная строчка отражает несколько гра-
ней отношения Бестужева к этому стихотворению. Во-первых, ею он
уподобляет поэзию опыту или значение — смыслу (согласно разли-
чию, проводимому П. Рикером) (Ricoeur, 1976: 19—22) и тем утверж-
дает, что стихи Байрона имеют отношение к его, Бестужева, жизни.
Во-вторых, он прибегает к диалектике, воплощенной в связи между
сном и пробуждением, разработанной Байроном и вообще романти-
ческой эстетикой. Эти факторы, взятые вместе, подсказывают чита-
телю, в частности, братьям Полевым, что текст следует понимать на
двух уровнях: как опыт жизни Бестужева (который кажется ему не
совсем реальным, но, несомненно, был им пережит) и как способ оце-
нить дискурс Бестужева (через сравнение, подсказанное им самим:
«Darkness» как моя жизнь»).
Внутри этого мира сна — с одинаковым ударением и на «сон» и
на «мир» — элементы, говорящие о конце света, приобретают осо-
бое значение для Бестужева28:
Погасло солнце светлое, и звезды
Скита лися без цели, без лучей
В пространстве вечном; льдистая земля
Носилась слепо в воздухе безлунном.
Час утра наставал и проходил,
Но дня не приводил он за собою...
И люди — в ужасе беды великой
Забыли страсти прежние... Сердца
В одну себялюбивую молитву
О свете робко сжались — и застыли
(Байрон, 1985: 88—89).
Эти строки обладают двойной информационной ценностью — в
них намечены байронические темы (что подразумевает интерпрета-
цию текстов Байрона) и статус ссыльного Бестужева (что требует
другого, но структурно подобного акта интерпретации бестужевс-
307
Глава 10
кого письма). Еще на одном уровне каждый из интерпретационных
центров стилистики Бестужева приобретает «законную силу» с пред-
положением, которое должны были сделать Бестужев и его читатели
— о том, что поэзия Байрона равнялась его жизни. Дистанция, раз-
делявшая Байрона и Бестужева, как содержание и форму метафори-
ческого высказывания, тем самым сводится на нет, по крайней мере,
если братья Полевые читали Бестужева так же, как он сам читал Бай-
рона.
Читатель, знакомый либо с оригиналом, либо с одним из несколь-
ких переводов «Тьмы», приглашается приравнять стихотворение к
жизненному тексту при помощи наглядного описательного языка
Байрона:
Перед огнями жил народ; престолы,
Дворцы царей венчанных, шалаши,
Жилища всех имеющих жилища —
В костры слагались... города горели...
И люди собиралися толпами
Вокруг домов пылающих — затем,
Чтобы хоть раз взглянуть в глаза друг другу.
(Байрон, 1985: 89)
Апокалиптическое разрушение жилищ, городов и человеческих
отношений напоминает войну, в которой участвовал Бестужев. Дан-
ное Бестужевым в постскриптуме описание его участия в войне ука-
зывает, в какой степени заимствованный поэтический текст и само-
текст, генерируемый Бестужевым, могут рассматриваться читателем,
при желании, как эквивалентные29. Воздействие неизбежности гибе-
ли на людей, которые, подобно Бестужеву, переживают опустоши-
тельную войну (апокалипсис), и на тех, кто лишь читает об этом,
становится точкой соприкосновения между авторами послания (Бай-
рон и Бестужев) и его адресатами (Бестужев и братья Полевые):
И лица — при неровном трепетанье
Последних замирающих огней
Казались неземными... Кто лежал,
Закрыв глаза, да плакал; кто сидел,
Руками подпираясь, улыбался;
Другие хлопотливо суетились
Вокруг костров — ив ужасе безумном
308
Зрелая проза
Глядели смутно на глухое небо,
Земли погибшей саван... а потом
С проклятьями бросались в прах и выли,
Зубами скрежетали...
(Байрон, 1985: 89).
Расстояние, разделяющая людей в стихотворении, снова напо-
минает тему письма Бестужева. Но есть разница. В стихотворении
смерть разлучает людей окончательно. Это значит, что в соотнося-
щемся с самим собой мире «Тьмы» человеческие существа умирают
в одиночку; возврат невозможен, когда «Тьма... и есть Вселенная»
(«<Тьма>... была повсюду» (Байрон, 1985: 90)). Бестужев, впрочем,
разрабатывает одновременно две темы — расставание и соединение,
разъединенность и общность. В письме он упоминает о неизбежнос-
ти смерти солдата на передовой линии и прямо указывает на себя:
«Братец ваш просит меня, чтобы я берег свою жизнь: это доволь-
но трудная вещь для солдата. Природа не обделила меня животною
дерзостью, которую величают храбростью; но я уже не запальчив, как
бывало. Слава не заслоняет мне опасностей своими лазоревыми кры-
лышками, и надежда не золотит порохового дыма. Я кидаюсь вперед,
но это более по долгу, чем по вдохновению. Труды и усталость и непо-
году сношу терпеливо: никто не слыхал, чтобы я роптал на что-нибудь:
потеряв голову, по бороде не плачут» (Письма к Полевым, 3: 316).
В параллелях, которые Бестужев видит между специфическим со-
держанием «Тьмы» и собственной жизнью (как он ее описывает), он
налагает эксплицитное содержание «Тьмы» на поверхностное описа-
ние собственного опыта. В то же время он старается победить вечную
разлуку, подразумеваемую в «Тьме», и приближает читателя к себе:
... Снова вспыхнула война,
Погасшая на время... Кровью куплен
Кусок был каждый; всякий в стороне
Сидел угрюмо, насыщаясь в мраке.
Любви не стало; вся земля полна
Была одной лишь мыслью: смерти — смерти
Бесславной, неизбежно... Страшный голод
Терзал людей... И быстро гибли люди...
Но не было могилы ни костям,
Ни телу...
(Байрон, 1985: 89—90).
309
Глава 10
Эти суровые образы должны привести в действие параллельные
структуры читательской перцепции трех текстов — письма Бестуже-
ва с цитатой из «Тьмы», полного текста стихотворения и жизненных
текстов обоих авторов, Байрона и Бестужева. Разъединенность по-
средством различия культур, индивидуальностей, языков, кодов,
жанров уничтожается, но лишь в том случае, если адресат готов ис-
полнить роль, написанную для него в бестужевском тексте. «Тьма»
дает модель для сближения, а не для отдаления, в знаменитом отрыв-
ке о верности:
... Пожирал скелет скелета...
И даже псы хозяев раздирали.
Один лишь пес остался трупу верен,
Зверей, людей голодных отгонял —
Пока другие трупы привлекали
Их зубы жадные... Но пищи сам
Не принимал; с унылым долгим стоном
И быстрым, грустным криком все лизал
Он руку, безответную на ласку,
И умер наконец...
(Байрон, 1985: 90).
Ироническое отношение Байрона к дружбе не соответствует сти-
листике Бестужева. Он предпочитает не собак, а людей (братьев По-
левых, собратьев-декабристов) в качестве друзей — идеала литера-
турных и масонских кругов конца XVIII — начала XIX вв. Упомна-
ние братьев Николая и Михаила, Кондратия Рылеева встречаются в
письме и устанавливают перекрестные связи, подчеркивающие тему
личных отношений (то есть, у Байрона — между человеком и соба-
кой, у Бестужева — между людьми), в отличие от потерпевших крах
связей, нарисованных в «Тьме» в аллегорическом изображении об-
щества. В этом смысле Бестужев использует стихотворение Байрона
как негативный пример и незаметно приглашает читателей оказать-
ся выше, проявив понимание и сочувствие (но не жалость).
Не существует онтологически необходимой связи между образ-
ной системой Байрона и Бестужева или, в сущности, между аргумен-
том Бестужева и его восприятием. Тут, скорее, подчеркивается ис-
пользование Бестужевым этого стихотворения как способа привес-
ти в действие ассоциации читателя, доступные им в симметрии текста
(стихотворения и письма). Для этого Бестужев дает братьям Поле-
310
Зрелая проза
вым некоторые путеводные указания, но они сами должны прово-
дить явные параллели. Именно в этой форме риторика Бестужева
наиболее эффективна, так как она предлагает, а не декларирует, убеж-
дает, а не приказывает. Давая читателю возможность наполнить чте-
ние новым смыслом, установить очевидные связи там, где сам Бесту-
жев делает только намек, он обозначает условия, при которых нор-
мальная и необходимая дистанция, отделяющая автора от читателя,
может быть преодолена, и установлена эмоциональная близость.
Такова была цель слова для изгнанника Бестужева.
В рамках цепи ассоциаций, доступных Бестужеву как читателю
Байрона и как автору текстов своего «я», и братьям Полевым как
читателям Байрона и Бестужева, пожалуй, самым неотразимым было
байроновское употребление образов воды и корабля. Для русского
читателя они стали обозначением судьбы декабристов и состояния
общества после декабрьского восстания:
... И мир был пуст;
Тот многолюдный мир, могучий мир
Был мертвой массой без травы, деревьев,
Без жизни, времени, людей, движенья...
То хаос смерти был. Озера, реки
И море — все затихло. Ничего
Не шевелилось в бездне молчаливой.
Безлюдные лежали корабли
И гнили на недвижной, сонной влаге...
Без шуму, по частям валились мачты
И, падая, волны не возмущали...
Моря давно не ведали приливов...
Погибла их владычица — луна;
Завяли ветры в воздухе немом...
Исчезли тучи... Тьме не нужно было
Их помощи... Она была повсюду...
(Байрон, 1985: 90).
Этот образ корабля в конце стихотворения обозначает связь меж-
ду сферами космического и земного, разрушенными, недвижными и
безжизненными. Как и в других местах стихотворения, Байрон уси-
ливает впечатление пустоты Вселенной повторением отрицательно-
го суффикса -less. Именно это чувство пустоты, повидимому, и зас-
тавило Бестужева упомянуть о стихотворении, заместив ту пустоту,
311
Глава 10
о которой идет речь в стихах, субстанцией вербального контакта.
Опять преодолено расстояние между ним и адресатами, разлука ус-
тупает место сближению благодаря словесному контакту.
Бестужев не испытывает нужды цитировать стихотворение Бай-
рона в письме к Полевым, ведь они могли знать его в оригинале,
или, возможно, знали один из вариантов его перевода. Бестужев пред-
почитает выделить лишь одну часть стихотворения (и, что интерес-
но, приводит не драматически насыщенные третью или четвертую
строфы, а другое место стихотворения)30. На основании строк, при-
веденных Бестужевым, трудно сколько-нибудь точно установить, как
они соотносятся с оригиналом. Из множества доступных ему обра-
зов Бестужев выбирает только фрагмент шестой строфы: «<океан,>
задавленный тяжелой мглой, недвижный, мрачный и немой». Эти
строчки, кажется, относятся (хотя переданы неточно) по замыслу и
по образам к строчкам Байрона: «The rivers, lakes, and ocean all stood
still <недвижный> / And nothing stirr’d within their silent <немой>
depths»31.
Вспоминал ли Бестужев, когда писал это письмо, приведенные
им строчки по русскому или французскому переводу, или просто
допустил поэтическую вольность32, неясно. Но так или иначе, те из-
менения, которые он внес в оригинал, полны значения. Во-первых,
Бестужев убрал из текста озера и реки. Сознательно или нет, но он
мог это сделать, желая приспособить стихотворение к своему поло-
жению, а жил он тогда в Дербенте, на Каспийском море. Конечно,
море — стандартный романтический образ, используемый для изоб-
ражения двойственности, заложенной в личности, более того, той
двойственности, которую остро ощущал Бестужев, если можно в ка-
кой-то мере верить его письмам к братьям Полевым33. Во вторых,
Бестужев добавляет определение «мрачный» и эпитет «тяжелая мгла»,
что говорит о его прочтении оригинала, а не собственно о содержа-
нии стихов Байрона. По сути дела, Бестужев передает настроение
стихов (что не так уж трудно сделать) и в виде собственного стихот-
ворного переложения избранного им фрагмента. В итоге, бестужевс-
кое упоминание о «Тьме» и его перевод двух-трех строчек указыва-
ют и на биографическую и на эстетическую информацию, связан-
ную с ним. Он преобразует мифы, чтобы создать свой собственный.
Эти две категории (биографическая и художественная) составля-
ют суть передачи текстов Бестужевым, как его собственных, так и
других авторов: за пределами самого текста они содержат указание
также на жизнь Бестужева и на его маску, которую он создает для
312
Зрелая проза
читателей своим творчеством, а внутри него — на диалогическую
трансформацию текста изнутри (как будто от прежнего, довербаль-
ного кода, к другому, который возникает вторично, как реакция на
первый код)34. Оба эти одновременно происходящих события под-
черкивают кросс-культурную трансформацию, совершаемую Бесту-
жевым для своих читателей — искусством слова, как и письмами, он
стремится передать литературный образ своего «я» как автора и как
героя. Это самосозидание сродни байроновскому, по крайней мере,
структурно, если не с точки зрения деталей или сложности образа.
Для Полевых, посредством ссылок на Байрона, Бестужев демонст-
рирует свое родство с литературными текстами, которые равны его
жизни, и в то же время приводит доказательство своей восприимчи-
вости к миру эстетики. Для писателя это важный ход в переписке с
издателями, особенно с находящимися в прямом контакте с литера-
турной средой, из которой Бестужев был удален, ведь через них он
мог войти в нее снова как герой и «поэт».
Краткое упоминание Бестужева о «Тьме» важно тем, на что оно
указывает более или менеее открыто. Но, быть может, еще важнее
то, что осталось вне этого упоминания — восемьдесят строчек сти-
хов, то есть, почти все стихотворение. Упомянув две строки, Бесту-
жев дает Полевым (и тем, кого они сочли бы достойными права оз-
накомиться с его письмом) ключ к пониманию не самих стихов Бай-
рона, а своей связи с ними. В сущности, намек Бестужева на текст
Байрона подсказывает его издателям, как им должно воспринимать
проецируемое им представление о его жизни (в которое сам он ис-
кренне верил). Скрытая здесь трансформация важна не тем, что она
делает со стихами Байрона в художественном смысле, но тем, что
она навязывает читателю, чуткому к жизненным обстоятельствам
Бестужева. Она призывает читателя (Полевых, круг их близких) по-
местить Бестужева в воображаемый ландшафт, прилегающий к об-
ширному и могучему водоему, двойственность которого подразуме-
вается поэтическим каноном, а политической смысл этого образа
прочитывается в других пост-декабристских текстах, например, в
пушкинском «Арионе» (1827)35. Она просит читателя понять опреде-
ления, применяемые Бестужевым, особенно те, что он добавляет сверх
оригинала, так как они говорят о его жизни.
Бестужев уподобляет свою изоляцию неподвижности и застою
(«недвижный»), а себя видит умолкнувшим («немой») из-за запрета
на творчество под именем Бестужева. Это ставит решающий вопрос
— об идентичности Бестужева в глазах публики, о его самосозида-
313
Глава 10
нии — центральный, хотя и несформулированный (и возможно, даже
неосознанный) вопрос письма к братьям Полевым. Суть вопроса
обусловлена весьма реальной дистанцией, которая отделяла Бесту-
жева от семьи, друзей, издателей, литературного мира, светского
общества, оставшихся далеко на севере. Вот источник его желаний,
вот откуда проистекает его «сон» из стихов Байрона («...не все в нем
было сном») — он хочет победить расстояние, победить свое одино-
чество, если не обрести наяву, то хотя бы представить себе близость
к миру, от которого он оторван, но который живет и помнит о нем.
Бестужев хотел бы, чтобы его видели в трагическом, романти-
ческом обличье. Чтобы раскрыть свой образ героя-страдальца, на
который он имел немалые права, он опирается на литературный пре-
цедент. Он отождествляет себя с байроновским «Я» в стихотворении
«Тьма», которое глядит на микрокосм (в случае Бестужева — на Пе-
тербург и Москву) из макрокосмического наблюдательного пункта
наступившего конца света. Это в одно и то же время и остроумное
обличение суетной пустоты света, и тоска по его сомнительным и
разнообразным удовольствиям. Ведь в конце концов Бестужева от-
правило в ссылку высшее общество — по крайней мере, косвенно —
но то же самое общество некогда высоко его ценило как писателя,
издателя журнала и многообещающего молодого офицера. Это явно
байронические темы, причем интересно, что в жизни Бестужева мно-
гое им соответствует, так что переданы они довольно точно. Бесту-
жев об этом позаботился.
Бестужев проецирует такой свой образ, который принадлежит
миру, но находится выше него, весьма напоминая образы Прометея,
который романтики воплощали в жизни и в текстах, и Христа, кото-
рого Бестужев также упоминает в письмах. При помощи этих обра-
зов он ставит «Тьму» в контекст создания мифа о себе, чему служит
его красноречие:
«Вместо гармонии нахожу я в себе ветер пустынный, шепчущий
в развалинах. Под крестом моим, тяжким крестом (и более нравствен-
но, чем вещественно), падал я хоть на час, но не однажды. Дух мой
окреп; но это больше окаменение, чем твердость. Две только драго-
ценности вынес я из потопа: это гордость души и умиление перед
всем, что прекрасно. Чуден стал внутренний мир мой: прочтите «The
Darkness» Байрона, и вы схватите что-то похожее на него <...>»
(Письма к Полевым, 3: 310).
В обращении Бестужева к стихам Байрона мы видим столкнове-
ние культур, в котором крайний романтик, Бестужев, предлагает
314
Зрелая проза
способ понимать его творчество как памятник культуры, осуждает
то общество, которое, даже изгнав его, продолжает его поддержи-
вать, и мифологизирует себя на уровне космического «я» стихов Бай-
рона. Эти толкования Бестужев подтверждает топографическими
аллюзиями (пребывание на Каспийском море), многозначительны-
ми купюрами в оригинале стихотворения, важными биографически-
ми дополнениями к оригиналу; обращением к лорду Байрону как к
панкультурному феномену (чьи биографические и литературные тек-
сты сделали поэта знаменитостью в русской и мировой культуре) и
тонко проводит мысль об изоморфности, рассчитанную на внима-
ние читателя к биографическим и литературным чертам масок его и
Байрона. Буквально включив Байрона в свою жизнь и тексты, Бес-
тужев ярко демонстрирует стремление достичь особой формы инди-
видуальности. Перефразируя Рикера, можно сказать, что байронов-
ский текст (жизненный текст и художественные тексты) с его мощ-
ной способностью раскрытия мира, придает индивидуальность
бестужевскому «я». Поэтому уместно называть его русским Байро-
ном, но не из-за точности поверхностных совпадений, а потому что
это отвечало глубочайшему желанию Бестужева, которое он нена-
долго сумел осуществить.
В рассказе «Путь до города Кубы» (1834) (в единственном из не-
скольких своих путевых рассказов) Бестужев, говоря от своего соб-
ственного имени, не пытается отрицать связь между художественным
и жизненным текстом, но, напротив, утверждает ее смело и прямо:
«Я положил себе за правило никуда не ездить в Азии без исправного
оружия и не имел причин в том раскаиваться. В России говорят: “не
клади плохо, не вводи вора в грех”; за Кавказом надо говорить: “не
езди плохо”» (Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 183). Бестужев засви-
детельствовал на бумаге, с пером в руке, свою идентичность поэта-
воина (с ружьем в руках), к чему вынуждают его опасности кавказ-
ской жизни. Тексты такого типа — как травелог, так и частное пись-
мо — представляли собой его попытку заставить воспринимать его
личность через призму идеальной маски героя. В своей беллетристи-
ке он проводил аналогии между силами смерти, действующими в
жизни его героев и в жизни подразумеваемого автора. В своей лите-
ратуре факта рассказчик фокусировал внимание читателя на истин-
ных романтических обстоятельствах своей жизни — он был изоли-
рован, одинок, изгнан, не глух к зову природы, чрезвычайно само-
любив и уверен в своей способности устоять под ударами
несправедливой судьбы. В наполовину вымышленной, наполовину
315
Глава 10
подлинной «Истории офицера, бывшего в плену у горцев» рассказ-
чик Бестужева восхваляет простые радости русского ссыльного, ис-
пытываемые среди горных народов, живущих пастушеской жизнью
в духе Руссо.
Уход в природу представлял собой один тип решения дилеммы
рассказчика. Другим решением, как в «Тьме», была смерть: «И в ли-
тературных произведениях, и в письмах последних лет он проявлял
большой интерес к «байронической» смерти и выражал зависть к
«славной» смерти английского поэта — участника греческой рево-
люции. Два его сочинения, написанные в годы непосредственно пе-
ред смертью — «Он был убит» и глава, озаглавленная «Журнал Ва-
димова», из незаконченного романа «Вадимов» — основаны на раз-
мышлениях людей, готовящихся к собственной смерти» (Leighton,
1976: 34). В переписке с Полевыми и со своими братьями Бестужев
прямо говорил о неизбежности смерти. По замечанию брата Михаи-
ла, в последний год жизни Бестужев, казалось, твердо решил уме-
реть (Воспоминания Бестужевых.: 223). В письме к брату Павлу, на-
писанном за три месяца до исчезновения, Бестужев рассуждал о на-
сильственной смерти двух своих собратьев-писателей, Александра
Пушкина и Александра Грибоедова:«J’ai pleura alors, comme je pleure
maintenant, a chaudes larmes, pleure’ sur un ami et un camarade d’armes,
sur moi-meme; et quand le pretre chanta: «за убиенных боляр Алексан-
дра и Александра», j’ai sanglotte au point de me suffoquer, elle m’a parut
cette phrase non seulment un souvenir, mais une prediction <...> Oui, je
sens, moi, que ma mort aussi sera violente et extraordinaire, et peu eloigree
<...>» * (Бестужев на Кавказе, 7: 73).
Темы кончины и ухода подготовили его читателей к последнему
акту. Он стал самым долговечным и поразительным художествен-
ным достижением в творчестве Бестужева.
* Я плакал тогда, как плачу и теперь горючими слезами, плакал о друге и о
товарище по оружию, о себе самом; а когда священник запел: «за убиенных боляр
Александра и Александра», то чуть не задохнулся от рыданий, эта фраза показалась
мне не только напоминанием, но и предсказанием <...> Да, я и сам чувствую, что
смерть моя также будет насильственной и необычной, и не очень далекой <...>
(франц.).
316
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Сердце любит писать размашисто, и бумага такая тесная.
А. Бестужев-Марлинский1
Зрелая бестужевская проза 1830-х гг. создавалась с большой стра-
стностью, под воздействием капризной, порывистой, опрометчивой
эстетики пышной романтической маски. Он пытался внедрить иден-
тичность героя в контекст, казавшийся «настоящим», то есть, узна-
ваемым, благодаря изображению пестрого современного общества.
Поиск идентичности героя был главным центром всей его беллет-
ристики. От великосветских манер начала XIX в. в «Испытании» до
порывов простой души в «Аммалат-беке» Бестужев описал людскую
натуру в самом ее неотразимом и саморазрушительном виде. Как
позднее Толстой, Бестужев сопоставлял вечно повторяющиеся темы
чистоты и первозданной простоты, но полные духа байронизма и
карнавальных пропорций.
В напряжении между полюсами уничтожения и нетронутости
мощные силы управляли персонажами, рассказчиками, а иногда даже
автором. Эти силы находили художественное выражение в ритуаль-
ных формах, сохраненных культурой русского народа в его карна-
вальных празднествах, а также в творчестве таких писателей как Бе-
стужев. Слияние жизни и смерти в карнавальном действе, речи,
жесте и поведении подчеркивает мифический принцип, действующий
во многих текстах Бестужева — новая жизнь таинственно возникает
и внезапно, жестоко разрушается, чтобы начать новый цикл. Пред-
ставления о жизни и смерти, которые Бестужев встречал в обрядах и
легендах народов Сибири и Кавказа, привлекали его. В его сочине-
317
Заключение
ниях стихия карнавала оформилась хаотически и, вероятно, на не-
осознанном уровне. Однако она определила окончательную струк-
туру, которую Бестужев придал своему жизненному тексту и в духе
которой он оформил свой последний акт, придав смысл бесчислен-
ным беспорядочным событиям современной ему жизни общества —
от дебатов, игры и баталий в литературных клубах до офицерских
кутежей, от веселых эскапад до смертоносных дворянских дуэлей, от
декабристского идеализма до казни Рылеева, от праздников сибирс-
ких туземцев до гибели Грибоедова в Персии, от возрождения героя
на Кавказе до трагической смерти Ольги Нестерцовой. Карнавал был
материей жизни Бестужева и им отмечен его последний день. О вла-
сти его над Бестужевым можно судить по общественному восприя-
тию его текстов и его жизни.
Бестужев одним из первых выбрался на берег мыса Адлер на Чер-
ном море 7 июня 1837 г. Он был в авангарде, который пересек берег
и углубился в заросли деревьев под огнем противника. Наступление
русских не было хорошо скоординировано, и подразделение Бесту-
жева слишком быстро ушло вперед, чтобы получить поддержку от
сил, все еще остававшихся на берегу. Едва они заметили, что слиш-
ком оторвались, как вдруг их с трех сторон атаковали черкесы. Под
жестоким перекрестным огнем солдаты вокруг Бестужева начали
падать как подкошенные. Его капитан, не обладая достаточной са-
мостоятельностью, чтобы взять положение под контроль и спасти
своих людей, послал Бестужева назад на берег, за новыми указания-
ми. К счастью, он пробрался невредимым. Когда генерал скомандо-
вал отступать, Бестужеву пришлось с оружием в руках пробиваться
сквозь завязавшийся бой, чтобы доставить приказание молодому
капитану. Авангард начал отступать, и черкесы, почувствовав свое
преимущество, с криками бросились в атаку. Бестужев, кажется, ос-
тавался сзади, прикрывая отступление товарищей. По свидетельству
нескольких солдат, на бегу видевших происходящее, горцы смели
линию защиты и, судя по всему, убили Бестужева.
По окончании битвы, когда русские вышли подобрать тела уби-
тых и раненых, товарищи Бестужева искали его тело. Но оно исчез-
ло. Быть может, его унесли противники, или оно, изрубленное в кус-
ки, было разбросано по лесу. Из-за царившей сумятицы никто не
сумел точно восстановить, что случилось в тот день. Очевидцы со-
общали противоречивые сведения. Некоторые говорили, что Бесту-
жева подстрелили (один или два раза) при отступлении, а другие ут-
верждали, что он не был ранен вовсе, а просто перебежал к горцам и
318
Заключение
был таков. В кратком описании гибели Бестужева один из самых на-
дежных его товарищей, В. А. Шелига-Потоцкий, свидетельствовал,
что Бестужева, точно, застрелили и изрубили на куски черкесские
воины.
Итак, обстоятельства исчезновения Бестужева неизвестны, зато
известна реакция на него русского общества. В объявлениях о смер-
ти Бестужева его имя официально прозвучало впервые после восста-
ния декабристов. И для многих поэтому его смерть стала символи-
ческим возрождением. Он исчез из поля зрения публики на двенад-
цать лет, а теперь нашелся. Так Марлинский стал Бестужевым,
добился осуществления тайной цели творчества Бестужева в ссылке.
Идентификация личности Бестужева с творчеством Марлинско-
го сразу прояснила ряд загадок, например, намеки Марлинского на
изгнание, на то, что он не понят и недооценен обществом, на его та-
инственное преступление. Его прозу читали не как вымысел, а как
иллюстрацию к жизни, и некогда раздельные феномены «Марлинс-
кий» и «Бестужев» получили то единство, которого он искал для них
всю жизнь. Соединение маски и подлинной личности стало крупным
культурным событием. Театральные инсценировки бестужевских
кавказских повестей ставились перед большими восторженными
аудиториями, и зрителей до слез трогало совпадение маски с реаль-
ным человеком. Его стихи о горцах, положенные на музыку, испол-
нялись на сценах и в гостиных. Будучи предан гласности в печати,
его драматический конец во всей своей романтической загадочнос-
ти был всеми признан как закономерный.
Услыхав, что тела Бестужева на мысе Адлер не нашли, читатели
в столице, в Москве, в провинции начали передавать из уст в уста
всевозможные невероятные домыслы. Эти выдумки свидетельству-
ют о том, что его маска сумела получить в их умах конкретное суще-
ствование. Некоторые считали, что духовный и военный вождь кав-
казцев, Шамиль, которого Толстой обессмертил в рассказе «Хаджи-
Мурат» (1904), и есть переодетый Бестужев. Они видели в Бестужеве
ловкача, который перехитрил власти, инсценировав свою гибель, а
сам обрел свободу среди черкесов, которых превозносил в своих кав-
казских повестях. Другие думали, что Бестужев скрылся в диких го-
рах Кавказа, женился на туземке и мирно там поживает — пасет овец,
растит сад, строит новый дом. Материал для таких размышлений
можно было извлечь из его этнографического «Рассказа офицера,
бывшего в плену у горцев». В провинции эти слухи украшались но-
выми подробностями. Кто думал, что Бестужев утонул в море, кто
319
Заключение
видел в нем героя вертеровского типа, в отчаянии кинувшегося в
Терек — бурную реку, с которой многие романтики сравнивали себя.
Самоубийство Радищева, как и некоторые мрачные письма самого
Бестужева из ссылки, говорили в пользу этого варианта. Некоторые
утверждали, что Бестужев убит на дуэли каким-то ревнивым мужем.
Такое понимание его маски было оправдано самой действительнос-
тью, ведь Бестужев, очертя голову, пускался в романы во время крат-
кого отдыха на модных курортах, где с немалой убедительностью и
успехом изображал завзятого байронического изгнанника.
Каждая из этих версий поддерживалась связью литературы с
жизнью, в которую верили откровенно и с неменьшим жаром, чем
сам Бестужев. Это убеждение было присуще целому поколению чи-
тателей и писателей. Эта общая для них культурная «идеология»
порождала глубоко личные отклики на жизнь и смерть Бестужева.
Образ романтичекого героя, созданный им, воспринимался как
биографический факт. Вследствие этого слухи продлевали во време-
ни существование Бестужева как маски, увенчивая его теми лавра-
ми, к которым он всегда стремился — лаврами бессмертия. Пара-
доксальным образом как раз смерть-то и оказалась для него реше-
нием проблемы бессмертия.
Бестужева читали обычные люди и литераторы, мужчины и жен-
щины, чиновники и сам царь. И царю так же трудно было смириться
со смертью героя, как и остальной публике. Правительство взяло на
себя труд проверить слухи. Весьма вероятно, что за этим шагом вла-
стей стоял сам Николай. Один черкес на русской службе был послан
разыскать Бестужева или его могилу. Агент не обнаружил ни того,
ни другого, но доносил, по расспросам черкесов, что Бестужев и
вправду убит. Появилось даже одно вещественное доказательство,
хотя и не решающее — кто-то продавал на базаре кольцо Бестужева.
Царь велел прекратить дальнейшее расследование, однако не позво-
лил опубликовать портрет Бестужева в сборнике русской прозы два
года спустя после исчезновения писателя. Словом, в эту культурную
ловушку попадались все, кто был способен увлечься романтическим
словом и его мифологическим предназначением.
Но намеренно или нет Бестужев пошел на смерть 7 июня (либо
спрятав свое намерение за героизмом, либо осуществляя его крайнее
проявление, как нигилисты у Достоевского), сомнения в его гибели
возвысили маску Марлинского до статуса социального текста. И где-
то в этой культурной картине уже не имело значения, жив он или
погиб. И хотя личность его была теперь потеряна для русской куль-
320
Заключение
туры, зато маска Марлинского накрепко пристала к его имени и даже
в XX в. хранится в коллективном разуме читателя, хотя нередко и не
свободном от предубежденности.
Слияние литературного текста с жизненным текстом породило
жизнеописание, в которое сам Бестужев верил всей душой. Как и в
беллетристике, его жизнь была специально задуманным повествова-
нием, с четко разграниченными началом, серединой и концом. На-
чиная с детского чтения, с погруженности в европейский романтизм,
со стремления к славе и чести, со смерти отца, — Бестужева тянуло к
героической маске современной литературы как к разрешению выс-
шей тайны жизни. Призрак собственной смертности стал для него
осознанным явлением во время восстания декабристов и заполнял
собой его духовную жизнь в годы ссылки. В кавказские годы, зани-
маясь литературным творчеством, Бестужев сумел рассмотреть
смерть с той точки зрения, которую интуитивно постигло его юно-
шеское подсознание. Страх смерти уступил место тяготению к ней,
ибо славный конец героя мог принести ему победу.
Для того чтобы извлечь литературный образ героя из прозы и
перенести его в реальную жизнь, нужно было посвятить этому всю
писательскую карьеру, способную охватить жизнь и творчество та-
ким образом, который бы убеждал в их совпадении и самого автора,
и его читателей. Конечно, главным примером для Бестужева служил
лорд Байрон. Байрон достиг бессмертия путем идентификации вы-
мысла с действительностью, одновременно пожертвовав собой ради
романтического идеала свободы и вольнолюбия и одарив мировую
культуру сочинениями, выдержавшими испытание временем. С точ-
ки зрения этого последнего критерия бестужевское стремление к бес-
смертию потерпело неудачу. Качество его текстов отражает фаталь-
ный недостаток в его жизненном тексте, ибо литераторы остаются
бессмертными лишь до тех пор, пока ценятся их произведения. Пос-
ледний героический жест Бестужева оказался не столь действенным,
как жест Байрона, потому что будущие поколения забыли его твор-
чество. Даже конструктивная критика в прессе в 1834 г. неспособна
была убедить Бестужева в том, что его романтические идеи стоят на
грани краха. Может быть, он слишко долго был отрезан от интел-
лектуальной жизни России, чтобы понять концептуальную несосто-
ятельность романтизма перед лицом новых исторических условий,
новой общественной обстановки, изменившегося мира литературы.
Но если переменился окружавший Бестужева культурный кон-
текст, полностью уничтожив те былые обстоятельства, на которых
321
Заключение
взросли его взгляды, то и психологическое обрамление, присущее
романтической идеологии, также оказалось несостоятельным. Бес-
тужев явно не понимал, что то, чего он пытался достичь, принадле-
жало только одной из граней его индивидуальности, его маске Мар-
линского, которая у него разрослась настолько, что полностью по-
глотила его представление о себе. Поняв однажды, что человек не
может сам добиться бессмертия (потому что его дает только исто-
рия), Бестужев выбрал из исторических и литературных фактов та-
кой материал, который казался ему важным для разрешения вели-
чайшей жизненной проблемы. В личность героического персонажа
он заложил идею, которая, как ему представлялось, обеспечивала
бессмертие. По свойственному его поколению подходу к текстам как
к поведенческому коду, Бестужев решил стать героем. Он старался
контролировать свой образ в обществе и в письмах, так чтобы оба
усиливали друг друга. Сращение индивидуальности с маской могло
быть доказано на опыте той последовательностью, которую Бесту-
жев проявлял во взаимоусиливющем созидании текстов и жизни. И
даже если его сочинения, полностью оказавшиеся в тени творчества
следующего поколения писателей, в значительной степени были за-
быты публикой (кроме юных читателей), и только исследователи
помнили о них, памятником искусству Бестужева служит то, что его
жизненный текст всегда воспринимался под углом зрения его маски.
Целью Бестужева, как и многих романтиков, было подчинить
любую реальность категориям романтизма. Эта цель представляет
собой движение к полному слиянию путем расширения маски, но
выдает глубинные несоответствия. Бестужеву нужно было объяснить
действительность языком своей идеи, и если бы он не сумел этого
сделать, то остался бы ни с чем, кроме никуда не годной маски и
опустошенного «я». В 30-е гг. ему пришлось ощутить, что его само-
идея ограничена некими рамками, пусть в противоречие с ними он и
не вошел. Это было особенно заметно ему оттого, что культурный
контекст эволюционировал, появилась новая система взглядов на
жизнь, искусство и язык. Бестужев проецировал недостатки своей
точки зрения на объекты, которые традиционная романтика уже
включила в свой канон. Он считал, что общество, правительство и
царь находятся в заговоре, чтобы ограничить его рост как гражда-
нина, воина, писателя. И он преобразовывал необходимость личной
и интеллектуальной переоценки в критику окружающей действитель-
ности.
Психологическая проекция, присущая романтической маске Бе-
322
Заключение
стужева, подчеркивает ту существенную черту его самоидеи, кото-
рая тревожила его брата Николая — крайнюю субъективность. В
повестях «Мореход Никитин», «Аммалат-бек» и «Мулла Нур» Бес-
тужев пришел к заключению, что анализ и интроспекция наносят
ущерб образу героического персонажа, так что отверг совет брата.
Он применил все аналитические способности, какими располагал,
чтобы оправдать себя и свое творчество. В этом отчетливо виден
Бестужев — не Марлинский, но творец Марлинского. Ибо отраже-
ние является функцией индивидуальности, которую можно подвести
к трудной задаче изменения собственного представления о себе. Но
Бестужев не прибегнул к этой своей способности. Он ограничил са-
моанализ областями вне пределов личности героя. Все, что могло
повредить характеру маски, было изначально исключено. Но то, что
Марлинский выиграл от этого хода, Бестужев потерял в своей инди-
видуальности. Отбросив интроспекцию и дискурсивную логику,
Марлинский изгнал страх, сомнения в себе, тревогу, но Бестужев
лишился возможности развиваться и расти.
Бестужев не мог или не хотел видеть, что личина, как вытекает
из самого слова, это всего лишь маска. Честно надетая в юности и
упорно пронесенная через всю жизнь, маска оставалась для него са-
мого совершенно непроницаемой. Сквозь нее он не видел собствен-
ной более сложной природы. Поначалу личина должна была совпа-
дать с его личностью. Но постепенно она сделалась привередливой и
перестала пропускать не слишком героические, но более человечные
черты. Когда дошла очередь до его заключительного опыта по до-
казательству эквивалентности маски и личности, Бестужев не смог
осознать, что какая-то часть бессмертия достижима лишь для его
героической проекции. В попытке одержать победу ради маски, Бес-
тужеву пришлось потерять все свое существо.
На фоне этой культурной и психологической информации смерть
Бестужева становится многозначной. Когда в Санкт-Петербурге ка-
ноническое слияние литературы с жизнью подверглось суровой кри-
тике со стороны зарождающейся интеллигенции (состоявшей из пред-
ставителей вовсе не тех слоев, для которых писалась беллетристика
Бестужева) и когда его творчество осуждалось за узкий взгляд на
искусство, индивидуальность и жизнь, он столкнулся с таким, чего
не мог даже себе представить. Его ультраромантизм начал рушиться
под тяжестью его собственных теоретических просчетов. Он не мог
обеспечить более широкий охват социальной действительности или
вместить в себя героический дух, достигший полного развития. Если
323
Заключение
другие литераторы (Пушкин, Гоголь, Лермонтов) смогли отбросить
в сторону или изменить узкие категории философии романтическо-
го эго, то Бестужев не смог. Как он признался брату, у него был только
язык Марлинского, идеология Марлинского и сюжеты Марлинско-
го. А больше ничего у него не было.
Однако его энтузиазм романтика зиждился на немалом личном
благополучии, на силе и здоровье, и на одобрении общества. Когда
же физическое здоровье Бестужева ухудшилось после 1834 г., он стал
терять этой романтический энтузиазм. Шло время, и он начал па-
дать духом, так как понял, что вместе со здоровьем он постепенно
лишается сил и энергии. Конечно, Бестужев переживал эту потерю
как символическую смерть. Попав в ловушку обстоятельств, не же-
лая или просто не имея сил вырваться из нее, изменив для этого свои
идеи и язык, Бестужев отступил к театрализованной литературной
программе, которая составляла его осознанную индивидуальность.
Он начал рассматривать смерть как высшее проявление романтичес-
кого порыва. Она логически и естественно вытекала из героической
маски, не столько как конец неволи, сколько как реализация лично-
сти. Как у постромантических нигилистов Достоевского, последним
проявлением героизма, его высшей ступенью была добровольная
смерть. Последнее трагическое доказательство единства маски и лич-
ности, приведенное Бестужевым, подняло статус маски Марлинско-
го на грандиозную высоту.
Вместо того чтобы принять материалистическую и эмпиричес-
кую мысль о том, что жизнь и смерть Бестужева — неизбежные про-
дукты социального детерминизма, присутствующего во всех описа-
ниях России начала XIX в. (детерминизма, в котором писатели, их
творчество и его восприятие заключены в единую идеологию и вы-
ражающий ее язык), можно воспользоваться более неуловимой, хотя
и высвобождающей и всеохватной идеей для описания его жизнен-
ного текста. В панкультурных празднествах основных мистерий жиз-
ни и смерти, личности и личины, субъекта и объекта, реализма и
субъективизма, всеобъемлющий дух смертоносного и жизнеутверж-
дающего карнавала позволяет избрать угол зрения, охватывающий
мистерию так же, как и эмпирическое описание с его детерминиз-
мом. Имея в виду карнавал как ритуальное воплощение непостижи-
мости бытия, жизнь Бестужева можно рассматривать как карнавал.
Избрав себе псевдоним «Марлинский», Бестужев совершил собствен-
ную коронацию, с помощью которой намеревался подняться к высо-
кому статусу. Восстание декабристов еще больше усилило дух кар-
324
Заключение
навала в жизни Бестужева и дало ему возможность занять свое место
в русской культуре. В трагикомическом фарсе бунта и его послед-
ствий Бестужев претерпел символическую смерть в нескольких ва-
риантах — потеря семейного статуса, дворянского состояния, кон-
такта с семьей, активного участия в жизни литературных кругов.
Буквально живой, но фигурально умерший, Бестужев снова вступил
в магическую сферу народных карнавальных шествий.
В сердце карнавала лежит жизнь и смерть. Бестужев, самозва-
ный карнавальный король Марлинский, на собственной судьбе ис-
пытал их взаимодействие. Быть может, он даже подвергся расчлене-
нию, традиционной участи жертвенного правителя, древнего Коро-
ля дураков. Но неважно, как он умер, его исчезновение на мысу Адлер
отвечало тайной цели всей его зачарованной жизни. Поверх образа
страстного, крайнего романтизма, который оставил Бестужев в на-
следие Марлинскому, последующими поколениями на него была
надета трагикомическая карнавальная маска. Всякий раз как Мар-
линского принимают за Бестужева, а Бестужева за Марлинского,
вновь торжествует зов карнавала, а с мыса Адлер доносится симво-
лический победный смех. Карнавальный смех провозглашает, что за
маской кроются неутолимая тяга к полному выражению индивиду-
альности, завораживающий взгляд смерти и несокрушимая надежда
на возрождение.
ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1 Бестужев в Якутске: 260.
2 Строка «с бурею в душе» взята из повести Бестужева «Лейтенант Белозор»
(1831). Тургенев свидетельствует, что в 30-е гг. XIX в. Бестужев был популярнее
самого Пушкина.
3 Парегменон означает употребление одного и того же корня в разных сло-
вах в рамках одного и того же высказывания (скромный/скромность); полипто-
тон есть употребление разных падежей одного слова внутри предложения (сест-
ра/сестры);
Глава 1. Культурный контекст и обстоятельства жизни
1 Письма к Полевым, 3: 311.
2 Буквально все биографы декабристов затрагивают тему царского контро-
ля над ними. См., например, работу Глинна Бэррата (Barrat, 1975).
3 В истории семейства Бестужевых мало известно об Ольге (1793/4—1889) и
Марии (1793/4—1889). Влияние на них отца, кажется, было гораздо слабее мате-
ринского. Это обстоятельство, конечно, отражает тогдашние общественные осо-
бенности, но объясняется также ранней кончиной Александра Феодосьевича.
4 В зрелые годы Александр пытался убедить брата Николая, что его стиль,
способ выражать мысли и игра воображения были совсем не такими уж плохи-
ми свойствами, и что они вытекали из его детской импульсивности.
5 Замечания Пушкина также говорят об ориентации на искусственно со-
зданный собственный образ, предназначенный для показа публике. Пушкин счи-
тает, что низкие и мелкие черты Байрона надо не кодировать, а публично подав-
лять (и искоренять в себе).
326
Примечания
Глава 2. Бестужев и романтизм в действии
'Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 532.
2 Исследование Л. Лейтона «Александр Бестужев-Марлинский» — един-
ственная книга на английском языке, посвященная нашему герою. Н. Лэндсман
рассматривает творчество Бестужева под декабристским углом зрения (Landsman,
1986: 64—95). См. также: Brown, 1986, 2: 119—218.
3 Уваров согласился с мнением комитета и сообщил его рекомендацию Алек-
сандру Голицыну, главе Департамента по делам религии и просвещения. Тот
переслал дело в комитет, где опять было решено пока ничего не предпринимать,
но дожидаться пересмотра дела при более благоприятных обстоятельствах, то
есть, когда Бестужев сможет предъявить весомые литературные заслуги. Через
четыре года Бестужев заслужил разрешение издавать «Полярную звезду».
4 Джон Мерсеро перечисляет псевдонимы Сомова в своей работе: Mersereau,
1989: 15, 26.
5 Бестужев еще не знал поэзии Байрона в оригинале, и, возможно, ему еще
только предстояло узнать о связи этих двух тем в творчестве Байрона.
6 «Стрела» рифмуется с «тела».
7 Две последние строки, приведенные здесь, после смерти Бестужева стали
гранью понимания его мифологического «я» в русской культуре. Он пал в бою,
защищая товарищей, и тем самым доказал связь между своим творчеством и
жизнью.
м Например, общество «Арзамас» воспевало томность, апатию и лень.
9 Впрочем, и Пушкин небезупречен. См.: Briggs, 1986.
10 Действие в стихотворении «Михаил Тверской», напоминающем «Шиль-
онского узника» Байрона, происходит в XIII веке, в Тверском княжестве, кото-
рое было особенно могущественно в то время. Поскольку это княжество было
менее доступно для татарских набегов, чем другие, в нем росло население, укреп-
лялась его независимость, а с ним и политическая власть княжества. В 1260-е гг.
князь Ярослав Ярославич старался объединить несколько областей, его полити-
ку продолжал и Михаил Тверской, правивший с 1285 по 1318 г. Он занял Влади-
мирский престол уже в 1305 г. Золотая Орда, обеспокоеннная тем, что Тверь
может превзойти могуществом Москву—союзницу Орды, решила наказать твер-
ских князей. В 1318 г. хан Узбек умертвил Михаила Тверского, а затем и его
преемника, Дмитрия.
Примечания
Глава 3. Литературная критика
1 Бестужев на Кавказе, 7: 54.
2 Leighton, 1976: 53; Котляревский, 1907: 296. — Лейтон приводит глубокий
и сжатый обзор творчества Бестужева в названных жанрах (См.: Leighton, 1976:
37—66).
3 Тогда считалось, что не существует не только критики, но и самой рус-
ской литературы. (См.: Fanger, 1984: 24—29).
4 Для сравнения упомянем статью Вильгельма Кюхельбекера, частично
посвященную анализу поэмы Катенина. В ней использовано в четыре раза мень-
ше метафор, чем в статье Бестужева. (См.: Кюхельбекер, 1978: 171—186).
5 Второй выпуск «Полярной звезды» был отмечен явно военным, Давыдов-
ским уклоном напечатанной прозы (принадлежавшей перу Александра, его бра-
та Николая, Булгарина, Жуковского и одного из будущих издателей журнала в
1830-х гг., Сенковского). Бестужев правильно предсказал, что он не понравится
женской части читателей, которую больше интересовали сентиментальные ис-
тории. То, что читательские предпочтения делились на мужские и женские, ста-
вило авторов перед выбором, так что Бестужеву хотелось объединить оба тече-
ния. Но, к его немалому разочарованию, это дело оказалось ему не по силам.
6 Осенью 1824 г. А. Ф. Воейков опубликовал тридцать пять испещренных
опечатками строчек из пушкинских «Братьев-разбойников», которые уже были
обещаны Бестужеву с Рылеевым для «Полярной звезды». Бестужев — Вяземско-
му: «Теперь пишу к Вам, чтобы отвесть душу, огорченную подлостию людскою...
Перепечатывают стихи, назначенные в «Звезду»... научили Баратынского увез-
ти тетрадь, проданную давно нам, будто нечаянно. Одним словом делают из
литературы какой-то толкучий рынок» (Письма к Вяземскому: 223).
7 См. также: Котляревский, 1907: 397.
8 Пушкин прибегает к фамильярному обращению на «ты» и тем самым
устанавливает более тесные отношения с Бестужевым; отсюда и упоминание о
«приличии».
9 Сравнительные данные см.: Marker, 1985: 103—135.
10 Бестужев крайне заблуждается в своей оценке, и это результат его стрем-
ления замаскировать собственные эгоистические цели.
" «Взгляд на старую и новую словесность в России» (1823), «Взгляд на
русскую словесность в течение 1823 года» (1824), «Взгляд на русскую словес-
ность в течение 1824 и начале 1825 годов» (1825). См.: Бестужев-Марлинский,
1958, 2: 521—558.
Примечания
Глава 4. Проза и проекция личности
1 Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 557.
2 «Листок из дневника гвардейского офицера» (1821); «Еще листок из днев-
ника гвардейского офицера» (1821); «Ночь на корабле (из записок гвардейского
офицера на возвратном пути в Россию после кампании 1814 года)» и «Замок
Венден (отрывок из дневника гвардейского офицера)» (1823).
3 «Вечер на бивуаке» (1823) и «Второй вечер на бивуаке» (1823).
4 В заключительной шутке, содержащей намек на новый мир литературы,
который предстоит открыть, рассказчик напоминает читателю, что знаки пре-
пинания получили свое название не от имени принцессы, а от имени пресыщен-
ного любовника Пунктуацио: «Так Америк-Веспуций передал имя свое земле,
Колумбом открытой». Новаторский подход к творчеству завоевывает романти-
ческий герой, а не его утонченная сентиментальная жертва.
5 В хиазме главные члены предложения меняются местами. Например: «Здесь
Пушкина изгнанье началось И И Лермонтова кончилось изгнанье».
6 Уже Карамзин внес в свою историческую прозу стерновскую ноту, напри-
мер в рассказе «Наталья, боярская дочь» (1803). Стало общим местом утвержде-
ние, будто в противовес «женственной» прозе Карамзина Бестужев утверждал
более мужественный стиль. Подобное мнение строится на знакомстве с опреде-
ленной частью сочинений Карамзина, а не со всей полнотой его творчества, ко-
торое развивалось быстро и подвело итог ранних этапов романтизма задолго
до того, как Бестужев взялся за перо. См.: Bagby, 1983: 103—148.
7 Василий Нарежный (1780—1825) был одним из самых популярных рома-
нистов XVIII в. Архаичный стиль и структура его романов мало повлияли на
русскую прозу XIX в., но его сатирический подход к искусству рассказчика про-
должал пользоваться известным признанием до самой его смерти.
“Джон Мерсеро отмечает, что готическая повесть в русском варианте вос-
принималась лишь как явление комическое. Полеты фантазии, за пределы здра-
вого смысла, логики и природы оценивались только как шутка: «В 20-е гг. появи-
лись немецкие и русские переводы Э. Т. А. Гофмана и Вашингтона Ирвинга, и
русские писатели, работавшие преимущественно с малыми формами, скоро стали
подражать этим привозным сочинениям. Начиная с середины 20-х гг. повесть о
сверхъестественном становится одним из популярнейших видов прозы. Как ни
странно, русские авторы, при всей своей явной склонности к сверхъестественно-
му, всегда писали их в ключе сатирическом, ироническом или комическом»
(Mersereau, 1983: 75). Бестужев кроме того ориентировался на Вальтера Скотга.
9 Хотя Бестужев не одобрял набеги Жуковского в мир сверхъестественного,
его собственные опыты в этом жанре принесли ему пользу с точки зрения формы.
329
Примечания
,0Об этой проблеме см.: Лотман, 1977; Лотман, 1992 — Второстепенные пер-
сонажи пушкинских «Повестей Белкина» подчеркивают, какие опасности таят-
ся в бездумном слиянии жизни с искусством. Самый разительный пример — стан-
ционный смотритель, который в судьбе своей дочери видит историю блудного
сына. Этот пример распространяется также на безымянных поклонников в «Ме-
тели» и в «Барышне-крестьянке» и на рассказчика в «Выстреле».
Глава 5. Историческая беллетристика и беллетризированное «я»
’Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 536.
2 Отметим, что у Бестужева в повести его предок отмежевывается от тирана.
Это семейное предание вскоре повлияло на его собственную политическую по-
зицию.
3 Отметим особо выбор сакрального времени и связь этого сюжета с повес-
тью Карамзина «Наталья, боярская дочь» (см.: Mersereau, 1983: 53).
4 В русской исторической повести детали окружающей обстановки нередко
затмевают сюжет и героев (см.: Mersereau, 1983: 53).
5 Юрий образует с Симеоном второстепенную пару противников.
6 Евгений Онегин бежит из нравственно несостоятельного общества в том
же году, когда была издана повесть «Роман и Ольга».
7 Это замечание в той же мере критикует современные нравы, в какой опи-
сывает идеальный кодекс поведения.
”0 монотонности прозы Бестужева см.: Лежнев, 1937. Двойственность, со-
ставляющая стремление Бестужева к созиданию и смерти, выразилась во второй
и последней исторической повести «Изменник» (изданной в последнем выпуске
«Полярной звезды», вышедшем перед восстанием. ) В «Изменнике» Бестужев
разрабатывает антисюжет. Он не пересматривает ту вымышленную вселенную,
что создана в «Романе и Ольге», но просто меняет местами все ее элементы: ге-
рой становится антигероем, соперник — настоящим героем, вместо романтичес-
кого брака в конце повести происходит трагическая смерть. Это показывает,
что у Бестужева чувство развития сюжета было изоморфно риторическому на-
чалу в его прозе. Развитие сюжета и фразы идет по одному и тому же принципу
линейной направленности. Если сюжет повести «Роман и Ольга» движется по
оси вперед, то «Изменник» по той же самой оси движется назад. Сюжеты Бесту-
жева имеют то же самое горизонтальное строение, что и риторические приемы —
парегменон, анафора, ассонанс, аллитерация, паралеллизм, изоколон — все они
по звуковой и грамматической структуре находятся по отношению друг к другу
во взаимном встречном движении по единой речевой оси. Сюжеты Бестужева
композицией напоминают предложения.
330
Примечания
9 Здесь сюжет тот же, что в «Романе и Ольге», только классовая принадлеж-
ность героев противоположна — отец Минны предпочитает неотесанного гру-
бияна-рыцаря богатому, наделенному тонкими чувствами, образованному куп-
ИУ-
10 Это глупое подшучивание, казалось бы, далеко от политического содер-
жания повести. Но как ни странно, в нем присутствует намек (хотя и в обратной
форме) на письма Карамзина к царю о состоянии российских дорог, с которым
Бестужев тоже успел ознакомиться на службе у герцога. Может быть, шутливые
(с виду не относящиеся к сюжету) диалоги не так уж далеки от политики, как
кажется на первый взгляд.
11 Дополнительные примеры см.: Бестужев-Марлинский, ВПСС, 2, 4: 78, 88.
12 Роберт К. Масси сообщает, что таково было обычное наказание за подоб-
ные преступления у славянских народов (см.: Massie, 1981: 33).
13 Все материалы «Звездочки» — дополнения к «Полярной звезде» Рылеева
и Бестужева — были конфискованы, включая и самые невинные сочинения. Так
что «Замок Эйзен» оказался не одинок, но лишь в этом отношении. Возмож-
ность его интерпретации в социальном, психологическом, политическом, худо-
жественном аспектах возрастает благодаря содержанию повести, ее запрету и
расчленению. Остальные материалы, подготовленные для этого последнего до-
полнительного издания альманаха, нельзя рассматривать таким же образом.
Глава 6. Ритуализованная индивидуальность
1 Письма к Полевым, 4: 466.
2 Эрик Хоффер считает, что «вера в святое дело в значительной мере заменя-
ет нам утраченную веру в себя. Пылкое убеждение, что мы обязаны исполнить
священный долг перед людьми, часто служит способом для нас, как для утопаю-
щего зацепиться за проплывающий мимо плот. Похоже, что мы кому-то протя-
нули руку, а на самом деле мы цепляемся за свою драгоценную жизнь. Отнимите
наши священные обязанности — и жизнь наша останется ничтожной и бессмыс-
ленной» (Hoffer, 1966: 22).
3 Л. Лейтон рассуждает о том, что Бестужев прочел в поэме Рылеева свою
судьбу и что такое объяснение с готовностью приняли его читатели. Рассказ Ге-
орга Адольфа Эрмана о встрече с Бестужевым в Якутске придает правдоподо-
бие мифологическому взгляду на личности Рылеева и Бестужева: «<В “Война-
ровском” Рылеев —Л. Б.> мысленно созерцает думы заговорщиков у последней
черты, когда их планы полностью провалились, их идеи заклеймили позором,
его друг Бестужев стал изгоем; он издалека предвидит каждую черточку и отте-
331
Примечания
нок его многолетнего страдания, и, наконец, видит себя в руках палача» (Leighton,
1976:28). Но вместо того чтобы согласиться с этим устойчивым мнением о связи
Бестужева с поэмой Рылеева, полезнее отметить культурную и психологичес-
кую точку отсчета интерпретации литературы и жизни в начале XIX в.
4 Связи Вяземского с декабристами, его симпатии к ним исследуются в рабо-
те Ю. Лотмана: Лотман, 1960: 24—142.
5 Бахтин видит в слишком уж радостном свете карнавальные празднества,
ритуалы и церемонии. А между тем всегда настает день после праздника, когда
иерархические связи, на время перевернувшиеся вверх ногами, встают на свои
места. Взгляды Ладюри и Джирарда точнее передают весь цикл событий, свя-
занных с карнавалом (и праздничный, и более мрачный его подтекст.)
6 Может быть, Николай притворялся, что не хочет вступать на престол,
только для того, чтобы вынудить свою семью и остальных просить его при-
нять корону. Эта догадка никоим образом не меняет того обстоятельства,, что
Николай представлялся в целом ряде обличий, соответствующих карнаваль-
ной традиции.
7 «Акт цареубийства является точным эквивалентом в рамках всего обще-
ства отцеубийству в рамках семьи. В обоих случаях преступник наносит удар по
самому фундаментальному, необходимому и неприкосновенному отличию в груп-
пе. Он становится буквально губителем различий» (Girard, 1977: 74).
8 В изложении Нечкиной свирепость Бестужева преувеличена, что делает ее
причастной к мифологизации роли Бестужева в восстании.
9 Кюхельбекер был одет в франтовской костюм в согласии с его представле-
ниями о восстании и своей в нем роли.
10 Николай I продемонстрировал блестящее понимание людей, с которыми
он встречался после восстания. Он знал, кого припугнуть (например, Бестуже-
ва), кому в слезах клясться в вечной любви и преданности, а кому польстить. Он
прекрасно понял, что в Бестужеве личина столкнулась с личностью. Он заметил
щегольство Бестужева, его позу грешника, кающегося с улыбкой, все понял, от-
нес его к категории легкомысленных господ, а потом обошелся с ним в целом
как с человеком, который во всем готов признаться, чтобы спасти себя.
11 Другими стали Павел Пестель, Михаил Бестужев-Рюмин (родственник се-
мьи Бестужевых), Петр Каховский и Сергей Муравьев-Апостол. 24 апреля 1826 г.
Рылеев заявил Следственному комитету: «<...> если нужна казнь для блага Рос-
сии, то я один ее заслуживаю, и давно молю Создателя, чтобы все кончилось на
мне, и все другие, чтобы были возвращены их семействам, Отечеству и доброму
Государю Его великодушием и милосердием» (Дело Рылеева: 185).
12 В 1849 г. Николай I понарошку устроил казнь кружка петрашевцев, в том
числе и Достоевского.
Примечания
Глава 7. Тюремное заключение
1 Записка А. А. Бестужева: 42.
2 После пятимесячного пребывания в камере Бестужев признавался, что не в
силах припомнить точные даты, людей, планы (Материалы, 1925: 458). Причи-
ны потери памяти были не только физическими. Страх, скрывавшийся в глуби-
нах его души, — страх смерти — выходит на поверхность. Ему было необходи-
мо выяснить, какую из многочисленных ролей следует играть в этих, как ему
казалось, внелитературных обстоятельствах. Только перо давало ему ту литера-
турность, которая придавала нужную форму его ответам.
3 Общество, о котором говорит Бестужев, называлось «Вольное общество
любителей словесности».
4 Этот прием Бестужев повторит и в отношении Каховского.
5 «Мы так твердо были уверены, что или мы успеем, или умрем, что не сде-
лали ни малейших сговоров на случай неудачи» (Материалы, 1925: 452).
6 Этот политический сюжет привлекал многих декабристов до и после вос-
стания, в том числе Рылеева, Раевского, Александра Одоевского (Базанов, 1953:
360). В правление Владимира Мономаха (1113—1125) Русь непрестанно воевала
с Ливонией, с Финляндией, с волжскими болгарами, с поляками и с венграми.
Князь был умелым администратором, писателем, градостроителем.
7 «По духу времени и вкусу» — скрытая цитата из отклика Грибоедова на
арест Бестужева после декабрьского восстания (Грибоедов, 1971, 2: 18).
8 Как и во вступлении, в этом отрывке содержится намек на то, как Бесту-
жев, бывало, читал книги, лежа на кушетке в отцовской библиотеке.
9 Слова «бредил я» означают то «безумие», в которое погружается поэт, со-
чиняя стихи.
10 С другой стороны, именно друзья Бестужева принесли ему величайшие
страдания в жизни (кроме смерти отца), вовлекли в тайное общество его брать-
ев вопреки выраженному его желанию, принесли в жертву пятерых казненных и
нанесли удар всему отечеству. Что же это были за друзья? И каким другом сам
Бестужев был для тех, кого он вовлек в Тайное общество и чьи жизни трагичес-
ки изменились из-за того, что они ему поверили? Дружба, поднятая в начале
XIX в. на пьедестал культа, подверглась сомнению. Но если взглянуть глубже,
туда, где и находится истинный смысл речи Андрея, то если бы не эти друзья,
Бестужеву никогда не пришлось бы задуматься над гносеологическими, психо-
логическими и политическими вопросами, затронутыми в поэме.
11В «Войне и мире» Толстого между охотником (Николай Ростов) и его со-
бакой (или птицей) существует взаимосвязь, уничтожающая разрыв между есте-
ственным порядком и человеком. Николай и есть его гончая, точно так же, как и
другие охотники идентифицируются со своими собаками. Охотник служит по-
333
Примечания
средником между хаосом и порядком. В поэме Лермонтова «Мцыри» автор по-
добным же образом использовал борьбу между человеком и природой, чтобы
провести мысль об их родстве.
Глава 8. Сибирская ссылка
1 Письма к Полевым, 3: 308.
2 Граф Дибич был близок к Александру I, а после его кончины продолжал
служить новому царю, Николаю I. Дибич информировал Николая о готовящем-
ся выступлении декабристов задолго до 14 декабря. На него было возложено
поручение арестовать заговорщиков после восстания. Таким образом, нижесле-
дующее обращение Бестужева к графу было точно рассчитано с точки зрения
воздействия на царя по поводу дел заговорщиков.
3 Муравьев-Апостол писал: «Горько показалось нам неуместное смягчение
участи нашей» (Воспоминания Муравьева-Апостола: 528). Декабристов в то
время связывали очень тесные узы, сохранившиеся на многие годы, и каждый
следил за судьбой товарищей с острым интересом и глубоким сочувствием. Мно-
гие заболели, некоторые сошли с ума, несколько человек внезапно умерли, как и
несколько жен декабристов (см. рассказ И. Д. Якушкина: Из записок Якушкина;
о женах декабристов см.: Sutherland, 1984).
4 Письма Бестужева см.: Бестужев в Якутске: 213—265; А. А. Бестужев-Мар-
линский в Якутске // Памяти декабристов, 2: 189—226. Еще три письма см. в
публикации: Письма из ссылки: 114—120.
5 Эти письма не сохранились.
6 Все другие источники подтверждают эти факты, и даже детали совпадают
с тем, что писал сам Бестужев (см.: Памяти декабристов, 2: 195, 199,203,209, 211;
Бестужев в Якутске: 231,239, 250—251).
7 Семевский разыскивал и издавал в своем журнале провинциальные и се-
мейные архивы.
8 См. в частности: «Отрывки из рассказов о Сибири» (1830—1832) и «Сибир-
ские нравы: Исых» (1831). Эти работы написаны, скорее всего, между 1827 и
1829 гг.
9 Эрман прибыл в Якутск в 1829 г., и Бестужев немного помогал ему в науч-
ной работе (об этом см.: Бестужев-Марлинский, 1958, 1:614).
,0 Список многочисленных книг, взятых Бестужевым в Якутск, см. в его пись-
ме к матери от 3 июня 1829 г. (Памяти декабристов, 2: 226). В письме перечисля-
ется много словарей, исторических сочинений, естественно-научных исследова-
ний, упомянуты и семнадцать томов произведений Шиллера, шестнадцать то-
334
Примечания
мов латинских классиков, Байрон и другие.
11 Картины Николая Бестужева и портреты декабристов, сцены из их жизни
в ссылке, виды Читы, Петровского Завода хорошо известны и часто включают-
ся в издания исследований и публикации о декабристах. Портрет, о котором
просил брата Бестужев, помещен, помимо прочих изданий, в кн.: Постнов, 1976:
52.
12 Эти заметки Бестужева написаны после отъезда Чернышева.
,3 См.: Котляревский, 1907: 157—158; Постнов, 1976: 55; Тарасов, 1925, 8—9:
256. Примечательно, что Базанов совсем не касается этой темы, а свидетель-
очевидец, П. С. Щукин, категорически утверждает, что, будучи на квартире у
Бестужева, никаких книг там не видал (Щукин, 1980: 142). Между словами Щу-
кина и вступлением вымышленного издателя «Записок из мертвого дома» Дос-
тоевского есть поразительное сходство.
14 Пушкин вернул эти деньги семьям Рылеева и Бестужева уже в 1827 г. Оче-
видно, Бестужев не знал об этом великодушном жесте Пушкина в отношении
отчаявшейся вдовы Рылеева и нуждавшихся женщинах семьи Бестужевых.
15 Конфликт, переживаемый Бестужевым при чтении «Евгения Онегина», на
который намекает факт заучивания текста наизусть (причем надо учитывать,
что Бестужев в то же время отвергает самого героя), по мнению Изера, создает
условия, при которых текст может воздействовать на читателя. В попытке раз-
решить этот конфликт, читатель использует текст как средство проникновения
в собственную душу: «Тогда смысл работы лежит не внутри текста, но в том
факте, что он выносит наружу то, что раньше было заключено внутри нас» (Iser,
1978: 157). Это особенно важно в связи с прототипом Онегина в Бестужеве и с
попыткой Бестужева познать себя в ссылке.
16 Письма Бестужева от 10 апреля 1829 г., с одной стороны — к матери, а с
другой — к братьям, свидетельствуют о том, какую важность он придавал вы-
бору лексикона и тем посланий в зависимости от адресата. В первом письме он
описывает только то, как готовится к Пасхе и думает о матери во время велико-
го праздника. Братьям же излагает свои мысли о метеорологии (Бестужев в Якут-
стке: 255—257).
Глава 9. Кавказ.
1 Бестужев на Кавказе, 7: 53.
2 Базанов, 1953: 406—418; Leighton, 1976: 80—92; Канунова, 1973: 134—136.
3 Эта тема достаточно обстоятельно рассмотрена в исследованиях советско-
го времени и едва ли нуждается в развитии (см., например: Базанов, 1953: 406—
418).
335
Примечания
4 Примеры Лермонтова и Пушкина говорят о том, какие трудности испыты-
вали писатели, пытаясь найти выход из заколдованного круга, ограничивавше-
го выбор путей. Онегин, Сильвио, Германн, Печорин, Грушницкий и целый сонм
других героев доказывают неизбежность смерти, проистекающую из следова-
ния определенному кодексу поведения. Этим авторам было чрезвычайно труд-
но найти ответ на вопрос о самостоятельности личности. И в доказательство
взаимопроникновения литературы и жизни и Пушкин, и Лермонтов сами по-
гибли согласно романтическому кодексу — на дуэли. Поэтому кажется, что ос-
вобождение от смертельной хватки романтического кодекса поведения должно
было прийти с какой-то другой стороны — извне всех жанров, характеров, сю-
жетов и тем, царивших тогда в литературе.
5 Мерсеро утверждает, что ни для кого не было секретом, что Марлинский и
есть Бестужев (Mersereau, 1983: 120), но самому Бестужеву это обстоятельство
было неизвестно (как вытекает из его собственных писем).
° Давно ли были забыты эти приключения и знакомства, еще неизвестно, но
кажется, что речь здесь идет о восстании 14 декабря. Это один из многочислен-
ных намеков на собственную биографию, которые Бестужев включил в текст.
7 Мать Бестужева принадлежала к купеческому сословию, к которому Бес-
тужев испытывал снобизм другого рода.
8 Кажется, будто мы читаем вымышленные записки Печорина, а не личную
переписку Бестужева, особенно когда встречаем мысли о его собственной учас-
ти и способности судьбы влиять на исход сюжета жизни героя.
9 Далее Бестужев описывает другие свои любовные приключения в Ставро-
поле и Тифлисе, и в конце немного отходит в сторону, заявляя, что недавно на-
писал письмо с предложением руки и сердца в одно московское семейство (на
которое получил отказ). Но куда интереснее всякого перечисления подвигов
Бестужева его склонность заключать свое «я» в повествовательную форму (Бес-
тужев на Кавказе, 7: 72—73).
10 Эти воспоминания были изданы только в 1900 г., что свидетельствует о
сохранении интереса к Бестужеву даже на рубеже XIX—XX вв.
“Хотя этот рассказ не столько о Бестужеве, сколько об Александре Ива-
новне и се офицере, нас тем не менее приглашают косвенно понаблюдать воз-
действие Бестужева на обоих главных героев.
“Этот Васильев, биограф Бестужева, нс являлся потомком его дербентского
начальника.
15 Возможно, это время оказалось трудным для Бестужева еще и потому, что
во время следствия он старался сохранить в тайне своп отношения с Ольгой.
Существуют косвенные улики, указывающие на то, что Бестужев имел с Ольгой
тайную связь, скрытую от чужого глаза и даже от семьи. В ответ на вопросы
Павла по поводу характера его отношений с Ольгой Бестужев никогда прямо нс
336
Примечания
отрицал, что он с ней был связан. Он старался обойти этот вопрос, вместо отве-
та принимаясь хвалить ее (и ее матушку) за многие счастливые и беззаботные
часы, проведенные вместе в беседах и шутках. Любопытно и то, что после траге-
дии мать Ольги вернулась в Петербург, где получила большую сумму денег от
Бестужева, а через несколькло месяцев снова получила от него несколько сот
рублей через издателей. Полевых. Письмо Бестужева к Полевым по этому пово-
ду туманно и уклончиво.
14 По необходимости цензор из подсчетов исключается.
15 В последний год жизни Бестужева описания себя в таком роде встречают-
ся все чаще. Адресатка этого письма неизвестна.
16См. письма от 14 мая 1831 г., 12 июля 1833 г., 15 марта 1834 г.: Бестужев
(Марлинский), 1860, 5: 149; 6: 315; 6: 324; 7: 51.
17 См. письма от 29 января 1831 г., 26 сентября 1831 г., 16 декабря 1831 г.:
Письма к Полевым, 3: 289—293; 3: 309—317; письмо от 22 апреля 1832 г.: Бесту-
жев (Марлинский), 1860, 5: 155; письма от 15 января 1833 г. и от февраля 1834 г.:
Бестужев на Кавказе, 7: 46—48; 7: 57—59; письма от февраля 1835 г. и 13 апреля
1837 г.: Бестужев (Марлинский), 1860, 6: 346—347; 7: 75—76.
,8См. письмо от 27 декабря 1830 г.: Бестужев на Кавказе, 6: 503—504; письма
от 24 февраля 1832 г. и от 9 марта 1833 г.: Бестужев (Марлинский), 1860, 5: 150—
153; 5: 163—164; письма от 17 августа 1833 г. и от 7 сентября 1833 г.: Бестужев на
Кавказе, 7: 49—50; 7: 51—52; письма от 2 августа 1834 г. и от 8 ноября 1835 г.:
Письма к Полевым, 3: 289—293; 3: 309—317; письмо от 22 апреля 1832 г.: Бесту-
жев (Марлинский), 1860, 4: 461; 4: 474—475.
19 См. письма от 23 апреля 1831 г. и от 28 июля 1832 г.: Письма к Полевым, 3:
296—298; 3: 329—331; письмо от февраля 1834 г.: Бестужев (Марлинский), 1860,
6: 337—338.
20См. письма от 3 сентября 1829 г.: Бестужев на Кавказе, 6:495—496; письмо
от 29 января 1831 г.: Письма к Полевым, 3: 289—293; недатированное письмо за
1831 г.: Бестужев (Марлинский), 1860, 5: 147—148; письма от 23 апреля 1831 г. и
28 мая 1831 г.: Письма к Полевым, 3: 296—298; 3: 298—300; 3: 321—322; 3: 322—
324; письмо от 23 июня 1832 г.: Бестужев на Кавказе, 6: 513—526; письмо от 28
июля 1832 г.: Письма к Полевым, 3: 329—331; письма от 7 августа 1832 г., 1 сен-
тября 1832 г., 5 октября 1832 г.: Бестужев на Кавказе, 6: 518—519; 6: 519—520; 6:
520—521; письма от 9 марта 1833 г., 16 марта 1833 г.: Бестужев (Марлинский),
1860, 5: 163—164; 5: 164—165; письма от 7 декабря 1833 г., 21 декабря 1833 г., 5
октября 1832 г.: Бестужев на Кавказе, 7: 52—53; 7: 53—55; письмо от 8 февраля
1834 г.: Бестужев (Марлинский), 1860, 6: 338—340; письма от 21 февраля 1834 г.,
3 мая 1834 г.: Письма к Полевым, 4: 453—455; 4: 455—457; письма от 28 июля
1835 г., 19 июня 1836 г.: Бестужев на Кавказе, 7: 60—62; 7: 67—69; письмо от 15
ноября 1836 г.: Бестужев (Марлинский), 1860, 7: 66—67; письмо от 23 ноября
12 Зак. 3891
337
Примечания
18365 г.: Бестужев на Кавказе, 7: 70—72; письмо от 12 мая 1837 г.: Письма к
Полевым, 4: 485—486.
21 См. его обзор романа Николая Полевого «Клятва при гробе Господнем:
Русская быль XV века» (в: Бестужев-Марлинский, 1958, 1: 559—612).
22 «В последнем деле мы имели несчастие потерять товарища, по несчастию,
знаменитого храбростию полковника Миклашевского: это был настоящий Аякс,
и пал героем. И таких-то товарищей теряем мы с каждым годом, оплакивая каж-
дый день <...> Число несчастливцев <декабристов —Л. Б.> стесняется видимо
<...> передние падают; а мы всегда впереди <...> скоро дойдет <...> <слово не-
разб. — изд.> и до меня» (Письма к Полевым, 3: 313).
23Обзор походной жизни Бестужева этих лет см.: Васильев, 1939: 23—29.
24 Уже в первый дербентский год Бестужева больше 10 процентов населения
города вымерло от холеры, эпидемия которой свирепствовала на Кавказе в годы
его ссылки.
25 Бестужев не знал об истинной причине смерти Байрона.
Глава 10. Зрелая проза
1 Письма к Полевым, 4: 427.
2 См.: Козмин, 1903: 72—73; Замотин, 1911,2: 83.
3 См.: Todd, Fiction and Society: 39—44, 110—112.
4 Существуют два прекрасных исследования о читающей публике в русской
культуре, но ни одно из них не рассматривает в деталях интересующий нас пери-
од: Brooks, 1985; Marker, 1985. — Г. Маркер вкратце касается периода роман-
тизма в заключении к своей работе: «Несомненно, начиная с середины царство-
вания Александра I писатели и журналисты <...> пристально следили за ком-
мерческим успехом, выпадавшим время от времени на долю признанных авторов,
таких как Крылов, Пушкин и Загоскин, в надежде, что хоть кто-нибудь про-
бьется к широкому читателю и тем уничтожит культурный барьер, отделющий
авторов от простых читателей» (Marker, 1985: 236). Дж. Брукс датирует станов-
ление «единой культуры, основанной на всеобщей грамотности» периодом пос-
ле 1861 г. (Brooks, 1985: xiii). Несомненно, Бестужев внес немалый вклад в это
становление.
5 «Отмечалось, что вся деятельность Белинского представляет собой поиски
определения «действительности». В том, что искусство должно отражать жиз-
ненную действительность, он не сомневался ни минуты» (Terras, 1974: 77).
6 Как указывает Абрамс, романтизм вызвал перенос интереса от поэмы к
поэту, что Бестужев непрерывно подтверждал на практике (Abrams, 1971: 21—
26).
7 Связь между балами и карнавальной стихией обсуждалась уже в 1823 г. в
338
Примечания
«Полярной звезде» (См.: Todd, Fiction and Society: 38—39).
8 Хотя до нас не дошло текста, в котором бы Бестужев откликался на восход
этой звезды следующего поколения писателей, мы точно знаем, что у него был
гоголевский сборник «Арабески».
9 См.: Базанов, 1953: 436-^49; Канунова, 1973: 105, 109, 113, 152.
10 Вполне очевидно, что в этой повести много осуществленных желаний, что
особым образом связано с собственными желаниями Бестужева освободиться
от своей неволи путем доблестной службы отечеству в кавказских войнах.
11 Заметьте, что само повествование еще и не начиналось, и до настоящего
начала предстоит преодолеть еще одно отступление.
12 См.: Cornwell, 1986: 38—46; Passage, 1963: 89—114.
13 Упоминание об Одоевском ясно показывает, что полемика Бестужева наце-
лена не только на нерусских авторов, но и на растущую новую школу, которая,
пользуясь уже встречавшимся образом прилива, была нечистой (как соленая вода)
и недостаточно ориентированной на литературные образцы, влиявшие но прозу
Бестужева.
14 Бестужев предвосхищает мнение Достоевского, сложившееся уже после
смерти Бестужева и ставшее своего рода откликом на гоголевскую «Шинель».
15 На протяжении всей повести Бестужев прибегает к ненормативной речи,
поговоркам, «нелитературному» лексикону (с точки зрения канона эпохи), и
употребляет разного рода частицы, придающие его прозе « эмоциональный аро-
мат».
16 Ср. с образами дичи, использованными Бестужевым в начале истории.
17 Когда капитан Турнип кричит: «Бой!», мы должны понимать, что это од-
новременно и боевой клич. По этой причине Бестужев не пишет «Ьоу» по-анг-
лийски, как «comfort», но приводит его в русской транслитерации: «Бой! — зак-
ричал он грозно, услышав необычайную суматоху на палубе» (Бестужев-Мар-
линский, 1976: 411; Бестужев-Марлинский, 1958, 2: 309). Бестужев извлекает из
литературной реальности признаки уместности романтических категорий. Он
видит реальность сквозь другой фильтр, чем следующее поколение авторов.
18 Свидетельствуя о влиянии литературы на жизнь, Алексеев пишет, что кав-
казские легенды об Аммалат-беке, бытовавшие в XX в., соответствуют бесту-
жевской передаче этой истории в 30-е гг. XIX в. Алексеев делает вывод: «Леген-
да стала фактом» (Алексеев, 1928: 44).
19 Браун пишет: «Сюжет мелодраматичен и казался бы невероятным, если
бы не уверения Марлинского, что он основан на исторических событиях, под-
тверждаемых другими источниками» (Brown, 1986, 2: 216).
20 Браун подтверждает мнение Лейтона: «Неровность, по сути дела, одна из
основных черт Марлинского — всюду, но в особенности в Аммалат-беке» (Brown,
1986, 2:216).
21 Это подтверждает мысль Михаила Бахтина о том, что наш образ допол-
339
Заключение
няют другие люди (см. его работу: Бахтин, 1979: 15, 22—48).
22 Тодд косвенным образом показывает, насколько важна была эта переме-
на (см.: Todd, Fiction and Society: 142, 151).
23 Вспомним злодея Беркута в «Романе и Ольге», который оказывается фоль-
клорным помощником и непонятым чужаком.
24 Бестужев неправильно называет поэму Байрона. В оригинале название не
имеет артикля («Darkness»).
25 Байрона также преследовали слухи о кровосмесительной связи со свод-
ной сестрой, Августой. Его стихотворение «послание к Августе» (Диодати, 1816)
могло только разжечь эти слухи еще сильнее.
26 Подробности об отношениях Байрона и Шелли см. в кн.: Buxton, 1968. —
Бакстон переоценивает влияние Шелли на «Тьму» и другие стихи Байрона, на-
писанные в 1816 г. (Buxton, 1968: 262). Та интеллектуальная и материальная ат-
мосфера, которая породила «Тьму», могла повлиять и на создание «Франкенш-
тейна» (см.: Clubbe, 1991). На основании трех месяцев знакомства с Байроном, в
течение которых они с мужем жили рядом с ним на Женевском озере, Мери Шелли
вывела Байрона в образе Раймонда в «Последнем человеке» (Buxton, 1968: 267).
27 Дж. Клабб особо подчеркивает тему Прометея. Отметим, что и Бестужев
упоминает о Прометее в своем письме к Полевым. Рассуждение Клабба о важно-
сти мифологического героя для Байрона вполне приложимо и к Бестужеву: «В
1816г. Байрон пришел к лучшему пониманию сути этого мифа: если судьба Про-
метея символична для человеческой судьбы вообще, все же эта участь облагоро-
жена страданьем и громадным усилием сохранить независимость ума» (Clubbe,
1974: 17).
28 По сути дела, Бестужев утверждает, что его жизнь — репрезентация реп-
резентации, смесь вербальных дискурсов, которые — и это ключевой момент
его стилистики — относятся к субстантивной реальности. Литературность ин-
дивидуальности и жизненного опыта ярко выражены (как и в других местах) в
письме Бестужева.
29 «Сообщения прерваны, кони мрут с голоду, солдатам ничего не продают,
и Кази-Мулла <...> грозит всем городам новою осадой... <...> Дело под Агач-
Кале стоило нам 400 человек <...> Тут легло 8 офицеров самых отличных» (Пись-
ма к Полевым, 3: 316).
30 Третья строфа («The brows of men by the despairing light») стоит особняком
в стихотворении «Тьма». В ней чаще встречается анжамбман, чем в остальном
стихотворении, что придает стиху особую энергичность в начальных, чисто опи-
сательных фрагментах. В нем содержится также вполне правильная цезура, рит-
мически подчеркивающая описание неуклонной деградации человека. Она же
содержит единственную усеченную стопу, которая стоит там, где говорится, что
пламя охватывает небеса (своего рода инверсия образа Прометея). В нем также
часто встречаются спондеи, придающие силу таким эпитетам, как «dark sky»,
340
Заключение
«past worlds», «Wild birds shriek’d». И наконец, строфа содержит рифмы, отсут-
ствующие в остальной части стихотворения, и, следовательно, заслуживающие
интереса как связная лексическая цепь: «brutes / multitude I food». Эти особенно-
сти просодии усиливают фокус стиха на смерти, выраженный в индивидуаль-
ных, групповых и космических образах. В четвертой строфе присутствуют те же
особенности, но с меньшей интенсивностью. Бестужева, очевидно, больше вол-
нуют образы, чем вопросы просодии, чего можно ожидать от человека, кото-
рый был в первую очередь автором прозы, а поэтом — лишь в-четвертых (по-
эзия в его творчестве стояла после критики и эпистолярного жанра).
31 Этот пассаж также привлекал британских читателей — современников
Байрона, кроме Вальтера Скотта и других литераторов (Dingley, 1981: 20). Рот-
чев так перевел эти строки: «Озера, реки / И море — все затихло. Ничего / Не
шевелилось в бездне молчаливой» (Байрон, 1988: 249). В передаче Бестужева
«океан» заменяет «море», «немой» — там где «затихло», «недвижный» — «не
шевелилось», а мрачный заменяет слово «молчаливой». Это говорит о том, что
Бестужев либо цитировал по памяти, либо привел другой перевод.
32 Строчки по-русски могли быть и собственным сочинением Бестужева по
памяти. Указатели к изданиям Байрона, Пушкина, Шекспира — авторов, хоро-
шо знакомых Бестужеву — не дают образов океана, которые он использует.
Напомним также, что он неправильно назвал стихотворение. Название
«Darkness» в оригинале не имеет артикля, так что Бестужев сделал интересный
транслингвистический вклад, одновременно указывающий на его тонкое, хотя здесь
и неправильное, понимание английского языка. Если же он пользовался француз-
ским переводом, «Les Tenebres», то артикль мог возникнуть из этого источника
(благодарю за помощь в этом вопросе профессора X. Б. Толо) (см.: Les Tenebres).
Этот перевод в прозе был доступен русскому читателю в 30-е гг. XIX в.
33 Этот дуализм изоморфен использованию Бестужевым стихов Байрона.
34 Этот процесс очевиднее всего прослеживается в переводах с одного языка
на другой, но малозаметен на поверхностном уровне, в пределах одного языка.
Бахтин прекрасно объясняет эти процессы: «Момент ответа и предвосхищения
глубоко проникает внутрь напряженно-диалогического слова. Такое слово как
бы вбирает, всасывает в себя чужие реплики, напряженно их перерабатывая»
(см.: Бахтин, 1972: 337).
35 Разбор стихотворения «Арион» и анализ отношений между Пушкиным и
Марлинским см.: Leighton, Pushkin and Marlinskij.
Заключение
1 Письма к Полевым, 3:334.
341
Список сокращений
Источники
Бестужев А. А., 1980 — А. А. Бестужев // Писатели-декабристы в воспоминаниях
современников / Ред. Вацуро В. Э. и др. М., 1980. Т. 2. С. 119—173.
Бестужев А. Ф., 1966 — Бестужев А. Ф. О воспитании И Русские просветители (от
Радищева до декабристов). М., 1966. Т. 1.
Бестужев М. А., 1980 — Бестужев М. А. Детство и юность А. А. Бестужева (Марлин-
ского). 1797—1818 // Писатели-декабристы в воспоминаниях современников
/ Ред. Вацуро В. Э. и др. М., 1980. Т. 2.
Бестужев в Якутске — Александр Бестужев в Якутске: неизданные письма его к род-
ным, 1827—1829 // Русский Вестник. 1870. № 6. С. 213—264.
Бестужев (Марлинский), 1860—Семевский М. И. К. К. Бестужев (Марлинский): 1798—
1837 // Отечественные записки. 1860. Т. 130. № 5—6. С. 122—166; 1860. № 6.
С. 299—350; 1860. № 7. С. 43—100.
Бестужев-Марлинский, 1958 — Бестужев-Марлинский А. А. Сочинения в двух томах
/ Ред. Маслин Н. Н. М., 1958.
Бестужев-Марлинский, 1976 — Бестужев-Марлинский А. А. Повести и рассказы
/ Ред. Осповат А. Л. М., 1976.
Бестужев-Марлинский, ВПСС — Бестужев-Марлине кий А. А. Второе полное собра-
ние сочинений. СПб., 1847.
Бестужев на Кавказе — Александр Бестужев на Кавказе, 1829—1837: Неизданные
письма его к матери, сестрам и братьям // Русский вестник. 1870. № 6. С. 485—
524; 1870. № 7. С. 46—85.
Воспоминания Бестужевых — Воспоминания Бестужевых / Ред. Азадовский М. К.
М., 1951.
Воспоминания Муравьева-Апостола — Воспоминания Матвея Ивановича Муравь-
ева-Апостола, записанные Александром Петровичем Беляевым в 1883 г. // Рус-
ская старина. 1886. С. 519—530.
Грибоедов, 1971 — Грибоедов А. С. Сочинения в двух томах. М., 1971.
Декабристы, 1926 — Декабристы. Отрывки из источников / Ред. Оксман Ю. Г. М.,
1926.
Декабристы, 1938 — Декабристы // Летописи Государственного литературного му-
зея. Кн. 3. М., 1938.
Дело Рылеева — Дело К. Ф. Рылеева// Восстание декабристов. Материалы. Т. 1 / Ред.
Покровский А. А. М.; Л., 1925. С. 147—218.
Записка А. А. Бестужева — Записка А. А. Бестужева, представленная Николаю I //
Из писем и показаний декабристов / Ред. Бороздин А. К. СПб., 1906.
Из записок Якушкина — Из записок декабриста Якушкина // Русский архив. 1871.
№ 8—9. С. 1566—1586.
Материалы, 1925 — Материалы по истории восстания декабристов / Ред. Покровс-
кий А. А. М., 1925. Т. 1.
342
Список сокращений
Ответ на критику — Бестужев-Марлинский А. А. Ответ на критику «Полярной звез-
ды», помещенную в 4, 5, 6 и 7 номерах «Русского инвалида» 1823 года // Лите-
ратурно-критические работы декабристов / Ред. Л. Г. Фризман. М., 1978.
Памяти декабристов — Памяти декабристов: В 12т./ Ред. Азадовский М. К. Л.,
1926.
Письма из ссылки — Письма А. А. Бестужева из ссылки // Былое. 1925. № 5. С. 114—
120.
Письма к Вяземскому — Письма Александра Бестужева к П. А. Вяземскому (1823—
1825) // Литературное наследство. Декабристы-литераторы / Ред. Виноградов
В. В. М., 1956. Т. 60. Кн. 1. С. 191—230.
Письма к Полевым — Письма Александра Александровича Бестужева к Н. А. и
К. А. Полевым, писанные в 1831—1837 годах // Русский вестник. 1861. № 3.
С. 285—335; 1861. № 4. С. 425-487.
Письмо Дибичу — Письмо Александра Бестужева — графу Дибичу И Русская стари-
на. 1881. № 11. С. 886—887.
Письмо к Пушкину — Письмо А. А. Бестужева (Марлинского) к А. С. Пушкину //
Русский архив. 1881. № 1. С. 425—427.
Пушкин — Пушкин А. С. Собрание сочинений: В Ют. / Под ред.Томашевского Б. В.
Т. 10. М., 1965.
Библиография
Алексеев, 1928 — Алексеев М. П. Этюды о Марлинском. Иркутск, 1928.
Базанов, 1953 — Базанов В. Очерки декабристской литературы. Публицистика, про-
за, критика. М., 1953.
Байрон, 1985 — Байрон Дж. Г. Тьма. Пер. И. Тургенева // Байрон Дж. Г. Избранное.
М., 1985. С. 88—90.
Бахтин, 1972 — Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972.
Бахтин, 1979 — Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности И Эстети-
ка словесного творчества / Ред. Бочаров С. Г. М., 1979.
Белинский, 1953 — Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1953—
1955.
Васильев, 1939 — Васильев М. Бестужев-Марлинский на Кавказе. Краснодар, 1939.
Виноградов, 1941 — Виноградов В. В. Стиль прозы Лермонтова И Литературное на-
следство. М.; Л., 1941. Т. 43—44. С. 517—571.
Гинзбург, 1971 — Гинзбург. Л. О психологической прозе. Л., 1971.
Гордии, 1985 — Гордин Я. А. События и люди 14 декабря. М., 1985.
Дмитриев, 1985 —Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти И Московские
элегии. М., 1985.
Довнар-Запольский, 1906—Довнар-Заполъский М. В. Мемуары декабристов. Киев,
1906.
Живов, Успенский, 1987 —Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и Бог: Семиотические
аспекты сакрализации монарха в России // Языки культуры и проблемы пере-
343
Список сокращений
водимости. М., 1987.
Замотин, 1911 — Замотин И. И. Романтизм двадцатых годов XIX столетия в рус-
ской литературе. СПб., 1911.
Зиссерман, 1876 — Зиссерман А. Л. Отрывки из моих воспоминаний // Русский вест-
ник. 1876. №5. С. 50—103.
Канунова, 1973 — Канунова Е. 3. Эстетика русской романтической повести (А. А.
Бестужев-Марлинский и романтики-беллетристы 20—30-х гг. XIX в.). Томск,
1973.
Козмин, 1903 — Козмин Н. К. Очерки из истории русского романтизма. СПб., 1903.
Котляревский, 1907 — Котляревский Н. Декабристы, кн. В. Ф. Одоевский и А. А.
Бестужев-Марлинский. Их жизнь и литературная деятельность. СПб., 1907.
Кюхельбекер, 1978 — Кюхельбекер В. К Взгляд на текущую словесность // Литера-
турно-критические работы декабристов / Ред. Л. Г. Фризман. М., 1978. С. 171—
186.
Лежнев, 1937 —Лежнев А. 3. Проза Пушкина. М., 1937.
Лотман, 1960 —Лотман Ю. М. П. А. Вяземский и движение декабристов И Ученые
записки Тартуского Государственного университета: Труды по русской и сла-
вянской филологии. 1960. Вып. III. № 98. С. 24—142.
Лотман, 1975 —Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведе-
ние как историко-психологическая категория) // Литературное наследие декаб-
ристов. Л., 1975.
Лотман, 1977 —Лотман Ю. М. Поэтика бытового поведения в русской культуре
XVIII века // Ученые записки Тартуского Государственного университета:
Труды по знаковым системам. 1977. Вып. VIII. № 411. С. 65—89.
Лотман, 1992 —Лотман Ю. М. Театр и театральность в строе культуры начала XIX
века // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 1. С. 269—
286.
Нечкина, 1951 —Нечкина М. В. Восстание 14 декабря 1825 г. М., 1951.
Овсянникова, 1954 — Овсянникова С. А. А. А. Бестужев-Марлинский и его роль в
движении декабристов И Очерки из истории движения декабристов. М., 1954.
Оксман, 1954 — Оксман Ю. Г. Агитационная песня «Царь наш — немец русский» //
Литературное наследство. Декабристы-литераторы / Ред. Еголин А. М. М., 1954.
Т. 59. С. 69—84.
Петрунина, 1987 — Петрунина Н. Н. Проза Пушкина. Л., 1987.
Попытка братьев Бестужевых — Попытка братьев А. А. и М. А. Бестужевых изда-
вать журнал, 1818—1823 г. // Русская старина. 1900. № 8. С. 391—395.
Постнов, 1976 — Постнов Ю. С. Сибирь в поэзии декабристов. Новосибирск, 1976.
Поэты, 1971 — Поэты 1790—1820 / Ред. Лотман Ю. М. Л., 1971.
Поэты, 1972 — Поэты 1820-х и 30-х годов / Ред. Гинзбург Л. Л., 1972.
Пресняков, 1926 — Пресняков А. Е. 14 декабря 1825 г. М., 1926.
Пропп, 1969 — Пропп В. Я. Морфология сказки. М., 1969.
Роболи, 1926 — Роболи Т. Литература путешествий // Русская проза / Ред. Тынянов
Ю. Эйхенбаум Б. Л., 1926. С. 42—73.
Рылеев, 1985 — Рылеев К Ф. Войнаровский, поэма // Русская романтическая поэма
первой половины XIX в. Антология / Ред. Афанасьев Б. М., 1985.
344
Список сокращений
Скипина, 1926 — Скипина К. Чувствительная повесть // Русская проза / Ред. Тыня-
нов Ю., Эйхенбаум Б. Л., 1926. С. 13—41.
Сыроечковский, 1926 — Сыроечковский Б. Е. Междуцарствие 1825 года и восстание
декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. М., 1926.
Тарасов, 1925 — Тарасов Е. Якутская ссылка Бестужева-Марлинского И Декабристы
на каторге и в ссылке. М., 1925. Т. 8—9.
Толстой, 1960— Толстой Л. Н. Набег. Собрание сочинений в семнадцати томах. М.,
1960. Т. 2.
Тургенев, 1978 — Тургенев И. С. Стук... стук... стук! И Полное собрание сочинений и
писем: В 30 т. М., 1978. Т. 8.
Тургенев, 1980 — Переписка И. С. Тургенева: В 2 т. / Ред. Тюнькин К. И. М., 1980.
Т. 2.
Тынянов, 1960 — Тынянов Ю. Пушкин и его современники. М., 1960.
Тынянов, 1967 — Тынянов Ю. Архаисты и Пушкин // Архаисты и новаторы. Мюн-
хен, 1967.
Шадури, 1958 — Шадури В. Декабристская литература и грузинская общественность.
Тбилиси, 1958.
Шильдер, 1996 — Шильдер Н. К. Император Николай I. Кн. 1. М., 1996.
Щукин, 1980 — Щукин П. С. А. Бестужев-Марлинский в Якутске // Писатели-декаб-
ристы в воспоминаниях современников / Ред. Вацуро В. Э. и др. М., 1980. Т. 2.
С. 140—147.
Abrams, 1971 — Abrams М. Н. The Mirror and the Lamp. Romantic Theory and the
Critical Tradition. New York, 1971.
Alexander, 1973 — Alexander A. E. Bylina and Fairy Tale: The Origins of Russian Heroic
Poetry. The Hague, 1973.
Bagby, 1983 — Bagby L. Notes on Sentimental and Romantic Prose (and Literary Evolution)
// Russian Literature. 1983. № 14. P. 103—148.
Bagby, Morechod Nikitin — Bagby L. Bestuzhev-Marlinskij’s «Morechod Nikitin»:
Polemics in Ambiguity // Russian Literature. 1987. № 22. P. 311—342.
Barratt, 1974 — Barratt G. Voices in Exile: The Decembrist Memoirs. Montreal, 1974.
Barratt, 1975 — Barrat G. The Rebel on the Bridge. Athens, Ohio, 1975.
Booth, 1961 — Booth Ж. C. The Rhetoric of Fiction. Chicago, 1961.
Briggs, 1986 — Briggs A. D. P. Fallibility and Perfection in the Works of Alexander Pushkin
// Problems of Russian Romanticism / Ed. Reid R. Hants, 1986. P. 25—48.
Brooks, 1985 — Brooks J. When Russia Learned to read: Literacy and Popular Literature.
1861—1917. Princeton, N. J., 1985.
Brown, 1986 — Brown Ж. E. A History of Russian Literature of the Romantic Period. 4
vols. Ann Arbor, Mich., 1986.
Buxton, 1968 — Buxton J. Byron and Shelley: The History of a Friendship. New York,
1968.
Byron, 1986 — Byron J. N. G. The Complete Poetic Works / Ed. McGann J. J. 4 vols.
Oxford, 1986.
Clubbe, 1974 — Clubbe J. «The New Prometheus of New Men»: Byron’s 1816 Poems and
«Manfred» // Nineteenth Century Literary Perspectives: Essays in Honor of Lionel
Stevenson. Durham, N. C., 1974.
345
Список сокращений
Clubbe, 1991 —Clubbe J. The Tempest-toss’d Summer of 1816: Mary Shelley’s Frankenstein
// The Byron Journal. 1991. № 19. P. 26—40.
Cornwell, 1986 — Cornwell N. The Life, Times and Milieu of V. F. Odoevsky: 1804—1869.
London, 1986.
Dingley, 1981 — Dingley R. J. «I had a dream»: Byron’s «Darkness» // The Byron Journal.
1981. № 9. P. 20—33.
Dumas, 1895 — Dumas A. Tales of the Caucasus / Trans. Blakeman Jones A. Boston,
1895.
Fanger, 1984 — Fanger D. The Creation of Nikolai Gogol. Cambridge, Mass., 1984.
P. 24—29.
Frye, 1976 — Frye N. The Secular Scripture: A Study of the Structure of Romance.
Cambridge, Mass., 1976.
Garrard, 1973 — Garrard J. G. The Eighteenth Century in Russia. Oxford, 1973.
Girard, 1977 — Girard R. Violence and the Sacred. Baltimore, Md., 1977.
Goffman, 1973 — Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. Woodstock,
N. Y., 1973.
Hoffer, 1966 — Hoffer E. The True Beleiver. New York, 1966.
Iser, 1978 — Iser W. The Act of Reading: A Theory of Aesthetic Response. Baltimore,
Md., 1978.
Jenkins, 1969 — Jenkins M. Arakcheev, Grand Vizier of the Russian Empire. New York,
1969.
Ladurie, 1980 — Ladurie L. Carnival in Romans / Trans. Feeney M. New York, 1980.
Lampert, 1957 — Lampert E. Studies in Rebellion. London, 1957.
Landsman, 1986 — Landsman N. B. Decembrist Romanticism: A. A. Bestuzhev-Marlinsky
// Problems of Russian Romanticism I Ed. Reid R. Hants, 1986. P. 64—95.
Leighton, 1976 — Leighton L. Alexander Bestuzhev-Marlinsky. New York, 1976.
Leighton, Bestuzhev-Marlinsky as a Lyric Poet — Leighton L. Bestuzhev-Marlinsky as a
Lyric Poet // Slavonic and East European Review. July 1969. № 47. P. 308—322.
Leighton, Marlinskij’s «Ispytanie» — Leighton L. Marlinskij’s «Ispytanie»: A Romantic
Rejoinder to Evgenij Onegin I I Slavic and East European Journal. 1969. № 13 (2).
P. 200—216.
Leighton, Pushkin and Marlinskij — Leighton L. Pushkin and Marlinskij: Decembrist
Allusions // Russian Literature. 1983. № 14. P. 351—382.
Leighton, Russian Romanticism — Leighton L. Russian Romanticism: Two Essays. The
Hague, 1975.
Les T6n6bres — Les Tendbres // Oeuvres Completes de Lord Byron I Trans. M. Benjamin
Laroche. Paris, 1841. P. 286—287.
Lincoln, 1978 — Lincoln И< B. Nicholas I: Emperor and Autocrat of All the Russias.
Bloomington, Ind., 1978.
Marchand, 1957 — Marchand L. A. Byron: A Biography. 3 vols. New York, 1957.
Marker, 1985 — Marker G. Publishing, Printing and the Origins of Intellectual Life in
Russia, 1700—1800. Princeton, N. J., 1985.
Massie, 1981 — Massie R. K. Peter the Great. New York, 1981.
Mazour, 1961 —Mazour A. G. The First Russian Revolution, 1825. Stanford, Calif., 1961.
Mersereau, 1983 — Mersereau J. Jr. Russian Romantic Fiction. Ann Arbor, Mich., 1983.
346
Список сокращений
Mersereau, 1989 — Mersereau J. Jr. Orest Somov: Russian Fiction Between Romanticism
and Realism. Ann Arbor, Mich., 1989.
O’Meara, 1984 — O'Meara P. K. F. Ryleev. Princeton, N. J., 1984.
Passage, 1963 — Passage Ch. E. The Russian Hoffmannists. The Hague, 1963.
Payne, 1967 — Payne R. The Fortress. London, 1967.
Proffer, 1967 — Proffer C. Washington Irving in Russia: Pushkin, Gogol, Mariinsky //
Comparative Literature. 1967. № 20. P. 329—342.
Raeff, 1971 — Raeff M. Imperial Russia, 1682—1825: The Coming of Age of Modern
Russia. New York, 1971.
Riasanovsky, 1969 — Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825—
1855. Berkeley, Calif., 1969.
Ricoeur, 1976 — Ricoeur P. Interpretation Theory: Discourse and the Surplus of Meaning.
Fort Worth, Tex., 1976.
RRC — Readings in Russian Civilization. Chicago, 1969. Vol. 2.
Sutherland, 1984 — Sutherland C. The Princess of Siberia: The Story of Maria Volkonsky
and the Decembrist Exiles. New York, 1984.
Terras, 1974— Terras V. Belinskij and Russian Literary Criticism. Madison, Wis., 1974.
Todd, Fiction and Society — Todd M. III. Fiction and Society in the Age of Pushkin.
Cambridge, Mass., 1986.
Walicki, 1979 — Walicki A. A History of Russian Thought from the Enlightenment to
Marxism. Stanford, Calif., 1979.
Дополнительная библиография
Источники
«Арзамас» и «арзамасские» протоколы / Ред. Боровкова-Майкова М. С. Л., 1933.
Архипов В. А. «Полярная звезда» А. А. Бестужева и К. Ф. Рылеева. М., 1960.
Берже Ад. П. А. А. Бестужев в Пятигорске // Русская старина. 1880. Т. 29. № 9—12.
С. 417—422.
Бестужев-Марлинский А. А. Избранные повести / Ред. Степанов Н. Л. Л., 1937.
Бестужев-Марлинский А. А. Полное собрание стихотворений / Ред. Брискман М. А.
Л., 1961.
Бестужев-Марлинский А. А. Ревельский турнир. Исторические повести / Ред. Саха-
ров В. И. Одесса, 1984.
Бестужев-Марлинский А. А. Романтические повести/Ред. Дементьев В. В. и др. Свер-
дловск, 1984.
Бестужев-Марлинский А. А. Собрание стихотворений. Л., 1948.
Бестужев-Марлинский А. А. Сочинения в двух томах / Ред. Кулешов В. И. М., 1981.
Бестужев-Марлинский А. А. Фрегат «Надежда». Повести / Ред. Сахаров В. И. Одес-
са, 1983.
Бестужев Н. Статьи и письма / Ред. Троцкий И. М. М., 1933.
Декабристы М. и Н. Бестужевы. Письма из Сибири. Иркутск, 1929.
Дневник Павла Пущина (1812—1814) / Ред. Бортневский В. Г. Л., 1987.
Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина / Ред. Штрайх С. Я. М., 1951.
Из записок Николая I о 14 декабря 1825 г. // Красный архив. 1924. С. 222—234.
Из записок Николая Ивановича Греча // Русский вестник. 1868. № 6. С. 371—421.
Из писем и показаний декабристов / Ред. Бороздин А. К. СПб., 1906.
Костенецкий Я. И. Александр Александрович Бестужев (Марлинский) // Русская ста-
рина. 1900. № 11. С. 441—457.
Лебедева Л. А. Письма Павла Бестужева к А. Бестужеву (Марлинскому) о смерти
Пушкина // Декабристы и их время / Ред. Алексеев М. П. и Мейлах Б. С. М.,
1951.
Марлинский А. К истории покорения Кавказа // Русский архив. 1877. Кн. 3. № 9—12.
С. 106—109.
Невелев Г. Неопубликованные воспоминания об А. А. Бестужеве-Марлинском // Воп-
росы литературы. 1976. № 2. С. 207—217.
Неизданные письма А. А. Бестужева к Полевым // Русское обозрение. 1894. № 10.
С. 819—834.
Оксман Ю. Г. Последняя попытка «облегчения участи» А. А. Бестужева // Декабрис-
ты. Неизданные материалы и статьи / Ред. Модзалевский Б. Л. и Оксман Ю. Г.
М., 1925.
Письма А. А. Бестужева // Русская старина. 1889. Т. 64. № 10-12. С. 375—378.
348
Дополнительная библиография
Письма А. А. Бестужева — Ф. В. Булгарину // Русская старина. 1901. № 2. С. 392—
404.
Письмо Бестужева (Марлинского) к А. М. Андрееву // Русский архив. 1869. С. 606—
608.
Федосеева Е. И. Стихотворение, посвященное памяти Александра Бестужева // Де-
кабристы и их время / Ред. Алексеев М. П. и Мейлах Б. С. М., 1951.
Dumas Alexandre. The Snow on Shah-Dagh and Ammalat-Bey. Posthumous Romances
by Alexandre Dumas /Thans. Gordon Home. London, 1889.
Библиография
А база Г. В. Метод и стиль исторической прозы декабристов. Калинин, 1973.
Архипова А. В. Литературное дело декабристов. Л., 1987.
Базанов В. Очерки декабристской литературы. Поэзия. М., 1957.
Байрон Дж. Г. Избранная лирика. М., 1988.
Барановская М. Ю. Декабрист Николай Бестужев. М., 1954.
Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ре-
нессанса. М., 1990.
Башнин Ю. Н. Литературно-эстетические взгляды декабристов. Петрозаводск, 1969.
БулаховскийЛ. А. Русский литературный язык первой половины XIX века. Киев, 1957.
Васильев М. Декабрист А. А. Бестужев-Марлинский как писатель-этнограф // Науч-
но-педагогический сборник Восточного педагогического института в Казани.
1926. С. 56—76.
Вацуро В. Лермонтов и Марлинский // Творчество М. Ю. Лермонтова. М., 1964.
Вельтиан А. Повести и рассказы / Ред. Акутин Ю. М. М., 1979.
Виноградов Б. С. Кавказ в русской литературе 30-х гг. XIX в. Очерки. Грозный, 1966.
Виноградов В. В. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Т. 60. М., 1956.
Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX вв.
М., 1938.
Виноградов В. В. Язык Пушкина. М., 1935.
Гаспаров Б. М. Устная речь как семиотический объект // Ученые записки Тартуского
Государственного университета: Семантика номинации и семиотика устной
речи —лингвистическая семантика и семиотика. 1978. Вып. I. № 442. С. 63—
111.
ГлюхД. И. Эволюция ритмической организации прозаических художественных про-
изведений в русской литературе 20—30-х годов XIX века. М., 1977.
Голубов С. Бестужев-Марлинский. М., 1960.
Горюшкин Л. М. Ссыльные декабристы в Сибири. Новосибирск, 1985.
Гуковский Г. Пушкин и русские романтики. М., 1965.
Декабристы и русская культура / Ред. Брискман М. А. Л., 1975.
Ермолаева И. И. Проблема романтизма в эстетике и творчестве декабристов. М., 1966.
Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Л., 1978.
349
Дополнительная библиография
Жирмунский В. М. Вопросы теории литературы. Гаага, 1962.
Жирмунский В. М. О ритмической прозе И Русская литература. 1966. № 4. С. 103—
114.
Зызыкин М. В. Император Николай I и военный заговор 14 декабря 1825 года. Буэ-
нос Айрес, 1958.
Иванов Вяч. Вс. К семиотической теории карнавала как инверсии двоичных проти-
вопоставлений // Ученые записки Тартуского Государственного университе-
та: Труды по знаковым системам. 1977. № 8. С. 45—64.
Игнатов И. Н. Театр и зрители. Первая половина XIX века. М., 1916.
Исаков С. Г. О «ливонских» повестях декабристов // Ученые записки Тартуского Го-
сударственного университета: Труды по русской и славянской филологии.
Литературоведение. 1965. № 8. С. 33—80.
Исаков С. Г. О ливонской теме в русской литературе 1820—1830-х годов // Ученые
записки Тартуского Государственного университета: Труды по русской и сла-
вянской филологии. 1960. Вып. III. № 98. С. 144—193.
История романтизма в русской литературе. Романтизм в русской литературе 20—
30-х гг. XIX в. (1825—1840) / Ред. Шаталов С. Е., Тураев С. В. М., 1979.
История русской литературы / Ред. Купреянова Е. Н. Л., 1981. Т. 1—2.
История русской литературы XIX в / Ред. Овсянико-Куликовский Д. Н. М., 1910.
Т. 1—5.
Ковалевский М. О. Мелочи прошлого. Сатирические куплеты на декабристов // Ка-
торга и ссылка. Историко-революционный вестник. 1927. № 34. С. 78—82.
Коварский Н. Ранний Марлинский И Русская проза / Ред. Тынянов Ю., Эйхенбаум Б.
Л., 1926. С. 135—158.
Левин Ю. Об обстоятельствах смерти А. А. Бестужева-Марлинского И Русская лите-
ратура. 1961. № 2. С. 219—222.
Лейтон Л. Марлинизм — история одной стилистики И Russian literature. 1975. № 12.
С. 29—60.
Лееметс X. Д. К вопросу о семантической структуре метафорического эпитета в рус-
ской прозе начала XIX в. (на материале произведений А. Марлинского) // Уче-
ные записки Тартуского Государственного университета: Труды по русской и
славянской филологии. 1971. № 17. С. 190—199.
Лееметс X. Д. Метафора в русской романтической прозе 30-х годов XIX в. Канд,
дисс. Тарту, 1974.
Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. СПб., 1908.
Литературно-критические работы декабристов / Ред. Фризман Л. Г. М., 1978.
Литературное наследство. Декабристы-литераторы / Ред. Еголин А. М. Т. 59. М.,
1954.
Литературные кружки и салоны / Ред. Аронсон М. И., Рейсер С. А. Л., 1929.
Лихачев Д. С., Панченко А. М. Смеховой мир древней Руси. Л., 1976.
Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Л., 1983.
Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М., 1992.
Лотман Ю. М. Об одном читательском восприятии «Бедной Лизы» Н. М. Карамзи-
на (К структуре массового сознания XVIII в.) // Роль и значение литературы
XVIII века в истории русской культуры. М., 1966.
350
Дополнительная библиография
Лопгиан Ю. М. Пути развития русской прозы 1800-х—1810-х годов И Ученые запис-
ки Тартуского Государственного университета: Труды по русской и славянс-
кой филологии. 1961. Вып. IV. № 104. С. 3—57.
Лотман Ю. М. Устная речь в историко-культурной перспективе // Ученые записки
Тартуского Государственного университета: Семантика номинации и семиоти-
ка устной речи — лингвистическая семантика и семиотика. 1978. Вып. I.
№442. С. 113—121.
Лотман Ю. М., Успенский Б. Споры о языке в начале XIX в. как факт русской куль-
туры («Происшествие в царстве теней, или судьбина российского языка» —
неизвестное сочинение Семена Боброва) // Ученые записки Тартуского Госу-
дарственного университета: Труды по русской и славянской филологии. Вып.
XXIV. — Литературоведение. 1975. № 358. С. 168—322.
Манн Ю. К истории русского романтизма. М., 1973.
Манн Ю. Поэтика русского романтизма. М., 1978.
Марьина роща. Московская романтическая повесть / Ред. Муравьев Вл. М., 1984.
Маслин Н. О романтизме А. Марлинского // Вопросы литературы. 1958. № 78.
С. 141—169.
Мейлах Б. Литературно-эстетическая программа декабристов // Вопросы литерату-
ры и эстетики. Л., 1958.
Михалева Т. И. Декабристская проза (до 1826 года). М., 1969.
Модзалевский Б. Л. Достоевский о декабристах // Декабристы. Неизданные материа-
лы и статьи / Ред. Модзалевский Б. Л., Оксман Ю. Г. М., 1925.
Мордовченко И. И. Русская критика первой четверти XIX в. М., 1959.
Морозов В. Д. Очерки по истории русской критики второй половины XIX в. Томск,
1979.
Нерсесян М. Г. Декабристы в Армении. Ереван, 1975.
Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 1—2.
Николай I и декабристы. Царь-сыщик//Декабристы: 1825—1925/Ред. Штрайх С. Я.
М., 1925.
Орлов Вл. Декабристы. Л., 1975. Т. 1—2.
Орлов П. А. Русская сентиментальная повесть. М., 1979.
От романтизма к реализму / Ред. М. П. Алексеев Л., 1978.
Паперно И. А. О двуязычной переписке пушкинской эпохи // Ученые записки Тартус-
кого Государственного университета: Труды по русской и славянской фило-
логии. Литературоведение. 1975. № 24. С. 148—156.
Паперно И. А. О реконструкции устной речи из письменных источников (кружковая
речь и домашняя литература в пушкинскую эпоху) // Ученые записки Тартус-
кого Государственного университета: Семантика номинации и семантика уст-
ной речи. — Лингвистическая семантика и семиотика. 1978. Вып. I. № 442.
С. 122—134.
Паперно И. А. Переписка Пушкина как целостный текст. (Май-октябрь 1831 г.) //
Ученые записки Тартуского Государственного университета: Studia metrica et
poetica. Вып. II. № 440 (б. д.). С. 71—81.
Петрунина Н. Н. Декабристская проза и пути развития повествовательных жанров
// Русская литература. Л., 1978.
351
Дополнительная библиография
Петрунина Н. Н. Проза второй половины 1820-х—1830-х гг. // История русской ли-
тературы / Ред. Купреянова Е. Н. Л., 1981. Т. 2. С. 501—529.
Петрунина И. Н. Проза декабристов (романтическая повесть первой половины
1820-х гг.) // История русской литературы / Ред. Купреянова Е. Н. Л., 1981. Т.
2. С. 179—188.
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина. Л., 1987.
Пигарев К. Жизнь Рылеева. М., 1947.
Писатели-декабристы в воспоминаниях современников / Ред. Вацуро В. Э. и др. М.,
1980. Т. 1—2.
Попов А. В. Декабристы-литераторы на Кавказе. Ставрополь, 1963.
Попов А. В. Русские писатели на Кавказе. Баку, 1949.
Поэты начала XIX в / Ред. Лотман Ю. М. Л., 1961.
Проза русских поэтов XIX в. / Ред. Чудакова М. О. М., 1982.
Прохоров Г. В. А. А. Бестужев в Якутске // Памяти декабристов: В 12 т. / Ред. Азадов-
ский М. К. Л., 1926. Т. 1. С. 189—226.
Пульхритудова Е. М. Литературная теория декабристского романтизма в 30-е годы
XIX в. // Проблемы романтизма. М., 1968.
Пульхритудова Е. М. Развитие декабристского романтизма в 30-е годы XIX в. М.,
1966.
Пыпин А. Н. Сверстник Пушкина: А. Бестужев-Марлинский // История русской лите-
ратуры. Т. 4. СПб., 1907.
Ревякин А. И., Ревякина И. А. Александр Александрович Бестужев-Марлинский
(1797—1837) // История русской литературы XIX в. М., 1977.
Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984.
Русская проза / Ред. Тынянов Ю., Эйхенбаум Б. Л., 1926.
Русская романтическая повесть / Ред. Сахаров В. И. М., 1980.
Русская фантастическая повесть (первая треть XIX века) / Ред. Грихин В. А. М., 1983.
Русская фантастическая повесть эпохи романтизма / Ред. Грихин В. А. М., 1987.
Русские повести 20—30-х гг. XIX в. Т. I—2. М., 1950.
Русский водевиль / Ред. Шантаренков Н. М., 1970.
Русский романтизм / Ред. Григорьян К. Н. Л., 1978.
Садыхов М. Писатели-декабристы и Азербайджан. Баку, 1967.
Сиповский В. В. Очерки из истории русского романтизма. СПб., 1909.
Смирнов И. П. Древнерусский смех и логика комического // Труды Отдела древне-
русской литературы. 1977. № 33. С. 305—318.
Старый русский водевиль. 1819—1849 / Ред. Паушкин М. М., 1936.
Степанов Н. Л. Писатель-декабрист (А. Бестужев-Марлинский) // Поэты и прозаики.
М., 1966.
Степанов Н. Л. Проза Пушкина. М., 1962.
Титов А. Александр Бестужев — герой забытого романа // Русская литература. 1959.
№ 1.С. 133—138.
Троицкий В. Ю. Художественные открытия русской романтической прозы 20—30-х
гг. XIX в. М., 1985.
Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. Л., 1929.
Фохт Ю. Р. Проблемы романтизма. М., 1967.
352
Дополнительная библиография
Цейтлин А. Г. Русская литература первой половины XIX в. М., 1940.
Цетлин М. Декабристы. Судьба одного поколения. Париж, 1933.
Чамоков а Е. А. Проза А. А. Бестужева-Марлинского 30-х годов XIX века. Л., 1968.
Шарупич А. П. Декабрист Александр Бестужев. Вопросы мировоззрения и творче-
ства. Минск, 1962.
Шарупич А. П. Романтизм Александра Бестужева. Минск, 1964.
Штейнгель В. И. Сочинения и письма: В 2 т. Иркутск, 1985.
Щеголев П. Е. Николай 1 и декабристы. Пг., 1919.
Юсуфов Р. 10. Дагестанская тема в творчестве А. А. Бестужева-Марлинского И Да-
гестан и русская литература конца XVIII и первой половины XIX в. М., 1964.
Babbit 1. Rousseau and Romanticism. New York, 1935.
Bagby L. Bcstuzhcv-Marlinskij: Personality-Persona 11 Russian Literature. 1987. № 22.
P. 247—310.
Bagby L. Bcstuzhcv-Marlinskij’s «Mulla Nur»: A Muddled Myth to Rekindle Romance //
Russian Literature. 1982. № 11. P. 117—128.
Bakhtin M. M. Author and Hero in Esthetic Activity // Art and Answerability: Early
Philosophical Essays by M. M. Bakhtin / Ed. Holquist M. and Liapunov V. Austin,
Tex., 1990.
Bakhtin M. M. The Bildungsroman and its Significance in the History of Realism I Trans.
McGee V. W. // Speech Genres and Other Later Essays I Ed. Emerson C. and Holquist
M. Austin, Tex., 1986.
Bakhtin M. M. Rabelais and His World / Trans. Iswolsky H. Bloomington, Ind., 1984.
Barber R. The Knight of Chivalry. New York, 1970.
Barlesi D. Fonction ct langue de personnages dans les nouvcllcs historiques de Bcstuzcv-
Marlinskij // Revue des Etudes Slaves. 1973. № 49. P. 7—26.
Bethea D. M. Pushkin Today. Bloomington, Ind., 1993.
Bok S. Secret Societies // Secrets. New York, 1983.
Bowra С. M. The Romantic Imagination. New York, 1961.
Brombert К Victor Hugo and the Visionary Novel. Cambridge, Mass., 1984.
Byron J. G. Oeuvres Completes de Lord Byron / Trans. Laroche M. B. Paris, 1841.
Byron’s Poetry / Ed. McConnell F. D. New York, 1978.
The Cambridge History of Russian Literature / Ed. Moser C. A. Cambridge, 1989.
Cawelti J. G. Adventure, Mystery and Romance: Formula Stories as Art and Popular
Culture. Chicago, 1976.
Chmielewski H. V. Aleksandr BcstuZcv-Marlinskii. Munich, 1966.
Cizevskij D. The Romantic Period. Vol. 1 of History of Nineteenth-Century Russian
Literature / Trans. Porter R. N. Nashville, Tenn., 1974.
Conrad P. Shandyism: The Character of Romantic Irony. New York, 1978.
The Critical Prose of Alexander Pushkin with Critical Essays by Four Russian Romantic
Poets / Ed. Proffer C. Bloomington, Ind., 1969.
Cross A. G. N. M. Karamzin: A Study of His Literary Career, 1783—1803. Carbondale,
111.. 1971.
Debreczeny P. The Other Pushkin: A Study of Alexander Pushkin’s Prose Fiction. Stanford,
Calif, 1983.
353
Дополнительная библиография
Diaconova N. and Vatsuro V. Byron and Russia // Trueblood P. G. Byron’s Cultural and
Political Influence in Nineteenth-Century Europe. Atlantic Highlands, N. J., 1981.
P. 143—159.
Dumezil G. The Stakes of the Warrior / Trans. Weeks D. Berkeley, Calif., 1983.
Garrard J. G. Karamzin, Mme de Stael, and the Russian Romantics // American Contributors
to the Seventh International Congress of Slavists / Ed. Terras V. Mouton, 1973.
Girard R. The Scapegoat. Baltimore, 1986.
Goscilo H. The First Pechorin en route to a Hero: Lermontov’s «Princess Ligovskaja» //
Russian Literature. 1982. № 11. P. 129—162.
Henzel J. Proza Aleksandra Biestufewa-Marlinskiego w okresie Petersburgskim. Warszawa,
1967.
Hirsch E. D. Jr. The Validity of Interpretation. New Haven, Conn., 1967.
Karlinsky S. Bestuiev-Marlinskij’s «Journey to Revel» and Pushkin // Bethea D. M. Pushkin
Today. Bloomington, Ind., 1993. P. 59—72.
Katz M. R. Dreams and the Unconscious in Nineteenth-Century Russian Fiction. London,
1984.
Katz M. R. The Literary Ballad in Early 19th Century Russian Literature. London, 1976.
Knox В. M. Ж The Heroic Temper. Berkeley, Calif., 1964.
Leighton L. Bestuzhev-Marlinskii’s «The Frigate Hope»: A Decembrist Puzzle // Canadian
Slavonic Papers. 1980. P. 171—186.
Leighton L. The Great Soviet Debate Over Romanticism: 1957—1964 // Studies in
Romanticism. 1983. № 22. P. 41—64.
Leighton L. Mariinsky // Russian Literature Triquarterly. 1972. № 3. P. 249—268.
Leighton L. Romanticism, Marxism-Leninism, Literary Movement // Russian Literature.
1983. № 14. P. 183—220.
Lukacs G. The Historical Novel. London, 1978.
Marchand L. A. Byron: A Portrait. Chicago, 1970.
Marchand L. A. Byron’s Poetry: A Critical Introduction. Boston, 1965.
McGann J. J. Fiery Dust: Byron’s Poetic Development. Chicago, 1968.
Meijer M. Vjazemskij and Romanticism // Dutch Contributions to the Seventh International
Congress of Slavists / Ed. VanHolk A. The Hague, 1973.
Mersereau J. Jr. Baron Delvig’s «Northern Flowers», 1825—1831: Literary Almanac of
the Pushkin Pleiad. Carbondale, Ill., 1967.
Mersereau J. Jr. The Nineteenth Century: Romanticism, 1820—1840 // The Cambridge
History of Russian Literature / Ed. Moser C. A. Cambridge, 1989. P. 136—188.
Mersereau J. Jr. Pushkin’s Concept of Romanticism // Studies in Romanticism. 1963. Vol. 3.
№1.P. 24—41.
Monas S. The Third Section: Police and Society in Russia Under Nicholas I. Cambridge,
Mass., 1961.
Neuhauser R. Towards the Romantic Age: Essays on Sentimental and Preromantic
Literatures. The Hague, 1974.
Peckham M. The Triumph of Romanticism. Columbia, S. C., 1970.
Pedrotti L. Jozef-Julian Sekowski. Berkeley, Calif., 1965.
Praz M. The Romantic Agony. New York, 1965.
Problems of Russian Romanticism / Ed. Reid R. Hants, 1986.
354
Дополнительная библиография
Raglan L. The Hero. New York; London, 1979.
Readings in Russian Civilization. Vol. 1—2 / Ed. Riha T. Chicago, 1969.
Ridenour G. M. Byron in 1816: Four Poems from Diodati I I George Gordon, Lord Byron.
New York, 1986.
Romanticism: Points of View / Eds. Gleckner R. F., Enscoe G. E. Detroit, Mich., 1975.
Romanticism Reconsidered I Ed. Frye N. New York, 1963.
Russian Romantic Prose: An Anthology I Ed. Proffer C. Ann Arbor, Mich., 1979.
The Semiotics of Russian Culture / Ed. Shukman A. Ann Arbor, Mich., 1984.
Shaw J. T Pushkin’s «The Shot» 11 Indiana Slavic Studies. 1963. № 3. P. 113—129.
Simpson M. The Russian Gothic Novel and its British Antecedents. Columbus, Ohio, 1986.
Todd M. III. The Familiar Letter as a Literary Genre in the Age of Pushkin. Princeton,
N. J., 1976.
Todd M. III. Institutions of Literature in Early-Nineteenth-Century Russia: Boundaries
and Transgressions // Literature and History I Ed. Morson G. S. Stanford, Calif.,
1986.
Todorov T. The Poetics of Prose / Trans. Howard R. Ithaca, N. Y., 1977.
Todorov T. Theories of the Symbol I Trans. Porter C. Ithaca, N. Y., 1982.
Troyat H. Alexander of Russia: Napoleon’s Conquerer I Trans. Pinkham J. New York,
1982.
Trueblood P. G. Byron’s Cultural and Political Influence in Nineteenth-Century Europe.
Atlantic Highlands, N. J., 1981.
Woodring C. Politics in English Romantic Poetry. Cambridge, 1970.
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ*
Абаза Г. В. 349
Абрамс М. Г. (Abrams)338, 345
Азадовский М. К. 342, 343, 352
Акулов см. Окулов Н. П.
Акутин Ю. М. 349
Аладьин Е. В.130
Александр I (Александр Павлович)12, 30—32, 38, 53, 62, 135, 138, 141, 143, 145, 152, 153,
169, 178, 184, 326, 334, 338, 355
Алексеев М. П. 304, 339, 343, 348, 349, 351
“Америк-Веспуций” см. Веспуччи А.
Андреев А. М. 349
Андрей, кн. 186—201, 214, 217, 333
Аракчеев А. А. 135, 139, 141, 143, 346
Аронсон М. И. 350
Архипов В. А. 348
Архипова А. В. 349
Афанасьев Б. 344
Багратион П. И. 46
Базанов В. Г. 188, 275, 285, 333, 335, 336, 339, 343, 349
Байрон Д. Г. (Вугоп)З—358
Бакстон Д. (Buxton)340
Бальзак О. де261, 262
Барановская М. Ю. 349
Баратынский Е. А. 328
Барлеси Д. (Barlesi)23, 353
Барон Брамбеус, псевд. см. Сенковский О. И.
Батеньков Г. С. 138, 147, 170
Батюшков К. Н. 13, 14, 51,79
Бахтин М. М. 8, 71, 72, 150, 151, 156, 228, 324, 325, 332, 340, 341, 343, 349, 353
Башнин Ю. Н. 349, 353
Белинский В. Г. 17—19, 27, 75, 87, 262—264, 268, 270—272, 304, 338, 343
Беляев А. П. 342
Бенкендорф А. X. 155
Берже А. П. 348
Бестужев А. Ф. 34—39, 62, 111, 138, 326, 333, 342
Бестужев Гедеон 108—111
Бестужев М. А. 34-44,49, 138, 139, 147, 148, 150, 152, 157, 169, 173, 174,184, 202—204, 206,
213, 216, 217, 220, 221,224, 233, 235, 245, 252, 254, 258, 310, 316, 333, 335, 342, 344, 348
Бестужев Н. А. 14, 26, 34-Л4, 48, 50, 71, 85, 102, 138, 139, 145, 147, 150, 153, 160—162, 169,
173, 174, 184, 202—204, 206, 207, 213, 216, 217, 220, 221, 224, 233, 235, 245, 251, 252,
254, 258, 270, 271, 310, 316, 323, 324, 326, 328, 333, 335, 342, 348, 349
Бестужев Павел А. 36, 38, 138, 139, 147, 169, 174, 184, 206, 224, 233, 234, 243—248, 259, 260,
316, 333, 335, 337, 342, 348
Бестужев Петр А. 36, 38, 138, 139, 147, 169, 173, 174, 184, 206, 209—211, 224, 242, 254, 258,
304, 333, 335, 342
Бестужев-Рюмин М. П. (XVIII в.) 216
Бестужев-Рюмин М. П. (декабрист) 164, 165, 332, 333
Бестужева А. Г. (Бестужева-Рюмина) 216, 217
Бестужева Е. А. 35, 36, 38, 60, 185, 206, 211, 213, 216, 218, 224, 245, 246, 258, 335, 342
♦ Составил М. Д. Эльзой
356
Именной указатель
Бестужева М. А. 35, 36, 38, 60, 185, 206, 211, 224, 245, 258, 326, 335, 342
Бестужева О. А. 35, 36, 38, 60, 185, 206, 211. 224, 245, 258, 326, 335, 342
Бестужева П. М. 34. 36, 60, 185, 205—207, 210, 211, 218, 219, 221,224, 234, 249, 250, 258, 260,
326, 334—336, 342
Бетанкур О. 38, 175
Блессингтон 9
Бобров С. С. 351
Боровкова-Майкова М. С. 348
Бороздин А. К. 342, 348
Бортневский В. Г. 348
Бочаров С. Г. 343
Браун У. (Brown)51, 53, 135, 284, 339, 345
Брискман М. А. 348, 349
Брукс Д. (Brooks) 338, 345
Булатов А. М. 162
Булаховский Л. А. 349
Булгарин Ф. В. 15, 18, 47, 48, 60, 71, 72, 87, 102, 139, 246, 273, 328, 349
Бутенев А. П. 157
Бэррат Г. (Barrat) 326, 345
Бюргер Г. А. 65
Вел. кн. К. П. см. Константин Павлович, вел. кн.
Васильев М. 22, 241, 258, 336, 338, 343, 349
Вацуро В. Э. 342, 345, 349, 352, 353
Вельтман А. Ф. 16, 349
Веспуччи А. 329
Виноградов Б. С. 349
Виноградов В. В. 88, 343, 349
Владимир, вел. кн. 186
Владимир Мономах 333
ВоейковА.Ф. 51,52, 70, 328
Войнаровский А. 136, 137, 166, 216, 331, 344
Волконская М. А. 347
Воронов 70
Воронцов М. С. 256, 259
Всеволод, вел. кн. 186
Вяземский П. А., кн. 44—47, 49, 60, 65, 69—76, 79, 80, 82, 85, 138, 328, 332, 343, 344, 354
Гаррард Д. Г. (Garrard) 30, 31, 346, 354
Гаспаров Б. М. 349
Герцен А. И. 75
Герцог Вюртенбергский см. Евгений Вюртембергский
Гете И. В. 16, 206, 217, 320
Гинзбург Л. Я. 305, 343. 344
Глинка Ф. Н. 14, 49, 51, 70—72, 79, 80, 82
Глюх Д. И. 349
Гнедич Н. И. 51, 69, 71, 74
Гоголь Н. В. 16, 227, 271—273, 282, 304, 324, 339, 346, 347
Голенищев-Кутузов П. В. 144
Голицын А. Н. 327
Головкин А. Г. 216
Головкина А. Г. см. Бестужева А. Г.
Голубов С. Н. 21,349
Гомер 74, 79, 206
Гордин Я. А. 4, 139, 143—148, 152, 153, 155, 156, 160, 161, 343
Горюшкин Л. М. 349
Гофман Э. Т. А. 20, 107, 276, 329, 347
Гоффман Э. (Gofiman)244, 346
357
Именной указатель
Греч Н. И. 14, 47, 70, 71, 76, 139, 205, 246, 348
Грибоедов А. С. 215, 316, 318, 333, 342
Григорьян К. К. 352
Грихин В. А. 352
Гуковский Г. А. 349
Гурьева М. Д. см. Нессельроде М. Д.
Гюго В. (Hugo) 14, 261, 353
Давыдов Д. В. 45—47, 51, 57, 72, 328
Данте Алигьери206
Дельвиг А. А., бар. 48, 70, 72, 130, 354
Дементьев В. В. 348
Демокрит 60
Державин Г. Р. 70, 78, 80
Джирард Р. (Girard) 149, 152—154, 159, 160, 163—165, 332, 346, 354
Дибич И. И. 202, 214, 215, 334, 343
Диоген 235
Дмитриев И. И. 70, 76, 81
Дмитриев М. А. 105, 343
Дмитрий Тверской, кн. 327
Добролюбов Н. А. 75
Довнар-Запольскнй М. В. 147, 343
Достоевский Ф. М. 204, 253, 320, 324, 332, 335, 339, 343, 351
Дурново Н. Д. 158
Дьяконова Н. Я. 353
Дюма A. (Dumas)284, 285, 295, 346, 349
Дюпати Л. 90, 103
Евгений Вюртембергский38, 43, 47, 90, 163, 164
Еголин А. М. 344, 350
Екатерина I, ими. 216
Екатерина II (Великая), ими. 30, 31, 35, 144
Елизавета, ими. 216
Ермолаева И. И. 349
Ермолов А. С. 286
Жанлнс М. Ф. (Дюкре де Сент-Обен) 105
Живов В. М. 155, 343
Жирмунский В. М. 349, 350
Жуковский В. А. 13, 14, 51, 57, 65, 79, 328, 329
Загоскин М.Н. 15, 16, 18, 338
Замотин И. И. 20, 338, 344
3асс233
Зиссерман А. Л. 17, 344
Злобин А. П. 208
Зон X. К. 49, 50
Зызыкин М. В. 350
Иван IV Васильевич (Грозный)!09
Иванов В. В. 350
Игнатов И. Н. 350
Извольский Г. 353
Изер В. (Iser) 212—214, 335, 346
Измайлов А. Е. 71, 72, 76, 82, 165
Ирвинг В. 15, 20, 90, 95, 107, 329, 347
Исаков С. Г. 21,350
358
Именной указатель
Каза-мулла241, 340
Камоэнс Л. ди (Камоинш) 54, 55
Канунова Ф. 3. 21, 23, 288—290, 335, 339, 344
Карамзин Н. М. 13, 14, 64,66, 75—77, 79, 82, 84, 88—91,93, 94, 103—107, 118, 329—331,350,
353, 354
Катенин П. А. 51, 64—69, 74, 76, 328
Каховский П. Г. 138, 147, 152, 164, 165, 168, 174, 180, 183, 184, 332, 333
Клабб Д. (Clubbe)340, 345, 346
Клермонт К. 306
Ковалевский М. О. 350
Коварский Н. А. 20, 350
Козмин Н. К. 19, 338, 344
Колокольчиков, солдат179
Колумб X. 329
Константин Павлович, вел. кн. 32, 143—145, 152—154, 156—158, 165, 178
Корнилович А. О. 71, 81
Костенецкнй Я. И. 237—240, 348
Котляревский Н. А. 23, 74, 76—79, 84, 85, 186, 202, 328, 335, 344
Креницын А. Н. 55—58
Крылов И. А. 338
Кубалов Б. Г. 208
Куколевская Н. М. см. Рылеева Н. М.
Кулешов В. И. 348
Купреянова Е. Н. 350—352
Кюхельбекер В. К. 15, 52, 53, 65, 135, 138, 156, 180, 181, 185, 328, 332, 344
Лагарп Ж. Ф. де54, 55
Ладюри Л. (Ladurie)149, 150, 332, 346
Лажечников И. И. 16
Ламперт Ю. (Lampert) 30, 346
Лебедева Л. А. 348
Левашов В. В. (Левашев)184
Левин Ю. Д. 350
Лежнев А. (Горелик А. 3.) 330, 344
Лейеметс X. Д. (Лееметс) 21, 350
Лейтон Л. (Leighton) 22, 23, 39,54, 57, 65, 66, 68,69, 75, 84,93,94, 107, 225, 244, 264, 285, 287,
288, 316, 327, 328, 331, 332, 335, 339, 341, 350, 354
Лемке М. К. 350
Лермонтов М. Ю. 19, 233, 284, 324, 329, 334, 336, 343, 349, 354
Лесаж А. Р. 14
Лесток И. Г. 216
Лже-Дмитрий I 109
Лихачев Д. С. 350
Лобанов М. Е. 71, 72
Ломоносов М. В. 64, 78, 89
Лотман Ю. М. 39, 43, 93, 94, 111, 185, 330, 332, 344, 350—352
Лужецкая Н. Л. 4
Лукин К. Д. 160
Льюис М. Д. 306
Лэндсман Н. (Landsman) 147, 327
Ляпунов В. 353
Мазепа И. С. 136, 137
Мазур A. (Mazour) 139, 140, 147, 152, 153, 157, 159, 161—163
Макганн Д. (McGann) 306, 345, 354
Манн Ю. В. 351
Марат Ж. П. 152
Мария Федоровна, имп. 12, 38, 144
359
Именной указатель
Маркер Г. (Marker) 328, 338
Маршанд Л. A. (Marchand) 9, 306, 346, 354
Маслин Н. Н. 342, 351
Масси Р. К. (Massie) 331, 346
Мейлах Б. С. 20, 348, 349, 351
Мерсеро Д. (Mersereau) 53, 131, 132, 225, 284, 287, 327, 329, 330, 336, 346, 347, 354
Миклашевский А. М. 338
Милорадович М. А. 144, 152, 154, 155, 168, 180
Михаил Павлович, вел. кн. 156, 181
Михаил Тверской, кн. 327
Михалева Т. И. 351
Мицкевич А. 210
Модзалевский Б. Л. 348, 351
Моллер, капитан 181
Мор Т. 206
Мордовченко Н. И. 351
Морозов В. Д. 351
Мстислав Мстнславич (Удалой), кн. 66
Муравьев А. М. 160, 176
Муравьев В. Б. 351
Муравьев Н. М. 139, 147, 160, 170, 173
Муравьев-Апостол М. И. 202—205, 334, 342
Муравьев-Апостол С. И. 164, 165, 332, 333
Муханов А. А. 47
Муханов П. А. 138
Мягков, губернатор208
Наполеон I Бонапарт 32, 46, 147, 249, 355
Нарежный В. Т. 14, 102, 329
Нарышкин 138
Невелев Г. А. 348
Нейдгарт А. И. 184
Некрасов Н. А. 75
Нерсесян М. Г. 351
Нессельроде М. Д. 144
Нестерцова О. 240—244, 304, 318
Нечаев 138
Нечкина М. В. 143, 145, 156—158, 332, 344, 351
Никитин А. А. 71, 72
Николай I (Николай Павлович, вел. кн.) 8, 13, 31—34, 137, 142—144, 147, 150, 153—159,
162—185, 214, 215, 218, 219, 234, 256, 259, 320, 326, 332, 334, 342, 345—348, 350—354
Новиков Н. И. 30
Оболенский Е. П. 147, 160, 162, 176, 177, 179, 183
Овидий 58, 249
Овсянико-Куликовский Д. Н. 350
Овсянникова С. А. 138, 143, 145, 166, 344
Одоевский А. И. 23, 51, 138, 176, 183, 333
Одоевский В. Ф. 16. 276. 289, 339, 344, 346
Оксман IO. Г. 142, 342. 344, 348, 351
Окулов Н. П. 138
О’Мира П. (O’Meara) 174, 347
Оржицкнй Н, Н. 138
Орлов В. Н. 351
Орлов П. А. 351
Осповат А. Л. 342
Павел I 30—32, 35, 62, 143, 144
360
Именной указатель
Павлов Н. Ф. 16
Панченко А.М. 350
Паперно И. А. 351
Паушкин М. 352
Перовский А. А. 15
Пестель П. И. 164, 165, 332, 333
Петр I (Великий) 29, 137, 171.211,253, 346
Петр III 143
Петров В. П. 81
Петрунина Н. Н. 105, 122, 344, 351, 352
Пигарев К. В. 352
Пиндар 80
Плетнев П.А. 70
Плещеев А. А. 138
Пнин И. П. 35
Погодин М. П. 15
Погорельский Ант. см. Петровский А. А.
Покровский А. А. 342
Полевой К. А. 18, 225, 233, 235, 236, 245, 246. 249, 251—255, 257, 259. 306—314, 316, 326,
331, 334, 337, 338, 340, 341, 343, 348
Полевой Н. А. 15, 18, 26, 48, 225, 233, 235, 236, 244—246, 251—259, 306—316, 326. 331, 334,
337—343, 348
Попов А. В. 22, 352
Постнов Ю. С. 22, 335, 344
Потапов А. Н. 215
Пресняков А. Е. 144, 344
Принц Вюртембергский см. Евгений Вюртембергский
Пропп В. Я. 115, 344
Прохоров Г. В. 22, 205, 352
Пульхритудова Е. М. 21, 352
Пушкин А. С. 8, 16, 34,44,49, 51,53,61,66,71,74—76. 81, 83,85,94, 104, 122,204, 211—214,
223, 225, 227, 232, 236, 289, 313, 316, 324. 326—330, 335, 336, 338, 341, 343—355
Пущин И. И. 138, 183
Пущин П. П. 348
Пущина А. К. 161
Пыпин А. Н. 19, 352
Рабле Ф. (Rabelais) 349, 353
Радищев А. Н. 30, 76, 135, 146, 320, 342
Радклнф А. (Радклифф)20, 105, 107, 262
Раевский В. Ф. 51, 333
Райх 138
Расин Ж. 71,72
Ревякин А. И. 352
Ревякина И. А. 352
Рейсер С. А. 350
Рикер П. (Ricoeur)307, 315
Роболи Т. 90, 103, 344
Розен А. Е. 202, 352
Романовы, династия 31, 178, 180, 343, 345, 347
Ростовцев Я. И. 147, 152—155
Ротчев А. Г. 341
Руссо Ж. Ж. (Rousseau)44, 182, 316, 353
Рылеев К. Ф. 45,47,49, 53,71,74, 77, 130, 135—140, 142, 143, 145—148, 155, 159—162. 164—
166, 168, 173—180, 183, 184, 310, 318, 328, 331—333, 335, 342, 344, 347, 348, 352
Рылеев Ф. А. 136
Рылеева А. К. см. Пущина А. К.
Рылеева Н. М. 161
361
Именной указатель
Рязановский Н. (Riasanovsky) 143—145, 164, 165
Садыхов М. 352
Сахаров В И. 348, 352
Семевский М. И. 36, 205, 233, 334, 342
Сенковский О. И. 16, 273, 275, 277, 328
Серафим, митрополит 156, 157
Сервантес Сааведра М. де 152
Сигалов П. С. 4, 5
Снповскнй В. В. 352
Скипина К. 87—90, 345
Скотт В. 20, 85. 107, 109, 113, 261, 274, 329, 341
Смирдин А. Ф. 225, 246
Сомов О. М. 14, 16, 51—53, 66, 130, 289, 327, 346
Спада А. Ф. 49, 50
Степанов Н. Л. 348, 352
Стерн Л. 90, 274. 277, 329
Сыроечковский Б. Е. 164, 345
Тамерлан (Тимур) 113, 119
Тарасов Е. 206, 208. 335, 345
Татищев А. И. 154
Тевяшева Н. М. см. Рылеева Н. М.
Тимковский Е. Ф. 49, 50
Титов А. А. 352.
Тодд У. М. (Todd HI) 338—340, 347. 355
Толо X. Б. 341
Толстой Л. Н. 7, 11, 18, 19, 27, 46, 121,225, 233, 250, 284, 317, 319, 333, 345
Томашевский Б. В. 343
Торсон К. П. 138, 169
Троицкий В. Ю. 352
Троцкий И.М. 348
Трубецкой С. П. 33, 48, 147, 148, 152, 162
Туманскин В. И. 71
Тураев С. В. 350
Тургенев И. С. 7, 11, 18, 284, 326, 345
Тургенев Н. И. 135
Турьян М. А. 4
Тынянов Н. А. 20, 51,64, 344, 345, 350, 352
Тюнькин К. И. 345
Уваров С. С. 49, 50, 327
Узбек, хан 327
Успенский Б. А. 155, 343, 351
Федоров Б. М. 70—72
Федосеева Е. И. 349
Фильдинг Г. (Филдинг) 213
Фохт Ю. Р. 352
Фрай Н. (Frye) 112, 113, 115, 119, 150, 346, 355
Фредерикс П. А. 157, 181
Фризман Л. Г. 343, 344, 350
Хвощинский, полковник 158, 179
Хензель Я. (Henzel)23, 354
Хмелевский X. В. (Chmielewski)22, 23, 353
Хоффер Э. (Hoffer)136. 148, 149, 331, 346
Цейтлин А. Г. 20, 352
362
Именной указатель
Цертелев Н. А. 70, 71
Цетлнн М. 352
Чамокова Е. А. 353
Чернышев 3. Г. 206, 207, 209, 335
Чернышевский Н. Г. 75
Чеславский72
Чижевский Д. (Cizevskji)353
Чудакова М. О. 352
Шадури В. С. 22, 285, 345
Шамиль, имам319
Шантаренков Н. 352
Шарупич А. П. 21, 353
Шаталов С. Е. 350
Шекспир В. 45, 206, 341
Шелига-Потоцкий В. А. 319
Шелли М. (Shelley) 306, 340, 346
Шелли П. Б. (Shelley) 306, 340, 345
Шеншин В. Н. 157, 158
TIIpmua А 254
Шиллер Й. Ф. 45, 109, 206, 335
Шильдер Н. К. 159, 345
Шишков А. С. 65, 89
Шнитников, комендант Дербента 241, 245
Штейнгель В. И. 173, 353
Штрайх С. Я. 348, 351
Шульгин А. С. 164
Щеголев П. Е. 353
Щепин-Ростовскии Д. А. 156—158, 179, 181
Щукин П. С. 13, 335, 345
Эйхенбаум Б. М. 20, 344, 345, 350, 352
Эмин Ф. А. 88
Эпикур 60
Эрман Г. А. 206, 331, 334
Юлий Цезарь 164
Юсуфов Р. Ю. 22, 353
Ягужинская А. Г. см. Бестужева А. Г.
Ягужинский П. И. 216
Якубович А. И. 138, 145—147, 152, 153, 155, 158, 162, 168, 173, 176, 184
Якушкин И. Д. 185, 204, 334, 342, 348
Ярослав Мудрый 114
Ярослав Ярославич, кн. 327
Яценков Г. М. 49, 50
Abrams М. Н. см. Абрамс М. Г.
Alexander А. Е. 114, 345
Babbit I. 353
Barber R. 353
Barlesi D. см. Барлеси Д.
Barratt G. см. Бэррат Г.
Bethea D. М.353, 354
Blakeman J. A.346
363
Именной указатель
Вок S.353
Booth W. С.268, 345
Bowra С. М.353
Briggs A. D. Р.327, 345
Brombert К.353
Brooks J. см. Брукс Д.
Brown W. Е. см. Браун У.
Buxton J. см. Бакстон Д.
Byron J. G. см. Байрон Д. Г.
Cawelti J. G.353
Chmielewski Н. V. см. Хмелевский X. В.
Cizevskij D. см. Чижевский Д.
Clubbe J. см. Клабб Д.
Conrad Р. 353
Cornwell N. 339, 346
Cross A. G.353
Debreczeny Р. 353
De Stael см. Stael J. de
Dingley R.J.341,346
Dumas А. см. Дюма A.
Dumezil G.354
Emerson C.353
Enscoe G. E.355
Fanger D. 328, 346
Feeney M.346
Frye N. см. Фрай H.
Garrard J. G. см. Гаррард Д. Г.
Girard R. см. Джирард P.
Gleckner R. F. 355
Goffman E. см. Гоффман Э.
Goscilo H. 354
Henzel J. см. Хензель Я.
Hirsch J. 354
Hoffer E. см. Хоффер Э.
Hoik A. van 354
Holquist M.353
Home G. 349
Howard R. 355
Hugo V. см. Гюго В.
Iser W. см. Изер В.
Jenkins M. 141, 346
Karlinsky S.354
Katz M. R.354
Knox В. M.354
Ladurie L. см. Ладюри JI.
Lampert E. см. Ламперт Ю.
Landsman N. В. см. Лэндсман H.
Laroche M. B.346, 353
364
Именной указатель
Leighton L. см. Лейтон Л.
Lincoln W. В. 143, 154, 155, 158, 159, 346
Lukacs G.354
Marchand L. А. см. Маршанд Л. А.
Marker G. см. Маркер Г.
Massie R. К. см. Масси Р. К.
Mazour A. G. см. Мазур А.
McConnell F. D.353
McGann J. J. см. Макганн Д.
McGee V. W. 353
Meijer M. 354
Mersereau J. см. Mepcepo Д.
Monas S. 354
Morson G. S.355
Moser С. A.353, 354
Neuhauser R. 354
O’Meara P. см. О’Мира П.
Passage Ch. E.339, 347
Payne R. 173, 347
Peckham M. 354
Pedrotti L. 354
Porter C. 355
Praz M. 354
Proffer C. 95, 347, 353, 355
Rabelais F. см. Рабле Ф.
Raeff M. 35, 347
Raglan L.354
Reid R. 346, 354
Riasanovsky N. см. Рязановский H.
Ricoeur P. см. Рикер П.
Ridenour G. M. 355
Riha T. 355
Sekowski J. J. 354
Shaw J. T.355
Shelley см. Шелли
Shukman A. 355
Simpson M.355
Stael J. de354
Stevenson L. 345
Sutherland C.334. 347
Terras V. 338, 347, 354
Todd W. M. Ill см. Тодд У. M.
Todorov T. 355
Troyat H. 355
Trueblood P. G.353, 355
Van Hoik A. cm. Hoik A. van
Walicki A. A. 136, 347
Weeks D. 354
Woodring C. 355
Содержание
Предисловие...............................................7
Введение................................................. II
Глава 1, Культурный контекст и обстоятельства жизни.......29
Исторический фон.....................................29
Отец и дети..........................................34
Братья Бестужевы.....................................39
Дневник лишнего человека.............................44
Глава 2. Бестужев и романтизм в действии..................49
Выход на литературную арену..........................49
Поэзия забвения......................................54
Глава 3. Литературная критика.............................64
Полемика: перо как шпага.............................64
Избранные места из переписки с другом................69
Первый «Взгляд» Бестужева............................74
Язык истинного «я»...................................78
Глава 4. Проза и проекция личности........................87
Эстетическое наследие................................87
Анекдот..............................................91
Путевые записки...................................... 102
Глава 5. Историческая беллетристика и беллетризированное «я»... 108
История России....................................... 108
История Ливонии.................................... 123
Глава 6. Ритуализованная индивидуальность............... 135
Декабризм.......................................... 135
Карнавал в Санкт-Петербурге........................ 149
Глава 7. Тюремное заключение............................ 167
Николай и Александр.................................. 167
Следствие.......................................... 172
Восстановление литературного «я»................... 185
366
Глава 8. Сибирская ссылка............................202
Якутск..........................................202
Одинокий читатель...............................209
Застой..........................................214
Глава 9. Кавказ......................................223
Первое испытание................................223
Дербент.........................................232
История с Нестерцовой...........................240
Противоречия....................................244
К пятому акту...................................256
Глава 10. Зрелая проза...............................261
Светское общество...............................261
Море............................................271
Горы............................................284
Байронизм.......................................306
Заключение...........................................317
Примечания...........................................326
Список сокращений....................................342
Дополнительная библиография..........................343
Именной указатель....................................356
Л. Бэгби
Александр Бестужев-Марлинский и русский байронизм / Пере-
вод с английского Н. Л. Лужецкой — СПб.: Академический проект,
2001 — 368 с. (Серия «Современная западная русистика», т. 36).
ISBN 5-7331-0176-8
В книге американского слависта Льюиса Бэгби исследуется жизнь и твор-
чество одного из наиболее популярных русских прозаиков и критиков 1820—
1830-х гг. А. Бестужева (Марлинского), героя кавказской войны, декабриста.
Погибший на стыке двух литературных эпох—романтизма и реализма, Бесту-
жев-Марлинский как писатель был почти сразу отодвинут на второй план, а его
произведения в течение всего XIX в. служили объектом для пародий. Цель этой
книги — объективно оценить роль Бестужева-Марлинского в истории русской
литературы.
Л. Бэгби
Александр Бестужев-Марлинский
и русский байронизм
Переплет Ю. С. Александров
Художественный редактор В. Г. Бахтин
Редактор Л. В. Канева
Технический редактор Е. Ф. Шараева
Корректор О. И. Абрамович
ЛР № 066191 от 27.11.98
Подписано в печать 20.03.2001. Формат 60х90/16
Бумага офсетная. Печать офсетная. Гарнитура Times.
Усл. п. л. 23,0. Уч. изд. п. л. 19, 7. Тираж 1000 экз. Заказ № 3891
Гуманитарное агентство «Академический проект»
191002, Санкт-Петербург, ул. Рубинштейна, 26.
Отпечатано с готовых диапозитивов
в Академической типографии «Наука» РАН
199034, Санкт-Петербург, 9 линия. 12