Text
                    

и * л Издательство иностранной литературы Ж
G.M.TREVfLYAN ENGLISH SOCIA L HISTORY A SURVEY OF SIX CENTURIES CHAUCER TO QUEEN VICTORIA LONDON 1946
ДЖ. М. ТРЕВЕЛЬЯН СОЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ АНГЛИИ О бзо/L шести столетий п от ^ocejta оо королевы дикторш Перевод с английского А. А, Крушинской к IC Н. Татариновой Под редакцией и с предисловием В. Ф, Семенова ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Москва 1959

П Р Е Д И С Л О В И Е Джордж Маколей Тревельян (род. 1876) является одним из наиболее крупных либеральных историков Англии за последнее пятидесятилетие. Ряд его работ по истории Англии средних веков и нового времени хорошо известен советским историкам—спе- циалистам по истории Англии. Среди них следует отметить такие труды, как «Англия в эпоху Уиклифа» (1899), «Англия времен Стюартов» (1907), «История Англии» (1922) и «Британская исто- рия XIX века» (1926)—учебник для колледжей, выдержавший несколько изданий, «Англия времен королевы Анны» (в трех томах, 1930—1934). Настоящая книга «Социальная история Англии (обзор шести столетий, от Чосера до королевы Виктории)», напи- санная Тревельяном на склоне лет, как бы подытоживает его общие взгляды на исторический процесс за последние столетия от середины XIV до начала XX века. Работа была закончена автором в 1939 году, когда уже началась вторая мировая война, напечатана же была только в 1942 году в Нью-Йорке; позднее, в 1944 году, она была издана в Англии и Канаде. В 1946 году книга вышла вторым английским изданием, но без существенных изменений в ее содержании. С этого издания и сделан настоящий русский перевод книги. В 1950 году в Лондоне вышло в свет трех- томное иллюстрированное издание «Социальной истории Англии», в котором текст второго издания книги не подвергся переработке и главное внимание автора и издателя было сосредоточено на иллюстрациях. По существу, это уже не обычная историческая книга, а своего рода исторический альбом по истории Англии XIV—XIX веков. Некоторые иллюстрации из этого издания использованы для настоящего русского перевода. В «Социальной истории Англии» собран богатый фактический материал по истории страны за пять с половиной столетий. Этот материал социально-экономического, бытового и культурно-идео- логического характера взят автором преимущественно из разно- образных документальных источников. В то же время Тревельян 5
широко привлекает и современную литературу. Почти в каждой главе «Социальной истории Англии» дается список важнейших, по мнению автора, монографий и статей в качестве дополнитель- ной литературы к данной теме. Помимо работ, упомянутых в этих списках, автор воспользовался при написании данной книги и многими другими историческими трудами и художественными произведениями. Конечно, нарисованная Тревельяном широкая картина исто- рии Англии XIV—XIX веков содержит немало изъянов и иска- жений, в ней слишком много розовой краски; авторская оценка изложенных в книге фактов зачастую необоснованна. Но сами приведенные Тревельяном многочисленные интересные сведе- ния, особенно по истории быта и культуры Англии, представляют большой интерес и делают книгу заслуживающей внимания со- ветского читателя. В «Социальной истории Англии» весьма ярко видна противо- речивость положения буржуазного ученого-историка. Современное развитие исторической науки показывает, что лишь метод исторического материализма, рассматривающий всю историю общества па фоне развития производительных сил и про- изводственных отношений, является подлинно научным методом изучения истории. Этот метод получает все более широкое при- знание, ибо правильность его подтверждается самой жизнью. Вот почему даже буржуазным историкам—когда они хотят придать своим трудам видимость научности—приходится уделять внимание производственным, классовым отношениям, социаль- ным проблемам развития общества. В то же время в силу своих классовых позиций буржуазный историк, даже либеральный, затрагивая эти проблемы, стремится не вскрывать самые страш- ные язвы эксплуататорского прошлого, подкрашивает действи- тельность, умалчивает о «неудобных», с точки зрения его класса, фактах социальной борьбы. К числу таких историков «социального» направления относит- ся и Дж-. Тревельян. Как буржуазный историк, Дж. Тревельян не в состоянии вскрыть основные закономерности развития английского общества, обусловливающие его переход от феода- лизма к капитализму. Понятие исторического прогресса Тре- вельяном если не отрицается полностью, то, во всяком случае, ограничивается. В ряде мест своей книги Тревельян подчеркнуто иронизирует над верой в «абсолютный прогресс» викторианских историков. Он ставит своей задачей выяснить лишь связь между ближайшими и однородными историческими явлениями. Связь меж- ду различными историческими факторами—экономического, по- литического, культурного, идеологического характера—-Тревельян, как типичный историк-иозитпвнст, представляет механически, полагая, что каждый из этих, факторов развивается самостоя- тельно, не делая различия между базисными и надстроечными явлениями. Более того, в ряде мест «Социальной истории Англии»
автор принимает надстроечные явления за основные, определяю- щие, объясняя религиозными, политическими и философскими идеями все социально-экономические и политические перемены той или иной эпохи (так, например, объясняется им гражданская война 1640—1660 годов, политические успехи Англии в XVIII ве- ке и т. д.). Иногда роль основной причины у Тревельяна играют стихийные бедствия (например, чума, или «черная смерть», пред- шествовавшая народному движению 1381 года). Несмотря на этот вульгарный плюрализм и явную склонность отдавать предпочтение идеологическому и психологическому фак- торам в истории перед экономическим, Тревельян все же инте- ресуется в известной степени и ростом производительных сил, и экономическими отношениями, и историей различных классов общества. Однако содержание «социальной истории» Тревельян определяет по-своему. «Социальная история», по его мнению,— это нечто промежуточное между экономической и политической историей. «Ее сфера,—пишет он во введении,—может быть опре- делена как повседневная жизнь населения данной страны в про- шедшие времена; она охватывает как общечеловеческие отношения, так и экономические отношения разных классов друг к другу, характер семейных отношений, домашний быт, условия труда и отдыха, отношение человека к природе, культуру каждой эпо- хи...» (см. стр. 15 — 16 данной книги). Таким образом, если в на- шем марксистском понимании социальная история есть прежде всего история различных классов, их противоположностей и клас- совой борьбы, то у Тревельяна этот термин, по существу, означает преимущественно историю быта и культуры*. Тревельян намеренно суживает понятие социальной истории в своем изложении; больше того, он, как правило, старается избегать показа острых социальных конфликтов—восстаний, революций, народных движений и т. п. Характерно, что автор, в свое время сам специализировавшийся на истории восстания Уота Тайлера, весьма бегло упоминает об этом событии в своей «Сощь альной истории Англии», хотя казалось бы, что в первой главе—• «Англии времен Чосера»—было бы особенно уместно полней осветить события грандиозного восстания 1381 года. Нельзя согласиться и с трактовкой Тревельяном истории Англии XVII века. Тревельян отказывается видеть революцию в событиях гражданской войны середины XVII века и явно не- дооценивает ее социальных последствий, отдавая предпочтение перевороту 1688 года, который он считает «образцовой револю- цией», обеспечившей победу конституционного строя Англии. Но в событиях 40-х годов XVII века активную роль играли на- родные массы, в перевороте же 1688 года они не участвовали. * Тревельян вовсе не одинок в этом отношении. Среди современных английских историков укажем, например, на работы известного историка Роуза (A. L. Rowse, The Elisabethian England I—II, 1950—1955).
Это и объясняет разное отношение либерального историка к этим двум историческим фактам. В истории XIX века Тревельян ухитрился ничего не сказать о чартизме, этом замечательном рабочем движении Англии, в кото- ром социальный вопрос наряду с политическим играл, несом- ненно, громадную роль. Политическое по форме, чартистское движение было глубоко социальным по существу, как это неодно- кратно подчеркивали К. Маркс и Ф. Энгельс, а в дальнейшем и В. И. Ленин. Таким образом, с точки зрения методологии «Социальная история Англии» обнаруживает все обычные пороки буржуазной социологии. Но книга Тревельяна не просто историческая книга, а своего рода историко-художественное произведение. «Социаль- ная история Англии» написана живым, художественным, увле- кательным языком. Тревельян считает, что историк, подобно писателю-беллетристу, должен обладать силой «исторического воображения». «В сущности, обаяние истории заключается в силе воображения»,—пишет он во введении (стр. 16). Как историк- художник, Тревельян продолжает давнюю английскую (впрочем, она была и во Франции) традицию историков-романтиков, кото- рые требовали от исторического произведения прежде всего худо- жественности. Во введении Тревельян называет в качестве своих предшественников Томаса Карлейля (1795—1881) и Вальтера Скотта (1771—1832), писавших именно в таком стиле, живым, красочным языком. Но он мог бы с полным правом упомянуть среди них и своего дядю лорда Маколея (1800—1859), известного английского историка, литературного критика и писателя сере- дины XIX века, отличавшегося своим ученым красноречием. Главная историческая работа Маколея «История Англии от вос- шествия на престол Якова II» оказала несомненное влияние на молодого Тревельяна. (Сам Тревельян является большим знато- ком английской художественной литературы, начиная с ее древ- них образцов и особенно произведений классиков—Шекспира, Мильтона, Свифта, Дефо и др.) Однако не кто другой, как лорд Маколей своими историческими произведениями способствовал и фальсификации английской истории XVII века, что в свое время резко подчеркивал К. Маркс1. Как видно, и эта тенденция «при- украсить», а порой прямо фальсифицировать социальную исто- рию Англии в интересах либералов также передалась «по наслед- ству» Дж. Тревельяну. Читая настоящую книгу Тревельяна, следует помнить, что это отнюдь не история классовых отношений в Англии, но пре- имущественно лишь история быта. Начиная со второй половины XIV и до начала XX века автор знакомит читателя с теми изме- нениями, какие происходили в образе жизни англичан различ- ных классов сельской и городской Англии. Наиболее колоритно 1 К. М а р к с, Капитал, т. I, стр. 721, Госполитиздат, 1953. 8
Тревельяну удалось показать быт дворянства, а особенно сред- него и провинциального, на разных этапах его развития. Громад- ное количество сохранившихся документальных источников о жизни и быте этого класса (в частности, мемуары и письма) облег- чало задачу автора. Но в книге ярко отразился и быт поднимав- шейся буржуазии. Особенно следует отметить это в отношении буржуазии Лондона. Вообще столице Англии, ее росту, архитек- туре, внешнему виду сел и городов и особенно «деловой»—торго вой и промышленной—жизни Лондона уделено в книге очень большое внимание, причем автором привлечен местами ценный статистический материал. Жизнь народных масс—в первую оче- редь крестьянства—нашла также некоторое отражение в книге, но недостаточно равномерное. Тревельян показывает больше быт зажиточной части крестьян-иоменов, а также крупных фермеров, превращавшихся с течением времени в типичную сельскую бур- жуазию. Деревенская же беднота, пауперы, автором показана менее полно. Объясняется это тем, что Тревельян определенно не хочет сказать правду об «ужасах» первоначального накопле- ния, показать такие картины, как экспроприация крестьянства, распространение пауперизма, массовая безработица и т. д. При- знавая факт распространения пауперизма в Англии XVI— XVII веков, Тревельян в то же время считает, что правитель- ственных законов о пауперах было вполне достаточно для того, чтобы парализовать это общественное бедствие. В действитель- ности законодательство Тюдоров по вопросу о пауперизме было настолько же жестоким, насколько и неэффективным в смысле «радикального излечения» от этого общественного зла. Тревельян довольно ярко изображает промышленный переворот, появление новой машинной техники, начало фабричного производства. В связи с этим он останавливается несколько и на жизни ранних фабричных рабочих. Но тем не менее место, отведенное в книге для изображения быта рабочих, пропорционально весьма неве- лико, оно гораздо меньше места, отведенного крестьянству, не говоря уже о дворянстве или буржуазии. В ряде случаев автор отмечает тяжелое положение фабричных и заводских рабочих (например, шотландских рудокопов), говорит о выступлениях ра- бочих против машин (луддиты), но общая тенденция Тревельяна в изложении этого вопроса—аргументация тезиса о том, что поло- жение английских рабочих будто бы быстро улучшилось в XIX ве- ке; наиболее острой борьбы рабочих с буржуазией, в форме чар- тизма, как уже отмечалось выше, Тревельян даже совсем не кос- нулся, просмотрев, по существу, самое яркое событие в социаль- ной жизни Англии первой половины XIX века. Некоторый мате- риал о жизни рабочих дается автором в последующих главах при освещении истории тред-юнионов, но и здесь он лишь бегло ка- сается этого вопроса. Большее внимание Тревельяном уделено быту народных масс Уэльса и Шотландии. Экзотика сохранившегося до позднего 9
времени первобытно-общинного строя в этих окраинах заинтере- совала Тревельяна, и он сумел дать яркую контрастную картину жизни шотландцев и уэльсцев по сравнению с более развитой собственно Англией. Но ирландский материал автором намеренно опущен, хотя история Ирландии в течение всего периода XIV— XIX веков была тесно связана с историей Англии, а своеобразие ирландского классового строя могло бы значительно пополнить картину той «первобытности», которую Тревельян описал по ма- териалам Шотландии и Уэльса. Превращение в XX веке Ирлан- дии в самостоятельное государство, с одной стороны, и непри- глядные стороны английского владычества в Ирландии в прош- лом—с другой, заставили Тревельяна опустить эту чрезвычайно интересную, но щекотливую для современного английского исто- рика тему. Кроме истории быта, в книге Тревельяна дается обильный материал по истории английской культуры. История английской литературы и театра, архитектуры и изобразительного искусства, история философии и общественной мысли, история универси- тетского и школьного образования в Англии—все это дается Тревельяном с большим знанием материала, яркими примерами, подчеркиванием наиболее замечательных перемен и достижений для каждого отдельного столетия или периода. Особенно полно охарактеризовано Тревельяном английское Просвещение XVIII века, напрасно только автор приписывает его успехи дея- тельности английской аристократии. В подавляющей своей части английская правящая аристократия XVIII века была глуха к пе- редовым просветительным и освободительным идеям, что доказы- вается прежде всего тем упрямым, упорным сопротивлением каким бы то ни было реформам, какое было характерно для английской аристократии второй половины XVIII века. В «Социальной истории» Тревельяна много места занимает история религии и церкви в Англии в названный период (XIV— XIX века). Принадлежа к числу «свободомыслящих» историков, Тревельян в общем довольно реалистически изображает процесс развития как государственной английской церкви, так и много- численных английских сект, начиная с пуританства и квакерства и кончая методистами. По существу, факты, приводимые Тревелья- ном, показывают некоторые особенности развития религии и церковных организаций в условиях феодализма и в буржуазном обществе, зависимость этого развития от изменения экономиче- ских и социально-политических условий. В частности, в них ясно видна связь англиканизма с английским дворянством, а различ- ных английских сект—с городской буржуазией. Но в ряде случа- ев Тревельян явно переоценивает религиозно-церковный момент, приписывая ему роль ведущей силы общества. Это сказалось, как уже было указано выше, прежде всего в трактовке англий- ской буржуазной революции середины XVII века. Тревельян считает, что причинами гражданской войны 1640—1660 годов 10
оыли исключительно религиозные разногласия, что пуритане боролись в ней за свои религиозно-политические идеалы; социаль- ных конфликтов Тревельян в гражданской войне не видит (см. стр. 253). Вместе с Гардинером, известным специалистов! по исто- рии английской революции XVII века, Тревельян считает собы- тия 1640—1660 годов исключительно «пуританской революцией». Так же явно преувеличивает Тревельян значение так назы- ваемого «церковного возрождения» в Англии XIX века. По мне- нию Тревельяна, весь период 1832—1901 годов был отмечен в Англии повышенным интересом к религиозным вопросам (стр. 512); он утверждает, что в этот период окрепла англиканская церковь и возродился старый пуританский дух в деловых кругах Лондона (английская «самодисциплина»—старое наследие пури- танства). В действительности это религиозно-церковное возро- ждение происходило в довольно узких рамках и носило относи- тельно поверхностный характер. Рост светской мысли в XIX веке усилился. Тревельян сам должен констатировать глубокий кри- зис религии в Англии начиная с 60-х годов: «Борьба бушевала в течение 60-х, 70-х и 80-х годов. Она затронула всю веру в сверхъ- естественное, охватывая и все содержание Нового завета. Интелли- генция под давлением этого конфликта становилась все больше анти- клерикальной, антирелигиозной и материалистической» (стр. 563). Но и до 60-х годов наиболее радикальные лидеры чартизма, а так- же представители английского социализма—оуэнисты и дру- гие—развивали в своих произведениях материалистические взгля- ды; в их трактатах содержалось немало выпадов не только против государственной английской церкви и отдельных сект, но и вообще против религии. Тревельян стремится ограничить содержание своей работы исключительно рамками по-своему понимаемой им «социальной» истории, не затрагивая политической истории. В действительности, конечно, автору не удалось достигнуть этого. В ряде случаев Тревельян неизбежно вторгается в сферу «политики». Так, на- пример, в этой книге дана характеристика английского государ- ственного строя, анализ политических последствий «пуританской революции» 1640—1660 годов и переворота 1688 года, ясно выяви- лось и отношение автора к парламентской реформе 1832 года и другим реформам первой и второй половин XIX века. В самом этом факте внимания «социального историка» к политической истории нет ничего предосудительного. Социальная и политиче- ская истории органически связаны друг с другом. Беда в том, что в трактовке политических вопросов истории Англии Тревелья- ном имеются крупнейшие недостатки, обычные для либеральной исторической школы. Прежде всего очень навязчиво в книге вы- ступает много раз подчеркиваемый (но тем не менее совсем не убе- дительный) тезис Тревельяна о том, что Англия всегда была иде- альной страной свободы, что в ней всегда будто бы господствовала «традиция власти закона и свободы подданных» (стр. 381). 1 4
Еще в XVI веке королева Елизавета «была символом единстваг процветания и свободы» страны (стр. 161). Весь XVIII век с его господством аристократических партий тори и вигов был, по Тре- вельяну, «веком аристократии и свободы» (стр. 356). Наряду с традицией «свободы» через всю историю Англии, по мнению Тревельяна, красной нитью проходит стремление к компромис- сам; это «открытое» им стремление он склонен рассматривать как национальную черту англичан (стр. 564). Наконец, Тревельян видит в истории Англии образец «счастливой истории». Вся исто- рия Англии, за немногими исключениями, представляет собой сочетание счастливых периодов—«золотых веков», по термино- логии Тревельяна. Так, по его мнению, «золотым веком» был для массы английского крестьянства «консервативный XV век» (стр. 76 и 84). Далее «золотым веком» Англии был век Шекспира, то есть елизаветинской Англии (стр. 195). «Классическим», испол- ненным мудрости и «счастливой уверенности» был для Англии XVIII век (стр. 356). В «счастливое состояние» Англия еще раз вступает в середине XIX века—в век «реформы» (1832—1867) и далее в период «Викторианского процветания» (стр. 547 и 579). Ясно, что за этими высокопарными фразами кроется стремление автора приукрасить грубую историческую действительность. Какая свобода могла быть в Англии при Тюдорах в XVI веке, когда Генрих VIII отправил на эшафот множество людей, включая представителей самой знати? Да и при Елизавете казни произво- дились сотнями (например, после подавления Северного восста- ния 1569—1570 годов). Можно ли вообще назвать XVI век счастливым для народных масс Англии, когда массы крестьян-тру- жеников систематически лишались своих средств производства, безжалостно изгонялись со своих родных мест и превращались в без- домных бродяг-пауперов? Как можно прославлять свободу Англии в XVIII веке, когда известно, что английская аристократическая олигархия жестоко преследовала в этом столетии все демократи- ческие и национально-освободительные движения у себя дома (английские и шотландские якобинцы, ирландское национальное движение), а за границей возглавила контрреволюционную борь- бу против Французской республики? С другой стороны, о каком компромиссе могла идти речь в эпо- ху великой английской революции XVII века, когда был казнен по приговору революционного трибунала король Карл I, когда Англия была провозглашена республикой, а затем в стране на довольно длительный срок установился суровый режим буржуаз- ной военной диктатуры? Своеобразную позицию занимает Тревельян в отношении ко- лониальной политики. Оговаривая, что этот вопрос не входит в содержание его книги, поскольку он (автор) интересуется лишь внутренними отношениями Англии (стр. 578), Тревельян тем не менее показывает свое отношение и к колониализму. Оно вполне типично для английских либералов. Не выступая прямо с призы- 12
вом к захвату колоний (Тревельян осуждает джингоизм и в одном месте даже употребляет традиционную фразу фритредеров о ко- лониях как «бремени империи»—стр. 162), автор «Социальной истории» все же принимает колониальную систему как таковую и с удовлетворением констатирует мощь Англии как колониальной державы во второй половине XIX века (стр. 578—579). Одно- временно Тревельян развивает явно антиисторическую концепцию, утверждая, что Англия будто бы вовсе и не искала колоний, что она всегда проявляла по отношению к колониям и другим странам полное миролюбие (!), что жители колоний будто бы сами «добро- вольно» признавали власть англичан (!!)... Так, например, еще в XVI веке Англия, по Тревельяну, боро- лась с Испанией вовсе не за проникновение в колонии и вытесне- ние Испании из них, а только потому, что она хотела установить право свободного плавания для себя «по всем морям» (стр. 216). В Индию английские купцы будто бы пришли с совершенно мир- ными торговыми целями и только вследствие беспорядков в Индо- стане они «невольно были втянуты в войну и стали на путь за- воеваний, чтобы спасти свою торговлю от индийской и фран- цузской агрессии...» (стр. 238). В течение всей первой половины XIX века, от Ватерлоо до Крымской войны, Англия, пишет Тре- вельян, не вела больших войн, и именно это, уверяет он, обеспе- чило процветание ее экономики (стр. 512 и 547). О колонизатор- ских войнах, которые Англия вела в этот период в Индии, Ки- тае, Афганистане и в других странах, Тревельян совершенно забывает. Особенно странно звучит фраза в конце книги, где изо- бражается обстановка, относящаяся уже к концу XIX века,—что «в целом наше [то есть британское] господство на океанах и вдоль берегов всего света использовалось в XIX веке для защиты мира, доброй воли и свободы» (стр. 580). И это в то время, когда проис- ходил раздел мира между капиталистическими государствами, ког- да Англия систематически, из десятилетия в десятилетие, рас- ширяла свои владения в Азии и Африке, на островах Атланти- ческого и Великого океанов, а также и в Средиземном море (о. Кипр, Суэц и т. д.)! Поистине история Англии как колониальной империи показывается здесь в кривом зеркале! Последняя глава «Социальной истории» содержит интерес- ный материал по вопросу об аграрном кризисе, разразившемся в Англии во второй половине XIX века в результате конкурен- ции американского хлеба. В то же время Тревельян отмечает уже начавшуюся промышленную конкуренцию США и Германии, серьезно угрожавшую Англии как капиталистической державе. Но па рубеже XIX—XX веков Англия еще сохраняла свою тор- говую гегемонию на океанических и морских путях, в ее руках были многочисленные колонии, разбросанные в различных частях света, она была «империей, в которой никогда не заходит солнце» стр. 578). Тревельян сознавал, что новый, XX век несет Англии большие испытания. Поэтому в своей «Социальной истории» он 4 3
доводит изложение событий до конца XIX века, или, как выра- жается сам автор, до «конца века железных дорог» (стр. 581). Таковы сильные и слабые стороны книги Тревельяна. Книга привлекает внимание обилием фактического материала, она инте- ресна тем, что посвящена вопросам истории быта и культуры Англии, менее известным, чем ее политическая история. Книга блестяще написана с точки зрения литературного стиля и худо- жественной композиции. В то же время она заключает в себе чрезвычайно много методологических дефектов. Тревельян не- закономерно, с точки зрения историка гражданского общества, суживает понятие «социальной истории», уклоняясь от во- просов классовой борьбы и социальных движений. Он при- украшивает социально-экономическую историю Англии, изобра- жая ее как почти непрерывный период процветания, всеобщего богатства, «золотого века». Он идеализирует конституцию, пар- ламентский строй Англии и «свободу» британских подданных. Внутренняя «социальная история» Англии хотя в какой-то мере и связывается автором с ее внешней историей—кратко характе- ризуется состояние колоний, приводятся факты, дающие пред- ставление об океанической торговле, эмиграции в колонии и т. д.,—но самое отношение метрополии к колониям представлено автором в искаженном виде. Вместо признания факта насиль- ственного захвата колоний английской буржуазией Тревельян го- ворит о каком-то «традиционном миролюбии» Англии и о «счаст- ливом» состоянии империи, которой будто бы «в интересах сво- боды» управляет «маленький остров» Англия; все это явно про- тиворечит общеизвестным историческим фактам и особенно на- глядно опровергается происходящим на наших глазах распадом Британской колониальной империи. Из всего сказанного выше ясно, что изучение данного труда Тревельяна требует от читателя серьезного внимания и критиче- ского отношения к методологическим установкам ее автора, к его многочисленным ошибочным оценкам различных сторон англий- ской истории названных шести столетий. В то же время богатый фактический материал, содержащийся в книге, особенно сведения по истории английской культуры последних столетий, может принести большую пользу всем изучающим историю Англии: преподавателям, аспирантам и студентам исторических и историко- филологических факультетов наших университетов и педагогичес- ких институтов и многим другим. Да и ознакомление еще на одном примере с методологическими приемами современной буржуазной историографии также принесет, на наш взгляд, определенную пользу советскому читателю. Профессор В. Семенов
ВВЕДЕНИЕ Хотя я и пытался довести эту книгу до современности (1941 год), излагая события в свете новейших исследований, однако почти вся она была написана до войны. Я тогда имел в виду охватить социальную историю Англии с времен древнего Рима и до нашего времени, но отложил напоследок ту часть ее, которая была бы наиболее трудной для меня: столетия, предшествующие XIV веку. Война не позволила мне закончить работу, но мне пришла в голову мысль, что главы, которые я уже написал, излагающие последовательную историю шести столетий, от XIV до XIX, могут сами по себе представлять интерес для некоторых читателей. Социальная история может быть определена отрицательно: как история народа, из которой исключена политическая история. Может быть, трудно исключить политическую историю из исто- рии любого народа и особенно английского народа. Но так как до сих пор слишком много было написано исторических книг, состоящих из политических анналов, лишь с незначительными ссылками на социальное окружение, то обратный метод может быть полезен для того, чтобы восстановить равновесие. Уже в пе- риод моей жизни возникло третье весьма бурно развивающееся направление—экономическая история, которая очень помогает серьезному изучению социальной истории, потому что социаль- ные явления порождаются экономическими условиями почти в такой же степени, как политические события в свою очередь порождаются социальными условиями. Без социальной истории экономическая история бесплодна и политическая история не- понятна. Но значение социальной истории заключается не только в том. что она составляет необходимое звено между экономической и по- литической историей. Она и сама по себе имеет также определен- ную ценность и свое особое значение. Ее сфера может быть опре- делена как повседневная жизнь населения данной страны в прошед- шие времена; она охватывает как общечеловеческие отношения, так 15
и экономические отношения разных классов друг к другу, харак- тер семейных отношений, домашний быт, условия труда и отдыха, отношение человека к природе, культуру каждой эпохи, возни- кавшую из этих общих условий жизни и принимавшую непре- станно меняющиеся формы в религии, литературе и музыке, архитектуре, образовании и мышлении. Насколько же глубоко можем мы познать действительную жизнь людей в каждой последующей эпохе прошлого? Историки и антиквары собрали путем кропотливого изыскания огромное количество сведений и опубликовали бесчисленное количество официальных документов, писем и дневников: всей человеческой жизни не хватило бы, чтобы прочесть их; однако даже эта масса зна- ний мала по сравнению со всей совокупностью фактов социаль- ной истории, которую можно было бы познать полностью лишь в том случае, если бы мы знали биографии всей многомиллионной массы мужчин, женщин и детей, живших в Англии. Обобщения, являющиеся основным капиталом историка-социолога, непре- менно должны быть основаны па небольшом числе частных при- меров, которые принимаются как типичные, хотя и не дают пол- ной картины всей сложной действительности. И если даже вся масса накопленных знаний незначительна по сравнению с необъятностью темы, то нетрудно представить, как ничтожно мала та совокупность фактов, которую я смог отобрать из всей этой массы и изложить в этом томе, состоящем из 200 ты- сяч слов и охватывающем целые шесть столетий многообразной и изумительной жизни Англии. Однако лучше иметь пусть даже миллионную долю булки, чем быть совсем без хлеба. Она может по крайней мере возбудить аппетит. Эта книга выполнит свое назначение, если она возбудит, хотя бы у немногих, более силь- ное желание изучать литературу и документы прошлого. Бескорыстная умственная любознательность есть жизненная основа подлинной цивилизации. Социальная история предста- вляет собой одну из ее лучших форм. Я считаю, что, в сущности, обаяние истории заключается в силе воображения. Наше вообра- жение жаждет увидеть наших предков такими, какими они были в действительности,—занятыми своими повседневными делами и наслаждающимися доступными им удовольствиями. Карлейль назвал антиквара или историка-исследователя «ученым сухарем» («Dryasdust»). А «ученый сухарь», в сущности,—поэт. Ему, воз- можно, трудно дать почувствовать окружающим ту поэзию, кото- рую он сам находит в историческом архиве. Но главным импуль- сом его деятельности является желание ощутить реальность жизни прошлого, ознакомиться с «хроникой исчезнувших эпох» ради «умерших леди и прекрасных рыцарей». Вальтер Скотт начал свою литературную жизнь как «ученый сухарь»—как любитель старины,—потому что именно здесь он мог найти больше всего поэзии и больше всего романтики. Кар- лейль, как каждый крупный историк, сам был «ученым сухарем». 16
Более того, он действительно самый большой защитник «ученых сухарей» во всей литературе. Он объявил с поразительным пре- увеличением, что самый незначительный реальный факт о прош- лом человека, который мог бы раскопать «ученый сухарь», более поэтичен, чем все Шелли, и более романтичен, чем все Вальтеры Скотты. «Подумайте обо всем, что заключается в этом одном слове—П р о ш л о е! Какое патетическое, священное, во всех смыслах поэтическое значение заключается в нем, значение, проявляющееся тем яснее, чем дальше мы отступаем в глубь времен, чем больше мы проникаем в это Прошлое. История в конце концов п есть истинная поэзия. А реальность, если ее правильно толковать, важ- нее вымысла». Именно детальное изучение истории заставляет нас почув- ствовать, что прошлое было столь же реально, как и настоящее. Люди полагают, что мы, историки, зарылись в запыленные доку- менты мертвого прошлого, что мы ничего не можем видеть, кроме Чуть зримых призраков, закованных в кольчуги, Похожих па речные серые туманы, Что смутно стелются на дальнем берегу*. Но для нас написанное в этих документах приобретает форму, цвет, движение, страсть, мысль. Только путем глубокого изуче- ния прошлого мы можем видеть наших предшественников, дале- ких и близких; мы видим их со всеми их жизненными привыч- ками, каждого занятым своими повседневными делами тех давно минувших времен: выезжающим из своего двора для того, чтобы принести феодальную присягу или голосовать на выборах, или для того, чтобы захватить у соседа его поместье и опустошить его кладовые или оставить визитную карточку дамам в кринолинах. А вот п «чисто поле, полное людьми». Из поколения в поко- ление там можно было наблюдать одну и ту же картину: пахарь шел за волами, лошадьми пли машинами, а его жена целый день хлопотала в хижине, ожидая его возвращения, чтобы поделиться с шш накопленным за день запасом новостей. Каждый из них—смирный и простой человек; в своих повсе- дневных делах он руководствовался сложным и вечно меняющимся хитросплетением обычаев и законов, общественных и политиче- ских условий, событий внутри страны и за границей, из которых многие были ему мало известны п еще менее понятны. Трудность нашей задачи состоит не только в том, чтобы получить хотя бы смутное представление, которое может дать беглый взгляд, о его духовной личности, но п восстановить всю сложную ткань усло- вий каждой прошедшей эпохи и посмотреть, как она влияла на него; попытаться узнать больше в некоторых отношениях, чем * Стихи (здесь и далее) даны в переводе О. С. Моисеенко.— Прим. ред. 2 Дж. М. Тревельнн 17
знал сам этот живой свидетель прошлой эпохи, об условиях, окружавших его и направлявших его жизнь. Ничто так не отличает цивилизованного человека от полуди- кого, как способность познавать наших предков такими, какими они были в действительности, восстанавливать по крупицам мо- заику давно забытого прошлого. Изучение звезд пли создание кораблей, летающих по воздуху или плавающих под водой, не более поразительное и облагораживающее занятие современного человечества, чем познание давно забытых событий и подлинной натуры людей, живших здесь до нас. Истина—критерий всякого исторического изучения; но его побуждающая сила поэтична; его поэзия заключается в его прав- дивости. В нем мы находим синтез научных и литературных взглядов на историю. Но так как нам предстоит попытаться создать в этой книге представление—пусть даже беглое и не совсем точное—о жизни наших предков, пользуясь при этом тем далеко не полным осве- щением картины прошлого, какое может дать современное иссле- дование, то невольно возникает вопрос: в какой же форме может быть лучше изложена эта история? Она не может, подобно по- лотну политической истории, быть втиснута в рамки хорошо зна- комых имен королей, парламентов и войн. Конечно, они оказы- вают свое влияние на социальное развитие, что часто и должно быть отмечено. Пуританская революция и реставрация Стюартов были как социальными, так и политическими явлениями. Но в целом социальные изменения напоминают течение подземной реки, и они повинуются скорее своим собственным законам или зако- нам экономических изменений, чем направляющей силе полити- ческих событий, происходящих на поверхности жизненных явле- ний. Политические события являются скорее результатом, чем причиной социальных изменений. Новый король, новый премьер- министр, новый парламент часто знаменуют новую эпоху в поли- тике, но редко —в жизни парода. Каким же образом в таком случае следует повести этот рас- сказ о прошлом? На какие периоды должна быть разделена со- циальная история? Окидывая своим взором прошлое, мы видим непрерывный поток жизни с бесконечными постепенными изме- нениями, лишь изредка прерываемыми катастрофами. «Черная смерть», быть может, одна из них и промышленный переворот — другая. Но промышленный переворот охватывает слишком боль- шое число поколений, чтобы его действительно можно было рас- сматривать как катастрофу или как отдельное событие. Он не является, как «черная смерть», внезапной преградой, упавшей поперек реки жизни и на время отклонившей ее течение. Промыш- ленный переворот сам является рекой жизни в ее нижнем течении. В политической жизни страны в какое-либо данное время цар- ствует только один король и заседает только одни парламент. Но в социальной жизни в любую эпоху в одной и той же стране,
в одном и толе же графстве, в одном и том же городе мы находил! множество разных видов общественной и экономической органи- зации людей, существующих одновременно. Так, в области сель- ского хозяйства мы встречаел! одновременно систему «открытых полей» эпохи англосаксов, сохранявшуюся и в XVIII столетии бок о бок с древней системой огороженных полей—еще более ран- ней кельтской системой,—и современные огороженные поля, научно обрабатываемые методами Артура Юнга. Так же обстоят дело и с лшогообразиелт промышленных п коммерческих органи- заций: домашняя, ремесленная и капиталистическая системы существуют бок о бок на протяжении столетий. Повсюду старое переплетается с новым: в религии, в мышлении, в семейном укладе. Никогда не было никакой резкой грани между ними; не было ни одного люмента, когда все англичане одновременно восприни- мали бы новый образ жизни и мышления. Если дело обстоит именно так, то мне казалось, что лучше вести повествование в такой форме, как жизнь изображается в театре, а именно: сериями отдельных сцен, разделенных интервалами времени. Между одной сценой и последующей будет очень много общего—между веколг Чосера и веком Кэкстона, между векол! Джонсона и веком Коббета,—но будет также п многое, что делает их различными. Чтобы получить верное изображение какого-либо периода, нужно иметь в виду как старые, так и новые элементы. Иногда, воссоздавая мысленно картину какого-нибудь периода прош- лого, люди схватывают его новые черты, но забывают о пережит- ках старого. Например, историки часто оказываются под столь сильным впечатлениел! от известного политического события — кровавой бойни в Питерлоо,—что представляют себе рабочего ланкаширской фабрики типичным пролетариел! образца 1819 года, хотя он отнюдь не был таковым; он был только местным типом, новейшим типом, типом будущего. Беда состояла в том, что старо- модное общество периода регентства* еще не приспособилось к перемене, предвозвещенной появленпел! этого нового обще- ственного типа. Оно было раздражено па пего, оно не могло найти ему места в обществе, потому что тогда он еще не был нормаль- ным явлением, каким является сейчас. Таким образом, метод составления этой книги заключается в том, чтобы представить ряд последовательных картин англий- ской жизни, и первая пз них в данной книге—картина времен жизни Чосера (1340—1400). Выше я уже объяснял, что причина, почему моя книга начинается с этого времени,—чисто личная и случайная. Но, по существу, это хорошая отправная точка, потому что во времена Чосера английский народ впервые четко определился как национальная и культурная единица. Разные * 1811 —1820 годы, период правления Георга, принца Уэльского (позднее Георга IV), регеша при Георге 1IJ.—Прим. ре'д. 2* 19
народности и диалекты слились воедино. Высший класс—уже не французы, а класс крестьянства—не англосаксы: все клас- сы теперь состоят нз англичан. Англия уже перестала быть преимущественно преемником внешних влиянии. Отныне она сама стала оказывать влияние. Во времена Чосера, Уиклифа, Уота Тайлера и английских стрелков она начинает создавать свои собственные, английские формы в литературе, религии, экономике и войне. Силы, формирующие Англию, были с тех пор уже не иностранными, а отечественными. Она больше не обязана своим прогрессом видным церковникам и администраторам, норманским идеям феодального манора, анжуйским королям-законоведам, кавалерии, вооруженной и обученной по французскому образцу, нищенствующим монахам, пришедппш из латинских стран. Отны- не Англия сама создает своп собственные общественные типы и своп собственные обычаи. Когда во время Столетней войны (1337—1453) «проклятые» (как их называла Жанна д’Арк) высадились, чтобы покорить Францию, они появились там как иностранные завоеватели, и их успехи были результатом того, что Англия была уже орга- низована как нация и имела национальное самосознание, тогда как Франция еще не достигла этой стадии развития. И когда эта по- пытка добиться победы в конце концов не удалась, Англия осталась как отчужденный остров, лежащий вдали от берегов континента, и уже более не являлась простым придатком или продолжением европейского мира. Правда, в развитии наших ярко выраженных национальных черт не было ничего внезапного. Этот процесс не начался и не закончился при жизни Чосера. Но в течение тех лет этот принцип был более действенным и более заметным, чем в течение трех пред- шествующих столетий, когда христианская и феодальная циви- лизация Европы, включая Англию, была не национальной, а кос- мополитичной. В Англии эпохи Чосера мы имеем уже нацию.
ГЛАВА I АНГЛИЯ ВРЕМЕН ЧОСЕРА (1340-1400) I. По ле, деревня и господский дом В чосеровской Англии мы впервые видим сочетание современ- ности со средневековьем. Сама Англия начинает формироваться как самостоятельная нация, а не как простое заморское про- должение франко-латинской Европы. Произведения самого поэта отмечают величайшее из всех совредтеипых событий—рождение и всеобщее признание нашего языка: саксонские и французские слова удачно слились наконец в «английский язык» (English tongue), который «все понимают» (all understanden) и который поэтому входит в употребление как средство школьного обучения и судопроизводства. Правда, имелись различные местные диа- лекты английского языка, не считая совершенно особых языков: уэльского и корнуоллского. Некоторые классы английского общества владели еще вторым языком: наиболее образованные из духовенства—латинским, а придворные и люди знатного про- исхождения—французским; правда, это уже был не их родной, а иностранный язык, которому нужно было учиться. Как учат в Стратфорде у Боу1 Чосер, проводивший долгие часы в придворных кругах, был блестящим знатоком культуры средневековой Франции; поэтому, создавая для грядущих поколений образцы новой английской 1 Кто при дворе среди знати бывал, Знал французский язык, но латыни не знал, Иной же французским почти не владел, Зато он неплохо латынь разумел. Иные английскую речь разумели, Латынью ж, французским совсем не владели, Но все понимали английский язык: Ученый, невежда, юнец и старик. Так писал в чосеровские времена Уильям Насспнгтоп. [Переводчик. Перевел с латинского на английский трактат Уолдеби (Waldeby) («Трактат о Троице и единстве с объявлением о делах Божьих и о страстях Иисуса Христа»).—Прим, персе.} 21
поэзии, он придал им форму и размер, заимствованные им из Франции и Италии, где он бывал несколько раз по государствен- ным делам. Тем не менее Чосер внес новую английскую ноту, именно он в «Кентерберийских рассказах» впервые наиболее полно выразил то «английское чувство юмора», на четверть ципи- чэское и на три четверти добродушное, которого не найти у Данте, Петрарки или в «Романе о розе» («Roman de la rose») и даже у Боккаччо или у Фруассара. Другие характерные черты новорожденной нации нашли свое выражение в ленглепдовской религиозной аллегории о Петре Пахаре (Piers the Plowman)*. Хотя Ленгленд также был ученым и поэтом и большую часть своей жизни провел в Лондоне, как уроженец Мальверпа, он пользовался формой стиха, до сих пор еще принятой в Западной Англии,—аллитерационным белым стихом, заимствованным из англосаксонской поэзии. Эта местная английская форма скоро должна была вообще уступить место чосеровскому рифмованному стиху, но дух «Видения о Петре Пахаре» продолжал жить в религиозной строгости наших пред- ков, в их непрестанном негодовании по поводу неправедных дел ближних, а иногда и в сокрушении о своих собственных грехах. Английский пуританизм много старше, чем Реформация, и два «мечтателя»—автор «Видения о Петре Пахаре» и Беньян-лу- дилыцик* **—больше похожи друг па друга творческим воображе- нием п чувствованием, чем любые другие два писателя, разделен- ные тремя столетиями. В то время как Лепглепд и Гоуэр***, не впадая в ересь, скор- бели о развращенности средневекового общества и религии, обра- щаясь не столько вперед, к иному будущему, сколько назад, к идеалам прошлого, Уиклиф уже выковывал свою докрасна рас- каленную программу реформ; большая часть из них была много позднее осуществлена английским антиклерикализмом и англий- ским протестантизмом. Частью этой программы была «библия для всех» (Open bible) на новом, общедоступном английском языке. Одновременно Джон Болл в средневсшовых выражениях задавал самый современный вопрос: Когда Адам пахал, а Ева пряла, Кто дворянином был тогда? ♦Langland, William (1330(?)— 140Э(?)), The vision of William Langley (or Langland). Ed. by W. W. Skeat. Ed. 3. Oxford, 1881, New. ed., London, 1956. Имеется русский перевод: Уильям Л е нг л е н д, Ви- дение Уильяма о Петре Пахаре. Перевод, вступительная статья и примеча- ния акад. Д. М. Петрушевского., М.—Л. АП СССР, 1941, 275 стр.—Прим, не рев. ** Джон Беньян (1628—1688)—проповедник, автор аллегорической са- тиры «Странствование паломника» («Pilgrim’s Progress»), London, 1678— 1684.—Прим. ped. *** Джон Гоуэр (ок. 1330—1408)—друг Чосера, автор произведений «Vox Clamantis» и «Confess!о Amantis».—Прим. ред.
В экономической области средневековье начало также усту- пать место новому, и в Англии начали появляться социальные классы, характерные для нее. Разложение феодального манора и коммутации крепостных земледельческих повинностей* быстро шли вперед. Требование, выдвинутое восставшими крестьянами, чтобы все англичане были свободными, не является чем-то не- обычным сегодня, но тогда это было новостью и подрывало основу существующего социального порядка. Те рабочие, которые уже пользовались этим благом свободы, вели постоянную борьбу в форме стачек за повышение заработной платы по принятому в современной Англии методу. Больше того, хозяева, против которых эти стачки были направлены, были преимущественно не прежними феодальными лордами, а новым средним классом земле- владельцев-арендаторов, предпринимателей и купцов. Наша су- конная промышленность, которой судьбой было предназначено обогатить и перестроить английское общество, уже в царствование Эдуарда III начала быстро прибирать к рукам отечественную шерсть, предназначавшуюся для иностранного рынка. И государ- ство уже делало время от времени попытки объединить интересы соперничавших между собой средневековых городов общей поли- тикой протекционизма и регулирования всей торговли страны. Для осуществления этой политики на морях, окружающих Англию, нужно было постоянно держать морской флот; и харак- терно, что вновь отчеканенная золотая монета Эдуарда III изобра- жает его в доспехах и с короной на голове, стоящим па корабле. Чосеровский купец призывает: Любой ценою властвовать на море Меж Миддлбергом и Оруэллом (то есть на морском торговом пути между Голландией и Суффол- ком). Национальное самосознание начинает уничтожать местное чувство преданности своему господину и строгое деление на классы, которыми отличалось космополитическое общество фео- дальной эпохи. Поэтому во время Столетней войны, предприня- той для ограбления Франции, король и знать поддерживались новой силой—сторонниками демократического джингоизма сов- ременного типа, пришедшего на смену феодальному государству и феодальному способу ведения войны. Под Креси и Азенкуром** этот «отважный иомен» —стрелок из лука—на поле битвы находится в первых рядах своих соотечественников, сражаясь бок о бок со спешенными рыцарями и знатью Англии и превращая своими стрелами устаревшее французское рыцарство в беспорядочную груду людей и лошадей. * Замена феодальной натуральной и отработочной ренты денежной.— Прим. ред. ** Места сражений во Франции (1346 и 1415 годы) во время Столетней войны.—Прим. ред. 23
Учреждение мировых судей—назначение королем местных сельских дворян для управления соседней округой от его имени — явилось шагом, означавшим отказ от системы наследственных феодальных юрисдикций. Но вместе с тем оно явилось и противо- весом другому движению—движению за бюрократическую коро- левскую централизацию власти: оно признавало целесообразность существования и использования в интересах короля местных свя- зей и влияний—компромисс, показательный для будущего раз- вития английского общества, не похожего на развитие других стран. Все эти сдвиги—экономические, социальные, церковные и на- циональные—отражены в работе парламента, по своему происхо- ждению специфически средневекового института, но уже стояв- шего на пути превращения в институт современный. Это уже не только совет крупнейшей знати, духовенства, судей и светских слуг короля, собравшихся для того, чтобы давать королю советы или предъявлять ему требования. Палата общин уже приобре- тает известное влияние. Вполне возможно, что в вопросах высшей политики члены палаты общин были лишь пешками в игре со- перничающих дворцовых партий, но в то же время они само- стоятельно провозглашают экономическую политику новых сред- них слоев города и деревни, нередко довольно эгоистичную; они выражают народный гнев за неумелое ведение войны—сухо- путной и морской; они непрестанно требуют лучшего порядка и строгого суда в стране, что, однако, будет достигнуто только при Тюдорах. Таким образом, обращаясь к веку Чосера, мы слышим многие голоса, звучание которых отнюдь не чуждо и нашему современ- ному уху. Правда, мы склонны думать, что понимаем больше, чем это есть на самом деле. Дело в том, что половина мыслей и действий наших предков все еще диктовалась сложными пред- посылками—интеллектуальными, этическими и социальными, — точное значение которых в настоящее время понятно только уче- ным-медиевистам . Из всех перемен, происходивших во времена Чосера, наиболее важной было разложение феодального манора. Крестьянская аренда и денежная заработная плата все более и более вытесняли обработку домена лорда крепостным трудом, начиная, таким образом, постепенное преобразование английской деревни—общи- ны полукрепостных—в индивидуалистическое общество, в котором все были свободны, по крайней мере юридически, и где денежные отношения заменили обычное право. Эта огромная перемена сло- мала застывшие формы феодального мира и освободила подвиж- ные силы капитала, труда и личной инициативы, которые с тече- нием времени сделали жизнь в городе и в деревне более богатой и разнообразной; она открыла новые возможности для торговли 24
и промышленного производства, равно как и для сельского хозяйства. Для того чтобы понять значение этой перемены, необходимо дать краткое описание той старой системы, которая подверглась постепенному вытеснению. Наиболее характерным—но ни в коем случае не единствен- ным—способом обработки земли средневековой Англии была система «открытых полей»2. Она существовала во всей Централь- ной Англии, от острова Уайта до Йоркской долины. Суть ее заклю- чалась в том, что деревенские общины обрабатывают неогорожен- ные поля по принципу наделов, состоящих из полос (strip allo- tments). Каждый земледелец имел определенное количествэ полос пахотной земли, площадью в акр или в пол-акра каждая. Его длинные узкие полосы не были расположены смежно, компактным участком, что потребовало бы расхода на обведение изгородью; они были разбросаны по «открытым полям» между полосами его соседей. И до сих пор можно отчетливо видеть очертания многих таких «полос», вспаханных земледельцами в саксонскую эпоху, в сред- ние века и при Тюдорах и Стюартах. Одной из особенностей сов- ременного английского ландшафта являются сохранившиеся на пастбищных землях, которые некогда были пахотными полями, следы «гряд и борозд». Длинные приподнятые выпуклые «гряды», или «земли», были отделены канавами или бороздами, проведен- ными плугом для отвода воды3. Часто, хотя и не всегда, такая выпуклая «гряда», столь ясно различимая и сейчас, представляла собой полосу, которую в далекие времена держал и обрабатывал крестьянин-земледелец; он имел и обрабатывал, кроме того, много других полос на других участках «открытых полей». В боль- шинстве случаев полосы отделялись одна от другой не поросшими травой межами, а открытыми широкими бороздами, сделанными плугом. Полосы, пли «земли», не отделялись одна от другой изгородью. Все обширное «открытое поле» обносилось, если это требовалось, переносным плетнем, но не огораживалось постоянной изго- родью. Одной деревне могли принадлежать два, три пли более таких больших пахотных «полей», поделенных между земледель- цами. Одно из полей оставлялось под паром, а другие засе- вались. 2 См. С. S. О rwi п, The Open Fields, Oxford, 1938, p. 332. Здесь дано лучшее описание этой системы. 3 Первые фразы «дневника» Дороти Вордсворт, написанные после дождя, длившегося всю ночь, знакомят с характером и внешним видом этой системы поверхностной осушки земли, некогда применявшейся почти на всех англий- ских пахотных землях: «Лльфоксден, 20 января 1798 года. Зеленые тропинки, спускающиеся по бокам с холмов, служат канавами для стока воды. Поле молодой пшеницы рассечено се- ребряными струями воды, текущей между грядами». 25
Сенокосы использовались по такому же принципу. И луга и пахотные земли после уборки сена и спятим урожая использова- лись как открытое общинное пастбище, причем каждый имел право пользоваться этими пастбищами в соответствии с принятыми деревенской общиной в целом нормами и правилами так, чтобы соблюдалась справедливость в отношении каждого члена общины. Эта система обработки, введенная первыми англосаксонскими поселенцами, сохранилась вплоть до огораживаний новейшего времени. Она была экономически целесообразной до той поры, пока перед каждым земледельцем стояла задача производить про- дукты питания для своей семьи, а не для рынка. Она сочетала преимущества индивидуального труда и общественного регули- рования; сберегала расходы на обнесение изгородью; наделяла каждого земледельца по справедливости—одной долей па хоро- шем участке, другой—на худшем; объединяла деревенское насе- ление как общину п давала даже самому бедному землю и право голоса в установлении того порядка землепользования, которого должна была придерживаться вся деревня в течение предстоящего года. На эту демократию крестьян-земледельцев было наложено тяжелое бремя феодальной власти и юридических прав лорда манора. По отношению друг к другу крестьяне-земледельцы были самоуправляющейся общиной, по по отношению к лорду манора они являлись крепостными. Опп не имели по закону права бро- сать свои держания: они были ascripti glebae («приписаны к зем- ле»). Они обязаны были молоть свое зерно па мелышце лорда. Без его согласия они не могли женить и выдавать замуж своих детей. Сверх того по определенным дням в году от них требова- лось выполнение полевых повинностей; в эти дни они должны были работать не на своей земле, а на земле лорда и по прика- зам его бейлифа*. В некоторых деревнях лорду принадлежало много полос в большом общинном поле, но в большинстве слу- чаев у него была также своя собственная домениальная земля в одном компактном участке. Эта система крепостного держания с твердо установленными «барщинными днями» для работы на домене лорда прочно держа- лась по всей Англии, не только в районе обработки полос открыто- го поля, но также и па юго-востоке, па западе и на севере, на зем- лях старинного огораживания, где практиковались другие сис- темы земледелия. Нормандские законоведы сделали для всей Англии феодальный манориальный закон более пли менее едино- образным. В нормандский период и при первых Плантагенетах типичная деревня представляла собой общество, состоящее из лорда, манора или его должностных лиц, с одной стороны, п его крепостных крестьян—с другой. Свободных крестьян было мало, * Управляющий имением феодала.—Прим. ред. 26
ii обычно они жили далеко друг от Друга; их было меньше, чем в англосаксонские времена, в особенности там, где действовало датское право. Но, стремясь воспроизвести подлинную картину средневеко- вого сельского хозяйства в Англии, никогда нельзя забывать об овцеводстве и о пастухах. Наш остров производил лучшую в Евро- пе шерсть и в течение нескольких столетий снабжал фламандские п итальянские ткацкие станки сырьем, без которого нельзя было обойтись при производстве высокосортного сукна. Англия была тогда единственным в Европе поставщиком такого сырья. Мешок с шерстью, на котором сидел английский лорд-канцлер в палате лордов, служил символом, ибо шерсть была подлинным богатством короля и его подданных—богатых и бедных, духовен- ства и мирян,—так как давала им и деньги, помимо продуктов питания, даруемых землей и используемых для собственного по- требления. Не только в областях с ясно выраженным пастбищным характером—в огромных Йоркширских долинах, на возвышен- ностях Котсуолда, на холмах Суссекса и па зеленых илистых островках болотистых местностей,—но и в обычных пахотных хозяйствах разводились в изобилии овцы. Не только крупные феодалы—овцеводы, епископы и аббаты—с их стадами, насчиты- вавшими тысячи и десятки тысяч голов, которых пасли профессио- нальные пастухи, но и крестьяне обычных маноров сами вели тор- говлю шерстью и часто в совокупности имели больше овец, чем их кормилось па домениальной земле лорда. И действительно, доля овец, разводившихся в Англии крестьянами, в царствование Эдуарда III возросла по сравнению с долей овец, разводимых светскими и духовными лендлордами. (Eileen Power, Me- diaeval English Wool Trade, London, 1941, chap. II). Жизненный путь Чосера примерно совпадает с годами, когда разложение манориальной системы шло наиболее быстрым темпом и наиболее болезненно. Но эти перемены завершились лишь много лет спустя после смерти Чосера, а начались они задолго до его ро- ждения. Уже начиная с XII века лорды многих маноров установили обычай заменять денежными платежами принудительные барщин- ные работы на домениальных землях. Однако это в глазах закона не делало крепостных свободными; они по-прежнему были обязаны исполнять другие крепостные повинности, и даже если бы лорд захотел возобновить свои притязания, он мог бы снова восстано- вить их обязанность отрабатывать определенные дни па его земле. Между тем из года в год повинности оставались коммутирован- ными. Дело в том, что опыт показал бейлифу, что домен лучше обрабатывался наемными рабочими, работавшими круглый год, чем подневольными крепостными, оторванными от работы на их собственных участках и работавшими лишь по таким барщинным дням, какие по обычаю манора были назначены для лорда. 27
В некоторых случаях, однако, сами вилланы предпочитали ста- рую систему несения личных повинностей. Таким образом, коммутация полевых барщинных работ сделала некоторые успехи еще до конца XIJ века. Но в следующем сто- летии очень часто этот процесс шел в обратном направлении. Барщинные дни, которые во времена Бекета были заменены де- нежными платежами, теперь, во времена Симона де Монфора, восстанавливались вновь, а в некоторых случаях на виллан нала- гались и новые тяготы. Общее усиление и точное определение сеньориальных требовании характерно для XIII века, в особен- ности в некоторых церковных поместьях, куда коммутация про- никла ранее. Одной из причин «феодальной реакции» являлся быстрый рост населения в XIII веке и вызванный этим земельный голод. По мере того как число вплланскпх семей увеличивалось, число полос, приходящихся в открытом поле на одного земледельца, уменьшалось. Крайняя нужда населения в средствах к существо- ванию и конкуренция жаждущих получить землю для ее обработки позволили бейлифу лорда ставить вилланам более жесткие усло- вия и снова заставлять их нести полевую барщину на господской земле пли принуждать их к более строгому ее выполнению в виде условия пользования наделами других земель. Поэтому с наступлением XIV века позиция лордов маноров была сильна. Но затем обстановка коренным образом изменилась. В царствование Эдуарда II рост населения замедлился, и снова вошло в обычай заменять полевую отработку денежной рентой; бедствие «черной смерти» (1348—1349) ускорило начавшуюся перемену. Как же отразилось на социальном и экономическом положе- нии средней английской деревни это бедствие, в результате кото- рого меньше чем за два года вымерла третья часть, а возможно, и половина всего населения королевства? Ясно, что крестьяне, оставшиеся в живых, теперь получили возможность диктовать свои условия лорду и его бейлифу. Недавний земельный голод теперь сменился недостатком рабочих рук. Ценность пахотных участков упала, а цена на рабочие руки резко пошла вверх. Лорд манора не был в состоянии обрабатывать свою домениаль- ную землю силами крепостных, ибо число их сократилось, и в то же время большое число наделов—полос па открытых полях — вновь вернулось в его руки, так как семьи, возделывавшие и обра- батывавшие их, умерли от чумы. Затруднительное положение лорда создавало благоприятные возможности для крестьян. Число полос в открытом поле, которое держал один хозяин, возросло благодаря слиянию осиротевших наделов; вилланы—возделыватели этих более крупных единиц фактически превратились в иоменов, представителей среднего класса, пользующихся наемным трудом. Естественно, что именно они больше всех восставали против своего крепостного положе- 28
ния и против домогательств бейлифа, требовавшего, чтобы они по-прежнему лично отрабатывали барщинные дни на домене лорда,- Одновременно с этим свободные безземельные рабочие при общем недостатке рабочих рук могли требовать или от бей- лифа домена, пли от крестьян, имеющих свои наделы на откры- тых полях, значительно более высокую заработную плату, чем прежде. Некоторые лорды все еще рассчитывали на принудительный труд крепостных для обработки господской земли, но уменьшение численности и усиление сопротивления крестьян, которые должны были нести такие повинности, ставили палки в колеса старой системы. Часто, когда бейлиф принуждал крестьянина к несению полевой барщины, то тот, чтобы улучшить свое положение, убегал подальше, и так как после «черной смерти» в каждом городе и в каждой деревне ощущался недостаток рабочих рук, то бегле- цам всюду давали высокую заработную плату и не спрашивали, откуда они пришли. Крепостной, по закону «прикрепленный к земле» манора, мог фактически освободить себя, только если юн не был обременен женой и детьми — их переселение было более затруднительным. В результате таких побегов отдельных вил- ланов, обычно молодых и энергичных, на руках у лорда оста- вался покинутый беглецом надел в открытых полях, и часто не находилось ни одного желающего взять его иначе как за низ- кую денежную ренту. Поэтому к тому времени, когда Чосер возмужал, лорды все чаще и чаще отказывались от попытки обрабатывать свои доме- ниальные земли старым способом и соглашались заменять поле- вую барщину денежными платежами. Так как на душу уменьшив- шегося населения теперь приходилось больше денег, то крепост- ному легче было скопить или занять достаточно шиллингов, чтобы выкупить свою свободу и уплачивать денежную ренту за свой земельный участок. Многие крестьяне держали овец и от продажи их шерсти получали деньги, необходимые для выкупа своей свободы. Располагая деньгами, полученными взамен барщины, лорды могли предлагать вольнонаемным рабочим заработную плату, но они редко предлагали достаточную плату, потому что цена на труд была теперь очень высока. Поэтому многие лорды пере- стали вести обработку своих домениальных земель и стали сда- вать их в аренду новому классу иоменов-арендаторов. Эти арен- даторы часто брали в аренду также и господский скот на правах аренды живого инвентаря и земли (stock-and-land lease). Иногда они платили денежную ренту, по часто договаривались об уплате натурой, снабжая хозяйство манора продуктами питания.. «Семья» лорда всегда питалась продуктами с господской земли, и теперь, когда эта земля сдавалась в аренду, к обоюдному удобству про- должалась старинная натурально-хозяйственная связь. В паст- бищных районах, в некоторых манорах, где крестьяне богатели 29
от продажи шерсти, зависимые арендаторы брали весь домен лорда в аренду и затем делили его между собой. Так различными путями в Англии стали появляться новые классы состоятельных иоменов. Некоторые из иоменов снимали в аренду домен лорда, другие брали новые участки, недавно отго- роженные от пустоши, третьи брали полосы на старых открытых полях. Одни занимались хлебопашеством, другие — овце- водством и торговлей шерстью, третьи вели смешанное хозяйство. Рост численности таких иоменов и их благосостояния на протя- жении нескольких последукпцих столетий задавал тон новой Англии. Тема об английском иомене—его независимости, его простодушии, его ловкости в стрельбе из лука—заполняет всо баллады, начиная со времени Столетней войны и кончая Стюар- товской эпохой4. Широкая пропасть между лордом и вилланом, характерная для общества феодального манора, теперь сужалась. Фактически шел процесс исчезновения крестьянина-крепостного, который превращался или в иомена-крестьянина, пли в безземельного батрака. И теперь между этими двумя классами началась вражда. Само крестьянство делилось на нанимателей и нанимаемых, и ран- няя стадия борьбы между ними видна в знаменитых «статутах о рабочих». Эти парламентские законы, принятые в целях снижения зара- ботной платы, были изданы в результате петиции, поданной пала- той общин под давлением мелкого сельского дворянства (джентри) и крестьян-арендаторов—«хозяев и держателей земли» (husbands and land-tenants), как они именовались в статутах. Теперь поли- тика чаще диктовалась новым сельскохозяйственным средним классом, чем устаревшими феодальными магнатами, хотя крупные землевладельцы поддерживали требование своих арендаторов, потому что высокая денежная заработная плата косвенно ставила под угрозу выплату денежной ренты. Но прямая борьба шла между двумя классами крестьян, между мелким крестьянином- арендатором и безземельным батраком, которого он нанимал. Их отцы, возможно, обрабатывали в деревенском поле бок о бок свои полосы земли и как крепостные работали вместе па домене лорда, теперь же интересы сыновей были противоположными. Эти парламентские законы, изданные в целях ограничения заработной платы, знаменуют постепенный переход от обществен- ного строя, основанного на личных повинностях, определяемых местными обычаями, к строю, характеризуемому общегосудар- 4 Термин «иомен» (yeoman) обозначал любой тип деревенского жителя среднего класса, обычно землевладельца, но иногда слугу или вооруженного рыцаря из свиты крупного магната (как, например, иомена—рыцаря и кано- ника в «Кентерберийских рассказах»). В более ранних балладах Робин Гуд является не переодетым ёрлом, а иоменом. Представление, что иомен должен быть свободным держателем, владельцем своей собственной земли, действи- тельно весьма позднего происхождения. 30
ственпой денежной экономикой. Каждый средневековый манор управлялся согласно своим собственным обычаям, которые теперь во многих случаях нарушались, и поэтому упомянутые законы представляют собой одну из первых попыток парламента заменить этот порядок государственным контролем. Открыто признанной целью «статутов о рабочих» было: не допускать роста денежной заработной платы, а также, хотя и в меньшей степени, повышения цен. Были назначены специальные судьи для принудительного проведения в жизнь парламентских ставок и для наказания тех, кто требует больше. Таким образом, начиная с «черной смерти» и вплоть до вос- стания 1381 года и даже в последующие годы продолжалась борьба безземельных рабочих с крестьянами-арендаторами, кото- рых поддерживали парламентские судьи. Участники стачек и бун- тов, а также организаторы и члены местных союзов преследова- лись в судебном порядке и наказывались тюремным заключе- нием. Но в общем победа оставалась на стороне наемных рабочих благодаря недостатку рабочих рук, вызванному сильной эпиде- мией чумы и ее постоянными повторениями то в одной, то в другой местности. Конечно, возрастали и цены, но заработная плата по- вышалась еще быстрее. В этот период безземельный рабочий находился в благоприятном положении, описанном Петром Па- харем (В. VI, р. 308—319): Рабочие, которые не имеют земли, чтобы жить ею, но только руки, Не соглашались есть за обедом вчерашнюю капусту; Не нравился им ни эль в пенни, ни кусок ветчины, Требовали жарить им только свежее мясо или рыбу, Ели лишь теплое или совсем горячее, чтобы не простудить себе желудка. Рабочего можно нанимать только за высокую плату, иначе он станет браниться И оплакивать то время, когда он сделался рабочим; А затем проклинать короля, а также и весь его совет За то, что они принуждают исполнять законы, которые угнетают рабочих. Но оставим пока безземельного рабочего, имеющего на обедг по крайней мере иногда, горячее мясо или возмущенно ворчащего из-за холодной свиной грудинки или затхлой капусты; вернемся снова к крестьянину-земледельцу, держателю полос в открытом поле. Как же шла его борьба за свободу в те годы, когда Чосер, достигший среднего возраста, растолстел и благоденствовал при дворе короля-мальчика Ричарда? В некоторых манорах изменение отношений между лендлор- дом и его держателями произошло без открытой борьбы, так как обе стороны ясно сознавали, что в их взаимных интересах заменить вилланскую барщину денежной рентой. Но даже в маноре, где барщина была таким образом коммутирована, лорды часто продолжали требовать исполнения других крепостных повинно- стей. Таковы были «мёрчит» (merchet)—пошлина при выдаче
замуж дочерей, «гериот» (heriot)—отобрание лордом у семьи скончавшегося держателя лучшей головы скота; принудительное пользование мельницей лорда для помола зерна держательской семьи за монопольную плату и еще много таких же раздражаю- щих пережитков крепостничества. Наполовину освобожденные крестьяне могли удовлетвориться только полным освобождением и юридическим статусом свободных людей (liber homo), как его определяла «Великая хартия вольностей». Больше того, во многих поместьях еще делали попытку ввести принудительно барщину вилланов на дОхМенпальных землях, что еще более обо- стряло борьбу. Борьба за свободу, варьируя в своих определенных чертах из манора в манор, от одного держания к другому, вела к спора- дическим актам насилия, подготовившим почву для восстания 1381 года. Введение к одному статуту, утвержденному парла- ментом 1377 года, показательно. Лорды маноров, «а также люди св. церкви и другие» жалуются, что вилланы в их поместьях «объявляют себя вполне и совершенно свободными от всех видов крепостных повинностей, причитающихся как с них лично, так и с их держаний, и заявляют, что они не потерпят наложения какого-либо ареста на их имущество или другого судебного акта, который был ‘бы совершен над ними; они даже грозят убить пли искалечить должностных лиц своих лордов и, что еще хуже, собираются на больших дорогах и договариваются на таких собраниях, что каждый будет помогать другому силой оказывать сопротивление своим лордам» (Statutes of the Realm, II, p. 2.) Если учесть, что в сельских местностях такое положение дли- лось годами, то становится яснее и смысл поразительных собы- тий 1381 года. В деревнях, в ста милях от Лондона, и во многих более отдаленных округах, на Западе и к Северу, союзы рабочих для сопротивления парламентским законам, фиксирующим зара- ботную плату, и союзы вилланов для сопротивления манориаль- ному обычаю научили целые деревни, как бороться с правящим классом путем пассивного и активного сопротивления. Социальное недовольство не ограничивалось деревней. В рыночных городках (market towns), находившихся под властью больших аббатств— таких, как Септ-Олбанс и Бери Сент-Эдмупдс,—не только кре- постные, но и горожане вели непрестанную борьбу с монахами, которые не признавали городских привилегий, охотно продавав- шихся королями городам, которым посчастливилось вырасти па королевской земле. Английские мятежники не были, подобно участникам француз- ской Жакерии, голодающими людьми, доведенными отчаянием до насилия. Их положение быстро улучшалось как в смысле богат- ства, так и в отношении независимости, но недостаточно быстро, чтобы удовлетворить их новые стремления. Многие из них, воору- женные и обученные в рядах народной милиции, обладали воин- 32
ской дисциплиной и самоуважением. В рядах восставших можно было встретить немало знаменитых английских лучников. В лесах скрывались грозные союзники движения—отряды Робин Гуда, состоявшие из лиц, поставленных вне закона; крестьяне, которых правосудие высшего класса загнало в леса; профессиональные браконьеры; разорившиеся люди; преступники и отставные сол- даты—участпики французской войны. Все эти разнообразные грозные элементы социального восста- ния были возбуждены пропагандой христианской демократии, требовавшей свободы и справедливости для бедняков во имя господа бога. Таковы были проповеди Джона Болла, множества странствующих священников и нищенствующих монахов. И при- ходский священник, сам принадлежащий обычно к тому же классу, что и виллан-держатель, часто сочувствовал его стремле- нию к свободе. Идейное содержание этого движения было хри- стианским и в большинстве случаев не порывало с господствую- щей церковью, хотя в восстании принимали участие и некоторые из уиклифовских проповедников-лоллардов. Но мятежники не- зависимо от того, были ли они сторонниками господствующей церкви или еретиками, потеряли всякое уважение к привилегиям богатого духовенства, к «кесарскому духовенству»—союзнику высшего класса в его противодействии требованиям бедняка. Богатые монастыри, прелаты или светские люди, получавшие десятину с прихода и морившие голодом приходского священника, были одинаково ненавистны и этому священнику и его прихожанам. В юго-восточной части Англии—в главном районе восстания— монастыри были в особенности непопулярны и очень сильно по- страдали от насилия восставших. Настоятель аббатства Бери Сент-Эдмундс был убит своими крепостными. В Лондоне сторон- ники Уота Тайлера обезглавили архиепископа Кентерберийского на Тауэр-Хилле, потому что как лорд-канцлер государства он был представителем непопулярного правительства. В отместку за это воинственный епископ Нориджский лично предводитель- ствовал войсками, которые подавляли восстание в Восточной Англии. Таким образом, уравнительные и консервативные эле- менты, которые всегда уживались в лоне христианской церкви, на некоторое время оказались в открытой войне друг с другом. Поводом для восстания послужил сбор непопулярного по- душного налога. В Эссексе и Кенте агрессивная корыстная адми- нистрация своими действиями вызвала местные бунты, которые послужили сигналом для восстания по всей стране (не менее чем в двадцати восьми графствах). Народные вожаки повсюду разносили весть о том, что «Джон Болл прозвонил в ваш колокол» («John Ball hath rungen your bell»). Восстали полувооруженные крестьяне и горожане, предводительствуемые иногда приходским священником, иногда старыми лучниками, а кое-где—симпати- зирующим движению сельским дворянством (джентри). Они втор- гались в манориальные усадьбы и аббатства, насильственно доби- 3 Дж. М. Тревельян 33
вались требуемых ими прав, сжигали ненавистные грамоты и ма- нориальные списки. Было совершено несколько убийств; дворяне бежали из своих домов и прятались в гуще лесов, откуда только что вышли банды, состоявшие из лиц, поставленных вне закона. Затем наступило самое замечательное событие в нашей долгой социальной истории: взятие Лондона. Крестьянские массы при- зывались к походу на столицу, где у народных вожаков были союзники. Лондонская чернь и часть олдерменов открыли кре- стьянской армии ворота Лондона. Паника среди правящего класса была настолько велика, что мятежникам сдалась неприступная королевская крепость Тауэр, подобно тому как в 1789 году сдалась Бастилия. Ненавистные мятежникам лица были умер- щвлены, включая и кроткого архиепископа Седбери, голову которого выставили напоказ над Лондонским мостом. Особенно ненавистны восставшим были законоведы. Ремесленники учинили резню своих иностранных соперников по ремеслу5. Дело законности и порядка было проиграно из-за трусости правительства; но вскоре закон и порядок были восстановлены отчасти решительными действиями, а отчасти и обманом. Король- мальчик Ричард II, которого повсюду мятежники объявляли своим сторонником, встретил лондонскую армию восставших па Майл- Энде и утвердил замену всех крепостных повинностей денежным платежом в размере 4 пенсов с акра и амнистировал всех мятеж- ников. Тридцать клерков были засажены за работу по составле- нию грамот об освобождении (charters of liberation) и о прощении королем всех провинностей жителям каждой деревни и каждого манора, а также более общих грамот для каждого графства. После этой крупной уступки, которая удовлетворила большую часть восставших, оказалось возможным безжалостно расправиться с наиболее непокорными. Уот Тайлер был убит в Смитфилде в при- сутствии толпы, которую он возглавлял. После этого решитель- ного удара, нанесенного мэром Уолвортом, к господствующему классу вернулась смелость; были собраны войска, которые пода вили восстания в Лондоне и в сельских местностях и наказали их участников с жестокой строгостью. Освободительные грамоты, уже сыгравшие свою роль, были отменены парламентом как выданные под давлением. Восстание явилось крупным событием, и его история бросает яркий свет па английский народ того времени. Историки не могут 5 Единственный намек в «Кентерберийских рассказах» на события 1381 го- да встречается в рассказах монастырского священника, когда он говорит о том, как земледельческие рабочие травят лисицу: Джек Стро со свитою, конечно, не кричали Так бешено, когда фламандца убивали, Как улюлюкают, когда большой толпой Охотятся за рыжею лисой. [Джек Стро возглавлял лондонских ремесленников, участвовавших в воссгании 1381 года.—Прим, ред.] 34
решить вопрос, помогло ли оно движению за освобождение от крепостничества или задержало его, поскольку и после 1381 года движение продолжало распространяться почти таким же темпом, как и до него. Но то умонастроение, которое побудило к восста- нию, явилось одной из главных причин, почему в Англии кре- постничество пришло к своему концу не так, как на континенте Европы. Убийство Уота Тайлера. В нашей стране личная свобода раньше сделалась всеобщим достоянием, и, пожалуй, именно это является одной из причин идеологической приверженности англичан к самому слову «свобода» Но многие из крепостных получили эту свободу ценой своего обезземеливания, и все возрастающее богатство страны сопровождалось все большим неравенством в доходах. Феодаль- ный манор под властью лорда был общиной крепостных, всех Одинаково бедных, но почти всех с правами на землю, к которой они были прикреплены; земля была связана с ними так же, как они с землей. Современная деревня, деревня сквайра [помещика], стала обществом богатых крестьян, деревенских ремесленников и пролетариата—свободных, но безземельных рабочих, непре- рывно уходивших в города. Переход от одной формы общества 3* 35
к другой был длительным процессом, продолжавшимся несколько веков—от XII до XIV века. Типичным для новой Англии чосеровских дней был крестьянин (иомен) Клемент Пастон, потомки которого в следующем столе- тии сделались крупными землевладельцами и политическими деятелями Восточной Англии. О нем говорили, что: «Он был хороший хозяин и жил на своей земле, которую имел в Пастоне, и держал один плуг [земли]* весь год, и иногда брал под продажный ячмень еще два плуга. Названный Клемент работал на своем одном плуге и зиму и лето и для помола ездил верхом, сидя на мешке с зерном, и привозил домой муку, опять-таки сидя на ней; а также ездил на телеге с разным зерном в Упнтертоп для продажи, как и должен поступать всякий хороший хозяин. А также он имел в Пастоне самое большее 100—120 акров земли [примерно в 4 раза больше обычного крестьянского держа- ния], и большая часть из нее была крепостная земля, при- легающая к Гемингхэм-Холлу, с небольшой бедной водя- ной мельницей, которая работала от тамошней реки. Иных средств к существованию или владений он не имел ни там, ни в каком другом месте». Сам свободный, он женился на крепостной (bond woman), скопил достаточно денег и отправил своего сына в школу, а затем устроил его на службу в суде и таким образом заложил основу благосостояния знаменитой Норфолкской семьи, которая на про- тяжении двух поколений приобрела множество маноров во многих «других местах» и оставила потомству «Письма Пастона»**. События восстания 1381 года напоминают нам, как плоха была в Англии того времени охрана порядка и как нетверд был меч правосудия. Убийства, насилия, внезапные нападения, разбой со взломом были повседневными явлениями. Лорд, мель- ник, крестьянин—каждый должен был сам охранять свою семью, свое имущество и свою жизнь. «Королевский мир» никогда не был особенно прочным, но, вероятно, он был более прочным в царство- вание Эдуарда 1 и, возможно, даже при Генрихе II. Хотя Столет- няя война и обогатила отдельных лиц награбленными ценностями и выкупами, полученными с Франции, и увеличила роскошь при дворе и в замке, но для страны в целом она была проклятием. Она усугубила беспорядок и насилие в стране, поставив крупных военачальников и их вооруженные свиты вне контроля коро- левской власти. * Мера земельной площади при налогообложении в средневековой Ан- глии—количество земли, которое может быть вспахано за период сева с по- мощью 8 быков. — Прим. ред. ** «Paston Letters», 1422—1509. A new ed. by James Gairdner, vol. 1—3, London, 1872—1875; repr. vol. 1—4, Edinburgh, 1910.—Прим, nepee. 36
Король был бессилен бороться с крупной знатью, потому что его военные силы состояли из контингентов, находящихся в рас- поряжении самой знати. Его армия состояла не из его телохрани- телей и не из регулярных войск, а из многочисленных неболь- ших отрядов лучников и других воинов, которые набирались из рыцарей и профессиональных бойцов-волонтеров, продававших свои услуги правительству на больший или меньший срок, и опла- чивались графами и баронами. Такие войска могли быть хороши для войны с Францией и могли сплотиться для защиты трона во время таких событий, как крестьянское восстание, когда всем высшим классам угрожала общая опасность. Но вряд ли можно было пользоваться ими для подавления своих собратьев или для ареста нанимателей, чьи гербы они носили на своих ливреях и чьи монеты звенели в их карманах. Правда, однажды в 1378 году палата общин потребовала, чтобы в районы восстания была послана специальная комиссия для восстановления порядка. Но эта комиссия опять-таки состояла из крупных лордов и их вооруженных слуг, которые вскоре оказались даже еще более нетерпимыми, чем те нарушители закона, которых они должны были усмирять. В следующем же году палата общин потребовала, чтобы комиссия была отозвана обратно, так как подданные короля попали в «рабство к названным сеньорам, членам комиссии и их вооруженным свитам». История, весьма близкая к этому, рассказывается в «Видении о Петре Пахаре», где Мир приходит в парламент с петицией против Зла, которое в качестве королевского агента ворвалось на ферму, надругалось над женщинами, угнало лошадей, забрало из амбара пшеницу и в счет платы оставило квитанцию в коро- левское казначейство. Мир жалуется, что он не мог получить с него по закону, потому что «оно содержит своих людей для того, чтобы убивать моих собственных». Таковы были королевские чиновники, и такими их знали в деревенских местностях. Они действительно были властолюбивыми лордами, пользующимися именем короля для своего обогащения. Их злоупотребления от- части являлись результатом несостоятельности правительства. Король не мог изменить военную систему, потому что он не мог нанять людей, которые заняли бы место вооруженных слуг фео- дальной знати. Нередко он должен был принимать помощь лор- дов для войны с Францией на их собственных условиях. Однако от отсутствия полиции крестьянин выигрывал столь- ко же, сколько и терял. Ни виллан, добивающийся свободы, ни свободный рабочий, непрестанно восстающий против «статута о рабочих», не были в таком фактическом подчинении у своих хозяев, «вышестоящих людей», в каком в XIX веке оказался сельскохозяйственный рабочий в деревенском округе, хорошо охраняемом полицией, когда у неимущего отняли лук и дубину и еще не вооружили его правом голоса. В XIV веке, когда от каждого ожидали, что он сам себя отстоит палкой или кулаком, 37
стрелой или ножом, не так-то легко было запугать союз стой- ких крестьян. Военная система, существовавшая в Англии во время Столет- ней войны, укрепила не столько власть самого короля, сколько положение некоторых слоев его подданных. В то время как английские армии, вторгшиеся во Францию, были собраны коро- лем путем договора с лордами и джентри о военной службе их вооруженных слуг, защита внутри страны обеспечивалась народ- ной милицией, принудительно набранной из простого народа. И эта рекрутируемая милиция была так хорошо вооружена и вы- муштрована, что шотландцы, вторгавшиеся в пределы Англии в отсутствие короля и его «нобилитета», воевавших во Франции, часто должны были раскаиваться в своей дерзости. Хороший стрелок—иомен, «конечности которого были сделаны в Англии», не был выдумкой Шекспира, заимствованной из прошлого; это было неприятной действительностью для французов и шотландцев и грозной темой для размышления бейлифов и судей, пытающихся ввести крепостные повинности или ставки заработной платы по статуту именем закона, который никто — ни в высших, ни в низ- ших слоях—нисколько не уважал6. В большинство английских графств рассылались приказы короля, но очень часто от их исполнения уклонялись или им не повиновались. Убийцы и воры, если только они не были на службе у какого-нибудь крупного лорда, очень часто вынуждены были убегать в леса или становиться под защиту церкви и затем отре- каться от мирской жизни. Иногда их арестовывали и приводили в суд. И даже тогда они часто ускользали из сетей суда, находя защиту у местного духовенства или посредством какой-либо другой юридической уловки. Но в худших случаях многие из воров и немногие из убийц присуждались королевской юстицией к повешению. В большей части Англии машина правосудия, хотя и громоздкая и продажная, все же действовала, пусть даже бес- порядочно. Но едва ли можно говорить, что в графствах, граничащих с Шотландией, королевские приказы вообще действовали. Здесь война прекращалась редко, а пабеги с целью угона скота никогда 6 Секрет этого превосходства в воинском мастерстве, монопольными об- ладателями которого в Европе были английские лучники, заключается в том, что: «англичанин не держал свою левую руку неподвижно и не натягивал тетиву правой, но, наоборот, держа правую руку в неподвиж- ном состоянии па тетиве, он всей силой своего корпуса давил на дугу своего лука. Отсюда, вероятно, появилась фраза «изгибание лука» и французское «натягивание» такового». (W. Gilpin, Remarks on Forest Scenery, vol. 1—2, London, 1791). Именно это имел в виду Латимер, когда он писал, как рано его выучили «натяги- вать лук не усилиями своих рук, как это делают другие народы, но напряжением своего корпуса». Этому искусству нелегко было научиться. 38
не прекращались. В этих бездорожных, скалистых местностях население состояло из живших кланами воинов-земледельцев, не расстававшихся с конем; кланы непрерывно враждовали между собой и вели войны с шотландцами. Никто здесь не ждал коро- левских чиновников для защиты пли отмщения. В стране «По- граничных баллад» («Border Ballads») все мужчины были воинами и большинство женщин также героически вели себя в войнах. Для Чосера эта была неизвестная, далекая, варварская страна, несравненно более далекая, чем Франция, — «далеко на севере, я не могу сказать где». Там род Перси и другие пограничные военачальники возводили прекрасные замки, способные выдер- жать осаду армий шотландского короля,—Олнвик, Уоркворт, Дунстанбург, Чипчейз, Белеи и еще много других. Менее могу- щественные дворяне имели свои «квадратные башни»—копии замков крупных магнатов. Там не было господских домов, по- являющихся в условиях относительного мира. Крестьяне жили в деревянных лачугах, которые то и дело сжигались набежчиками, а их обитатели были вынуждены прятаться в лесах вместе со своим скотом или укрываться в крепостных башнях. Такое положение продолжалось и после Тюдоров, которые обеспечили столь прочный мир остальной Англии. Только после объединения двух корон при воцарении Якова Стюарта, когда прекратилась «Пограничная война» (1603), начали вырастать рядом с северными замками и квадратными башнями мирные гос- подские дома. Одним из результатов столь длительного существования таких почти военных условий жизни и ее обычаев среди разбросанного населения явилось преобладание в этих диких областях большей дружественности между высшими и низшими слоями, которая перешла и в новейшую эпоху. Пастух болотистых местностей и земледельческий рабочий—«хайнд», как его тогда называли,— никогда не был в таком подчинении у «сквайра и крестьянина», в каком оказался в будущем безземельный рабочий на юге Англии. С севера всегда веяло дыханием свободы. В то время как Север все еще был вооружен и укреплен для войны, в то время как «пограничные лорды» (marcher lords) все еще полагали, что их замки могут сдержать натиск уэльсцев, в более цивилизованных частях Англии лорды и дворяне уже предали забвению обычай строить дома-крепостп, предназначенные выдерживать осаду какой-либо регулярной армии. В то время как «черный принц»* опустошал Францию, в английских дере- венских местностях война уже не была, как прежде, обычным явлением. Но всегда приходилось опасаться местного нападения: пли вооруженной свиты опасного соседа, или взбунтовавшихся * Эдуард, принц Уэльский (1330—1376), сын Эдуарда III.—Прим, ред, 39
крестьян своей деревни, или лиц, поставленных вне закона, скрывавшихся в лесах. Поэтому в архитектуре жилых строений того времени приме- нялись несколько иные средства обеспечения безопасности. Гос- подские дома, которые сооружались во всех южных и средних графствах Англии, в редких случаях имели больше двух этажей и по виду значительно отличались от замков. Они имели узкие пристрельные окна (бойницы) со стороны, обращенной ко рву, через который был переброшен подъемный мост. Внутренняя и более безопасная сторона дома, выходящая на огороженный двор, имела окна большего размера; ее архитектура имела более жилой вид. Вокруг двора шла анфилада жилых комнат; в целях созда- ния более роскошной жизни к этому времени высокий зал, прием- ную и кухню стали строить с большими удобствами, чем те, какие удовлетворяли нуждам более простого века. Дымовые отверстия в крыше считались теперь недостаточными для защиты органов дыхания и зрения от дыма из очага. В жилых помеще- ниях теперь уже устраивались великолепные камины, и их широ- кие дымоходы проходили в толще стен. Но крестьянские дома и хижины все еще топились по-черному. Вблизи господского дома был расположен строго распланированный сад, или, как говори- ли, место для развлечения дам,—обычное место любовных похо- ждений, согласно «законам любви», воспевавшимся в поэзии. В холмистых местностях ров, наполненный водой, встречался реже, и его заменяли в системе защиты земляным валом; усадьба Хэддон-Холл в Дербишире является прекрасным образцом полу- укрепленного английского господского дома, построенного во- круг двух дворов и приспособленного постоянными пристрой- ками к нуждам многих последующих поколений. Вместо каменных домов на Западе строили иногда прекрасные оштукатуренные дома из дерева, все меньше и меньше заботясь при этом о мерах обеспечения защиты от нападений. Со времени ухода римлян кирпич в Англии применялся очень редко вплоть до XV столетия, когда его стали широко применять в Восточной Англии и в тех областях, где было мало местного камня и где не хватало строевого леса. Во времена Чосера жизнь сделалась уже несколько безопас- нее и значительно комфортабельнее, чем в период войн, когда большая часть богатых семейств ютилась в темных, угрюмых квадратных нормандских башнях. В XIII веке главная башня замка Кенилуорт в течение шести месяцев сдерживала натиск королевской армии, но позднее пушечные ядра времен Столетней войны очень скоро уничтожили бы ее былую неприступность. Не считалась эта башня и сносным жилищем для семьи крупного магната. Поэтому Джон Гонт* выстроил у ее подножия дворец * Джон Гонт (1340—1399)—герцог Ланкастерский, четвертый сын Эдуарда III.—Прим, перев. 40
с залом для торжественных приемов; свет вливался в него через широкие окна, украшенные тонкой ажурной резьбой. Но он поза- ботился также и о защите своего нового дома, построив с каждой стороны по башне, на которых могли быть установлены пушки. Хотя квадратные башни нормандских воинов были покинуты как непригодные для жилья, некоторые из лучших замков эпохи Плантагенетов были расширены и приспособлены к требованиям нового века. Многие из них оставались по-прежнему королевскими дворцами и дворцами знати до того времени, когда ставили миль- тоновский «Comus» в замке Ладлоу. И только кромвелевские войска штурмовали и уничтожили множество замков, в которых до того времени еще продолжали жить крупные магнаты. Крестьянские дома и хижины бедняков строились из бревен или толстых досок или из стоек и поперечных балок, на которых покоился слой мелкой гальки, смешанной с глиной. Пол обычно был земляной, крыша покрывалась соломой или тростником. Но так как эти скромные жилища давно исчезли, мы очень мало знаем о них. Выше уже говорилось об их обитателях, живших в этот период социальных перемени социальной борьбы. Нет более трудной задачи, чем определять действительную степень кре- стьянской бедности или благосостояния, так как они варьировали не только из одной местности в другую, но и из года в год. Мно- гие из крестьян, занимаясь овцеводством и продавая шерсть, нажили значительные состояния; обширный английский рынок сырой шерсти широко снабжался крестьянами. Неизменная пища крестьян—их хлеб и эль—зависели от неустойчивого урожая на общинных полях, и в плохие годы случались местные недороды или голод. Но мясо, сыр и овощи играли столь же важную роль в их питании. Многие крестьяне разводили кур и употребляли в пищу их яйца. Большая часть крестьян имела при хижине клочок земли, где разводили горох, бобы или наиболее де- шевые сорта капусты; тут же иногда держали корову или свинью. Земледельцы, имевшие землю на открытых полях, без- различно, крепостные или свободные, могли пасти своего вола на жнивье или на пастбище этой деревни; бедные животные, ростом вдвое меньше современных, были тощи от скудного корма и весьма жилисты от многолетней тяжелой работы на пашне. К Мар- тынову дню* часть волов шла на убой для засола впрок на зиму, а некоторых резали перед Рождеством для праздничного стола. Более обычной пищей в хижине бедняков была копченая свинина; число свиней в деревенском стаде зависело от размеров и характера пустоши. В некоторых манорах еще до расчисток «заимок», огороженных под полевую культуру, сильно сократи- лась площадь с порослью и мелким лесом. В других манорах, в особенности на западе и на севере, пустошь являлась крайней * Мартынов день—английский церковный праздник (И ноября).—Прим, ред. 41
Пастьба свиней. Скот, тощий от недостатка корма. Сбор урожая на общинных полях.
необходимостью для существования многих семейств. Отдельные крестьяне, поселявшиеся с разрешения или самовольно, строили свои лачуги и кормили свой скот па каком-нибудь отдаленном клочке земли. Каждый крестьянин, получивший разрешение на поселение, пользовался лесом из лесных угодий для постройки своей хижины, а также для ее отопления, для приготовления нищи и для того, чтобы сделать себе повозку, плуг, сельско- хозяйственные орудия и домашнюю утварь. Обычные держатели имели разные права в различных манорах, но часто они пользо- вались привилегией рубить лес для построек и для плотничьих поделок и раздобывать древа любыми способами, то есть могли даже ломать ветви деревьев, стоящих на корню. Пустошь служила также выгоном для пастьбы свиней и дополнительным пастби- щем для крупного скота и овец; овцеводство часто было наиболее доходной статьей крестьянского бюджета благодаря возможности выгодно продавать шерсть. В этом отношении удобства и благо- состояние крестьянина уменьшились, когда зерновые ноля стали вторгаться в область дикой природы. Здесь выигрыш сопровож- дался потерями, а потери—изобилием. Но, кроме говядины, баранины, кур и копченой свинины, име- лись и другие виды мяса. Пустоши и лесные угодья кишели дичью. В королевских лесах, площадь которых все более сокращалась, и в заповедниках или в огороженных, непрерывно расширявшихся полях лордов и дворянства олени и мелкая дичь охранялись строгими законами и еще более эффективно сторожами, которые руководствовались своим собственным кулачным правом, не бес- покоя королевский суд. Браконьерство являлось не только источ- ником существования для лиц, поставленных вне закона, но так- же страстью людей всех классов—дворянства, служителей святой церкви и наряду с ними крестьян и рабочих, отыскивающих для своего котелка фазана пли зайца7. 13 1389 году члены палаты общин жаловались в парламент, что «ремесленники, рабочие, слуги и грумы держат борзых и Других собак и по святым дням, когда весь добрый христианский люд слушает в церкви божественную службу, отправляются на охоту в парки, заповедники и в крольчатники лордов и других лиц, к великому разорению последних». Поистине зло присуще человеку! «Впредь пусть ни один мирянин, имеющий доход с зем- ли менее сорока шиллингов в год, и ни один священник или клирик с доходом менее десяти фунте в год не- осмеливается держать охотничьи сети или собак» (Statutes of Realm, II, р. 65). 7 Вошедшая в поговорку ловкость «браконьера, сделавшегося охраните- лем дичи», так же стара, как Чосер: Тот браконьер, кто смело отказался От прежних темных дел, в которых подвизался, Всех лучше охраняет дичь в лесу. («Кентерберийские рассказы», Рассказ врача). 43
Так сказано в статуте. Однако весьма сомнительно, чтобы он строго соблюдался. Кроме того, имелись огромные пространства, заросшие вереском и покрытые болотами и лесом, где дичь охранялась не так строго и где ее можно было брать с наимень- шим риском преследования или совсем не рискуя. Кролики, или, как их тогда называли, «коуниз» (coneys), во многих частях средневековой Англии были бичом, и повсюду, за исключением заповедников, все классы общества ловили их сетями и выгоняли из их норок. Ловить и есть небольших птиц, таких, как дрозды и жаворонки, в те времена было так же приня- то на Британских островах, как еще и сейчас на европейском континенте; их в большом количестве ловили при помощи веток, обмазанных птичьим клеем, и сетями; этим занимались крестьяне и сельские дворяне ради спорта. Но больше всего радовалось сердце крестьянина в тех случаях, когда ему удавалось тайком убить для своего котелка одну из миллионов привилегированных птиц из господского голубятника, назначение которого состоя- ло в том, чтобы на крестьянском зерне выращивать откормлен- ную птицу, пока она не будет пригодна для стола лорда8. К тому же в речках и в озерах водилась форель, а в прудах господских усадеб и аббатств—огромные щуки. О чосеровском Франклине мы читаем: Все в доме ломилось от яств и питья, Тонких блюд—что душа пожелает твоя, И от каждого времени года плоды Выбирал он по вкусу для сладкой еды. Куропаток он жирных по клеткам держал, Много щук и лещей по прудам размножал. Большая часть жизни джентри протекала на охоте верхом, с борзыми за красным зверем или с соколами; они охотились за фазанами, куропатками и цаплями или по ночам подстерегали добычу у сетей, расставленных на лисиц и барсуков. Такие виды полевого спорта и участие в турнирах перед собранием дам были более легкими сторонами в их жизни; более серьезными были военные походы за границу, а у себя в стране—участие в судеб- ных разбирательствах, в политической жизни страны и служба в местной администрации9. 8 В XV веке члены корпорации Кингс-колледжа в Кембридже съедали или продавали ежегодно от двух до трех тысяч голубей из большого голубят- ника в своем поместье Гранчестер. 9 «Рыцари графства» (представители от графств в палате общин) занимали местные административные должности. Мисс Вуд-Лег установила, что из 1636 членов палаты, являвшихся представителями от графств в пятидесяти разных парламентах Эдуарда III, 125 занимали должности конфискаторов (исчиторов), 371—сборщиков «десятины и пятнадцатой части», 381—шери- фов и 641—мировых судей. Чосеровский Франклин является таким приме- ром. (Wood Legh К. L., The Franklin. Review of English Studies, 1928, April, p. 145—151). 44
Улучшение сельскохозяйственной техники не интересовало их в такой степени, как их потомков. Один из историков англий- ского сельского хозяйства сказал: «Феодальные бароны редко изображались ищущими в тайниках своих доспехов образцы зерна» (Ernie*). Разложение феодального манора и новые возможности производства на рынок открыли путь для усо- вершенствования земледелия и тем самым пробудили в землевла- дельческом классе больший интерес к методам земледельческой техники. И действительно, лорд Беркли (хотя это большое исклю- чение) был крупным новатором на своей зельле—своего рода Норфолкский Кок XIV столетия**. Некоторые из наших современных городских жителей вслед- ствие самооболыцающей иллюзии считают, что их предки нисколь- ко не заботились о красоте вокруг них, потому что они привыкли к тому, что они видели и слышали, находясь на лоне природы как в рабочие дни, так и в дни отдыха (week-ends)***. Несомненно, среди них были такие, которые так же мало обращали внимания на красоту природы, как и современные обыватели. Но поэзия времени Чосера и Ленгленда показывает нам, что не все они были безразличны к красоте. Ниже, в «аллитерацион- ной» поэме середины XIV столетия, приведен рассказ браконьера об утренней заре в лесу: Когда майское время услад настает Или мягкое, теплое лето придет, На охоту стремлюся в лесную я тень, Где, быть может, мне встретятся лань и олень. Божий день лучезарно на небе горит, Близ меня ручеек под травою звенит, Бережок, словно в звездах, цветами одет, Здесь и мята растет и цветок первоцвет. Маргаритки горят своей влажной красой, Как и ветви, бутоны одеты росой. И туманы вокруг меня мягко встают, И в прибрежье дрозды свои песни поют, И кукушка и горлица в чаще ветвей, Как и каждая птица, стремится сильней Спеть в восторге, что ночи уж минула тень И что снова вернулся ликующий день. Робко прячутся лань и олень на горах, И лисица с хорьком схоронились в норах, Там, где изгородь, зайчик прижался к траве, Глядь, вскочил и пропал под землею в норе. * R. Е. Ernie, English Farming, Past and Present, London, 1916, 559 p. См. стр. 31.—Прим, иерее. ** Томас Уильям Кок (1752—1842)—английский политический деятель и новатор в области сельского хозяйства.—Прим. ред. *** Термин «week-end» означает нерабочее время от второй половины дня субботы до понедельника.—Прим, перев. 45
Наконец появляется олень с огромными рогами. Поэт с само- стрелом в руке смотрит на него: Вот выходит олень и, прижавшись к кустам, Настороженно смотрит по сторонам, А затем начинает спокойно пастись. Тут я взял самострел: нет, ему не спастись— Прямо в сердце стрелой ему метко попал, И он рухнул на землю, убит наповал10. ❖ * * Затем поэт прячет убитого оленя, чтобы охранник не мог его найти. Начало изменения средневековой мужской одежды, как и мно- гого другого, и переход к современности также могут быть отне- сены к веку Чосера. Мы знаем его самого, так же как и Данте, одетЫхМ в длинную величественную одежду и с простым капю- шоном на голове—характерное средневековое одеяние, которое в своем простейшем виде сохранили и в наше время монахи- францисканцы. Но чосеровские элегантные современники, в осо- бенности молодое поколение, сменили благопристойную одежду на короткий камзол или жакет и выставили напоказ симметрию своих ног в туго облегающих панталонах (hosen). Новомодная одежда по своему общему виду напоминала современные муж- ские пиджаки и брюки, хотя отнюдь не страдала их шаблон- ностью деталей и однообразием мрачных тонов. При дворе Ричарда 11 куртки и панталоны ослепляли яркостью цветов. Одна йога могла быть обтянута тканью красного, а дру- гая—синего цвета. Мужчины «носили на себе свои состояния» и блистали бриллиантами и дорогими тканями не менее, чем их жены. Подражая модам экстравагантного двора, золотая моло- дежь везде «отличалась» вычурностью своей фантазии. Рукава «тащились по земле», ботинки с длинными узкими носками, при- крепленными цепочкой к талии, мешали их обладателю преклонять колена во время молитвы. Однако среди наиболее благоразумной части мужского рода длинная одежда не вышла из моды до эпохи Тюдоров. Правда, иногда и опа сама по себе становилась экстравагантной—мужчи- ны высокого положения облекались в богатейшие одежды, кото- рые волочились по земле, подобно женским шлейфам. На мужчи- нах и женщинах—модниках и модницах—красовались огром- ные головные уборы фантастической формы—наподобие рогов, тюрбанов и башен. Но вместе с массой нелепой и эфемерной роскоши в жизнь вошло много разумного комфорта и новых привычек, которые сохранились надолго. Во времена Чосера впервые в нашей стране 10 The Parlemenl of the Three Ages. Ed. Gollancz. 1915. 4G
дворянские семьи покинули огромные залы, где они по обычаю патриархального общества трапезничали со своими домочадцами; теперь в тесном кругу им подавались более изысканные блюда. Контрибуция и награбленные во Франции ценности, наводнившие Англию в первый и более благоприятный период Столетней вой- ны, внесли большие изменения в примитивную экономику английского феодального домашнего хозяйства: так некогда обложение данью и ограбление средиземноморских государств римлянами разрушили строгую простоту времен Камилла и Ка- тона. Французские дворяне, захваченные в плен на войне, иногда годами дожидались, пока из их крестьян выжимали выкуп за них. Тем временем они проживали, как почетные гости, в дере- венских домах своих победителей; с мужчинами они охотились, с дамами заводили романы и обучали английских провинциаль- ных простаков, какого фасона костюм должен иметь джентльмен и какую сервировку на столе. При таких учителях возрастала роскошь и вместе с ней росла торговля, и изысканность распространялась именно теми путями, которые осуждали моралисты. Купцы в городах радовались воз- можности ознакомить семьи знатных вельмож со всякого рода новыми модами и причудами в одежде, мебели и яствах. Своей безудержной страстью к роскоши и мотовству феодальные лорды способствовали росту торговых классов, которым суждено было в будущем занять их место. Основная деятельность английских городских мануфактур, иностранные коммерческие операции и почти вся европейская торговля с Востоком были связаны со снабжением замков и господских домов предметами роскоши, а отнюдь не с удовлетворением нужд огромного числа населения, как в наше время. Развитие английских городов и английской торговли того времени не пошло бы таким быстрым темпом, если бы снабжались товарами только дома крестьян и хижины бед- няков, которые сами производили продукты своего питания и почти вся одежда, домашняя утварь и сельскохозяйственные орудия которых изготовлялись на дому пли самой крестьян- ской семьей, или деревенским ремесленником.
ГЛАВА II АНГЛИЯ ВРЕМЕН ЧОСЕРА (Продолжение) II. Город и церковь В XIV веке английский город был по-прежнему деревенской и земледельческой общиной и вместе с тем центром промышлен- ности и торговли. Его защищала или каменная стена, или земля- ной вал; этим он отличался от неогороженной деревни. Но за ним лежало «городское поле», не обнесенное изгородью; здесь каждый гражданин-земледелец обрабатывал свои собственные полосы под зерновые культуры и каждый житель пас свой круп- ный скот и овец на городском общинном пастбище, под которое обычно отводились луга по берегам реки, как, например, в Окс- форде и Кембридже1. В 1388 году парламентским статутом было установлено, что в страдную пору подмастерья и ученики должны бросать свое ремесло, чтобы «снимать урожай и достав- лять зерно»; мэры, бейлифы и констебли города обязаны были следить за тем, чтобы это исполнялось (Statutes of Realm, II,p.56) В Норидже, во втором городе королевства, даже много лет спустя после описываемого периода ткачей ежегодно собирали и принудительно посылали в деревню для уборки урожая. И даже Лондон не был исключением: и в нем сохранился полудеревен- ский уклад жизни. Между деревней и городом не было такого резкого различия, какое появилось после промышленного перево- рота. Ни один англичанин того времени не был так далек от деревенской жизни, как подавляющее большинство современных англичан. Город был более антисанитарен, чем деревня, и часто стра- дал от чумы. Но тогда в нем еще не было столько трущоб, как в последующие века. Дома в городах были тогда расположены живописно, среди садов, огородов, лужаек, и окружены двора- ми деревенского типа. Дело в том, что число жителей все еще было весьма невелико: в довольно большом городе их насчиты- валось всего две-три тысячи. 1 Кембридж был защищен не городской стеной, а водой: с запада рекой, а с востока королевским рвом. 48
Жизнь горожанина того времени совмещала преимущества городского уклада с жизнью в сельской местности. «Атмосфера» красоты природы, все собою заполняющая, бессознательно отра- жалась на языке и мышлении всех англичан. Чосер был лондон- ским жителем, но, описывая прекрасную жизнерадостную моло- Джеффри Чосер. дую женщину, он пользуется четырьмя метафорами: одной, отно- сящейся к Монетному двору в Тауэре, и тремя другими, взяты- ми из знакомых простых картин, звуков и запахов деревенского дома. Горят поярче щеки девы этой, Чем в Тауэре новые монеты, А песнь ее звучит в веселом ликованье, Как быстрой ласточки весною щебетанье. И в танцах кружится и пляшет всех быстрей, Как скачет козочка за матерью своей. И сладок рот ее, как мед в искристой пене Иль сок от яблок, зреющих на сене. Как оно просто, строго и вместе с тем прекрасно, это утерян- ное сейчас качество, утерянное потому, что уничтожены те усло- вия повседневной жизни, которые их создавали, или, во всяком случае, они заглушены другими, более неприглядными и искус- 4 Дж М. Тревельян 49
ственными. Столь же характерно для времени Чосера то, что молодая женщина, которая была так прекрасно изображена в этих стихах, была отнюдь не хуже и в действительности («Рассказ мельника»)! Но эти небольшие города, хотя, по существу, они были еще полугородом-полудеревпей, являлись своего рода гордостью горо- жан. Неустанной заботой горожан было сохранять и расширять привилегии самоуправления и монополии местной торговли, ку- пленные у короля, лорда, аббата или епископа. Защита купцов своего города во время их опасных путешествий, сбор их долгов с других городов—такие городские дела, в сущности, были почти дипломатическими. Норидж вел переговоры с Саутгемптоном, подобно тому как Англия договаривалась с Францией. Торговые договоры между городами были обычным делом. Что касается Лондона, то его праву самоуправления, распространявшемуся на обширные территории вверх и вниз по реке, могли бы позави- довать многие германские «вольные города». Горе королевскому агенту или слуге Джона Гонта, нарушившим право лондонского гражданина или оспаривавшим право юрисдикции городского мэра. Однако, как бы ни были велики права Лондона и как бы зна- чительны ни были «вольности» других городов, все города были лояльными членами государства, парламент которого, отчасти по их совету, издавал законы по экономическим вопросам, по- скольку они касались всего государства. В XIV веке торговля становилась все более и более национальной, не переставая быть городской. История всех английских городов была тесно связана с историей Англии, которую они помогали творить, между тем как, например, в Германии, тогда еще не образовавшей нации, история Нюрнберга и ганзейских городов была самостоятельной главой в анналах Европы. Но даже и в Англии —и даже во время Столетней войны — национальное чувство и чувство лояльности по отношению к госу- дарству в целом не предъявляли таких повседневных и настой- чивых требований, какие предъявлял городской патриотизм: каждый был патриотом своего родного города. Первой обязан- ностью гражданина было его участие в городской народной мили- ции для защиты стен города, а если возможно, то и городских полей от французских или шотландских вторжений, от банд, со- стоявших из лиц, поставленных вне закона, или от вооруженных свит крупных магнатов, не признающих городских привилегий. У средневекового англичанина принцип воинской повинности не вызывал сомнения. И в самом деле, мог ли он надеяться, что другие люди будут защищать его и его собратьев от непрестанно грозящих опасностей у самого порога его дома? Гражданские власти могли призывать городского жителя для войны или для охраны порядка и для городских работ разного рода: рытья городской канавы или водостока, починки городского моста, для 50
помощи при сборе урожая на городских полях, изредка—для уборки и ремонта дороги перед его домом. Такой труд в обществен- ном деле не считался крепостным, как работа на домене лорда. Тогда никто не думал, что «привилегия» быть свободным заклю- чалась в том, чтобы избегать несения военных или иных обязан- ностей, от исполнения которых зависели в конечном счете забот- ливо охраняемые «вольности» города и его сограждан. В течение многих столетий англичане обучались самопомощи и самоуправ- лению в школе городской жизни, и лишь в меньшей степени— в куриях графств и маноров* в деревне. В те времена без обя- занностей не существовало прав. На улицах английских городов шла ожесточенная политиче- ская борьба; это была борьба не национальных партий, а полити- ческая борьба гильдий с городом (городским самоуправлением), затрагивающая горожанина в его повседневной жизни. Борьба за власть непрестанно «вклинивалась» в борьбу гильдий с город- ской корпорацией; в борьбу крупных купцов с небольшими масте- рами (ремесленниками), мастеров с его людьми (подмастерьями и учениками), всех жителей города с пришельцами, пытавшимися поселиться в городе и торговать здесь, п, наконец, всех жителей города с королевским шерифом, с бейлифом лорда или епископа или с монахами аббатства—из всех самыми ненавистными. Эта борьба, сто раз менявшая свою форму, тянулась веками, с пе- ременным успехом в различных городах—от Лондона, который сам был государством в государстве, и до самого мелкого го- родка, боровшегося за то, чтобы выйти из положения феодаль- ной деревни, управляемой бейлифом лорда и манориальной ку- рией. Во всех этих «гражданских войнах»—внешних и внутрен- них—каждая партия пользовалась любым удобным орудием: судеб- ными процессами, открытым мятежом и экономическим давлением. В Лондоне вместо дров и древесного угля все больше и боль- ше входил в употребление «морской уголь», называвшийся. так потому, что он доставлялся на кораблях из Тайнсайда, что по- буждало «духовенство и знать, приезжавших в Лондон», жало- ваться на опасность заразы от «зловония при сжигании морского угля»2. Постепенно в Лондоне из опасения пожаров соломенные и тростниковые крыши заменялись красной черепицей. Степы домов все еще делались из глины и дерева, хотя все больше уве- личивалось число прекрасных каменных жилых зданий, выстроен- ных крупными лордами или богатьши горожанами, наподобие находящегося на пути между Лондоном и Вестминстером дворца «Савой» Джона Гонта. Но главной архитектурной гордостью * Курии (в манорах)—сходки крестьян-держателей, собираемые фео- далами.—Прим. ред. К углю как топливу для обогревания домов относились с предубежде- нием до тех пор, пока недостаток дров не стал делать его употребление все более и более обычным. По всей Англии до эпохи Тюдоров он употреблялся главным образом кузнецами и при обжиге известняка. 4* 51
столицы были сотни ее церквей. Улицы были скверно вымощены, тротуаров не было; выпуклая мостовая спускалась двумя ска- тами по обеим ее краям к уличным водостокам, по которым стека- ла грязь; поэтому каждый стремился идти по середине мостовой, более слабых оттесняли с середины к ее краям, и они вынуждены были шлепать по грязи. Муниципальные власти плохо наблюдали за порядком на улицах, и домохозяева и ремесленники, пользуясь этим, выкидывали на улицу через двери и из окон отбросы, сор и объедки, не заботясь о приличии и санитарии. В двух милях от Лондона находился Вестминстер, теснящийся вокруг своего аббатства и его Холла, выстроенного Вильгельмом Рыжим и впоследствии украшенного Ричардом II дубовыми стро- пилами. Вестминстер сделался всеми признанным центром коро- левской администрации, суда и парламента, хотя он не вел торгов- ли, не имел особых привилегий и был всего лишь пригородом, расположенным возле больших лондонских ворот. В английской столице не было королевской резиденции, подобной Лувру в Па- риже. Когда король приезжал в город, он жил то в одной части Лондона—в Вестминстере, то в другой—в Тауэре. Но Сити, которое находилось между ними, не было его землей, и Ричард II мог приказывать городской милиции, его должностным лицам и его населению не больше, чем Карл I. Средневековое равнове- сие и гармония властей, из которых выросла современная англий- ская свобода, ясно иллюстрируются отношением Плантагенетов к их столице. Самые богатые граждане Лондона были теперь на равной ноге с крупнейшей поместной земельной знатью не только потому, что в их распоряжении находилась городская милиция и большая часть английского коммерческого флота, но и потому, что они ссужали государство деньгами. В 1290 году Эдуард I изгнал из Англии евреев, положив тем самым конец старому способу добывания королевских займов. Это изгнание евреев—одна из причин меньшего развития антисемитизма в современной Англии, чем во многих других европейских странах; с другой стороны, в результате этих действий Эдуарда I наши предки были вынуж- дены взять на себя организацию финансовых дел и интеллектуаль- ной жизни страны без помощи евреев; таким образом, к тому времени, когда при Кромвеле евреям было разрешено вернуться обратно, англичане уже научились вести дела самостоятельно и могли встретить как равные, без зависти и страха конкурен- ции3 эту одаренную нацию. 3 Изгнанию евреев предшествовало уменьшение их богатства и их кре- дитоспособности, иначе они и не были бы изгнаны. Их место в качестве заимо- давцев, снабжавших деньгами короля и его подданных, тотчас же было за- нято английскими и иностранными христианами. Промышленность и сельское хозяйство изменялись и расширялись в течение всего позднего средневе- ковья; король, владелец манора, арендатор, виллан, купец нуждались в зай- 52
Таким образом, после изгнания евреев Эдуард I для ведения войн занимал деньги у флорентийских банкиров, которые удовле- творяли также нужды его баронов. В новелле Второго дня бок- каччевского «Декамерона» мы читаем, как три флорентинца, «при- быв в Лондон, наняли небольшой домик и жили насколько воз- можно экономно, давая деньги под проценты». Накопив доста- точно денег, они вернулись во Флоренцию, «но для продолжения своих банковских операций в Англии они послали туда племян- ника, по имени Александро, для ведения их дела... Он давал взаймы баронам под замки и другую недвижимость, что было весьма прибыльно». Но король занимал также и у своих подданных, «больших людей Сити», как уже можно их именовать, и у богатых купцов других городов, таких, как сэр Уильям де ля Поль из города Гулля (Халл), первого английского дельца, родоначальника знатной дворянской фамилии. Отношение короля к этим новым кредиторам резко отличалось от его прежнего отношения к евре- ям, к этим своим бесправным «клиентам», которых он один за- щищал от народной злобы п избиения; в руках короля евреи являлись простыми губками, посредством которых он выжимал богатства своих подданных. Но английские купцы, ссужавшие правительство деньгами для ведения Столетней войны, могли делать выбор: оказать ли королю помощь или отказать в пей; они пользовались тем, что король в них нуждался, чтобы догова- риваться с ним о торговых или иных привилегиях для себя или для своей семьи, для своего города, для своей гильдии или для своего ремесла. Именно при таких обстоятельствах создалась сложная система финансовой, внутренней и внешней политики Эдуарда Ш. Сто- летняя война была не только авантюрой для военного грабежа и династического честолюбия, она являлась также попыткой удержать открытым рынок для вывоза нашей шерсти и сукна во Фландрию и Францию. Союз с Ban Артевельдом и с фламанд- скими горожанами против Франции был одновременно диплома- тическим п торговым. Английская национальная политика непрестанно менялась в зависимости от королевских нужд и противоречивых интересов его подданных и его иностранных союзников. Эксперименты с системами протекционизма и свободной торговли, из которых ни одна не была признанной доктриной, производились с оше- ломляющей быстротой. Эпоха «меркантилизма» при твердо уста- новленной политике протекционизма еще не наступила, но ощупью мах. Законы против ростовщичества запрещали взимание процентов, вместо того чтобы их ограничивать: так как сделка являлась незаконной, то в ре- зультате брали и давали очень большие проценты, доходящие в некоторых случаях до половины ссужаемой суммы (Е. Lipson, Economic His- tory of England, vol. I, p. 616—620). 53
страна уже шла к ней. Еще в царствование Ричарда II были приняты «навигационные законы», не позволявшие иностранным судам вести торговлю в английских портах, но эти законы нельзя было ввести в действие, потому что до эпохи Стюартов англий- ский торговый флот был недостаточно велик—он не мег один справиться с непрерывно увеличивающимся ростом английской торговли. Английские купцы большую часть своих заграничных товаров перевозили на иностранных торговых судах. Но наконец английский флот начал становиться грозным. Эдуард III пользовался им для очистки Ла-Манша от иностран- ных пиратов и на некоторое время достиг успеха. Флот, одержав- ший победу над французами при Слёйсе (1340), не был королев- ским флотом: он состоял из торговых судов, принадлежавших разным городам, временно набранных для боев под командова- нием королевского адмирала. Пушки еще не применялись в мор- ской войне. Как в битве при Саламине*, корабли все еще тара- нили и сцеплялись на абордаж; бой велся, как и на суше, с по- мощью мечей, копий и стрел. Королевская торговая база (Staple), где хранились, облага- лись налогом и продавались английские экспортные товары, была необходима для взимания пошлин, от которых зависели королевские финансы; считалось также, что она приносит пользу, защищая английских купцов от мошенничества и насилий, столь обычных для международной торговли того времени. Но Королев- ская торговая компания (Company of the Staple) получила частич- ную монополию на экспорт товаров; это совсем не нравилось многим овцеводам и конкурирующим купцам. Многочисленные и противоречащие друг другу интересы— аграрные, промышленные и торговые—вызывали споры относи- тельно Королевской торговой компании и в особенности насчет ее окончательного местопребывания. Одно время компания твердо обосновалась в некоторых английских городах, затем во Фланд- рии и, наконец, в Кале, который был завоеван английским ору- жием и держался в качестве военной портовой базы при наступ- лении в глубь Франции. «Когда шерсть прибывала в Кале, то обычной практикой иностранного покупателя было уплачивать определенную сумму наличными, а на остальную выдавать векселя. Было также обще- принято дисконтирование векселей посредством их «назначения» пли передачи; таким образом, торговая практика оборота век- селей от одного кредитора к другому имеет по меньшей мере пяти- сотлетнюю давность». (Е. Lipson, Economic History of Eng- land, vol. 1, 1937, p. 549.) Большую часть английских товаров, экспортировавшихся * Салами и—греческий остров в Сароническом заливе Эгейского моря. Здесь произошла знаменитая морская битва греков с персами в 480 г. до н. э., окончившаяся победой греков.—Прим. ред. 54
Королевской торговой компанией через Кале, составляла сырая шерсть, но шерстяные изделия неуклонно завоевывали свое место; и наконец при Тюдорах экспорт сукна привел к окончательному прекращению вывоза сырой шерсти. Однако в эпоху Чосера и еще много времени спустя главнейшими кредиторами короля являлись члены Королевской торговой компании, экспортировавшей шерсть для снабжения иностранных шерстоткацких предприятий; тамо- женные сборы с экспортируемой шерсти, взимавшиеся с этой ком- пании, являлись крупным источником королевских доходов4. Эти купцы вели дела в Лондоне и в Кале; с ними король должен был договариваться о займах и об обложении пошлинами (levies), словно «с четвертым сословием» в государстве; они имели боль- шие деловые и родственные связи с овцеводческими округами, та- кими, как Котсуолд, производящими сырую шерсть, где они и их конкуренты-суконщики покупали поместья и делались родоначальниками многих знатных фамилий Западной Англии. В 1401 году в Чиппинг-Кемпдепе был предан земле прах Уильяма Гревеля, «гражданина Лондона и гордости английского купече- ства—торговцев шерстью»; его каменный дом все еще служит укра- шением одной из лучших в Англии деревенских улиц; Чиппинг- Кемпден не был обычной глостерширской деревней; это был один из центров наиболее развитого в Англии вида торговли — торговли шерстью. И действительно, профессор Постан указывает именно на эпо- ху Чосера как на «величайшую эпоху зарождения английского капитализма; па ранних этапах Столетней войны—в период фи- нансовых затруднений королевства, новых экспериментов с нало- говым обложением, спекулятивных предприятий с шерстью, кра- хов итальянских финансистов и появления суконной промышлен- ности—все сочеталось воедино, чтобы создать новую породу воен- ных финансистов, коммерческих спекулянтов, поставщиков ар- мии и монополистов в деле торговли шерстью». (М. Р о s t а п, The Fifteenth Century. «Economic History Review», 1939, vol. 9, № 2, p. 165.) Если капиталист как финансист и как кредитор государства встречался преимущественно в торговле сырой шерстью, то 4 Как сырую шерсть, так и сукно хранили, облагали налогами и продава- ли иа королевской торговой базе, но Королевская торговая компания (иначе говоря, купцы, которые вели торговлю преимущественно через королевские торговые базы) занималась продажей только сырой шерсти, а не сукна, и увеличение экспорта сукна компанией «предприимчивых купцов» («Merchant Adventurers») явилось причиной их упадка. В самом начале XIV столетия ежегодный экспорт шерсти составлял 30 тысяч мешков и экспорт сукна—око- ло 5 тысяч кусков. В середине XVI столетия экспорт шерсти составлял 4 тысячи мешков, а экспорт сукна значительно превышал 100 тысяч кусков (См. Rich Е. Е., The Ordinance Book of the Merchants of the Staple. With an introd, by E. E. Rich, New York, 1937, VII, 210 p.). О раннем пе- риоде истории королевских торговых баз см. Eileen Power, Mediaeval English Wool Trade, London, 1941, VIII, 128 p. 55
появление капиталиста как организатора промышленности можно было в тот же период заметить и в суконной мануфактуре. Хотя сырая шерсть все еще была главным предметом вывоза, все же потребности внутри страны большей частью удовлетворя- лись сукном, изготовленным в Англии. Со времен древних брит- тов, римлян и англосаксов и позднее все свободное время хозяйки, ее дочерей и девушек-работниц всегда было занято прядением — предполагаемым занятием нашей прародительницы Евы. Точно так же с самых давних времен более трудное искусство—ткаче- ство—было делом мужчин-ткачей, специально для этого обучен- ных, проводящих целый день в своем доме за ткацким станком, изготовляя грубошерстные сукна для местных крестьян. В XII и XIII столетиях сукно высшего сорта производилось ткацкими ремесленными гильдиями во многих городах, включая Лондон, Линкольн, Оксфорд и Ноттингем. В царствование Генриха 111 стамфордское сукно было хорошо известно в Венеции и Йоркшир — восточный и западный—также уже славился своими шерстяными тканями. В XIII веке и в начале XIV века в тех английских городах, где сильно сократилось число ткачей, качество стандартных сукон для рынка начало заметно ухудшаться. Дело в том, что мануфак- турное суконное производство стало перемещаться в деревенские округа, в особенности в западные, где можно было использовать для работы сукноваляльных машин проточную воду. Один из мно- гих процессов суконного производства, который в прежние века выполнялся сукновалом, работавшим только руками или ногами пли с помощью валька, теперь начал выполняться с помощью водя- ной энергии. Поэтому уже в самом начале XIV века Котсуолд- ские и Пеннинские долины и Озерная область начали серьезно конкурировать своим производством сукна с Восточной Англией. И деревня как центр мануфактурного производства уже вступила в соперничество с городом. Это был один из первых случаев тех- нического изобретения, имевший важные социальные последствия. (С а г u s, Wilson, An Industrial Revolution of Xlll Century, «Economic History Review», 1941, vol. 9, № 1, p. 39—60.) В царствование Эдуарда 11 и Эдуарда 111 мероприятия прави- тельства способствовали дальнейшему развитию нашей крупней- шей промышленности. Ввоз сукна из-за границы был запрещен. В страну, в особенности в Лондон и в Восточную Англию, при- глашались искусные мастера, владевшие секретами производства, и правительство защищало их от зависти местного населения; вместе с тем на английских сукноделов распространялись спе- циальные привилегии. На протяжении жизни Чосера производ- ство тонкого английского двойного сукна утроилось, а его экспорт увеличился в 9 раз. Огромные преимущества Англии перед други- ми странами как овцеводческой страны и производительницы луч- шей шерсти способствовали завоеванию ею первенства на мировом суконном рынке, точно так же как в течение длительного перио- 56
да она занимала первое место на европейском рынке сырой шерсти. Суконной торговле было суждено успешно развиваться па протяжении жизни нескольких грядущих поколений, создавая новые классы в городах и в деревне, увеличивая роскошь в господ- ских домах, уменьшая нищету в хижинах, изменяя технику и по- вышая доходность сельского хозяйства, обеспечивая грузами ан- глийские суда, расширяя английскую торговлю—сначала по всей Европе, а затем по всем странам мира,—диктуя английским госу- дарственным деятелям их политику, устанавливая программы английских партий и, наконец, побуждая к союзам, договорам и войнам. Суконная промышленность сохраняла свое место как неоспоримо важнейшая отрасль английской промышленности до того далекого дня, когда одновременно появились уголь и же- лезо. В течение нескольких веков и в городе и в деревне эта про- мышленность занимала повседневно мысли людей, уступая пер- венство лишь сельскому хозяйству; наша литература и разговор- ная речь заимствовали много выражений и метафор из суконного производства: «нить разговора» (thread of discourse), «сучить нитку» [рассказывать длинную или неправдоподобную историю] (spin a yarn), «распутывать тайну» (unravel a mystery), «нить жизни» (web of life), «тонко сшитый» [искусный] (fine drawn), «домоткан- ный» (homespun), «чесать» [дразнить] (tease); к имени незамуж- ней женщины добавлялось слово «прядильщица» [незамужняя] (spinster). Уже в XIV веке стало очевидно, что быстрое расширение су- конной промышленности требовало новой экономической орга- низации производства. Для переработки сырой шерсти в перво- сортное сукно требовался не один, а целый ряд производственных процессов: кардочесание, прядение, ткачество, валяние, окраска и отделка сукна. Поэтому огромное расширение суконной промыш- ленности для удовлетворения внутреннего и внешнего рынка не могло быть организовано ремесленными гильдиями, которым уда- лось так много сделать в предыдущие века для усовершенствова- ния процесса ткачества. Теперь требовался предприниматель с бо- лее широким кругозором, располагающий капиталом для сбора сырья, полуфабрикатов и готовых изделий и для их передачи от одного мастера к другому, из одного места в другое—из деревни в город, из города в порт—и, наконец, для доставки стандартного изделия на лучший рынок. Для всего этого был необходим капитал. Капитализм как организующий фактор промышленности преж- де всего ясно обнаруживается в суконной промышленности. Уже во времена Чосера можно было встретить капиталиста-суконщи- ка, использующего в различных местностях большое число людей разных специальностей. Это был социальный тип, более близкий к новому времени, чем к средневековью: он резко отличается от мастера-ремесленника, работающего за одним станком со своими 57
учениками и подмастерьями5. В грядущем промышленном пере- вороте, еще весьма отдаленном, будущее принадлежало капита- листу-предпринимателю. Но в суконном производстве он уже по- явился за четыреста лет до того, как поглотил всю промышлен- ность в целом. В этот ранний период капитализма торговля на море, угольная и строительная промышленность также частично велись на капиталистической основе. В течение последующих столетий главной фигурой в большей части отраслей промышленности все еще оставался старомодный ма- стер-ремесленник, работавший с небольшим числом учеников и под- мастерьев, которым он давал ночлег и работу в своем доме, подчи- няясь общему надзору ремесленных гильдий. Однако и здесь также назревала борьба мастера-ремесленника с его подмастерьями, по- добно той, которая велась между землевладельцами и свободными рабочими. Подмастерье в мастерской был обуреваем теми же стрем- лениями и тревогами, что и сельскохозяйственный рабочий. Он также домогался повышения заработной платы, когда после «чер- ной смерти» появился недостаток в рабочих руках, и «статут о ра- бочих»* отчасти был направлен против его требований. Но в этой борьбе за повышение заработной платы было и нечто большее. Волнения в городах имели более глубокие причины. Вследствие расширения торговли и повышения доходов с нее социальные и экономические противоречия между мастером и под- мастерьями, не ощущавшиеся в прежние времена более простых отношений, нарушили гармонику внутри средневековой ремеслен- ной гильдии. На ранних стадиях существования ремесленной гильдии масте- ра, ученики и подмастерья—все принадлежали, в большей пли мень- шей мере, к одному классу. В мастерской все они были «мелким лю- дом»,братьями рабочими, разделявшими одну и ту же трапезу. Хотя с современной точки зрения они и являлись бедняками, это было гордое братство искусных мастеров своего ремесла. Их гильдия защищала их общие интересы и, подчиненная общему контролю муниципалитета, вела в городе все дела данного ремесла, устанавливая цены, заработную плату и условия работы, к общему удовлетворению мастеров и рабочих. Ученики по окончании срока их ученичества становились или мастерами, или подмастерь- ями, и в большинстве своем подмастерья рано или поздно делались мелкими мастерами. Мастер-ремесленник работал вместе со сво- ими рабочими; часто он бил своих учеников, а изредка и 5 До появления в XVIII веке сложного машинного оборудования капита- лизм еще не означал фабричного производства. Кроме рабочих для сукно- валяльных мастерских, работавших па водяных двигателях, капиталист нанимал рабочих различных специальностей, работавших у себя на дому и пользовавшихся собственными инструментами и своим оборудованием. Это была так называемая «домашняя» система промышленности. Капиталисту фактически оставалось только предоставлять склады для храпения товаров. * «Statute of Labourers» издан в 1350—1351 годах Эдуардом III (Statutes of the Realm, I, p. 311—313).—Прим, nepes. 58
подмастерьев, но в те времена побои были общеприняты. Однако резкого деления по социальному положению и образу жизни еще не существовало. Правда, вне гильдий в городе всегда имелось немало необученных рабочих; их труд плохо оплачивался, и о них никто не заботился. Но в самих гильдиях было много гармонии и довольства. Во времена Чосера такое положение начало изменяться. С рас- ширением промышленности и торговли появилось большое разно- образие занятий и возрастающее неравенство в денежной оплате труда. Мастер все больше превращался из прежнего «собрата» по ремеслу в предпринимателя (entrepreneur), занятого органи- зацией дела и сбытом товаров. Некоторые ученики сами делались мастерами, в особенности «если они женились на дочерях своего мастера». Но в массе ученики могли надеяться сделаться только подмастерьями, и лишь немногие из подмастерьев могли теперь мечтать о том, чтобы подняться до мастера. По отношению к воз- росшему числу рабочих, занятых в ремесле, число мастеров было меньше, чем прежде. Гармония внутри ремесленной гильдии зиж- дилась прежде на общности интересов ее членов и па некотором чувстве социального равенства. Но с каждым годом она умень- шалась. Неравенство между «работодателем» и «рабочим» стано- вилось более заметным. Увеличивалось также и различие между богатым мастером-скупщиком и бедным мастером-производителем, который работал с двумя подмастерьями, изготовляя изделия, покупавшиеся первым. Таким образом, в городах XIV столетия мы встречаем внутри гильдии не только случайные стачки за повышение заработной платы, но в некоторых случаях образование постоянных «гильдий иоменов» для защиты интересов рабочих и для выполнения бое- вых функций современных тред-юнионов. В некоторых ремеслах и в некоторых городах эти «гильдии иоменов» охватывали также мелких мастеров-ремесленников, враждебно настроенных по от- ношению к разбогатевшим мастерам, которые совсем перестали заниматься ремеслом и заботились исключительно о сбыте товаров. В некоторых отраслях промышленности торговец и ремесленник- производитель начали отделяться друг от друга; торговец присваи- вал себе контроль над промышленностью, распоряжаясь ремеслен- ной гильдией или привилегированной «Ливери компапи»*. Ре- месленник-производитель—безразлично, подмастерье или мелкий мастер—терял значительную долю своей экономической незави- симости и попадал в зависимое положение. Управление городом находилось в руках крупного купечества. Но дух современных тред- юнионов уже начал проявляться6. * Название одноИ из лондонских гильдий.—Прим. ред. G Артели рабочих, воздвигавшие в конце средних веков знаменитые со- боры, прекрасные церкви и господские дома, были организованы не как средневековые гильдии, а наподобие тред-юнионов при капитализме. Поэтому дух тред-юнионизма был силен среди «свободных каменщиков’)—людей, весьма 59
Эти экономические и социальные перемены, начавшиеся в XIV столетии, продолжались и в следующую эпоху. Правда, посколь- ку не было единообразия, всякие обобщения были бы неизбежно неточными. История каждого ремесла и каждого города имеет свои специфические отличия. Однако общая тенденция разви- тия промышленности и торговли во время Столетней войны и война Алой и Белой розы была именно такой, как она описана выше. Поэтому во времена Чосера в структуре общества происходили большие перемены. Крепостничество в манорах исчезало, и для ведения сельского хозяйства и торговли появились новые классы. Новые учреждения как в деревне, так и в городе были как бы «привиты» к средневековым. Но в другой огромной области чело- веческих действий—в религиозно-церковной, с которой в те времен абыла связана половина жизни человека и его отношений, — реформы существующих учреждений задерживались благодаря упорному консерватизму церковных властей, хотя и здесь также научная мысль и общественное мнение быстро двигались вперед. Реформа действительно надолго запоздала. Разложение в сре- де духовенства разоблачалось не только еретиками-лоллардами но и ортодоксами и мирянами, Ленглендом, Гоуэром и Чосером не меньше, чем Уиклифом. «Коррупция», конечно, имела место, но не в этом заключалась суть дела: она имела место и в прошед- шие века, но все же церковь осталась цела и невредима. И во времена Чосера она была не более «коррумпирована», чем королевская юстиция, и поведение церковной иерархии было не хуже поведения лордов и их свит. С точки зрения совремепых моральных норм была «развращена» большая часть средневековых учреждений. Но, в то время как миряне шли в ногу со временем, церковь засты- ла в неподвижности. Отгородившись каменной стеной своих незыб- лемых привилегий и неотчуждаемых, все возрастающих богатств, ее руководители не предпринимали никаких шагов к тому, чтобы заставить замолчать громкие голоса морального осуждения и пре- кратить ропот завистливой алчности, которые поднимались со всех сторон против церкви и ее владений. Миряне во времена Чосера были не только более критически настроены, но и много образован- нее и поэтому опаснее, чем во времена Ансельма и Бекета, когда духовенство пользовалось почти полной монополией на ученость непохожих на современных франкмасонов. Уиклиф так описывает их тред- юнионистскую политику, которая, по-видимому, была уже весьма развита: «Люди такого ремесла, как свободные каменщики и другие, тайно договариваются, чтобы никто из их ремесла не брал в день меньшую плату, чем они постановят, и чтобы никто из них длительно не делал дополнительных работ, что могло бы помешать заработ- кам других рабочих его ремесла, и чтобы никто из них не делал иной (работы), кроме обтесывания камня, хотя бы он мог добыть поден- ной работой 20 фунтов своему мастеру, укладывая камни в стену. Wycliffe, John, Select English Works, vol. 1—3, London, 1869—1871. См. tom 3, стр. 333, и Statutes of Realm, III, p. 227. 60
и образованность. Однако церковь отказывалась что-либо пред- принять, чтобы успокоить общее недовольство, и лишь в XV веке буря утихла. Но передышка была недолгой, и отказ от каких-либо реформ при Плантагенетах привел при Тюдорах к революции. В среде самого духовенства многие были такими же резкими критиками церкви, как и миряне. Оксфордские ученые и немалое число приходских священников, вынужденных отдавать собирае- мую ими десятину богатым монахалх и иностранным прелатам, были сторонниками реформы и даже мятежниками. Больше того, обе спорящие стороны поносили друг друга с невоздержанностью в выражениях, обычной для средневекового спора. Нищенствую- щие монахи нападали на епископов и светское духовенство, кото- рые отплачивали им с лихвой. В чосеровских «Кентерберийских рассказах» именно нищенствующий монах и церковный судебный пристав (summoner) для увеселения компании мирян открывают мошеннические проделки друг друга. Со всех сторон, как в церк- ви, так и за ее пределами, раздавались нападки на различные чины духовенства. И все же ничего не было сделано. Преобразование церкви не могло совершиться, подобно преобразованию манора и гиль- дий, под естественным действием экономических перемен или под простым давлением общественного мнения. Необходимы были определенные административные и законодательные реформы. Но не было административных органов, способных их осуществить, за исключением тех, которые имелись в руках папы и епископов. Папство же, которое так много сделало в предшествующие века, теперь не только не улучшило положения церкви в Англии, но способствовало его ухудшению. Папа использовал свои права для поощрения злоупотреблений, обогащавших римскую курию, — симонии, абсентеизма священников, совмещения церковных долж- ностей, продажи индульгенций, —хотя все это оскорбляло пробу- дившуюся совесть строгого века. Однако и без поддержки папы английские епископы могли бы кое-что сделать. А епископы во времена Чосера, за малым исклю- чением, были способные, трудолюбивые, весьма почтенные люди. Почему же в таком случае они не попытались произвести хотя бы какие-нибудь реформы церкви? Главная причина заключалась в их чрезмерной привержен- ности к мирским делам. Несмотря на то, что епископы оплачива- лись из церковных доходов, они все свои силы отдавали государ- ственной службе. Вопреки парлалхентским законам лучшие цер- ковные должности раздавались тайным соглашением между папой и королем. Папа продвигал па многие высшпе должности своих иностранных фаворитов, но в виде компенсации, как часть сделки, ои обычно предоставлял королю назначение епископов. Таким образом, король оплачивал своих церковных служителей и светских служащих не из государствнных налогов, а за счет епископских доходов. Из 25 человек, которые между 1376 и 1386 годами были 61
епископами в Англии и в Уэльсе, 13 человек занимали высокие светские государственные должности, а несколько других игра- ли крупную политическую роль. Одних епископов посылали за границу в качестве послов в иностранные государства. Другие исполняли светские обязанности при сыновьях короля. Епископ Бата и Уэльса был канцлером в Гаскопип при «черном принце», епископ солсберийский—Ланкастерским канцлером при Джоне Гонте. Государственный канцлер обычно был епископом, как, па- пример, примас Седбери и Уильям Уикхэм. В период нормандских королей вследствие тесной связи, суще- ствовавшей между епископатом и королевским правительственным чиновничеством, варварская страна была богата одаренными и образованными чиновниками; благодаря своему епископскому авторитету они имели такое влияние, что могли, действуя в ка- честве слуг короля, заставить невежественных и грубых баронов подчиняться им. Но с каждым новым поколением целесообразность системы, некогда столь ценной для страны, ослабевала. Теперь было много пригодной для королевской службы светской интелли- генции, и одним из ее представителей был Чосер. Монополия духовенства на несение секретарской службы и занятие епископами важнейших государственных постов стали возбуждать справед- ливое недовольство. В Англии в это время уже имелись интел- лигентные и высококвалифицированные юристы, такие, как Нивет, и прекрасно образованные люди, как Ричард Скроуп, которые мог- ли с успехом руководить государственными делами величайшей важности. Именно этого типа люди при Тюдорах заменили и пре- латов и знать как орудие королевского управления. Уже при последних Плантагенетах были заметны первые признаки такой перемены. Благодаря петиции палаты общин в 1371 году, направ- ленной против назначения духовенства па высшие государственные посты, в течение некоторого времени светские лица чередовались с духовными в должности канцлеров и казначеев государства. Поглощенные заботами светской службы, епископы обраща- ли мало внимания на жалкое положение своих епархий. Не было ничего нового в том, что места в приходах оставались вакантными или замещались опозорившимися служителями церкви, а то и вовсе лицами, не имеющими духовного звания, к тому же плохо оплачи- ваемыми. Если папа способствовал продаже индульгенций и под- дельных реликвии, то епископы смотрели на это только как на одну из законных коммерческих операций; ие проявляя чрез- мерной щепетильности, они снабжали продавцов папских индуль- генций письмами, рекомендуя их товар населению. Пренебрежение епископов одной из своих обязанностей — надлежащим контролем над церковными судами—привело к небла- гоприятным последствиям. Что касается завещаний и браков, которыми тогда ведала церковь, то в этой области церковные суды были не более продажными или бездеятельными, чем светские судьи и законоведы того времени. Но наиболее специальные функ- 62
ции епископского суда, касавшиеся религиозных дел, остававшие- ся обычно в ведении архидиакона, вызывали во времена Чосера большие скандалы, как это показывает его «Рассказ нищенствую- щего монаха». Дела о проступках, не рассматриваемые светскими судами, в частности дела о половой распущенности, входили в область церковной юрисдикции. Так как фактически обычай заме- ны наказания денежным платежом сделался общим явлением, то от этой официально признанной практики был только один шаг до шантажа грешников в их же собственных домах чиновниками епископского суда, в особенности «судебными приставами», поль- зовавшимися самой дурной славой. «А разве ты бейлиф?»—«Да, да»,— ответил он, Но от стыда не смел он истину сказать, Себя судебным приставом признать. («Рассказ нищенствующего монаха») Хотя епископы и пренебрегали многими своим обязанностями, все же они были очень заинтересованы в некоторых церковных де- лах: они боролись за церковные привилегии и церковные вклады со всеми посягателями и травили еретиков, когда ересь впервые (в 1380 году) серьезно подняла голову в связи с отказом Уиклифа признать догмат пресуществления во время литургии. Несомненно, многие прихожане добросовестно и относительно хорошо обслуживались людьми, подобными чосеровскому «бед- ному священнику» (единственный тип духовенства, к которому поэт, по-видимому, чувствовал симпатию и уважение), но значи- тельная часть церковных приходов в бенефициях, пожертвован- ных мирянами, раздавалась людям, совсем не имеющим священ- нического сана, или просто мирянам. И слишком уж часто церковь принадлежала монастырю пли богатому священнику—абсентеи- сту и совместителю,— а фактически обслуживалась плохо опла- чиваемым невежественным священником, служившим только обед- ню (mass-priest) и понимавшим латинские слова, которые он бор- мотал, нисколько не лучше, чем его слушатели. Другие приход- ские священники могли бы хорошо исполнять свои обязанности, но в поисках более свободной и интересной жизни и дополнитель- ных денежных доходов они уходили из своих приходов в Лондон, Оксфорд или поступали в дом какого-нибудь крупного магната. Приходский священник редко был ректором, часто он не был даже викарием; обычно это был капеллан или клирик*, мизерно * Ректор и викарий—приходские священники, официально наделен- ные правами для отправления церковной службы; ректор в отличие от вика- рия обычно был владельцем бенефиция и имел право па сбор церковной десятины; капеллан (приходский)—священнослужитель, отправляющшЧ отдельные виды церковной службы в приходе, но в отличие от ректора и ви- кария не имеющий официальных прав приходского священника. Клирик- один из младших членов приходского причта.—Прим. ред. 63
оплачиваемый за исполнение обязанностей, которыми пренебре- гал священник, получивший бенефиций. Вследствие этого поучения и проповеди в английской деревне не имели большого значения, поскольку это касалось приходского священника, хотя обедню он служил регулярно. Но этот пробел в значительной степени восполнялся нищенствующим монахом- проповедником во время его регулярных посещений, странствую- щим продавцом папских индульгенций, с его сумкой, «полной индульгенций, прибывших из Рима совсем горячими», упклифов- скпми еретическими миссионерами и агитаторами Джона Болла с их проповедью христианской демократии. Безразлично, будем ли мы смотреть на этих проповедников, вторгающихся «на чужое поле» (interlopers), как на сеющих плевела в пшеницу или как па обогащающих урожай господень, они сыграли большую роль в религиозной и умственной жизни страны. Они распространя- ли новые взгляды и мысли, последние учения п новости текущего дня, донося их до отдаленных крестьянских домов и хижин, жители которых никогда не покидали своих мест и не умели прочесть ни одного слова. Эти разносчики религии непрерывно двигались — пешком и на лошади—по извилистым грязным дорогам п зеленым тропинкам Англии. И к этой странствующей братии нужно при- бавить более светски настроенных менестрелей, скоморохов, фиг- ляров, нищих и всякого рода шарлатанов, а также странников «по святым местам» и странников по мирским делам. Все путники исполняли роль «микробов», как их назвал историк Жюссеран7, заражая оседлую часть населения идеями о новом веке и о более обширном мире. Они же подготовляли переход от средневековья к новому времени. В самой церкви царил приходский священник, совершавший литургию, посещавшуюся по воскресеньям большею частью жителей его деревни. Церковь была центром средневековой рели- гиозной жизни. Крестьянин посещал ее каждое воскресенье, и хотя он не мог следить за латинскими словами, но хорошие, бла- городные чувства пробуждались в глубине его души, когда он, коленопреклоненный, переворачивал молитвенник и слушал зна- комые, но все еще таинственные для него слова. Он видел вокруг себя на стенах фрески со сценами из Священного писания и из Жития святых; а на куполе—Страшный суд, изображенный в яр- ких красках: с одной стороны, рай, готовый принять праведника, с другой—пылающий ад с палачами дьявола, терзающими об- наженные души (naked souls). Страх перед а долг был самым силь- ным средством, которым беспощадно пользовались все проповед- ники и исповедники для обогащения церкви и для приведения грешников к раскаянию. Правоверные отправляли еретиков, 7 J. J. J usse га nd, English Wayfaring Life in the Middle Ages (XIV century). Transl. from French by Lucy Toumlin Smith. New ed. rev. and enl. by the autor. New York, 1920, 464 p. 64
а еретики—епископов в вечно горящее пламя, но оое стороны дер- жались одного мнения, что в аду едва ли хватит места, ибо там «целая бездна нищенствующих монахов». Крестьянин знал некоторые изречения Христа и события из его жизни и из жизни святых, а также многие рассказы из библии, как, например, про Адама и Еву, про Ноев ковчег, про мудрость Соломона и его жен, про судьбу Иезавеля, Иеффая и его дочерей, «которых он очень любил». Все это и многое другое с многочислен' ными своеобразными прикрасами он узнавал из «божественных песнопений» п из чувствительных и занимательных проповедей нищенствующих монахов. Крестьянин никогда не видел библии на английском языке, но даже если бы он ее увидел, то не смог бы прочесть. Английский крестьянин не знал ничего похожего на общие молитвы пли на чтение библии в семейном кругу. Но рели- гия и разговоры о пей окружали его жизнь. Крест с распятием Христа часто находился перед его глазами, и он хорошо пом- нил предание о распятии. Исповедь была принудительной обязанностью, обычно у приходского священника, но очень часто и у назойливого нищен- ствующего монаха, который легче давал отпущение и во многих случаях, возможно, более умело, а часто (как утверждали все) более корыстно: за хорошее угощение пли за другие блага. О нищенствующих монахах можно сказать гораздо больше, чем сказано здесь. Подобно Роб Рою*, они были «слишком плохи» для того, чтобы их благословлять, и слишком хороши для того, чтобы их проклинать. Черные нищенствующие монахи св. Доми- ника и еще больше серые нищенствующие монахи кроткого св. Франциска являлись в Англии в XIII веке действительной силой в распространении христианства по заветам евангелия, а в XIV веке они выносили на своих плечах большую часть миссионерской работы церкви. Они по-прежнему были умелыми проповедниками и пробудили большой интерес к проповеди. Неграмотный народ в эпоху умственного пробуждения все больше и больше требовал живого слова, и лишь в редких случаях местный приходский свя- щенник мог удовлетворить эти запросы. Таким образом, во времена Чосера нищенствующие монахи все еще задавали тон. Отчасти из подражания, отчасти из соперни- чества последователи Уиклифа уделяли большое внимание народ- ным проповедям. Если впоследствии протестанты придавали боль- шее значение кафедре проповедника, чем алтарю, то тем самым они только продолжили движение, начатое нищенствующими монахами. Если ортодоксальное светское духовенство нападало на них за то, что их проповеди были переполнены пустыми, малопоучитель- ными рассказами для привлечения толпы, то эти нападки отчасти * Роб Рой—кличка известного шотландского разбойника, героя одно- именного романа В. Скотта.—Прим. ред. 5 Дж. М. Тревельян 65
ооъяспяются тем, что в этих проповедях оичевалпсь пороки духо- венства: бездеятельность епископов, монахов и приходского духо- венства и продажность архидиакона и его церковных «судебных приставов». В первую пору деятельности Уиклифа нищенствую- щие монахи были его союзниками против «зажиточного духовен- ства», и только после того как Упклиф выступил со своей ересью догмата о пресуществлении, нищенствующие монахи сделались его злейшими врагами. В теории они в противоположность мона- стырской братии жили подаяниями верующих, не имели собственно- сти и проповедовали учение об евангельской бедности, столь близкое учению св. Франциска. Но на практике они уже накопили огром- ные богатства и ценности, которые хранили в своих роскошных монастырях. Упклиф одобрял их теорию и осуждал их практику. Если искать корпи некоторых характерных черт англий- ского пуританства—его аскетизм, его борьбу с грехами, его стро- гое соблюдение праздников, его страх перед адом, нападки на епи- скопов и на богатое духовенство, его нетерпимость к противникам, его страстные и душераздирающие проповеди, склонность к елейным чувствам и к лицемерию, обращение к бедному с про- поведью равенства, — то их можно найти в средневековой церкви и особенно в деятельности нищенствующих монахов. И не только в их деятельности: клирик Ленглепд был предшественником Беньяпа, и Уиклиф мог бы узнать, что его идеалы священства осу- ществлены Латимером и Уэсли*. Те ученые, которые за последнее время—и притом особенно тщательно—изучали проповеди и дру- гую религиозную литературу XIV века в прозе и в поэзии, больше всех возражают «против принятия средневековой религии какой- нибудь одной современной религиозной партией или против пол- ного ее отрицания какой-либо другой, потому что средневековая церковь—родоначальница всех наших религий* 8, и, как сказал сам Чосер: Нет нового обличия, которое ие было бы старым. С другой стороны, в позднейшем английском протестантизме были элементы совсем не средневековые. Культ семьи и освяще- ние семейных отношений и деловой жизни религией являются уже позднейшими наслоениями в протестантизме. Им не было места в средневековых идеалах или в действительности; средневековые идеалы проистекали из более чистых аскетических и далеких от всего мирского источников раннего христианства, которые, хотя действительность крайне редко соответствовала нм, тем не менее господствовали в теории. * Джон Уэсли (1703—1791)—английский священник, основатель секты методистов, распространенной в Англии и Америке.—Прим, перев. 8 В. L. М aiming, People’s Faith in the Time of Wycliffe. New York, 1919, см. стр. 186 -188; G. R. Owst, Preaching in Mediaeval England, London, Cambridge press, 1920. См. стр. xii, 91 - 95 и ниже. 66
В то время как враги нищенствующих монахов осуждали их за то, что они делали слишком много, слишком назойливо вторга- лись в область, где у них не было узаконенного места, монастыр- скую братию обвиняли, наоборот, в том, что она делала слишком мало. Пламя религиозного энтузиазма и свет учености в монасты- рях, которые некогда обеспечивали Англию мудрым руководством, теперь лишь тускло мерцали. Король уже не посылал больше за каким-нибудь святым аббатом для того, чтобы просить его «пожа- леть страну» и сменить управление своей обителью на управление большой епархией. Кентерберийский монастырь уже не мог боль- ше соперничать с Парижским университетом ученостью и фило- софией: главным источником возвышенной мысли и просветитель- ным центром страны теперь стал Оксфорд и главной умственной и влиятельной силой там были нищенствующие монахи и светское духовенство. Монахи уже не принимали участия в политике как грозная политическая сила, как это было во время войн между баронами. Хроники все еще составлялись в монастырях, но они лишь продолжали литературную традицию предшествующего века, в то время как мирянин Фруассар вырабатывал новый метод из- ложения истории. В ХШ веке Матвей Парижский из Септ-Олбап- ского монастыря был действительно крупнейший! историком, тогда как составители монастырских хроник чосеровского време- ни, даже самых лучших из них—таких, как хроника Уолсин- гэма*,— не были способны осознать относительное значение со- бытий или оценить значение того, что происходило за пределами монастырской ограды. Мысли монаха были ограничены исключи- тельно интересами его монастыря. Вся жизнь монаха протекала на монастырском дворе, за исключением того времени, когда его отправляли собирать ренту с отдельных монастырских поместий пли сопровождать аббата при его выездах на охоту или при слу- чайных поездках в Лондон. В монастыре он проводил время в кру- гу монастырской братии, интересы которой были столь же огра- ниченны, как и его собственные. Поэтому нет ничего удивительного, что монахи оказали такое упорное сопротивление требованиям городского населения и крестьян, для которых при изменившихся условиях местные привилегии аббатств сделались оскорбительны- ми и притеснительными. Во всех отношениях мир двигался вперед а монастырская жизнь оставалась неподвижной. Только в Йорк- шире и на севере монастыри были популярны среди населения вплоть до времени их закрытия. Монахи в Англии времен Чосера не отказывались ни от каких мирских благ, были хорошо обеспечены, вели в монастыре жизнь,, полную комфорта, пли, переодевшись в светскую одежду, разъез- жали по стране, охотясь за дичью пли присматривая за своими * Thomas \V а 1 s i n g h a m, Hisloria Anglicana; vol. 1—3, ed. by G. T. Riley (Rerum Britanicarum Medii aevi scriptores. Rolls, series).—Прим., перец. 5* 67
поместьями. Монастырских монахов было не так много, вряд ли больше пяти тысяч, как показал подсчет, сделанный при упразд- нении монастырей во времена Генриха VIII. Они уже не занима- лись ручным трудом, как это делали их предшественники, и со- держали целые армии служителей для поддержания повседневного твердо установленного порядка в своих огромных поместьях, часто занимавших много акров зелтли, как, например, в Бери Сент-Эдмундсе и Абингдоне. Обязанности самих монахов состояли в том, чтобы молиться и служить обедни за своих живых и мерт- вых покровителей и основателей монастырей. Они занимались раздачей денежных подаяний и остатков пищи беднякам; они ока- зывали широкое гостеприимство посетителям, многие из которых были богатыми и требовательными гостями. Богатого посетителя кормили за столом аббата или настоятеля, тогда как простым странникам давали пристанище в монастырской гостинице. Род- ственники основателей монастыря, влиятельная знать и дворяне предъявляли свои права в качестве гостей, чиновников и долж- ностных лиц монастырей, потребляя значительную долю их бо- гатств; вместе с тем и сами монахи, в особенности аббаты и настоя- тели, тратили на себя очень много. [R. Н. S n а р е, English Mona- stic Finance. Cambridge, 1926; A. N. S a v i n e, English Monas- teries on the Eve of Dissolution. London, 1919 (Oxford Studies in Social and Legal history. Ed. by P. Vinogradoff, vol. I)]. К этому времени монастыри накопили огромные богатства: завещанные им земли, десятины, церкви (appropriated churches)*, драгоценности; к тому же они пользовались правом назначать на церковные должности (clerical patronage). Всего этого было до- статочно, чтобы монастырская братия превратилась в ленивых трутней, живущих за счет обедневшего королевства. Палата об- щин установила, что третья часть богатств Англии была сосредото- чена в руках церкви, причем большая часть церковных богатств принадлежала черному духовенству. По, несмотря на это, монахи постоянно находились в затруднительном финансовом положении— иногда из-за своей фанатической приверженности к роскошным архитектурным сооружениям, к расширению и украшению своего аббатства и своих церквей, иногда из-за своей полнейшей бесхо- зяйственности. Такие аббаты, как карлейлевский Самсон, обла- давший наряду с другими качествами и способностями незауряд- ного дельца, встречались редко в позднейшее время, хотя были соборные монастыри, такие, как Кентерберийский, которые по- прежнему хорошо вели финансовые дела и умело управляли свои- ми широко разбросанными манориальными владениями. «Черная смерть» так же тяжело ударила по монастырскому зем- левладельцу, каки по светскому. Итальянскиеи английские ростов- щики, появившиеся после изгнания евреев, брали такие же вы- сокие проценты и видели в монахах богатый источник наживы. * Церкви мирян, завещанные монастырям.—Прим, иерее, 68
Монастыри часто спекулировали пожизненной рентой, называемой «соггойу» (пожизненное содержание), под которую аббаты зани- мали деньги с обязательством содержать заимодавца до конца его жизни, а тот часто жил долго, и это было для них разори- тельно. Прежде домениальные земли монастырских маноров, находив- шиеся в непосредствешЮхМ распоряжении должностных лиц самого аббатства, часто были прекрасным примером управления поме- стьем и улучшения обработки земли не только на овцеводче- ских пастбищах Йоркширских долин, но и в смешанных пахот- ных и пастбищных районах на юге Англии. Но в XIV и XV веках домениальные земли аббатства все чаще и чаще сдавались в долго- срочную аренду мирянам, которые или сами их обрабатывали, или сдавали в субаренду. Этим и другими путями задолго до окон- чательного закрытия монастырей начался контроль мирян над мона- стырскими богатствами и использование их. По временам в монастырях происходили скандалы, и орто- докс Гоуэр, так же как и Уиклиф, был убежден в том, что монахи не целомудренны. Но если принять во внимание низкий мораль- ный уровень всех классов того времени и особые трудности в по- ложении безбрачного духовенства, то нет причины считать, что в этом отношении монастыри были особенно плохи. Конечно, ис- чез аскетический порыв прежних веков, п монахи уже не отли- чались строгой приверженностью своим правилам. Всякий мо- нах, давший обет, жил роскошно по сравнению с общим уровнем жизни того времени и очень любил хорошо поесть. Прежние ограничения в принятии мясной пищи теперь сделались менее строгими. Монахи любили разные виды спорта под открытым не- бом, но их любили и другие. Не о греховности, а о бесполезности монаха говорили больше всего. Самое плохое, что мог о нем ска- зать Ленгленд, это то, что за пределами монастыря он: По улицам всадником рыскал подчас, То в обществе дам он любил верховодить, То ловчим скакал из манора в манор, Словно лорд со сворой собак по пятам9. Поэт предвкушал день, который действительно наступил: И нанесет король удар непоправимый Аббату Абингдона и его потомству. 9 Лепглендовская критика монашеской жизни была вызвана не недо- оценкой уединенной, созерцательной жизни монахов в самоотречении, как это было у многих современных критиков, включая и Уиклифа; она была ре- зультатом убежденности Ленгленда в том, что монахи перестали этот идеал осуществлять: «В средние века не сомневались, что созерцательная Мария избрала лучшую долю, чем активная Марфа». Но монахи перестали быть Мариями, не сделавшись Марфами. Для лучшего понимания «Видения о Петре Пахаре» отсылаем читателя к разьясняющпм этот вопрос очеркам Р. У. Чемберса (R. W. Chambers, Man’s Unconquerable Mind, Studies of English Writers from Bede to A. E. Hous- man and \V. P. Ker, New York, 1939, 418 p.). 69
Теперь реформаторы церкви, обманутые папой и епископами, начали возлагать все своп надежды уже на королевскую власть. Парламент стал требовать отобрания крупных вкладов у церкви, которая поглотила так много земли на протяжении бесчисленных поколений жертвователей и не отдала обратно ни одного акра. Но еще не пришло то время, когда наконец все осознали, что свет- ская власть могла бы располагать вкладами, завещанными цер- кви. Всемогущество короля в парламенте еще не сделалось консти- туционной доктриной. Двоевластие— церкви и государства, кон- вокации* и парламента—все еще представляло фактическое равновесие сил английского общества. В одной большой области служения человечеству церковь в эпо- ху Чосера не была ни упадочной, ни косной. Непрерывная, но неуклонно развивающаяся традиция церковной архитектуры все еще шла по своему величественному пути, воздвигая в Англии целый лес каменных зданий; ни современность, ни античность не могли с пей соперничать. Развитие английской архитектуры— соборов, аббатств п приходских церквей—с небольшим переры- вом, вызванным «черной смертью», шло вперед по пути от «декора- тивного» и «пламенеющего» стиля к «перпендикулярному»**, главной особенностью этой архитектуры была ажурная обработка каменных украшений и большие размеры окон, обрамленных наличниками в виде каменных колонн. Архидиаконы при своих объездах обычно не одобряли старинную, в своем роде совершен- ную нормандскую церковку, «как слишком маленькую и темную». В новых церквах свет уже больше не вкрадывается, а вливается широким потоком через цветное стекло, секрет изготовления которого теперь утерян еще более безвозвратно, чем тайна архи- тектуры. Несомненно, средневековая церковь сделалась чрезмерно богатой, несомненно, ее соперничающие руководители и корпора- ции были порочны, преисполнены гордости, любви к роскоши и пропитаны узким «сословным духом», но если бы церковь оста- валась бедной, согласно евангельским заветам, как того хотели св. Франциск и Уиклпф, то никогда пе были бы выстроены наши соборы и аббатства с таким совершенным великолепием для того, чтобы из века в век молчаливо восхвалять бога, давая ряду сменяющихся поколений самое чистое и самое возвышенное наслаждение, какое только может дать зрительное восприятие. Часть служителей средневековой церкви, наименее дисцпп-. линированная, почти лишенная «корпоративного духа», принад- лежала к той армии священников, деканов и клириков, приняв- * Конвокации—периодические собрания английского духовенства, про- исходившие в Кентербери и Йорке. Кроме рассмотрения различных цер- ковных вопросов, на копвокациях устанавливался размер денежных средств, выплачиваемых церковью королю в виде «церковного дара».—Прим. ред. ** «Декоративный» стиль—разновидность английской готики XIV века; «пламенеющий» стиль—стиль поздней французской готики XV—XVI веков; «перпендикулярный» стиль—стиль поздней английской готики.—Прим, ред. 70
ших сан, которые не получили бенефициев; они были рассеяны по всей стране и, занимая самые разнообразные должности, часто оставались без всякого церковного надзора, кроме надзора своих светских нанимателей. В большинстве случаев они несли обязан- ности, которые в наше время исполняются светскими лицами. Они были clerks* (в обоих смыслах этого слова); одни составляли бумаги и вели счетоводство у дельцов, купцов, землевладельцев или у должностных лиц; другие исполняли церковные обязан- ности частных капелланов в замке или в господском доме или «свя- щенников при часовне» и жили на сборы с мирян за совершение за- упокойных служб. Многие скитались, переходя с одной работы на другую; у них развивалась привычка к безделью и к преступле- ниям, что в конце концов делало их «непригодными» для какого- нибудь настоящего дела. Клерки в торговых домах, в юридических или в государствен- ных канцеляриях исполняли обязанности, полезные для общества; они были не лучше и не хуже других. Учитывая, что они были так слабо связаны с церковью, может быть, их несчастьем было то, что они вообще принадлежали к духовенству. Считалось,что клирики, за исключением принадлежащих к низшему духовному сану, не должны вступать в брак* 10, а между тем многим жилось бы лучше, если бы у них была жена и домашний очаг. В литературе того времени клирик часто является героем лю- бовных интриг. Больше того, когда клирики совершали преступ- ление—кражи или убийства,—они могли искать защиты у церк- ви и, таким образом, избежать кары строгого королевского суда, отбыв легкое наказание церковного суда. Не удивительно, что «преступные клирики» часто пользовались дурной репутацией и порочили церковь, с которой были так слабо связаны. Уже имелись значительные возможности для обучения клири- ков чтению, письму и латинскому языку. От трех до четырех сот средних классических школ было рассеяно по всей Англии, прав- да, большая часть из них была очень небольшими учебными заве- дениями. Обычно они находились в ведении монастырей или со- боров, госпиталей, гильдий или часовен; «учителя», которых назна- чали их руководители, принадлежали к белому духовенству. Спо- собные мальчики незнатного рода благодаря таким школам воз- вышались, делались клириками и священниками—потому что слу- жение в церкви все еще было завидной карьерой, наиболее доступ- * В английском языке слово «clerk» означает: 1) клирик, духовное лицо; 2) клерк, конторский или торговый служащий, чиновник.—Прим. ред. 10 Фактически многие священники, включая приходских, были женаты. Такие браки были незаконны и недействительны, но их не расторгали до воз- буждения дела. Другие жили в незаконном сожительстве более или менее длительного характера. Большая часть английского духовенства всегда про- тестовала против правила о безбрачии духовенства, постепенно введенного на Британских островах после нормандского завоевания. Борьба против этого правила продолжалась вплоть до Реформации, принесшей победу против- никам безбрачия. 71
ной для бедняков. Но для обучения народных масс грамоте ни- каких попыток не делалось вплоть до XVIII века, когда начали открывать бесплатные школы для бедных детей. В 1382 году Уильям Уикхэм, стремясь улучшить образование духовенства, основал беспримерно роскошную среднюю класси- ческую школу, сделавшуюся в позднейшую эпоху образцом для учреждений подобного рода, таких, например, как школа в Итоне. «Сыновья знати и влиятельных людей» должны были составлять только часть всех учеников. Это позволило историку наших средневековых школ назвать их «зародышем системы общественных школ». (A. Leach, A History of Winchester College, London, 1899, 564 p.; см. стр. 96.) Уже были основаны два старейших английских университета, но между ними еще не было соперничества, потому что Кембридж только в XV—XVI веках приобрел национальное, общегосудар- ственное значение. В чосеровские времена интеллектуальным центром Англии был Оксфорд, и здесь, в Оксфорде, влияние Упклифа было велико до тех пор, пока он и его последователи не были изгнаны или пока их не заставили замолчать (1382 год) вследствие вмешательства короля и епископов в свободную жизнь университета. Если бы оксфордские ученые были объединены, то посягатель- ство на привилегии Оксфорда было бы более трудным. Но там уже давно среди ученых имелись две партии—белого и черного духовенства; первая встала на сторону Уиклифа, вторая от него отвернулась. Черное духовенство составляла монастырская братия и ни- щенствующие монахи; у них было несколько крупных монасты- рей, связанных с Оксфордским университетом. В предыдущем столетии научной мыслью руководили нищенствующие монахи. Среди них были такие крупные мыслители, как Гроссетет, Род- жер Бэкон и Дунс Скотт, и они все еще имели в Оксфорде большую силу. Белое духовенство смотрело на себя как на действительных представителей университета; э-то были такие священники, как Упклиф, пли деканы или клирики низшего сана. Прежде всего они были учеными, а затем уже церковными служителями. И они были такими же ревнителями свобод своего университета, каки- ми были горожане, защищавшие свободы своего города. Онн всег- да были настороже по отношению к вмешательству папы и епи- скопа, к королевским приказам, а также к требованиям и привиле- гиям города. Права университета защищались от любого посяга- тельства ватагами буйных студентов, которые заполняли неопрят- ные общежития Оксфорда и по первому же призыву сбегались со всех сторон, чтобы угрожать расправой епископскому посланцу, с криками изгонять королевских чиновников, с дубинами и остры- ми орудиями врезаться в толпу, поддерживающую мэра города против ректора университета. 72
Горожане и академическое население Оксфорда (town and gown) пускали в ход кинжалы, мечи и даже луки и стрелы в ре- шающих сражениях па Хай-стрит. В 1355 году горожане предпри- няли настоящее избиение клириков и студентов; оставшиеся в жи- вых в панике бежали из Оксфорда; университет был закрыт до той поры, пока в это дело не вмешался король, принявший меры для защиты ученых и наказания виновных. В Кембридже в 1381 го- ду во время восстания горожане уничтожили грамоты и универси- тетские архивы. До того времени, пока система колледжей не развилась на- столько, чтобы выполнить свое назначение, средневековый сту- дент был буйным, распущенным, не признающим никаких зако- нов. Он был очень беден, часто очень мало занимался за отсутст- вием книг и контроля над ним и покидал университет, не получив ученой степени. Но многие студенты горели желанием учиться или, во всяком случае, жаждали ученых споров. Некоторым было всего лишь 14 лет, но возраст большинства приближался чаще к воз- расту студентов нового времени. Многие были еще мирянами, но почти все намеревались стать если не священниками, то по край- ней мере клириками. Несомненно, что приобретенные в Оксфор- де и Кембридже привычки способствовали выработке в дальней- шей жизни у многих клириков своевольного и несдержанного характера. Университетские власти, подражая неразумным меро- приятиям церковных властей и государства, запрещали молодежи, находящейся в их ведении, физические упражнения, но не при- лагали усилий к тому, чтобы удержать ее от кабачков и публич- ных домов; некоторые из среды молодежи бродяжничали по стране в разбойничьих шайках. Но Англия нашла средство против этих зол. Система коллед- жей, хотя она и зародилась в Париже, сделалась в конце концов единственной в своем роде особенностью двух английских универ- ситетов. 13 конце ХШ века в Оксфорде было основано несколько колледжей, в Кембридже—Питерхауз. Но в первые годы деятель- ности Уиклифа система колледжей являлась исключением, и мож- но сомневаться в том, что из трех тысяч оксфордцев (исключая монахов и нищенствующую братию) хотя бы сотня студентов под- чинялась какой7нибудь дисциплине. Но еще до смерти Уиклифа Уильям Уикхэм основал свой великолепный Нью-колледж с его квадратными зданиями и с его «сотней клириков». Следуя такому образцу, английская система колледжей быстро развивалась в те- чение двух ближайших столетий, когда появлялись одно за дру- гим все новые и новые учебные заведения. Спрос на колледжи и готовность основателей идти навстречу этой потребности были вызваны религиозным спором. Сторонники существующих церковных порядков (ортодоксы) стремились отдать своих сыновей—духовных руководителей будущего поко- ления—под надежную охрану таких учреждений и ученых, ко- торые предохранили бы их от уиклифовской ереси, бушевавшей 7.4
в общежитиях и гостиницах, где скученно жили студенты, обсуж- давшие с развязностью и безответственностью пылкой юности все дела, связанные с небесами и с землей. Но и помимо всех соображений чисто религиозного порядка, родители и практичные люди сознавали преимущества академических домов (колледжей), которые ограждали молодого человека от физических и мораль- ных опасностей, возможно таких же крупных, как и умственные заблуждения Уиклифа. Система колледжей пустила корни в Ан- глии и расцвела здесь как нигде. По-видимому, в этот период ис- пользование доходов колледжей было эффективным гораздо чаще, чем использование монастырских финансов. Таким образом, в XV столетии, когда насильственное подавле- ние свободы обсуждения религиозных и церковных вопросов на сотню лет нанесло серьезный ущерб интеллектуальной мощи ан- глийских университетов, быстрое распространение колледжей и их системы способствовало повышению нравственности и дис- циплины и повышению культуры академической жизни. В этом отношении последующие поколения англичан в большом долгу перед Оксфордом и Кембриджем позднего средневековья. Но одна очень важная отрасль знания нашла себе отчий дом, которого опа не имела ни в Оксфорде, ни в Кембридже. Светские юристы, разрабатывающие обычное право и руководившие в ко- ролевских судах, учредили для себя Судебное подворье (Inns of Court) между Лондоном и Вестминстером, где велось преподава- ние права, отличающееся от права церковного суда. Мейтленд так описал это учреждение (Collected Papers, II, р. 482): «Это были корпорации юристов, имевшие нечто общее с клубом, колледжем и тред-юнионом. Они приобретали гостиницы или странноприимные дома—то есть дома в городах, которые принадлежали ранее крупным дворянам: например, гостиницу графа Линкольнского. Дом и церковь рыцарей-тамплиеров также перешли в их руки... Старшие юристы и их помощники, которые входили в корпорацию, пользовались исключительным правом ведения дел в су- дах». Эти юристы, разрабатывавшие общее право, были первыми свет- скими учеными и как таковые имели большое значение для разви- тия страны. Книги для дальнейшего чтения к главам lull Н. S. Bennett, Life on the English Manor, A study of Peasant Conditions, 1150—1400, Cambridge, 1938. Eileen Power, Mediaeval English Wool Trade, London, 1941. G. M. Trevelyan, England in the Age of Wycliffe, London, 1900, 380 p. E. Lipson, Economic History of England, ed. 8, vol. I, London, 1945. Social England. Ed. by H. D. Traill, vol. 1—6, London, 1894—1897. 74
AL Poslan, The Chronology of Labour Service. Transactions of Royal Hist. Society, 1937. G. R. О w s t, Preaching in Mediaeval England, London, 1926. B. L. Manning, People’s Faith in Time of Wycliffe, New York, 1919, XVI, 196 p. G. G . С о u 1 t о n, Chaucer and his England, New York, 5th ed., (s. a.), 321 p. G. Chance r, Canterbery Tales; From text and with notes and glossary of Th. Tyrwhitt, condensed and arranged under the text; London (s. a.), 585 p. William Langland, The Vision of William concerning Piers the Plowman. Edited by Walter W. Skeat, 3-d ed., revised; Oxford, 1881, Mediaeval England, Ed. by H. W. C. Davis, London, 1924. Hastings Rashdall, The Universities of Europe in the Middle Ages; Ed. by F. M. Powicke. New ed., vol. 1—3. New York, 1936. A. F . L e a c h, The School of Medieval England, London, 1915. См. рецензию на эту работу: A. G. Little, English Historical Review, 1915, vol. 30, № 119, p. 525—529. llo истории церкви более раннего периода см. J. R. М о о г m a n, Church Life in England in the Thirteenth Century, London, 1945.
глава hi АНГЛИЯ ВРЕМЕН КЭКСТОНА Генрих VI (1422—1461 и 1470—1471)*. Эдуард IV (1461—1470 и 1471—1483). Ричард III (1483—1485). Генрих VII (1485— 1509) В настоящее время трудно даже представить себе, насколько медленно происходили изменения до эпохи изобретений. После социальных смут и волнений умов в Англии XIV века можно было ожидать, что произойдет нечто значительное и потрясающее. Од- нако XV век оказался определенно консервативным во многих сторонах быта и мышления. Если бы дух Чосера посетил Англию во времена Кэкстопа (1422—1491), то он нашел бы очень немногое, что поразило бы его. Быть может, он был бы изумлен только тем, что из всех нападок на церковь ничего пе вышло. Проезжая по знакомой плохой проезжей дороге, все еще осаждаемой разбой- никами, пересекая глубокие ручьи и реки вброд и по ветхим мо- стам, он увидел бы крестьян с волами, обрабатывающих те же самые полосы на больших открытых полях; и только если бы он посетил манориальную курию, он узнал бы, что крепостных кре- стьян осталось очень мало. Путники, похожие на тех, которых он знал так хорошо, приветствовали бы его и теперь: столь же много- численные и веселые пилигримы, как и те, с которыми он ехал в Кентербери; нищенствующие монахи, церковные судебные при- ставы, продавцы папских индульгенций, ведущие все ту же ста- рую игру с простым народом; купцы, охраняющие свои караваны нагруженных лошадей; дворяне и духовные лица с соколами и с гончими; вооруженные свиты лордов на конях, с луками и копь- ями, направляющиеся по таким же сомнительным поручениям, как и в те времена, когда вооруженные слуги Джона Гонта дер- жали в страхе всю сельскую округу. Из их разговоров о войне Алой и Белой розы и о битвах, происходивших на английской земле, он мог бы понять, что беспорядок в стране даже увеличил- ся по сравнению с его временем, но характер и причины дурного управления были все те же: терроризирование честных людей слугами магнатов, продажность и вымогательства королевских * В скобках указаны годы царствования.- -Прим. ред. 76
Внутренний вид готического собора в Эксетере, Х\ в.
судов и даже самого Тайного совета (Privy counsil). Из разгово- ров своих спутников наш Чосер-призрак скоро понял бы, что битва при Азенкуре возродила в умах его современников идеи, впервые привитые после Креси—когда он был еще мальчиком,— что один англичанин может справиться в бою с тремя иностран- цами и что настоящее занятие и времяпрепровождение англичан состоит в том, чтобы управлять Францией и грабить ее. Поэтому собственные английские социальные болезни оставались, как всегда, неизлечеиными. После Азенкура успех Англии во Фран- ции оказался столь же непрочным, как и после Креси; армии, набранные частными лицами, вытесненные обратно через Ла- Манш, снова стали вооруженными свитами магнатов и по-прежнему вносили беспорядок в мирную жизнь страны. Дух Чосера мог бы заметить, что с его времени большая часть наших городов не выросла, а некоторые даже уменьшились. Но Лондон и Бристоль расцвели, и возле них вырастали все новые пригороды. В городах и в деревнях строили великолепные новые церкви, ратуши и часовни, а также изящно расширяли старые церкви. Все они были построены из камня в вычурном и витиева- том стиле, и этот стиль показался бы Чосеру «новой манерой» (new guise), так же как и кирпичные здания, которые можно и те- перь еще видеть в Восточных графствах: господские усадьбы, до- ма с порталами, кембриджские колледжи, такие, как Квпнс- кслледж, и дворцы знати, подобные Таттерс-холлу—сооружению башенного типа, построенному из красного кирпича,—и, наконец, Кингс-колледж в Итоне1. В портовых городах бородатые матросы, весьма схожие с не- ким «моряком», давно описанным Чосером, рассказывали об опас- ностях, о торговле и о бурях в Ла-Манше и в Бискайском заливе; об удачах английских пиратов, которые захватывали товары на испанских галерах, на генуэзских вооруженных купеческих ко- раблях и бретонских и голландских судах и о приключениях при схватках с иностранными пиратами, пытавшимися вернуть обратно добычу, захваченную англичанами. И среди всей этой старой, знакомой болтовни о морях, окружающих Британию, мож- но было услышать странные речи о чем-то совершенно новом: о том, что некоторые иностранные моряки надеялись достигнуть Индии морским путем—или огибая с юга Африку, или через океан, пересекая его в западном направлении,—йотом, что в Бристоле кое-кто с интересом прислушивался к этим разговорам о морских путях в Индию. 1 В Англии после периода использования тонкого кирпича и черепицы во времена римского господства кирпич вообще не употребляли до тех пор, пока в XIV столетии его начали ввозить из Фландрии (само название bricks—французского или валлонского происхождения). В XV веке кирпич широко применяли в тех частях Восточных графств, где было мало или совсем не было камня, за исключением затвердевшей глины, и где теперь уже по- хватало строевого леса. В Англин уже делались кирпичи из местной глины.
В господских домах нового дворянства, во дворцах знати и при дворе короля дух поэта нашел бы, что та культура, которую он так любил, все еще жива, но уже на пути к увяданию. Он счи- тал бы отрадным явлением, что все еще продолжали читать его поэмы; ему показалось бы, что его последователи немногое созда- ли, помимо подражаний, имевших незначительный успех. Вообра- жение молодого поколения, казалось, все еще было в плену у об- щераспространенных аллегорий, изображавших средневековые любовные томления с их условностями; оно все еще восхищалось битвами греческих воинов против Трои, столь же бесконечными, как война Англии с Францией. Но сказания о короле Артуре и рыцарях Круглого стола (King’s Arthur’s Table) заново пере- водились «с Французской книги» («Frenssche book») в бессмерт- ной прозе Мелори. И если бы дух Чосера, глядя из-за плеча Эдуарда IV, стоящего у машины, вывезенной из Фландрии Кэкстоном, увидел, как она быстро делала один за другим оттиски с рукописи «Кентерберий- ских рассказов», выглядевшие почти тождественно с оригиналом, то польщенный поэт усмехнулся бы, глядя на такую забавную игрушку. Едва ли мог бы он предвидеть в этом то грозное орудие, которое разрушит до основания аббатства и дворцы, орудие, кото- рое в непродолжительном времени преобразует религию и англий- ское государство. После второго изгнания английской армии из Франции в самой Англии разгорелись войны двух Роз (1455—1485). Как глубоко отразились они на социальной жизни Англии? Ответ зависит от того, что мы понимаем под «войнами двух Роз». Если мы имеем в виду только короткие, случайные военные походы (в которых участво- вало от 2 до 10 тысяч человек с каждой стороны), закончившиеся битвами, такими, как при Сент-Олбансе, Тонтоне, Барнете и на по- лях Босуорта2, то они не имели большого значения. Такая битва, даже если сражение происходило в Йоркшире или в Центральной Англии, обычно воспринималась без особого энтузиазма Лон- доном и всем государством и рассматривалась как решение вопроса о том, какая же партия знати будет теперь управлять Ан- глией. Династии Йорков и Ланкастеров не могли вести граждан- скую войну способом, который впоследствии был принят Карлом 1 и Долгим парламентом, когда многочисленные и полные энту- зиазма армии содержались за счет систематического грабежа и го- сударственных налогов для того, чтобы совершать регулярные походы, осаждая сразу десятки городов, обнесенных стенами, и сот- ни дворцов и манориальных усадеб. Лорды, которые вели войну Алой и Белон розы, не имели такой моральной власти над своими ? Это были сражения все той же пехоты, что дралась и при Креси и Азен- куре, стрелков, стрелявших из лука, рыцарей и солдат, сражавшихся рядом си стрелками. Но теперь уже иногда на полях сражения с успехом применялись пушки.
соотечественниками, ибо они не могли взывать к каким-либо прин- ципам или к народному чувству в пользу соперничающих претен- дентов на трон: ни одна сторона не могла бы рискнуть возбудить против себя общественное мнение введением тяжелого военного Военные доспехи феодального лорда, XV в. налога, приостановкой торговли или опустошением страны, сле- дуя дурному примеру поведения английских армий во Франции в недавнем прошлом. В этом смысле действительно войны Алой и Белой розы были с военной точки зрения лишь мелкими цара- пинами на поверхности английской жизни. Но если «войну Роз» мы рассматриваем как период обществен- ных беспорядков, которые приводили время от времени к вспыш- кам настоящих войн, то ясно, что вся социальная система была поражена вследствие дурного управления. Вред, нанесенный «слишком важными персонами» и «слабостью государственной вла- сти», был настолько большим и столь широко распространившим- ся, что в следующем столетии монархия Тюдоров была популярна потому, что она была сильной и могла «обуздать строптивую знать и джентльменов». 80
В чем же состояли эти общественные беспорядки? Они охвати- ли преимущественно деревню и лишь в незначительной степени город. Но ведь население Англии на девять десятых было деревен- ским, и общественные беспорядки были вызваны главным образом борьбой землевладельцев друг с другом за землю. Поведение большинства людей определяется той господствую- щей формой общественного устройства, при которой они живут. Подобно тому как в XV111 столетии нельзя было себе представить сквайра, который не осушал бы болот и не огораживал бы землю, не перестраивал бы сельских домов, не насаждал бы деревьев, не расширял бы своего холла и не украшал бы своих участков перед домом, так и в XV веко нельзя себе представить сельского дворянина, который не стремился бы подражать своим наиболее уважаемым соседям, наблюдая, как те уделяли лишь незначитель- ную часть своего времени и энергии поддержанию своих манориаль- ных курий и выжиманию ренты, а в основном были поглощены расширением своих родовых владений и богатств брачными догово- рами, а часто вооруженным захватом владений соседа, пытаясь мошенническим путем придать своим действиям видимость закон- ности. И те, кто сами являлись жертвой такой несправедливости, могли защищать свои законные права только подобным же обра- зом, сочетая судебные процессы с грубой силой. Английское граф- ство, такое, как Норфолк Пастонов, походило па Европу в миниа- тюре—с ее крупными и маленькими государствами, с ее союзами, скрепляемыми детскими браками, с ее равновесием сил, с ее территориальными требованиями и контртребованиями, всегда бурлящими внутри и время от времени приводящими к какому- нибудь насильственному действию или к судебной тяжбе. Связь между таким состоянием общества и официальными войнами Роз иллюстрируется осадой в 1469 году замка Кейстер армией в 3 тысячи человек, оплачиваемой герцогом Норфолкским, который сражался исключительно из личных интересов, решая свой спор о правах владения. Техника неожиданного захвата владений включала оскорбле- ние действием или открытое убийство, часто совершаемые в об- щественном месте, среди белого дня—для более сильного впечат- ления, потому что пе только соперник, предъявляющий свои пра- ва, но и присяжные в суде должны были трепетать за свою жизнь. Нельзя было ожидать от присяжных справедливого решения, нельзя было надеяться, что присяжные будут руководствоваться только существом дела. Ливрея могущественного лорда пли рыца- ря давала ему свободу не только срезать безнаказанно кошельки, но и перерезать глотки. При таких условиях всякий претендент па влияние в граф- стве, всякий властолюбивый человек, домогающийся земель своего соседа, или всякий тихий человек, желавший сохранить свои владения, должен был находиться под защитой какого-нибудь крупного магната королевства, чтобы тот был «хорошим лордом» 6 Дж. М. Тревелья i 81
для него, могущим держать в страхе судью и присяжных, когда суд будет рассматривать его дело, и замолвить за него словечко в Тайном совете, которое могло бы вызвать или, наоборот, предот- вратить вмешательство короля в деятельность местного право- судия. Восстановить справедливость, безразлично, в низшем или в высшем суде, можно было или страхом или благоволением3. В следующем столетии Тюдоры освободили Тайный совет и суды от влияния знати, упразднили вооруженные свиты и навели порядок в стране. Но даже и они не могли изменить человеческую природу, как свою, так и своих подданных; в расцвете царствова- ния Елизаветы Шекспир устами судьи Шеллоу* * и его слуги Дэви изложил принцип, по которому действовало правосудие в XV веке и которого оно в какой-то мере придерживалось позднее, в лучшие времена, при жизни самого Шекспира: Дэв и. Я прошу Вас, сэр, поддержать Уильяма Визора из Вонкота против Клемента Перкса с Горы. Шеллоу. На Визора поступило много жалоб. Он, насколько я знаю, большой подлец. Дэви. Вполне согласен с Вашей милостью, сэр, что он подлец. Но неужели, господи помилуй, нельзя поддер- жать подлеца по просьбе его друга? Честный человек, сэр, мо- жет сам себя защищать, а подлец не может. Я верно служил Вашей милости, сэр, вот уже восемь лет, и если мне не дозво- лено раз или два в четверть года поддержать мошенника против честного человека, то, видно, мало у Вас ко мне рас- положения. Шеллоу. Ну, хорошо, я его не обижу**. В XV столетии непрестанные судебные тяжбы о правах на зем- лю, тянувшиеся часто годами без всякого решения, являлись серьезным вопросом для арендаторов оспариваемой земли, в особен- ности если два лица, предъявляющие свои права на манор, посы- лали вооруженных людей и силой добивались уплаты ренты. Рас- ходы на содержание вооруженных слуг и ведение судебных дел, упадок сельского хозяйства в этот период заставляли землевла- дельцев быть весьма скупыми в отношении затрат на ремонт и чрез- мерно требовательными при взимании причитающейся им ренты, поэтому сельский дворянин регулярно заглядывал в свою аренд- ную ведомость и добивался своевременной уплаты ренты налич- ными деньгами. В эти времена, если только сельский хозяин не был овцеводом, у пего редко был иной источник поступления наличных денег, 3 Так, например, в 1451 году норфолкский шериф сказал Джону Пастону, что было бы бесполезно думать о предъявлении иска Роберту Хушерфорду, лорду Мол ей псу, потому что шериф получил предписание короля составить такой список присяжных заседателей, чтобы удовлетворить требования лорда Мол ей нс а. * Shallow (англ.)—пустой, поверхностный.- Прим, иерее. ** В и л ь я м Шекспир, Полное собрание сочинений, М., 1937, т. III, стр. 489—490.—Прим, перев. 82
помимо денежной ренты, хотя продукты питания и одежда для его домашних могли поступать из его собственного хозяйства или в виде ренты, уплачиваемой натурой4. Отношение землевладельца к держателями—безразлично к дер- жателям полос открытых полей или огороженных фермерских участков, —с каждым годом приближалось к практике нового вре- мени. Типичный феодализм и крепостничество исчезали, но все еще сохранялись пережитки феодального положения лорда, вы- ражавшегося в полновластном председательствовании его самого пли его управляющего (стюарда) в манориальной курии (manor court) или в уголовных манориальных судах (court-leet). Там рассматривались и решались дела хозяина манора и его держате- лей—копигольдеров, а также вопросы внутренних взаимоотноше- ний членов сельской общины—держателей открытых полей и сов- местно пользующихся общинными пастбищами и пустошами. Не всегда было возможно на практике обуздать волю лорда или его управляющего, но держателя были судьями в суде, и процедура открытого суда (open court), действовавшего на основе установ- ленного манориального обычая, являлась реальной уздой, сдер- живающей тирана-лорда, а также своего рода всеобщей школой самоуправления, в которой мог приобретать опыт и «бедняк» (the poorest he). Споры между землевладельцем и держателем об обязанностях в отношении ремонтных работ и о размерах и точных сроках упла- ты ренты характерны для этого переходного периода —от старого феодального способа к новой арендно-денежной системе, практи- ка которой еще не регулировалась традицией. Земельные соб- ственники, как видно из их переписки, были весьма озабочены эти- ми спорами; их агентам—из мирян и духовенства—нелегко было справляться с упрямым крестьянством. Джеймс Глойс—капеллан и фактотум семьи Пастонов, вместе с тем учитель их сыновей, доверенный секретарь и земельный агент—описывал или грозился 4 В те времена простые люди не имели тех постоянных, приносящих доход «вложений» (investments) на проценты, с которых в настоящее время живут высший передний классы. Но крупные лорды и прелаты часто,помимо сельского хозяйства, имели другие возможности накопления богатства. Политическая деятельность была весьма прибыльной профессией, хотя п весьма опасной. Более того, государственные деятели, связанные с крупными купцами, допускались к участию в выгодных торговых предприятиях. Хо- дили слухи, что кардинал Бофор принимал участие в торговле шерстью, и было известно, что он принимал участие в разработке серебряных рудников. Генрих VI заплатил Адаму Молейнсу, хранителю государственной печати, и епископу Чичестерскому 1000 фунтов за аннулирование одного .патента, разре- шавшего ему свободную морскую торговлю шерстью. (J. Ramsay, York and Lancaster. A Century of English History; Oxford, 1892, vol. 2, p.79.) Этот Молейнс был весьма характерной политической фигурой той эпохи. Секретарь Совета и политический деятель, оказывавший услуги большим людям, он в награду за свою службу государству получил Чичестерское епис- копство и разрешение огородить под парк 12 тысяч акров и построить ук- репления возле своих 12 господских домов. 6* 83
описать крестьянский скот и плуги. Ему нельзя отказать и в не- которой доле гуманности. Он сам признавался, что одного дер- жателя он никогда не мог тронуть: «я никогда не мог бы сделать этого, до тех пор пока я не стал бы описывать его имущество в доме его матери, а на это я не отваживался из-за ее проклятий». Обязанности земельного агента часто исполнялись частным капелланом сельского дворянина или даже приходским священ- ником, который «навещал» свою паству, действуя уже в качестве этого светского должностного лица. Такое мирское использование патроном церковного прихода часто вовлекало священников в сомнительные дела5. Использование мирянами духовных лиц, получивших бенефи- ций для своих светских дел, унаследованное из прошлого века, когда только одно духовенство умело читать и писать, и теперь еще было распространено во всех слоях общества. Разве «святейший» король Генрих VI не оплачивал своих светских слуг епископствами и различными повышениями в духовном сапе? А как мог бы он оплачивать их иначе в стране, где парод не терпел обложения налогами? Случалось, что приходский священник большую часть своего времени проводил как земледелец, как прирожденный крестья- нин, каким он и был в действительности, обрабатывая свой зе- мельный участок (glebe farm)—обычно в 40—60 акров—в открытом поле и даже арендуя другие участки земли. Священник Трулли- бер —энтузиаст сельского хозяйства, изображенный Филдингом*,— является пережитком средневекового общества и его обычаев. Иногда открытое поле огораживалось и делилось на отдельные укрупненные участки (consolidated farms) по соглашению самих крестьян-земледельцев между собой. И всегда у обычных держа- телей имелся избыток свободной земли—свободный земельный рынок. Рачительный крестьянин Англии XV столетия, подобно кре- стьянину Франции XIX столетия, частенько делал сбережения, стремясь увеличить свое небольшое держание прикупкой сосед- ских полос. XV век в целом был хорошим временем для крестья- нина и рабочего и плохим для лендлорда. Вследствие повторяю- 5 Взаимоотношения между священником сэром Оливером Оатсом и его патроном сэром Даниэлем Брекли, описанные Р. Стивенсоном в его книге «Черная стрела» (R. L. Stevenson, Black Arrow, London, 1912), так же как и большая часть других фактов социальной истории, заимствованы из писем Пастопов («Paston letters», 1422—1509, 2d ed., V. 1—6, London, 1904; ed. byJrmes Gairdner, V. 1—3, London, 1872—1875), тщательно изученных авто- ром; по автор, по-видимому, не уяснил себе различие .между нищенствующими орденами и монахами, жившими в монастыре. Другое, более серьезное ис- следование, хорошо освещающее идеи и социальные отношения XV столетия, написано Ивэном Джоном (Е. J. Simpson [Pseud. Evan John], Crippled Splendour, London, 1938, p. 575). ♦Henri Fielding, Joseph Andrews, Routledge (n. d.).—Прим, перрв. 84
щпхся время от времени вспышек чумы убыль населения после «черной смерти» еще не была восполнена, и исчезновение крепост- ной зависимости позволило рабочему в полной мере использо- вать этот факт, устанавливая высокую цепу па свой свободный труд. Землевладельцу было не только очень невыгодно обрабаты- вать свою домениальную землю при помощи наемного труда: ему теперь было также трудно сдавать фермы в аренду па своей домениальной земле или в открытом поле. Земельный голод XIII столетня, столь благоприятный для лендлордов, сменился избыт- ком земли и голодом па рабочую силу, необходимую для ее обра- ботки; и такое положение продолжалось на протяжении большей части XIV и XV столетий, вплоть до начала царствования Тюдоров. Во время войн Алой и Белой розы Англия стала беднее, чем раньше, вследствие неудачной войны с Францией, сопровождав- шейся гражданской борьбой внутри страны, а также вследствие убыли населения. Повторяющиеся эпидемии чумы чаще всего раз- ражались в городах и в портах, где было очень много крыс—носи- телей блох; иначе говоря, именно та часть общества, которая являлась главным производителем богатств, сильнее всего подвер- галась дезорганизующему и смертоносному воздействию эпиде- мий. По этиле причинам национальный доход был меньше, чем во времена Чосера; но он теперь был распределен более равно- мерно. Общая экономическая конъюнктура была благоприятной для крестьянина и бедняка6. Деревенское общество этого периода лучше всего известно нам по письмам семьи Пастопов и по другим, меньшим по объелту, со- браниям документов, таким, как письма Стопоров* и Сели**. XV век был первым веком, в котором люди из высших классов — как мужчины, так и женщины—и их агенты, не только из свет- ского населения, по и духовные лица, имели обыкновение писать письма; следует отметить, что они писались «на английском язы- ке». Может быть, эти времена и не были периодолг нормального раз- 6 Подобно этому, и в настоящее время национальный доход Англии мен ине, чем он был недавно, но распределен более равномерно. См. важ- ную для изучения вопроса статью Постана (М. Р о s t а и, Tlie Fifteenth Century, помещенную в «Economic History Review», 1939, vol. IX, № 2, p. 160--167). «Из 450 различных маноров, изученных по отчетам XV столе- тия, свыше 400 указывают на сокращение земли в руках держателей и соот- ветствующее уменьшение ренты. Легко представить себе влияние убыли насе- ления и пониженных цен па положение крестьян. Это означало больший запас земли и более низкую ренту. Улучшение положения держателя земли шло параллельно с улучшением положения вольнонаемного рабочего. Вслед- ствие этого действительными жертвами сельскохозяйственной депрессии являлись землевладельцы». См. также статью Джона Солтмарша (J о h н Saltmarch, Plague and economic decline in England in the later Middle ages, Cambridge Historical Journal, 1941, vol. 7, № 1, p. 22—41). * «Stonor letters and papers (1290—1483)», ed. by C. L. Kingsford, vol. 1—2, London, 1919.—Прим, nepee. ** «Cely papers», Selection from the correspondence and memoranda of Cely family, merchants of the Staple 1475 -1488, ed. by IL E. Malden, London, 1900 (Camden Society series 3).--Прим, nepee. ял
вития, ио ясно, что ооразованле сделало оольшие успехи с тех пор, когда короли и бароны прикладывали свои печати и кресты к докулгентам, которые они не умели прочесть. Во времена Кэкстона письма писались не для времяпрепровож- дения или из любви к болтовне; они писались с какой-нибудь практической целью и обычно касались или судебных процессов, или коммерческих дел, или местной политики. Но попутно письма сообщают нам кое-что о семейном быте. Заслуживают большого внимания картины семейной жизни, любви и браков, которые всплы- вают из этих писем XV столетия. Некоторые взгляды, которые нашим современным читателям покажутся странными, были столь же или даже еще более характерными—как мы не без оснований полагаем—и для более раннего времени, которое не оставило интимных документов. Читателей не изумит, быть может, чрезвычайное и вместе с тем формальное почтение, какое дети должны были проявлять к своим родителям; жестокая дисциплина в доме и в школе, непрестан- ные избиения детей (как мальчиков, так и девочек) и слуг; но не- которые читатели, привыкшие смутно представлять себе сред- ние века как время рыцарства и любви, с рыцарями, всегда коле- нопреклоненными перед дамами, быть может, будут поражены тем, что в рыцарском и знатном обществе выбор супругов обычно не имел ничего общего с любовью; часто невеста и жених были еще младенцами, когда пх па всю жизнь связывали брачны- ми обязательствами; и даже совершеннолетних родители прода- вали тому, кто предлагал больше. Пастоны и другие семьи в граф; стве Норфолк рассматривали браки своих детей как своего рода козыри в игре семейного обогащения, как средство для приобре- тения денег и поместий или для обеспечения поддержки влиятель- ных патронов. Если жертва, предназначенная к алтарю, сопротив- лялась, ее протест подавлялся, по крайней мере если это была дочь или опекаемая женщина, невероятно грубой физической силой. Елизавету Пастон, когда она не решалась выходить замуж за по- трепанного уродливого пятидесятилетнего вдовца, в течение почти трех мясяцев «избивали один или два раза в неделю, а иногда дважды в один день; голова ее в двух или трех местах была про- ломлена». Таковы были методы ее матери Агнессы, чрезвычайно религиозной и всеми уважаемой женщины, которая с успехом управляла огромным пастоновским домашним хозяйством. Но были и такие родители, которые, по-видимому, очень мало вни- мания обращали на то, кто вступал в брак с их детьми, если толь- ко они сами добывали себе деньги. Джон Уайндхем, один из со- седей Пастонов, намеревался даже продать одному лондонскому купцу право устроить брак его младшего сына. Эти старые, традицией установленные средневековые обычаи, еще прочно сохранявшиеся в XV столетии, с первого взгляда могут показаться несовместимыми с общим тоном средневековой литературы, потому что на протяжении трех прошлых столетий 86
поэзия занималась анализом любовных томлений, служения и преданности рыцаря своей даме, воспевавшихся в восторженных тонах и в формах мистических аллегорий. Такова в действитель- ности и была литература—такой ее знали Пастоны и их соседи. Но эта поэзия любви—от наивысшего взлета к небесам в дантев сном целомудренном обожании жены другого и до более обычной идеализации галантного адюльтера—редко имела что-нибудь общее с браком. Развлечения в саду, Для образованных людей средневековья—мужчин и женщин — брак был одной стороной в жизни, любовь—другой. Конечно, могло посчастливиться и любовь могла вырасти в браке, как, несомненно, это часто и бывало. Если же этого не было, то жена пыталась отстаивать своп права своим языком, и иногда с успехом. 87
Но считалось, что муж облечен «властью господина» (lordship), и, когда он утверждал ее кулаком и палкой, общественное мнение редко его осуждало. В этой неравной борьбе женщина, кроме того, страдала под бременем постоянного деторождения, причем боль- шая часть детей вскоре умирала, и приходилось восполнять эти потери. Такой брак не был идеальным, но на протяжении веков он способствовал росту населения Англии—трудная задача в те врелгена чумы и .медицинского невежества. Более благородный взгляд на брак, каким он мог и каким он должен был бы быть, еще не был установлен широким обществен- ным мнением. Даже церковь едва ли была здесь полезной, потому что ее идеал аскетизма был чужд среднему человеку. Отцы церкви смотрели на женщин с подозрением, как на скрытые сети дьявола. Правда, церковь старалась защитить их своим авторитетом от беззаконных вожделений и насилий; благодаря ее поддержке брачных уз, во всяком случае, мужчине было труднее бросить свою жену, хотя за деньги иногда получали развод. Но церков- ная власть, которая настаивала па том, что священник должен быть безбрачным, смотрела па брак как на нечто низкое. В этом несовершенном мире церковь вынуждена была разрешить мирянам вступать в брак, но интимные отношения между мужем и женой не должны были касаться высокой духовной области. Поэтому никого не удивляло, что духовенство своими церковными обряда- ми санкционировало обычай обручения детей и детские браки; церковь принимал# материальный взгляд мирян, считавших, что совсем не нужен сознательный выбор тех, кого это касалось больше всего, и что браки между детьми могут быть настоящим предметом торговой сделки между третьмп лицами7 8. Так как лю- бовь не являлась естественной основой брака, то трубадуры Лан- гедока конца XI века и французские и английские поэты, унаследовавшие их гимны в честь языческого «бога любви», считали, что страстная любовь не должна считаться с таким не от- носящимся к пей фактом, как брачный союз. Автор «Аллегории любви» тонко заметил: «Всякая идеализация половой любви в обще- стве, где брак рассматривается чисто утилитарно, должна начать- ся с идеализации адюльтера». Но она не должна кончаться этим\ Крупным вкладом средневековых поэтов в западную куль- туру явилось это повое понимание любви между мужчиной и жен- щиной как духовного явления—лучшего духовного явления, 7 Вопрос о степени, до которой церковь пыталась ограничить, а факти- чески разрешала детские браки, рассматривается Ноултоном в книге «Чосер и его Англия» (G. G. С о u 1 t о и, Chaucer and his England, New York, s. a., p, 204—208). 8 Известно, что один суд любви высказался в том смысле, что женатые люди не должны быть влюблены друг в друга. В этой связи я хотел бы ото- слать читателя к весьма замечательному и ученому исследованию, посвящен- ному средневековым традициям. Ч. Л ь ю и с, Аллегория любви С. S. (L е- w i s, Allegory of Love, a study in mediaeval Iradition, Oxford, 1936, 378 p.).
возвышающего их над их обычным эгоистическим «я» во всей их мягкости и добродетели. О бог любви, благослови. О, как- могуч великий бог любви. Он может слабым силу дать И сильных смертью поразить, И черствых сердцем к правде привести. Все добродетели исходят от Него, Во всем благополучие одно: Добро, почет, веселые сердца, И радость, и доверье без конца, Учтивость, щедрость, радости утех, И удовольствие, блаженное для всех. Покой и дружбу верпую дарит Л от стыда их души он хранит. Тот, кто любви испытанный слуга, Умрет, но не снесет клеймо стыда. («Кукушка и соловей». Поэма написана поэтом времени Генриха IV Томасом Кланвоу; прежде приписывалась Чосеру) Здесь появился в жизни человечества новый и неиссякаемый источник вдохновения, основанный на «законах природы». Это была новая идея, чуждая людям древнего мира9 и ранней христиан- ской церкви. Могла ли эта столь ценная идея средневековых поэ- тов путем ее дальнейших радикальных изменений стать родственной идее брачной жизни? Могли ли сами возлюбленные стать мужем и женой? Мог ли союз двух юных любящих сердец продолжаться всю жизнь—до старости, до гроба? Эта перемена (во взглядах па брак) произошла в Англии путем постепенной эволюции идеи брака и брака в действительности. Но это не было неизбежным изменением. Например, во Франции до сих пор приняты браки, устроенные третьими лицами, хотя, конечно, культурные французские ро- дители больше считаются с желаниями и взаимными симпатиями молодежи, чем Агнесса Пастон. Часто даже такие браки бывали очень счастливы. Но в Англии устроенные браки уступили место бракам по любви; родители предоставили детям выбор своей судь- бы. Борьба Гретны Грин* * была выиграна. Однако победа свободы и любви имеет позади себя длинный список неведомых борцов и мучеников, по, несомненно, па протя- 9 В книге Джона Бакена дан весьма тонкий анализ брака и любви в греко-римском мире. (Buchan, John, Augustus, Boston, 1937, p. 244.) * Гретна Грин—шотландская деревня, расположенная у границы с Анг- шей. Так как в средние века брачные законы в Шотландии были более мяг- кими, чем в Англии, в эту деревню нередко бежали из Англии молодые влюб- ленные пары, желающие вступить в брак по собственному выбору.—Прим, ред. 89
жении всех средних веков было много случаев браков по любви. Во-первых, не всегда люди подчинялись своим отцам, во-вторых, отцы иногда были человечны, и в-третьих, часто родители умирали в молодости. В чосеровском «Рассказе Франклина» имеется прекрасный рассказ о браке по любви, сохранившейся в брачной жизни. И в XV столетии наблюдался медленный прогресс. Шотландский король Яков I (поэт-король) был влюблен в. свою королеву и ей посвятил свою «Книгу короля»*. Но даже и в прозаическом обществе Пастонов мы имеем указа- ния в письмах по крайней мере на два брака по любви. В первом случае это был брак Мергери Брюэс с Джоном Пастоном, заклю- ченный в 1477 году. Девушка добилась от своей добродушной ма- тери разрешения на брак по любви. Ниже в подлиннике приведено любовное письмо Мергери к Джону, написанное, когда еще не совсем успешно шли обычные тогда переговоры о чисто финансо- вой стороне брака: «Самый чтимый и почитаемый и мой самый глубоко люби- мый! Моя госпожа, моя мать, потрудилась со всем усер- дней! изложить дело моему отцу, но она не может получить больше [речь идет о приданом], чем то, о чем Вам уже известно, и поэтому, знает бог, как я полна грусти. Но если Вы меня любите—а я твердо верю в это,—то Вы меня из-за этого не покинете». Ее второе письмо по этому же поводу, хотя и не очень грамот- ное, по одно из самых трогательных в английской прозе (приво- дится в современной орфографии): «Поэтому, если бы только Вы могли быть довольным этим доброй! [приданым] и моей бедной особой, то я была бы самой веселой девушкой на земле. Но если Вы считаете себя неудовлетворенным этим, или же полагаете, что Вы мо- жете иметь гораздо больше добра, как я поняла ранее (с ваших слов), то, дорогой, верный и любящий, не берите на себя такого труда, чтобы снова возвращаться к этому делу; пусть оно забудется и никогда больше о нем не бу- дет разговоров, так как я могу быть Вашей верной возлюб- ленной и молельщицей (bede-woman) в течение всей моей жизни [то есть: молиться за Вас весь остаток моей жизни]». Это письмо для Джона было последней каплей. Он больше, чем многие другие молодые люди, мог сам распоряжаться собой, потому что отец его уже умер, и он решил этот вопрос вопреки сомнениям его матери и его родных. Другая любовная история в семье Пастонов с таким же счаст- ливым концом была более длительной и бурной. Мергери Пастон * The Kings Quair... by King James I of Scottland, ed. W. W. Skeat. Edinburg, 1884 (Scottish Text Society).—Прим, nepee. 90
имела смелость тайно помолвиться с Ричардом Келле, бейлифом пастоновских поместий. На такие помолвки смотрели как иа нерасторжимые, и церковь не могла отказываться закреплять их. Но иногда по обоюдному согласию сторон они расторгались. В течение нескольких лет девушка противостояла ярости и угро- зам семьи; наконец, утомленные ее упорством и желая сохранить незаменимые услуги бейлифа, домогающегося ее руки, Пастоны разрешили возлюбленным оформить брак окончательно. Уже в народных балладах конца XV века тема брака по любви все больше и больше привлекала к себе внимание, как, например, в «Деве с каштановыми волосами» («Nut Brown Maid»), предшествен- нице баллады «Дочь бейлифа из Излингтона» («Bailiff’s Daughter of Islington»), и в сотнях других баллад, посвященных романти- ческим бракам героинь. Ближе к веку Шекспира в литературных и драматических произведениях взаимная любовь рассматривает- ся как подлинная основа брака, хотя отнюдь не единственная. Борьба детей с родителями во имя свободы заключения браков владела сочувствующим народным воображением, и театр вре- мени Елизаветы интересовался больше всего самоотверженностью возлюбленных, стремящихся к браку,п приключениями сбежав- ших влюбленных парочек, таких, как Фентон и Анна Пейдж (в «Виндзорских проказницах»). Ясно, что к концу эпохи Тюдоров браки по любви были более часты, по детские браки все еще оста- вались обычным явлением: реформированная церковь внача- ле была в такой же степени повинна в них, как и средневековая. В 1582 году епископ Чадертон выдал замуж свою единственную девятилетнюю дочь Джоан за мальчика одиннадцати лет; послед- ствия были плачевны. В другом случае трехлетний Джон Ригмар- ден был принесен на руках священником, который произносил сло- ва подвенечной клятвы жениха и, лаская мальчика, заставлял его повторять эти слова своей пятилетней невесте. В конце обряда мальчик пытался сползти вниз, заявляя, что сегодня он больше не хочет учиться, но священник сказал: «Ты должен еще немного поговорить, а потом пойдешь играть». (Child marriages and divor- ces... Chester depositions 1561—1566, ed. by F. J. Furnivall, London, 1897, (Early English Text Society, vol. 108). Таким образом, медленное и долго сдерживаемое движение за браки по любви продолжалось на протяжении всей пашей со- циальной истории; наконец во времена Джейн Остин* и Викто- рии свободный выбор и любовь были признаны как основа брака даже в высшем обществе, и всякое корыстное соглашение стало рассматриваться как из ряда вон выходящее и неблаговидное. Не- законный и языческий «бог любви», алтарь которого был соору- жен поэтами средневековья, был окрещен и обосновался в виде женатого человека в Англии Альфреда Теннисона и супругов Браунинг. * Джейн Остин (1775—1817)—английская писательница.—Прим. ред. 91
Возможно, что среди неимущих выбор при вступлении в брак был в меньшей степени стеснен корыстными мотивами. У нас мало сведений поэтому вопросу, по мы можем предположить, что в сред- ние века, как и во все века, крестьянские Дик и Нан гуляли вместе по лесу, а затем шли в церковь; причиной была любовь я, кроме того, уверенность, что Нан сделается хорошей матерью и хозяйкой п что Дик—хороший работник или что у пего «свинья в хлеву», кроме нескольких полос в открытом поле. Браки для уза- конения последствий пылкости темперамента были чрезвычайно распространены, в особенности в низших слоях общества, где де- вушек нельзя было охранять бдительно день п ночь. Но девушки из класса Пастонов находились под строгим материнским надзо- ром и охраной. Поэтому свободные любовные интриги дворяне обычно должны были заводить или с дочерьми бедняков, или с же- нами богатых. Как только женщина высшего класса выходила замуж, опа вступала в новую область жизни, где становилась деятельной, влиятельной и даже авторитетной. Пастоповские письма расска- зывают историю замужних женщин на протяжении нескольких поколений; они ни в какой степени не были рабынями своих му- жей, а скорее их советниками и даже доверенными заместителями во время их отсутствия. Замужняя женщина изображается все- цело преданной интересам своего повелителя, в угоду которому она рожала много детей. Прежде всего она жена и хозяйка и за- тем уже мать. Из пастоновскпх писем мы видим этих женщин при- нимающими участие в судебных тяжбах и в торговых делах семьи, а также в чисто домашней сфере, где в их руках была высшая власть. Организовать питание и снабжение одеждой населения одного или нескольких господских домов—уже одного этого было доста- точно, чтобы заполнить повседневными заботами всю жизнь жен- щин, требуя от них таких же административных способностей какие современные женщины часто отдают общественной или про- фессиональной работе. В те времена потребности домашнего хо- зяйства нельзя было удовлетворить закупками наспех. Каждую вещь, которую нельзя было получить в своем поместье, нужно было в требуемом количестве заказать за несколько месяцев вперед: вина из Франции, сахар из средиземноморских стран, оттуда же пряности, перец, апельсины, финики и лучшие сорта сукна. Хо- зяйка должна была сделать все эти подсчеты, предусмотреть все будущие потребности и проследить, чтобы заказы были размеще- ны между солидными купцами в столице графства пли чаще всего в Лондоне: даже Норидж не мог снабдить такими заграничными товарами, которые сейчас можно найти в лавке любого неболь- шого города. Что касается продуктов домашнего производства, то заготовка и хранение муки, мяса и дичи из поместья, рыбы из И 9
прудов, руководство молочной, пивоварней и кухней, где жарко пылали поленья и огонь завывал в огромном очаге с трубой, —все это находилось под наблюдением хозяйки поместья. Точно так же большая часть всей одежды для обитателей господского дома пря- лась, ткалась, кроилась и изготовлялась дома или по соседству по заказам хозяйки. Ее дочери не ездили в город для покупки платьев, но могли надеяться получить материю для своего луч- шего платья из Лондона. Молодые люди, одетые так же ярко и причудливо, как и их сестры, но более свободно разъезжавшие, могли чаще иметь дело с городским портным. Таким образом, можно себе представить бесчисленные и по- стоянные виды деятельности богатой матроны и mutatis mutandis хозяйки дома во всех областях жизни. В те времена стены комнат господского дома завешивались сук- ном, а холл и парадные комнаты—дорогим «арраским сукном», гобеленами, имеющими в настоящее время музейную ценность, на которых изображались охотничьи сцены, а также религиоз- ные или аллегорические сюжеты; жилые комнаты завешивались яркими одноцветными или разноцветными полосатыми тканями. В английских домах еще не вешали на стенах картины в рамах, но сами степы часто расписывались. Если судить по тому, что сохранилось в часовне колледжа в Итоне из степной живописи, исполненной между 1479 и 1488 годами английским художником Уильямом Бекером, то надо полагать, что в Англии эпохи войн двух Роз было много прекрасной стенной живописи, которая почти вся погибла. Камины в степе все больше и больше вытесняли от- крытые очаги посреди комнаты, откуда дым в лучшем случае вы- ходил через открытые окна. Пастоны ввели это большое новшество в своих господских домах уже в царствование Ген- риха VI, но изменение шло постепенно, потому что даже в царство- вание Елизаветы Уильям Гаррисон* с сожалением вспоминает старый способ отопления: «Теперь у пас много каминов, и все еще паши неженки жа- луются па ревматизм, катары и насморк. Тогда у нас не было ничего, кроме жаровни посреди залы, а головы наши никогда не болели. Так как в те дни дым считался лучшей защитой деревянных бревен домов [от разрушения], то поэтому же он считался лучшим лечебным средством для сохранения здоровья доброго человека I хозяина] и его семьи». (Кп. И, гл. 22.) Гаррисон был бы согласен с самым консервативным замеча- нием из всех, сделанных по этому поводу; Сэмюэль Джонсон в 1754 году сказал Томасу Уортону относительно старых «готп- * Уильям Гаррисон (1534—1593)—топограф, историк, автор известного труда «Описание Англии» («Description of England»). 1-е издание вышло в 1577 году; 2-э, пересмотренное и дополненное, —в 1586—1587 годах. Пере- издано в 1877 году в собрании хроник («Holinshed’s chronicle I»).—Прим, пере в. 93
ческих» зал: «В этих залах очаг для огня раньше всегда делался посреди комнаты до того времени, когда виги передвинули его к одной стороне». Но это «ужасающее новшество» в течение трех или четырех столетий постепенно распространялось в Англии, когда еще в мире не существовало ни одного вига! При этом несколько суровом взгляде на семейную жизнь, рас- пространенном в господском доме и в замке, мало приятного доста- валось на долю незамужних теток или старых дев, которых всегда было в изобилии. Если девушка не вышла замуж, то ее, если воз- можно, нужно было поместить в монастырь. Для того чтобы избавиться от нее навсегда, в монастырь благочестиво вносились деньги, и там девушка устраивалась прилично на всю жизнь. Только в редких случаях удавалось сделаться монахиней без вклада в монастырь. Таким путем пополнялись и отчасти содержались английские женские монастыри, по крайней мере в XIV и XV сто- летиях. Каковы бы пи были монастыри в теории или в их далеком прошлом, но в этот период они не являлись убежищем для бед- ных женщин или приютом для женщин с особым призванием к ре- лигиозной жизни. Из записей о регулярных епископских объездах видно, что в женских монастырях проявлялось много чисто жен- ских инстинктов и что дисциплина была недостаточно строга, хотя крупные скандалы бывали редко. Монахиня и в особенности настоятельница или ее помощница (приоресса) редко забывали о своем свете ком происхождении и воспитании. Подобно чосеров- ской госпоже Эглантпне, они были больше образцом светской изысканности и умения себя держать, чем образцом набожности. Монастырские правила об одеянии и поведении, составленные в далекие времена основателями монастырей с аскетическими идеалами, теперь повсюду были в полном пренебрежении, «ибо более шести скучных столетий епископы вели священную войну с светским модничанием в монастырях—и все тщетно». Епископ- ский ревизор часто бывал буквально оглушен потоком пронзи- тельно визгливых речей приорессы, жалующейся на монахинь, и всех двенадцати монахинь вместе, обвиняющих приорессу, и, опасаясь надвигающейся бури, убегал прочь, кое-как проведя ревизию. Тщетно пытался епископ удалить стаи «охотничьих со- бак и других гончих» и часто обезьян10 II, с которыми вопреки мона- 10 Мы знаем, как монастырские обезьяны попали на Британские остро- ва. Автор «The Libelle (or little book) of English Policye, a Poem of the Use of Sea Power», 1436 (Ed. by George Warner, Oxford, 1926) жаловался, что: Венеции, Флоренции галеры Вещами роскоши нагружены без меры: Все виды сладких вин, корица и шафран, II партии забавных обезьян— Похожие на белок мягкие зверюшки,— И разные смешные безделушки привозились в обмен на наше хорошее супко. Q4
стырским правилам бедные леди разделяли свой длительный до- суг. «В одном женском монастыре Линкольнской епархии, когда прибывший туда епископ, оставив копию указа, в котором он приказывал монахиням подчиняться ему, собрался в обратный путь, они побежали за ним к воротам и бросили ему в лицо указ, крича, что никогда не будут соблюдать его». Женские монастыри, хотя и многочисленные, были невелики. В Англии из ста одиннадцати монастырских домов только в четы- рех было больше тридцати человек. Общее число монахинь в стра- не колебалось между 1500 и 2000. Но, конечно, в каждом женском монастыре имелись прислужники и один или несколько священ- ников. В XV веке эти учреждения в финансовом и в других отноше- ниях приходили в упадок. В течение сорока лет по настоянию ор- тодоксальных епископов, еще до того, как Генрих VIII так реши- тельно взял в свои руки это дело, уже было закрыто восемь мона- стырей. Например, в 1496 году плийский епископ Олькок основал в Кембридже Христ-колледж вместо Сент-Радегундского мона- стыря, закрытия которого он добился по причине «небрежности, расточительности, распущенности и невоздержанности монахинь этого монастыря, что является следствием соседства с Кембридж- ским университетом». (Последователи тех двух кембриджских ученых, которые посетили Тромпингтон-Милл во времена Чосера, по-видимому, слишком много внимания уделяли монахиням Сент- Радегундского монастыря.) В конце концов были оставлены толь- ко две монахини, одна отсутствующая, другая «ребенок». Так по крайней мере заявил епископ, стремившийся очистить место для более полезного учреждения. Конечно, Сент-Радегундский монастырь указывается как исклю- чительно плохой пример женской монашеской обители, но даже в целом верно то, что женские монастыри в Англии позднего сред- невековья были менее полезными и менее прекрасными убежища- ми для религиозных женщин, чем в настоящее время11. За годы, истекшие со времени нападок Уиклифа на накапли- вание церковью огромных богатств за. счет церковных вкладов и до жестокой атаки на церковь Генриха VIII, в общем все еще делались денежные и земельные вклады, но теперь они реже попадали мужским и женским монастырям и нищенствующим орденам—чаще часовням и школам. По-видимому, в этот более поздний период богатое дворянство и горожане, делая дарения и составляя завещания, больше думали о самих себе и о своих согражданах-мирянах и меньше о святой церкви. В XV столетии обеспечение постоя иным доходом школ было также полезно для образования мирян, как и для образования духовенства. Осно- 11 По этому вопросу мной цитировались здесь авторитетные работы Эйлин Пауэр (Eileen Powe г, Mediaeval English Nunneries 1275—1535, Cambridge, 1922, 739 p. и глава, посвященная madame Eglantine в ее работе «Mediaeval People», London, 1924, 228 p.). 95
ванне часовен вызывалось главным образом эгоистическими побуж- дениями: в часовне один или два священника оплачивались, с тем чтобы они служили обедню за спасение души основателя. И ка- ковы бы ни были взгляды жертвователя на то, что его ожидает в загробном мире, ясно, что это был способ завещания для увеко- вечения своей памяти здесь, на земле. Часовня для заупокойных месс часто принимала архитектурную форму художественно вы- полненной капеллы, примыкающей к одной из внутренних стен церкви, с большой гробницей основателя внутри капеллы: иногда это было отдельное здание—небольшая церковка или ка- пелла, носящая имя своего основателя, чтобы сохранить его по- томству. «Есть надежда, что память о большом человеке может пережить его на полгода, но, хороня госпожу [свою жену], он тогда же должен воздвигать церкви, потому что иначе он будет мучиться, что не думает о пей». XV век, несмотря на все волнения, которые он принес с собой, был славным веком благодаря увеличившемуся числу учебных учреждений и вкладов в них. В Англии Чосера было много школ, но еще больше их было накануне Реформации. Епископы XV сто- летия, часто житейски мудрые—в хорошем смысле,— любили делать вклады в школы. Городские гильдии и отдельные горожане п купцы, все больше богатевшие и все теснее роднившиеся с зе- мельным дворянством, гордились тем, что они основывали школы, которые давали возможность мальчикам их города пли их граф- ства выйти в люди: стать в будущем священником или епископом или—что также хорошо—мэром, купцом, королевским чиновни- ком, клерком, судьей, законоведом и, наконец, сельским дворя- нином, способными управлять своими имениями или графством в интересах короля12. В Англии действительно была прекрасная система среднего образования. Многие из школ получали вклады с условием учить «бедняков» бесплатно, но эти «бедняки» не принадлежали к рабо- чему классу; они принадлежали к относительно бедным, низшим слоям средних классов—сыновья или протеже мелких дворян, иоменов и горожан, которые благодаря этим школам получили возможность участвовать в управлении страной. Таким образом, путем подготовки нового среднего класса образованных светских людей и образованных священников были созданы предпосылки для социальных и интеллектуальных перемен следующего сто- летия, потому что и те и другие внесли свою долю в крупные дви- жения, возникшие в скором времени. Классические школы не 12 Между 1390 и 1415 годами папские и епископские регистры часто упо- минают «грамотных мирян»—явление, получившее тогда значительное рас- пространение. Но на протяжении XV века это выражение исчезает, потому что тот слой общества, к которому оно применялось, делается слишком обычным чтобы о нем стоило упоминать; в классических школах обучалось все большее количество мирян. (М. D е а n е s 1 у, The Lollard Bible and other Mediaeval Biblical Versions, Cambridge, 1920, p. 209). on
были, как это обычно считают, следствием английской Реформации: они были ее причиной. Еще до того, как возрождение греческого и римского класси- цизма к концу XV века, распространяясь, дошло и до Британских островов, среднее образование в аристократических Винчестере и Итоне и в других более простых школах было уже основано на изучении латыни—произведений Вергилия, Овидия и некоторых христианских писателей. Средневековая церковь уже давно отно- силась с большим почтением и терпимостью к древним класси- кам, несмотря на их языческие заблуждения, и благодаря этой терпимости было создано много прекрасного в европейской культуре. Мальчики в средних классических школах писали по- латыни стихи и сочинения в прозе и должны были в классе экс- промтом переводить латинских авторов на английский язык, ко- торый уже повсеместно использовался при обучении. Только в не- которых школах французский язык чередовался с английским, но не потому, что мальчики все еще говорили на нем дома, а, на- оборот, для того, «чтобы французский язык не был забыт совсем». Но вне школы нельзя было говорить ни на одном языке, кроме ла- тинского! И тогда и позднее, на протяжении нескольких поколе- ний, это поразительное правило обычно поддерживалось жесто- кой поркой. Иногда нанимали так называемых «волков», или шпионов, которые подкрадывались, подслушивали и затем доно- сили, если кто-нибудь из мальчиков произносил во время игры английское слово. Интересно знать, насколько полно проводи- лось в жизнь это запрещение? Была ли латынь для мальчиков клас- сической школы XV века менее «мертвым языком» и более живым средством общения, чем для учеников закрытых учебных заведений XIX века? Есть много соображений в пользу утвердительного ответа. Знакомство с латинским языком—в том виде, в каком классическая школа должна была давать его,—было, безусловно, важно в те времена для любой профессиональной карьеры. И он был нужен не одним только священникам; он требовался так- же дипломату, юристу, государственному служащему, врачу, счетоводу купца, клерку городского самоуправления для пони- мания многих документов, связанных с их повседневной рабо- той. Сыновья знати и джентри обучались по-разному, в зависи- мости от общественного положения или личных взглядов их роди- телей. Некоторые оставались в господском доме, и здесь их обу- чали: грамоте—капеллан, спорту под открытым небом—лесничий, обращению с ружьем—старый наемник из свиты феодала или соседний рыцарь. Но гораздо чаще дети воспитывались вне дома, и английская практика, казавшаяся иностранцам безжалостной, может быть, по своим результатам была скорее хорошей, чем пло- хой. Некоторые учились в классической школе, зубря латынь бок о бок с более способными сыновьями горожан и иоменов. Другие посещали небольшую частную школу, которая уже тогда 7 Дж. М. Тревельян 97
руководилась иногда женатым учителем («Stoner Letters and Papers (1290—1483)», vol. 1, ed. C. L. Kingsford, London, 1919, p. 21). Были и такие, которые жили в монастырях на полном содержании, под специальным наблюдением аббата13. В известном возрасте, от 14 до 18 лет, одни (из детей знати) отправлялись в Оксфорд пли в Кембридж, тогда как другие заканчивали свое образование в качестве «пажей» пли оруженосцев при дворе короля пли в до- мах крупных магнатов, которые были подобием двора. Там не столько ценилось знание латыни, сколько ловкость в верховой езде и на турнирах, навыки в спорте на открытом воздухе, умение танцевать, играть на арфе, на духовом инструменте, петь и, не- сомненно, всячески ухаживать за дамами. Моралисты осуждали учебные заведения такого рода как пагубные для молодежи, кото- рая воспитывалась в них. Безусловно, и среди аристократической молодежи одни были лучше, другие—хуже, но несомненно одно: в конце XV века аристократы как класс и их свиты теряли свое значение и возвышались люди из манориальных поместий [сель- ское дворянство], из купеческих контор, из классических школ и из университетов. И им должен был принадлежать грядущий век. Сыновья многих новых дворян («джентльменов») проходили обу- чение у ремесленников и у купцов, и это лучше всего способство- вало их благополучию в дальнейшей жизни, сближая мелких дворян с городскими буржуа; этот обычай все больше и больше делал Англию непохожей на французское общество. Винчестерская школа Уильяма Уикхэма и колледж в Итоне, основанный Генрихом VI в 1440 году, постепенно приближались к типу «общественных школ» (public schools) в английском смысле слова—к таким школам, где обучались сыновья дворян. Вин- честер с самого начала имел определенный контингент таких уче- ников и был общегосударственной, а не только местной клас- сической школой; в ней учились мальчики отовсюду: с юга, из центральных областей и даже из Чешира и Ланкашира. Многие из учеников оставались здесь до 18 лет. Итон во время вой- ны Алой и Белой розы находился в большом финансовом за- труднении. «Но,—говорит Лич, —может быть, это даже ускорило, а не задержало развитие школы, превратив ее в большую общественную школу для высших классов и аристократии, которые, не платя ничего за учение, уплачивали крупные суммы за содержание учеников в домах школьного персонала и в городе Итоне, откуда 13 Незадолго до закрытия монастырей аббат Рединга пишет лорду Лиль: «Я устроил Вашего маленького джентльмена у моего помощника управляю- щего Уильяма Эдвардса, чтобы был хороший женский.присмотр за его одева- нием, потому что он еще слишком хмал, чтобы самому следить за своей одеждой. В учении он ребенок, самый преуспевающий из всех, каких я знал». (G. Bas- kerville, English Monks and the Suppression of the Monasteries, London, 1937, p. 37.) 98
и произошло их название «oppidans»*. (A. F. Leach, Schools of Medieval England, London, 1915, p. 259.) Таким образом, молодой Уильям Пастон был отправлен в 1477 году из норфолкской господской усадьбы в Итон для того, чтобы научиться делать латинские переводы и писать латинские сочинения в стихах и в прозе п подружиться с другими молодыми джентльменами; родители Уильяма были чрезвычайно медли- тельны в уплате денег за его пансион, запаздывая с ней месяцев на 9. Его наставник дал ему по какому-то случаю взаймы двад- цать шиллингов; следует помнить, что для того, чтобы получить современный эквивалент этой суммы, мы должны были бы умно- жить ее во много раз. Живший на несколько поколений раньше Джон Пастон пер- вый, прежде чем поступить в Иннер-Темпл, отправился в сосед- ний университет в Кембридж изучать юриспруденцию в Трини- ти-холл**. В этом сутяжническом веке сквайр должен был знать законы, чтобы сохранить свое владение, как об этом ему писала его умудренная житейским опытом мать Агнесса: «Я советую каждый день думать о совете твоего отца изу- чать законы, потому что он часто повторял, что, кто будет постоянно жить в Пастоне, тот должен знать, как себя за- щитить» . Сын Джона Уолтер Пастон был отправлен в более отдаленный Оксфорд под наблюдением семейного капеллана Джеймса Глойса— мастера на все руки. Его мать Маргарита опасалась, как бы уни- верситетские клирики не уговорили се сына принять духовный сан: «Я хотела бы, чтобы он лучше был хорошим мирянином, чем недостойным священником». Во время пребывания Уолтера Пастона в Оксфорде в 1474 году он должен был бы видеть, как снова после длительного перерыва, вызванного войной Роз, начали возводить стены колледжа Мод- лин, основанного епископом Уайнфлитом 20 лет назад. Нью- колледж Уикхэма, которому было уже сто лет, своей прекрасной архитектурой соперничал с Модлин-колледжем, где четырех- угольник получил новую форму сводчатой галереи, украшен- ной каменными статуями. В Кембридже строительство Кпнгс- колледжа, начатое Генрихом VI, также задержалось из-за волне- ний, происходивших во время его царствования; даже часовне пришлось ждать своего завершения до тюдоровских времен, вслед- ствие чего она выиграла в том отношении, что теперь обрела новую пышность стиля благодаря своему веерообразному своду. (Willis and Clark, I, p. 494)***. Но Куинс-колледж на берегу реки, основан- * Oppidan—горожанин, приходящий ученик школы (в отличие от жи- вущих на территории школы, в школьных пансионатах).—Прим, перев. ** Одно из обществ юристов в Судебном подворье.—Прим. ред. *** Robert Willis, Architectural History of the University of Cambridgeand of the Colleges of Cambridge and Eton, ed. with additions by J. W. Clark, Cambridge, 1886.— Прим, перев. 7* 99
ный Маргаритой Анжуйской, строился при жизни ее кроткого супруга, одновременно с сооружением его собственного колледжа в Итоне, свидетельствуя о том, какие прекрасные здания в эту эпоху можно было возводить из кирпича. В течение XV столетия Кембридж сделался серьезным сопер- ником Оксфорда. Хотя в 1382 году церковь и государство успеш- но очистили более старый Оксфордский университет от ереси Уик- лифа («уиклпфизма»), благочестивые родители, выбиравшие университет для своих детей, все еще считали его подозрительным прибежищем ереси. Отчасти по этой причине число оксфордских студентов сократилось, а число студентов в Кембридже возросло, и в течение следующего столетия королевская власть покрови- тельствовала открытию колледжей по берегам реки Кем, на ко- торую до сего времени не обращали внимания. К концу столетия большая часть епископов состояла из окончивших Кембриджский университет. Хотя этот более молодой университет быстро разви- вался как учебный центр—росло число его студентов, богатство и значение,—но ни Кембридж, ни Оксфорд не внесли много ново- го в развитие идей и наук до появления «новой образованно- сти» в первые годы Тюдоров. Теоретизирование и развитие наук должны были быть ортодоксальными, а ортодоксальность уже не была больше проявлением творческого духа, как во времена крупных средневековых схоластов. В течение этого консервативного века в Англии прочно укре- пилась система колледжей и тем самым был положен конец без- надзорной и недисциплинированной жизни средневекового сту- дента. Тенденция всех движений—заходить слишком далеко при первом успехе—и студенческая дисциплина в XV и в XVI ве- ках стала в некоторых отношениях даже непомерно строгой; по крайней мере это должно было бы быть, если бы все правила, издававшиеся для колледжей и университетов во времена Йор- ков и Тюдоров, действительно проводились в жизнь, потому что в таком случае со студентами обращались бы, как со школьни- ками. Одно из постановлений разрешало порку, не применяв- шуюся до того в университете. Это тем более удивительно, что воз- раст студентов имел тенденцию повышаться; во время пребывания Эразма в Оксфорде и в Кембридже там было больше студентов семнадцати лет, чем четырнадцати, как это было во времена Уик- лифа. Но всегда очень трудно установить, в каких пределах и как часто правила применялись на практике, и, по-видимому, в каж- дом отдельном случае дело зависело от обстоятельств. Во всяком случае, безвозвратно миновали времена, когда академической дисциплины не существовало. Уже в конце XV столетия была со- здана раз и навсегда основа структуры колледжей Оксфорда и Кембриджа. Каковы же были те книги, которые читались все увеличиваю- щимся числом читателей, окончивших школы и университеты? Большой спрос был на божественные и религиозные труды, но 100
библию знали мало. Приобретение библии на английском языке без разрешения рассматривалось церковными властями как кос- венное доказательство причастности к ереси. Лоллардизма, отор- ванного теперь от образования и руководства, придерживались лишь бедняки. Он был запрещен и загнан в подполье, но был еще жив и готов снова расцвести, как только изменятся време- на. В XV веке заживо было сожжено десятка два еретиков, еще большее число отреклось, чтобы избегнуть костра; многие остались необнаруженными или по крайней мере избежали ареста. Кроме божественных книг, латинских классиков, изучавших- ся в школах, тяжелых фолиантов ученых трудов для подлинных эрудитов, наиболее распространенным видом литературы среди сельского дворянства и горожан были английские и французские хроники в стихах и в прозе, бесконечные рыцарские романы в про- зе и в «рифмованных виршах» о Трое, короле Артуре и сотни дру- гих сказаний, основанных на преданиях14. Постоянная перепечатка Чосера, Ленгленда и «Путешествий» Мандевилля (где описывается, как плачет крокодил, пожирая людей) свидетельствовала о неизменной популярности этих ста- рых авторов. В рукописях в стихах на английском языке цир- кулировали многочисленные политические сатиры; таким был «Памфлет об английской политике», написанный в 1436 году; в нем внушалось, что главная обязанность правительства как с точки зрения военной защиты, так и в интересах торговой по- литики—это охрана внутренних морей королевским флотом, от- вечающим современным требованиям. Пускай моря смыкаются стеной Вкруг Англии; как город крепостной, Покажется английская страна, А море вкруг нее — защитная стена. Наряду с частными библиотеками основывались общественные библиотеки, такие, как библиотека герцога Гемфри в Оксфорде, университетская библиотека в Кембридже, Уиттингтонская биб- лиотека, основанная францисканцами в Лондоне, а также биб- лиотека при Гилдхолле. Книг для более легкого чтения было не- много, если не считать баллад, а их чаще пересказывали или распе- вали, чем записывали и читали. Извечный интерес человечества 14 Роджер Эшем, учитель королевы Елизаветы, писал о прошлом: «Во времена наших прадедов, когда папство, как стоячее болото, покрывало и заливало Англию, на нашем языке читали мало книг; исключением были книги о рыцарях, которые, как тогда говорили, читались для времяпре- провождения и для удовольствия. Так, например, книга «La mort d’Arthur» («Смерть Артура») была посвящена специфическим вопросам: открытой резне и сводничеству, и в этом была вся прелесть... Однако я знаю, что, когда библия господня была изгнана, «Смерть Артура» допускалась в комнату принцессы». 101
к преданиям большею частью удовлетворялся устным рассказом. Чтобы скоротать долгие часы досуга, мужчины и женщины игра- ли на различных музыкальных инструментах и пели песни, а порой собирались вместе для слушания рассказов. Таково было состояние общества и литературы, когда Кэкстон привез в Англию свою печатную машину. Уильям Кэкстон (1422—1491) был продуктом нового среднего класса, получившего теперь лучшее образование. Он был ранним и благородным образ- цом так хорошо известного современного типа человека, много сделавшего для мировой культуры; это тип индивидуалиста англи- чанина, преследующего свои личные цели, сочетая при этом вы- сокие деловые качества с рвением ученого. Будучи удачливым купцом Лондонской компании мануфактуры, он накопил за время своего тридцатилетнего пребывания в Нидерландах достаточно денег, чтобы иметь возможность посвятить остаток своей жизни литературной работе, которую он любил. Он начал с переводов французских книг на английский. В связи с этим он познако- мился с новым чудом—печатанием с помощью подвижного шриф- та; он изучал его в Брюгге и в Кельне. В 1474—1475 годах он напечатал за границей два своих собственных перевода: один из них—средневековый роман, второй—«Развлечениеи играв шахма- ты» («The Game and Playe of Chesse»). Это были первые книги, напечатанные на английском языке. В 1477 году он привез свою печатную машину в Англию, устано- вил ее в Вестминстере под сенью аббатства и там в течение 14 последних лет своей жизни под покровительством короля и знати выпустил 100 книг, большей частью in folio, напечатанных преимущественно на английском языке. Среди них были: Чосер, Гоуэр, Лидгейт, «Смерть Артура» в переводе Мелори, переводы Цицерона и басни Эзопа. Его работоспособность была невероятна. Помимо постоянного и напряженного труда у печатного станка, он перевел ни больше, ни меньше, как 20 книг. Несомненно, он был фанатиком идеи распространения хороших и полезных книг среди своих соотечественников «на нашем английском языке». Его усердие и удача как переводчика, типографа и издателя по- могли заложить основу английской литературы и подготовить путь для торжества английского языка в следующем столетии. Использование печатной машины самим Кэкстоном и внедре- ние ее в культурную жизнь Британских островов преследовало одновременно идеологические и практические цели, но отнюдь не полемические. Однако с этого времени печатная машина сде- лалась орудием в каждом политическом, религиозном споре; темп распространения идей и знаний ускорился чрезвычайно. Но в год смерти Кэкстона его современники вряд ли представля- ли себе эти последствия. С другой стороны, Кэкстон прекрасно сознавал значение своей работы, устанавливая форму английского языка для образован- ного слоя общества; поэтому он очень много размышлял и сове- 102
товался при переводе книг, которые затем печатал. Эти трудности он изложил в своем прологе к «Энеиде» Вергилия15, переведенной им с французского текста: «Однажды, после того как различные труды были переве- дены мной и работа над ними была закончена, я сидел в своем рабочем кабинете, где лежало много различных памфлетов и книг; у меня не было под рукой пи одного труда [для перевода], и вдруг мне случайно попала в руки небольшая книжка на французском, которая недавно была переведена с латинского каким-то благородным француз- ским ученым. Книжка, называемая «Энеида», написана на латинском языке благородным поэтом и крупным уче- ным Вергилием. И когда я познакомился с названной книгой, я обдумал и решил перевести ее на английский. И тотчас я взял перо и чернила и написал страницу или две, которые просма- тривал для того, чтобы исправить. И когда я увидал пре- красные и странные выражения в них, я подумал, что они не понравятся некоторым джентльменам, которые недавно осуждали меня, говоря, что в моих переводах я пользо- вался странными выражениями, которые не могли быть по- няты простым народом, и они хотели, чтобы я пользовался в своих переводах старыми и простыми выражениями— тогда я удовлетворил бы всех; чтобы так сделать, я взял старинную книгу, прочел ее, и, конечно, английский язык был так примитивен и неразвит, что я не мог хорошо понять его... И, конечно, наш язык, которым пользуются сейчас, весьма отличен от того, которым пользовались и на кото- ром говорили, когда я родился... И тот народный англий- ский язык, на котором говорят в одном графстве, сильно отличается от языка другого графства; на моей памяти случилось, что какие-то купцы, отправившиеся на корабле из устья Темзы в Зеландию, за отсутствием благоприятного ветра причалили у Форленда (Норт Форленд в Кенте) и отправились на берег, чтобы освежиться; и один из них, по имени Шеффельд—торговец мануфактурой,—вошел в один дом и попросил еды, и в особенности он просил яиц, и добрая хозяйка ответила, что она не может говорить по- французски. И купец рассердился, потому что, когда он сказал, что он тоже не может говорить по-французски, но хотел бы купить яиц (egges), она его не поняла. И когда, наконец, другой сказал, что он хотел бы иметь «эйрин» (еугеп), тогда добрая женщина сказала, что его-то она хорошо понимает. Увы, что же должен человек писать в паше время: «egges» или «еугеп»? 13 Caxton’s Eneydes; a. d., 1490, London, 1890 (English Early Text Society, Extra series, 57), p. 1—4.
Конечно, трудно всем угодить вследствие различных наречий и изменений языка. Несколько благородных и боль- ших ученых были у меня и хотели, чтобы я записывал наиболее характерные выражения, какие я могу найти. И, таким образом, я становился в тупик при необходимости выбирать между простонародным, грубым и устаревшим языком, но, по моему суждению, простонародные выраже- ния, употребляющиеся повседневно, легче понять, нежели старый и древний английский язык. Но поскольку настоя- щая книга написана не для неразвитого горного жителя, который должен работать, а не читать, а только для уче- ного и для знатного джентльмена, который чувствует и разбирается в превратностях войн, в любви и в благо- родных рыцарских подвигах, поэтому как среднее между тем и другим я сократил и перевел эту книгу на наш анг- лийский народный язык,—а не на наш древний или па гру- бый язык—в таких выражениях, которые, божьей мило- стью, могут быть понятны по моему переводу». Мы видим, таким образом, что Кэкстону приходилось делать выбор. Он не имел словарей, в которых он мог бы порыться и ко- торые помогали бы ему. Когда он сидел в своем заваленном кни- гами кабинете, размышляя над этим вопросом, у него не было, что есть сейчас у нас и что было даже у Шекспира,— «установленного» английского языка, границы которого он мог бы расширять, но основы которого он должен был бы принять. Диалекты были почти столь же многочисленны, как и число графств Англии, и, больше того, они постоянно менялись. Жители северных и за- падных районов и даже хозяйка графства Кент с ее «эйрип» не смогла бы легко понять ни лондонского купца, ни кого-либо дру- гого. Победа языка, на котором говорили Лондон и двор, может быть, в конце концов наступила бы неизбежно, но впервые уве- ренно и быстро она была осуществлена Чосером и его последова- телями в XV веке, изгнавшими из обихода образованных слоев «вестмидлендский» диалект «Петра Пахаря»; затем ее облегчила продукция кэкстоповской печатной машины и, наконец, больше всего английская библия и английский молитвенник, которые в эпоху Тюдоров благодаря печатной машине сделались доступны каждому, кто умел читать, и многим, кто мог только слушать. Таким образом, в течение XV и XVI столетий образованный анг- личанин пользовался общим языком, соответствующим «литера- турному английскому»; и по мере распространения образования этот язык сделался языком всей страны. Во времена беспокойных царствований ланкастерских и Йорк- ских королей Лондон оставался спокойным и его богатства не- прерывно возрастали: пышность и парадность должностных лиц Сити, по торжественным случаям дефилировавших по улицам 104
и по набережным, производила все большее впечатление; архи- тектура лондонских гражданских, церковных и жилых зданий становилась более богатой и прекрасной, и не удивительно, что в конце XV столетия шотландский поэт Данбар* провозгласил: «Лондон—ты краса всех городов»* 16. В этот период Лондон управлялся не демократией ремеслен- ных гильдий, а членами крупных торговых компаний. В Лон- доне в XV веке почти все мэры и олдермены выбирались из среды торговцев шелками и бархатом, декоративными тканями, бака- лейными товарами и реже из торговцев рыбой и золотыми изде- лиями. Члены этих крупных компаний, каково бы пи было их наименование, фактически не ограничивались только торговлей шелком, бархатом, декоративными и другими дорогими тканями: главный доход шел с экспорта всякого рода товаров, преимуще- ственно зерна, шерсти и простых тканей. Они основывали тор- говые дома и имели своих агентов вроде Уильяма Кэкстона в Брюг- ге и в других крупных торговых городах Европы. Им принадле- жала значительная часть английских судов не только в Лондоне, по и в других портах; они перевозили свои товары также на за- фрахтованных иностранных судах. Но итальянские купцы и купцы северогерманской Ганзы все еще доставляли свои товары в Лондон на собственных кораблях. Пристани, забитые торго- выми судами разных стран, тянулись вниз по реке от моста, застроенного высокими домами и украшенного часто заменяе- мыми головами казненных изменников, до королевского дворца и Оружейной палаты в Тауэре. Купеческая аристократия, управлявшая столицей, благо- разумно удерживалась от искушения вмешиваться в борьбу со- перничающих династий (и только при Стюартах Лондон возводил и низвергал королей). Но она заставляла армии Алой и Белой розы уважать привилегии Лондона и его торговлю, и каждое по- следующее правительство —Генриха VI, Эдуарда IV, Ричарда III или Генриха VII —рассматривало дружбу с купцами как необ- ходимое средство для обеспечения платежеспособности госу- дарственного казначейства. Эдуард IV искал их личной дружбы неофициальными посещениями их домов в Сити, что в большой мере роняло королевское достоинство. Купцы королевских торговых баз по-прежнему давали взаймы правительству. Шерсть из королевских имений и земель знати, обладавшей политиче- ским весом, таких, как лорд Гастингс и граф Эссекский, прода- * Уильям Данбар (1465—1530)—шотландский монах-поэт.—Прим. ред. 16 В царствование Генриха VII один итальянский путешественник писал: «На одной только улице [Лондона], именуемой Strada [Стрэнд] и ведущей к собору св. Павла, имеется 52 ювелирные лавки, такие богатые и с таким изобилием серебряной посуды—крупной и мелкой,—что, я думаю, во всех лавках в Милане, в Риме, в Венеции и во Флоренции, взятых вместе, вряд ли можно найти так много великолепных вещей, какие можно видеть в Лон- доне». (Italian relation of England, London, 1847, p. 42; Camden society.) 105
валась за границей через солидные конторы лондонских купцов. Дворяне вроде Стопоров, владевшие овечьим пастбищем в За- падной Англии, гордились честью именоваться купцами королев- ских торговых баз. Даже в этот ранний период «земельные и де- нежные доходы» часто были неотделимы. Капиталы, полученные от торговли, уже вкладывались в землю и обогащали ее. В Лондо- не младшие сыновья дворян, начинавшие свою карьеру ученика- ми у мастеров, возвышались до положения городских магнатов. Не только Лондон, но и другие английские города во время войн Алой и Белой розы пользовались благами мирной жизни благодаря политике действительного нейтралитета и уплате не- больших сумм на подношение королю и другим видным полити- ческим деятелям—государственного или местного значения,— а также судьям за их поддержку в суде. Так, в отчетах Кембридж- ского муниципалитета в 1484—1485 годах мы читаем о таких статьях, как: На подарок господину королю, а именно: рыбой 6 фунтов стерлингов 5 шиллингов На подарок верховному судье господина короля, а именно: вином, пряностями, рыбой и хлебом 5 шиллингов На подарок епископу (sic) Йоркскому 8 » 8 пенсов На подарок герцогу Норфолкскому 6 » 8 » Уильяму Копли за его дружбу 6 » 8 » Вином герцогу Норфолкскому 2 » 8 » (С. И. Cooper, Annals of Cambridge, vol. I, London, 1842, p. 230—231.) Город Кембридж также платил своим представителям в пар- ламенте по 12 пенсов в день во время сессии—всего 33 шиллинга, хотя один из двух членов «отказывался от своей части». Новый мэр получал 20 шиллингов в год на приобретение своих роскош- ных одеяний, и много расходовалось па «менестрелей» и на их «одежды». В переводе на Современный эквивалент эти деньги, конечно, имели гораздо большую ценность. Так, считалось, что сельский священник, которому все его источники дохода при- носили 10 фунтов в год, получает приличный доход. С середины XIV столетия и в дальнейшем производство и экс- порт сукна росли за счет снижения экспорта сырой шерсти. Дру- гими словами, компания «предприимчивых купцов» («Merchant Adventurers») развивалась за счет Королевской торговой компа- нии. Торговля сукном обогащала города, находящиеся внутри страны, такие, как Колчестер, где его закупали скупщики, и те порты, откуда его отправляли за границу, в особенности Лон- дон. Но настоящее производство сукна велось главным образом в земледельческих округах, и жизнь во многих деревенских мест- ностях сделалась зажиточнее и разнообразнее, приближаясь 106
отчасти к жизни промышленных центров. Производство высоко- сортного сукна для широкого рынка начиная с XIII века пере- мещалось из городов в сельские местности. Но все еще далеко было то время, когда технические изобретения XVIII и после- дующих веков повернут движение вспять и английские рабочие двинутся обратно в города. За исключением Лондона, большая часть английских городов в XV столетии не развивалась; их богатство и число жителей даже падало17. Перемещение суконной промышленности в сельские местности вызывало недовольство среди городских сукнодельческих ремес- ленных гильдий, которые пытались задержать развитие конкури- рующей мануфактуры, запрещая купцам своих городов вести дела с суконщиками деревенских местностей. Но эти ограничи- тельные попытки были случайны и безрезультатны, потому что по этому вопросу интересы городских купцов были противопо- ложны интересам городских ремесленников, а первые оказывали более сильное влияние на политику городских муниципалитетов. Поэтому крупные торговцы продолжали все в большем и боль- шем масштабе развивать торговлю шерстяными тканями на капи- талистической основе как в городе, так и в сельской местности. Они доставляли сырье деревенскому ремесленнику, работавшему на собственном станке. Затем они забирали ткани, передавали их другим рабочим для отделки (отделочных операций) и, наконец, доставляли их на рынок. «По всему Эссексу были.расположены деревни, славившиеся своим производством сукна: Коггесхолл и Брайнтри, Бе- кпнг и Холстэд, Шелфорд и Дедхэм и больше всего — Колчестер, крупный центр производства и рынок сбыта сукна. Деревни богатели благодаря развитию этой про- мышленности, и вряд ли был хотя бы один дом, где не жуж- жало бы прядильное колесо ручной прялки, и вряд ли была хоть одна улица, где Вы не нашли бы несколько ткацких мастерских, кухонь, где вдоль стены не стояли бы грубые самодельные станки, за которыми проводил хозяин свое рабочее время. Вряд ли проходила хотя бы одна неделя, без того чтобы на беспорядочно разбросанных деревенских улицах не раздавался цокот копыт вьючной лошади, при- возящей новые запасы шерсти для обработки или увозя- 17 См. статью М. Poslan, Fifteenth Century; Economic History Re- view, 1919, vol. 9. № 2, p. 164—165. Постап считает, что огромный рост суконной промышленности произошел во второй половине XIV века и возобновился, после перерыва при Тюдорах, в последние 20 лет XV века. На протяжении большей части XV века общее производство сукна оставалось почти неизменным—оно увеличивалось в де- ревнях и в городах Восточной Англии, в Йоркшире и на Западе, но падало в городах более раннего производства сукна. Но экспорт сырой шерсти Коро- левской торговой компании падал еще быстрее, и «даже когда экспорт сукна в XV веке был наибольшим, то все же он был не настолько велпк, чтобы этим можно было об1,яснить общее падение торговли сырой шерстью». 107
щей куски сырого сукна к суконщикам Колчестера и окру- жающих деревень. На протяжении XV столетия Коггес- холл являлся важным центром, уступавшим только таким большим городам, как Норидж, Колчестер и Седбери; и до сего времени две его гостиницы называются «Кипа шерсти» и «Руно». (Eileen Power, Mediaeval People. London, 1924, p. 149.) В Коггесхолле жил знаменитый торговец Томас Пейкок; он выстроил там себе прекрасный, украшенный деревянной резьбой дом, принадлежащий теперь Национальному тресту. Такие жи- лые дома па деревенских улицах и медные доски в приходских церквах свидетельствуют о возвышении нового класса в деревне, такого же богатого, как и сельское дворянство (джентри), с которым они вскоре будут заключать брачные союзы и в чей замкнутый круг они проникнут благодаря покупке земельных владений. Аналогичный процесс происходил и на Западе; Дефо наблю- дал через два столетия с лишним, что «многие из знатных фами- лий, которые сейчас считаются дворянскими в Западных граф- ствах, выдвинулись и заняли видное положение в обществе бла- годаря этой поистине благородной суконной мануфактуре». В XV столетии сырая шерсть Котсуолда считалась лучшей в Англии и, следовательно, в Европе. Опа была основой процветания этого живописного района, остатки былой прелести которого сохрани- лись до настоящего времени в виде прекрасных каменных дере- венских домов и старых валяльных фабрик в долине возле быстро- текущей реки. Тип английского купца этого времени делается для нас весьма реальным по описанию жизни и по письмам Томаса Бетсона. (Eileen Power, Mediaeval People, Ch. V.) Он был торгов- цем сукна Королевской торговой компании, часто посещавшим Кале по торговым делам, но был хорошо знаком и с господскилш домами Западного района, принадлежащими сельским дворянам (джентльменам, таким, как Стоноры), потому что он скупал у них сырую шерсть для продажи в Кале. Такие деловые связи закреп- лялись брачными союзами; сам Бетсон женился па Кэтрин Райч, родственнице Стопоров, которую они опекали. Он женился после того, как ей исполнилось 15 лет, и брак оказался счастливым, но обручены они были в течение нескольких лет. У пас есть письмо Томаса к его Кэтрин, когда той было 12 или 13 лет; он пишет в 1476 году Кэтрин, жившей у Стопоров в Оксфордшире, из своего торгового предприятия в Кале. Конечно, для обручи- вшегося с девочкой 12 лет лучший выход—это писать ей письма. Он просит свою маленькую Кэтрин: «Кушайте всегда хорошо мясо, чтобы Вы могли расти и по- скорее превратиться в женщину... и приласкайте мою лошадь и попросите ее уступить Вам ее четыре года, чтобы помочь Вам в этом. А я с удовольствием по возвращении 108
домой отдам ей 4 года своих и 4 лошадиных хлеба в воз- награждение. Передайте, что я ее просил об этом. И да сделает всемогущий Иисус Вас хорошей женщиной и да пошлет Вам много счастливых и долгих лет, чтобы, к его удовольствию, жить в здравии и добродетели. Написано в Кале 1 июня, когда все пошли обедать и когда часы про- били полдень и все наши домашние звали меня и просили спуститься: «Спускайтесь к обеду немедленно». А какой ответ я им дал—Вам давно известно». Больше четырех с половиной столетий кануло в вечность с того времени, когда старинные часы «отбивали полдень» в Кале (в 1476 году), но Томас Бетсон, приподнимающийся со своей конторки и складывающий письмо с улыбкой на лице,—это тот же англичанин, которого все мы понимаем и любим18. По сравнению с современными законами рабочий день и в поле и в мастерской был весьма длительным, но люди отдыхали по вос- кресеньям и по многочисленным праздникам больших святых. Обычаи требовали исполнения этого хорошего правила, а цер- ковные суды оказывали полезную услугу, налагая наказания или штраф за работу по воскресным дням п по большим праздни- кам. Было еще много и других работ в старой Англии, которая во все века была и «веселой Англией» и вместе с тем «несчастной Англией», хотя виды несчастий и развлечений менялись из века в век. Веселой стороной деревенской жизни была охота с соба- ками и с соколами, ловля силками и рыбная ловля, проводившиеся со всей пышностью «охот» владельцами дворцов, господских домов, монастырей и церковных приходов и более скромно — непривилегированным браконьером из деревенского дома и хи- жины. Много денег тратилось на «театральные представления, интерлюдии, майские игры, храмовые праздники, шарады», и много денег переходило из рук в руки, когда «бились об заклад при стрельбе, при борьбе, при состязаниях в беге, при метании камней или плиток». Именно в этот период вошли в моду игры в карты, очень по- хожие на те, которые приняты в настоящее время: одежды карточ- ных фигур нашего времени до сих пор еще напоминают костюмы конца XV века. Карты, так же как и шахматы, помогали коро- тать скучные зимние вечера в господском доме и чередовались с игрой в кости. 18 «Stonor Letters and Papers» (1290—1483), vol. 1—2, ed. by Kingsford, London, 1919, p. 2. (Правописание современное.) Английские купцы Королев- ской торговой компании, такие, как Бетсон, были главными закупщиками шерсти в Западных графствах, но им приходилось конкурировать с итальян- скими купцами, которые ездили в округе по таким же поручениям; купцы Королевской торговой компании отправляли в Кале английскую шерсть, которой снабжали Нидерланды и Северную Европу, но они имели мало дел с средиземноморскими странами. Итальянские купцы получили королевскую лицензию на провоз английской шерсти прямо через Гибралтарский пролив к итальянским станкам. 109
Стрельба в цель поощрялась постановлениями и статутами в ущерб другим соперничающим видам спортивных развлечений, таким, как «игра в ручной мяч, футбол или хоккей»,—в целях сохранения английской военной монополии на стрельбу из лука. Она оставалась монополией Англии, потому что была искусством, которое достигалось нелегко. Латимер описывает, как в царствование Генриха VII его отец-иомен: «учил меня, как приспособить мое тело для стрельбы из лука. У меня были луки, купленные применительно к моему возрасту и силе; по мере того как я рос, и луки мои делались все большего размера. Люди никогда не будут хорошо стрелять, если их этому не научат». [См. прим. 6, стр. 38] На стрелковых соревнованиях лучшие стрелки, наряженные, как Робин Гуд и Малютка Джон, возглавляли деревенское шествие к месту стрельбы в цель. В городах и в более богатых деревнях многие гильдии—а не только одни ремесленные гильдии—помогали организовывать пышные зрелища и развлечения. По всякому возможному поводу — во время событий национального или местного значения—люди радостно устраивали торжественные процессии; некоторые из них сохранились как пережитки и до нашего времени, как, например, появление лорд-мэра и открытие парламента королем. В те вре- мена, до того как стало легко вкладывать сбережения, много де- нег тратилось на предметы роскоши. Богатые люди носили самые роскошные и дорогие одеяния, они выставляли напоказ на буфе- тах свое богатство, вложенное в столовое серебро. Гильдии, из которых обычно исключались священники, являлись отражением роста образованности и инициативы светского населения. Но и они были пропитаны религиозными идеями, так же как и боль- шая часть всей повседневной жизни и мышления того времени. Между религией и повседневной жизнью не было такой резкой границы, как в новое время. Люди, объединившиеся для благо- творительного или полезного дела или даже ради пиршества, лю- били придавать религиозную окраску своим делам и призывать благословение святых на свое общество. Даже если они были ан- тиклерикальны, они не были антирелигиозны. Наряду с содержанием часовен, школ, богаделен или мостов одним из главных занятий гильдии являлась постановка мисте- рий «на высоких помостах». Такие представления были весьма популярны в XV столетии; они знакомили с различными вариан- тами библейских рассказов и, кроме того, со многими легендами в век, когда библия как книга была известна немногим. «Актеры представлялись так: «Я—Авраам». Или: «Я — Ирод». Они были одеты в современные костюмы той эпохи, и современные костюмы символизировали тогдашнее поло- жение вещей. Всемогущий бог носил бороду и тиару, 110
белую церковную мантию и перчатки. Короли-злодеи но- сили тюрбан и клялись Магометом. Жрецы были одеты, к«к епископы, и заседали «в конвокации». Доктора права носили круглые шапочки и мантии на меху. Крестьяне и сол- даты были в повседневной одежде, а Мария Магдалина до своего обращения была в самом пышном наряде. Ангелы поднимались на небеса и спускались оттуда по настоящим лестницам в мрачный портал, называвшийся «пастью ада», который механически открывался и закрывался. Черные, синие и красные дьяволы приходили за осужденным, в то время как стук горшков и ведер за сценой означал царя- щий там беспорядок»19. Таков был театр более чем за 100 лет до Шекспира. Точно так же рождественские песнопения отражали наивно религиозные настроения мирян накануне Реформации. На склоне горы пастушок сидел, Он шляпу и плащ на себя надел, При нем были флейта, свирель и труба. Веселый мальчик, По прозванию Зайчик, Ведь был пастушок хороший такой. Ой! Гой! Он радости всем доставлял трубой. Пошел он туда, где родился Христос. «Тебе, о Христос, приношу я трубу, Одежду свою и свою суму.ч Теперь мне пора, и к друзьям я иду, За овцами также пойду пригляжу». Ведь был пастушок хороший такой. Эй! Гой! Он радости всем доставлял трубой. Под более непосредственным покровительством церкви нахо- дились «церковные эли», предшественники религиозных чае- питий и благотворительных базаров. Мужчины и женщины про- давали и пили эль в самой церкви или у церковной ограды; до- ход от продажи предназначался «на содержание храма» или на какие-нибудь другие «добрые цели». Церковные эли в XV веке были весьма распространены, хотя ранее на них неодобрительно смотрело более аскетически настроенное духовенство прежних времен. Средняя часть церкви служила «деревенским залом», где в большинстве случаев собирались для обсуждения обществен- ных дел. 19 Canon Maynard Smith, Pre-Reformation England, London, 1933 (см. стр. 146). Книга, которую следует настойчиво рекомендовать. 111
В церемонии с мальчиком-епископом, весьма странной на со- временный взгляд, участвовали как отставшее от жизни орто- доксальное духовенство, так и сторонник реформ декан Колет*. В день св. Николая—покровителя мальчиков или в день св. Иннокентия в школах или в соборах одного из мальчиков облачали в одежды епископа; он шел впереди процессии и произ- носил проповедь, которую, как предполагалось, должны были с почтением слушать не только его товарищи по школе, но и выс- шее духовенство. Иногда завещались регулярные вклады на покрытие этих расходов и на пышность этого красивого зрелища, во время которого настоятель собора преклонял колена для по- лучения детского благословения. Книги для дальнейшего чтения к главе III Н. S. Bennet, The Pastons and their England, Cambridge, 1922. 310 p., 1951 (Cambridge studies in medieval life and thought). C. L. Kingsford, Prejudice and Promise in 15th Century England, London, 1925, 214 p. Eileen Power, Mediaeval People, London, 1954, 228 p. M. P о s t a n, Fifteenth Century, Economic History Review, 1939, London, vol. IX, № 2, May, p. 160—167. J. Saltmarsh, Plague and Economic Decline in England in the Later Middle Ages; Cambridge Historical Journal, 1941, vol. 7, Л? 1, p. 28—41. A. S. Green, Town Life in the 15th Century, vol. 1—2, London, 1894. E. Lipson, Economic History of England, vol. 1, ed. 7, London, 1937, 8th ed. 1945. H. Maynard Smith, Pre-Reformation England, London, 1938, IX, 556 p. H. R a s h d a 1 1, Universities of Europe in the Middle Ages, ed. by F. M. Po- wicke, vol 3, New York, 1936. Libel (or little book) of English Policy (1436), ed.George Warner (Oxford), 1926. Paston letters (1422—1589), ed. by James Gairdner, vol. 1—3, London, 1872— 1875; ed. 2, vol. 1—6, London, 1904. * Колет, Джон (1466—1519)—настоятель собора св. Петра в Лондоне, капеллан Генриха VIII, друг Эразма Роттердамского.— Пр им. ред.
ГЛАВА IV АНГЛИЯ ТЮДОРОВ. ВВЕДЕНИЕ («Конец средних веков?») Генрих VII (1485—1509). Генрих VIII (1509—1547). Закрытие монастырей (1536—1539). Эдуард VI (1547—1553). Мария (1553—1558). Елизавета (1558—1603). Для изучения и толкования истории необходимы даты и перио- ды, потому что все исторические явления обусловлены време- нем и вызваны последовательностью событий. Даты поэтому яв- ляются необходимой проверкой всякого исторического утвержде- ния, и они способны оказаться неудобными, стесняющими путь и ставящими преграды бойким (необоснованным) обобщениям. Приговор дат не подлежит обжалованию. Но в противоположность датам «периоды»—не факты, они — ретроспективные концепции, которые мы составляем относитель- но прошлых событий, полезные для того, чтобы сосредоточиться на их толковании, но очень часто сбивающие с пути историче- скую мысль. Так, например, хотя, несомненно, полезно говорить о «средних веках» и о «веке Виктории», но в то же время эти две абстрактные идеи вводили в заблуждение многих ученых и миллионы читателей газет, полагавших, что в течение несколь- ких определенных столетий, называемых «средними веками», а также в течение нескольких определенных десятилетий, назы- ваемых «веком Виктории», все думали и поступали более или менее единообразно до того времени, когда наконец Виктория скон- чалась или миновали «средние века». Но в действительности та- кого единообразия не было. Индивидуальный характер, разно- сторонность и стремление к переменам были отличительными чер- тами англичанина, над которым «главенствовала» Виктория, и конец ее царствования сильно, отличался от его начала. Точно так же средневековое общество может быть изучено плодотворно только в том случае, если мы будем рассматривать его не как статический строй, а как непрерывную эволюцию, без каких- либо определенных дат ее начала или конца. Привычка мыслить о прошлом как о разделенном на отдель- ные «изолированные» периоды является самой опасной в эко- номической и социальной истории, потому что «периоды», как указывают сами названия, обычно устанавливались по чисто поли- 8 дж. М. Тревельян ИЗ
тическим соображениям—«век Тюдоров», «век Людовика» и т. д. Но в экономической и социальной жизни мало внимания обра- щается на кончины королей или на смены династий: поглощенная своими повседневными делами, она течет, подобно подземным во- дам, только иногда выбиваясь на дневной свет политических собы- тий, хотя она, может быть, всегда является их непризнанным и подсознательным арбитром. Труднее всего представить себе экономическую и социальную жизнь в «периодах» потому, что всегда старое и новое перекры- вают друг друга, сосуществуя бок о бок в одной и той же стране на протяжении жизни поколений и даже столетий. Различные системы производства—ремесленное, домашнее и капиталисти- ческое—развивались в Англии как в позднем средневековье, так и в новое время. Так же обстояло дело и в сельском хозяйстве: начиная со средних веков и до XIX столетия одновременно встре- чались открытые поля и огороженные участки—англосаксонская техника и техника нового времени. И в общественной сфере фео- дальные и демократические идеи обладали удивительной способ- ностью к сосуществованию на нашем отличающемся своей терпи- мостью острове. Поэтому, если нас попросят указать время или даже период, когда «средние века пришли к концу», какую дату сможем мы указать вполне достоверно? Конечно, не 1485 год—год, когда началось правление Тюдоров, хотя учителя и экзаменаторы нашли удобным связать конец средних веков в Англии именно с этим событием. Но в реальном 1485 году, тогда, когда паши простодуш- ные предки «в изумлении разевали рты и ухмылялись» при изве- стии, что Генрих Тюдор и его валлийцы низвергли Ричарда III при Босуорте, они не думали о том, что начинается новая эра. Они предполагали только, что ланкастерцы опять па время восторже- ствовали над йоркцами в этих бесконечных и скучных войнах двух Роз. Правда, события двадцати ближайших лет показали, что войны Роз почти (но еще не совсем) окончились па полях Босуорта. Но окончание войн Роз ни в коем случае нельзя отождествлять с концом средних веков, как бы мы ни определяли средние века. Победа валлийца Генриха Тюдора не внесла изменений, которые по своему значению можно было бы ретроспективно срав- нивать с победой Вильгельма Нормандского при Гастингсе, по- тому что в течение полувека после 1485 года (пока сын Генриха VII не провозгласил себя главой английской церкви вместо папы и пе забрал в свои руки монастырские богатства) английское общество продолжало жить во многих отношениях так же, как это описано мной в предыдущей главе. Перемены в сельском хозяйстве совершались все еще очень медленно, лишь немногим быстрее, чем прежде. Церковь продолжала жить по-старому, хотя она снова сделалась непопулярной и подвергалась осуждению, подобному антиклерикальным выкрикам в дни Ленглен да, Чосера 114
и Уиклифа; однако не было никакой уверенности в том, что такая критика будет иметь на этот раз хотя бы несколько больший результат, чем в прошлые времена. Генрих VII и молодой Ген- рих VIII оба были ревностными приверженцами государствен- ной церкви; они были добросовестны, сжигая еретиков; они, согласно средневековому обычаю, часто назначали епископов канцлерами государства; последним и наиболее ярким примером действия этого обычая было назначение на пост канцлера карди- нала Уолси, в деятельности которого проявилась вся колоссаль- ная спесь и могущество средневековой церкви. Будучи сам ору- дием папской власти, он значительно расширил ее контроль над английской церковью (Ecclesia Anglicana). Он унижал светскую знать и дворянство, смешивая их с грязью и тем самым способ- ствуя подготовке антиклерикальной революции, которая после- довала за его падением. Он держал около тысячи человек при- дворных, и во время торжественных процессий перед пиаГ шли его телохранители с серебряными шестами и алебардами. По- мимо других многочисленных источников богатства, он извле- кал доходы как архиепископ Йоркский, епископ Даремский и как настоятель Сент-Олбайского монастыря, хотя и не обременял себя обязанностями, связанными с занятием этих постов. Био- граф Уолси и Генриха V1JI* считает, что кардинал был почти так же богат, как король. Для своего внебрачного сына он полу- чил четыре архидиаконские епархии, одно деканство, пять пре- бенд и два прихода; ему не удалась лишь попытка получить для этого наследника сказочно богатую Даремскую епархию. На- сколько Уолси был спесив, расточителен и жаден, настолько же он был щедр, основывая школы и колледжи с беспримерной для того времени роскошью. Он фактически был представителем высшей космополитической иерархии Европы, перед которой ве- ками склонялись люди, по перед которой никогда снова не за- хотела склониться Англия. Однако в должности канцлера он служил королю с гораздо большей преданностью, чем церкви и ее интересам. При всем этом Уолси—одна из крупнейших и наи- более характерных фигур из всех «средневековых» деятелей английской истории; наибольшей силы его власть достигла бо- лее сорока лет спустя после победы на Босуортском поле. Другой стороной общественной жизни в этой спокойной по- ловине XVI века—до разразившейся бури—являлось возрожде- ние классического просвещения и толкование библии Гросином и Линакром, Колетом и Мором—английскими друзьями Эразма. Их деятельность больше, чем вся спесь Уолси, подготовляла будущее, по это мало изменяло настоящее. Ни один из этих дру- зей Эразма не думал, что их исследования классиков и греческого евангелия разрушат «средневековую» церковь, которую они * A. F. Р о 1 1 а г d, Wolsey, I oadon, 1929; A. F. Polla r d, Heniy VIII (Xew. ed.), London, 1905. 8* 1)5
надеялись реформировать и сделать более либеральной. Более радикальным было намерение Уильяма Тиндаля, когда он, живя в нищете, под страхом наказания переводил библию в сильных и прекрасных словах; и эти слова произносились миллионами людей из более поздних поколений и толковались сотнями раз- личных течений, разрушающих прошлое. Томас Мор (портрет работы Гольбейна) В области светской жизни Генрих VII восстановил в стране порядок и упразднил вооруженные свиты высшей знати. Это явилось важной социальной реформой, но еще не было «концом средних веков»; скорее это было запоздалое осуществление чая- ний средневековых англичан. При Генрихе VII и при Уолси од- ному средневековому институту —парламенту —действительно угро- жала большая опасность погибнуть из-за несозыва. Но в Англии события развивались не так, как во Франции и в Испании; средне- вековому парламенту было суждено при Генрихе VIII возродиться и окрепнуть для осуществления задач нового времени. Другой крупный средневековый институт—английское обычное право — точно так же пережил период Тюдоров, чтобы сделаться осно- вой английской жизни и свободы нового времени. Хотя в начале XVI столетия английская торговля снова пере- живала подъем после периода относительного застоя, она в 116
основном все еще шла по старым средневековым путям—по поое- режыо северной Европы; правда, она пробила себе и новый путь — в страны Средиземного моря для сбыта сукна. Несмотря на путе- шествия Кабота (в царствование Генриха VH) от Бристоля до Ньюфаундленда, англичане до восшествия на престол Елизаветы еще мало интересовались Атлантическим океаном. До начала царствования ее сестры Марии англичане все еще оставались на- родом франкофобскпм, а не испанофобскпм, потому что тогда еще не начались раздоры, порожденные деятельностью инквизи- ции и борьбой за владения в Новом свете. И действительно, бесполезно искать одну дату или даже ка- кой-нибудь один период, когда «кончились» в Англии средние века. Все, что можно сказать, так это то, что в XIII столетии и идея и общество в Англии были средневековыми, а в XIX веке они уже не были такими. Но даже и сейчас мы сохраняем средне- вековые учреждения: монархию, сословие пэров, членов ниж- ней палаты, заседающих в парламенте, обычное английское право, суды, толкующие применение закона, иерархию господствующеii церкви, систему церковных приходов, университеты, «обществен- ные школы» и закрытые средние школы. И если только мы не сде- лаемся тоталитарным государством и не откажемся от пашей анг- лийской самобытности (Englishry), то в пашем образе мышления всегда будет нечто средневековое,—в особенности в нашем пред- ставлении, что народ п корпорации имеют права и свободы, кото- рые государство в какой-то степени должно уважать, несмотря на юридическую всеобъемлемость прав парламента. Консерватизм и либерализм в самом широком смысле—оба средневекового проис- хождения, так же как и тред-юнионы. Люди, закладывавшие основы наших гражданских свобод в XVII веке, ссылались на средневековые прецеденты, возражая против новшеств «модер- низирующей» монархии Стюартов. Действительно, узор, выткан- ный историей, очень сложен. Ни одна простая схема не объяснит его беспредельной сложности. Что касается экономического положения в городе и в деревне, то Тони*, изучающий социальную историю XVI столетия, рас- сматривает эпоху Тюдоров как тот разграничительный период, начиная с которого страна пошла с возрастающей быстротой по пути развития крупных поместий и фермерских хозяйств XX III и XIX столетий и промышленного капитализма новейшего вре- мени. Это, может быть, и очень верно. Но возникает вопрос, нельзя ли «конец средних веков» с таким же основанием искать в завер- шении экономических и социальных перемен в царствование Георга III, как и в начинаниях Тюдоров. В действительности эти явления возникли впервые не при Тюдорах: как отмечалось в предыдущих главах этой книги, «капитализм» в некоторых важ- * R. Н. Т a w п е у, The Agrarian Problem in the Sixteenth Century, London, 1912.—Прим, перев. 1 17
пых отраслях промышленное^ установился много раньше. Точно так же эмансипация крепостных и последовавшее за ней разло- жение средневековой манориальной системы фактически завер- шились еще до битвы на Босуортском поле. Куда же в таком случае должны мы отнести конец средневеко- вого общества и средневековой экономики—к XIV, XVI или к XVIII столетию? Возможно, это не имеет большого значения. Важно, чтобы мы поняли, что же произошло в действительности. Весьма вероятно, что в недалеком будущем старый взгляд на периодизацию прошлого будет сменен новым. Благодаря разви- тию механизации жизнь человека изменилась за последние сто лет больше, чем за предшествующее тысячелетие. Поэтому вполне вероятно, что действительное «начало нового времени», если новое время должно охватить и пашу эпоху, будет отнесено скорее к периоду развития промышленного переворота (Industrial Revo- lution), чем к эпохе Возрождения и Реформации. И даже в области мышления и религии влияние пауки и Дарвина может оказаться таким же знаменательным, как и влияние Эразма и Лютера. Конечно, когда люди относят конец средних веков к XVI веку, они думают главным образом о Возрождении и Реформации1. Дей- ствительно, можно утверждать, что в области мышления и рели- гии, церковной власти и привилегий со средневековым состоянием было покопчено в тюдоровской Англии. Но и это, однако, не совсем правильно и требует некоторых оговорок для страны, ко- торой правила Елизавета. Обращение в протестантизм и секу- ляризация в Англии закончились лишь после пуританского мя- тежа и революции вигов—ториев, если вообще их можно считать полностью законченными. Церковь Англии как своей организа- цией, так и своими привилегиями, своими обрядами, своими воз- зрениями всегда оставалась частично «средневековой». Система Елизаветы—высшее завершение торжества Тюдоров— была в такой же степени торжеством Возрождения, как и торже- ством Реформации. Оба последние слились воедино, и отчасти по этой причине Англия Шекспира обладала очарованием, лег- ким весельедг и свободным устремлением мысли и духа, которых нельзя было найти нигде в суровой пезуитско-кальвинистической Европе того времени. И в эти же времена, сулившие счастье, старая английская песня о море стала новой песней об океане. Елизаветинские авантюристы: Дрейк, Фробишер, Хокинс, Рэли и другие—совершали дальние плавания по всем морям п океанам, открывая «далекие острова» и раскрывая перед своими соотече- ственниками в Англии новые области надежд и мечтаний. Они 1 При этом выдвигают также и другое соображение, якобы оправды- вающее такую периодизацию: «образование национальных монархий». По Англия в отличие от Франции и Испании была «национальной монархи- ей» ужо в дни Креси и Азенкура. Несомненно, присвоение Генрихом VIII верховной власти над церковью подняло национальное сознание еще выше. 118
Уолтер Рэли. действительно совершали преступления в Ирландии и своей торговлей рабами, но не сознавали, что творят преступные дела, п не понимали, какие ужасающие последствия это вызовет в от- даленном будущем. Музыка елизаветинского мадригала и лири- ческая поэзия, с которой она сочеталась, отражали разумную жиз- нерадостность народа, освобожденного от средневековья и еще не угнетенного пуританскими сложностями и страхами; народа, наслаждающегося природой и красотами страны, в лоне которых он имел счастье жить, народа, идущего вперед к здоровому про- цветанию сельского хозяйства и торговли и еще не придавленного тяжелым бременем промышленного материализма (industrial ma- leiialism). Все это, прежде чем оно кануло в прошлое, нашло свое совер- шенное выражение в пьесах Шекспира. В них мы видим, какой огромный шаг за прежние узкие рамки был сделан в области мыс- лей и чувств. По крайней мере «Гамлет» уже современен. Мы .можем сказать также, что английская мысль и воображение 119
Френсис Дрейк.
перестали быть средневековыми: в каждом приходе служили цер- ковную службу на английском языке, и библия свободно изуча- лась в домах богачей и бедняков также на английском языке. Но общество, политика и экономика все еще были гораздо ближе к XIV веку, чем к XX, и автору «Ричарда II» и «Генриха IV» было легко понять и изобразить этот еще не очень далекий от него мир. Если принять во внимание все стороны жизни, то, может быть, мы согласимся с историком, изучавшим период царствования Генриха VIII, что «из всех заблуждений, разрушающих ткань исторического познания, наихудшим является установление глу- бокой пропасти между средневековой и новой историей» (A.F. Pol- lard, Wolsey, р. 8). Но до этого краткого золотого века, совпадающего с жизнью Шекспира (1564—1616), Англия Тюдоров пережила длительный болезненный период. Правда, она не пострадала от «религиозных войн», которые опустошили Францию, потому что в Англии мо- нархия была сильнее и религиозный фанатизм—слабее. Но Ре- формация Тюдоров прошла не без бедствий и насилий. И волне- ния, имевшие место вследствие быстрой смены церковной поли- тики при Генрихе VIII, Эдуарде VI и Марии, совпали с тяжелым экономическим кризисом в торговле и в сельском хозяйстве, вы- званным главным образом ростом цен. Этот рост мы должны объ- яснить отчасти мировой конъюнктурой, отчасти бесцельным пони- жением Генрихом VIII достоинства металлических денег («порча денег»). Данный вопрос, как и целый ряд других вопросов, будет рассмотрен памп в следующих главах.
ГЛАВА V АНГЛИЯ В ПЕРИОД АНТИКЛЕРИКАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ Появление первого английского исследователя старины Джона Леленда можно при желании принять за указание, что средние века действительно окончились и сделались предметом ретроспек- тивного изучения. Примерно в течение десяти лет (1534—1543) Леленд объехал вдоль и поперек королевство Генриха VIII, усердно выискивая и наблюдая все заслуживающее внимания— как новое, так и старое1. Он подмечал многое, что находилось в расцвете, но в то же время с любовью обращал свой взор в прош- лое, внимательно изучая его, чтобы распознать Творенья гордые минувших поколений, Что временем искажены жестоко. Он видел снесенными до основания много «величественных башен»; особенно часто встречались ему на пути три вида руин: полуразрушенные замки, обваливающиеся городские стены, сно- симые монастырские здания; он видел громил, начинающих свою работу с разрушения крыш аббатств. Правда, Леленд видел также много замков, которые, как жи- лые помещения, были позднее приспособлены к образу жизни новых времен; впереди у них были еще долгие годы роскошного существования, но многие из них (например, такие, как королев- ский Беркхемстэд, где «черный принц» имел свой двор) после войны двух Роз были заброшены вследствие стремления Генриха VII к бережливости. Одновременно частные владельцы часто брако- вали замки-крепости своих предков как непригодные ни для того, чтобы противостоять пушкам, установленным на соседней воз- вышенности, ни для того, чтобы служить для знати и дворян жи- лищем с новейшими удобствами. Леленд поэтому относительно мпогих феодальных крепостей сообщает, что они «шли к разру- шению»; с некоторых были сняты крыши, а стены их служили 1 «The Itenerary of John Leland», ed. by L. T. Smith, vol. 1—9, London, 1906—1910. 122
своего рода «каменоломней» для соседней деревни или для вновь возводимого господского дома; их ветхие остатки служили кро- вом для бедняков и их скота. Гордостью и защитой каждого города в средние века были окружающие его стены, но военные, политические и экономи- ческие факторы в своей совокупности завершили их разрушение. Тонкая каменная степа, какую еще и сейчас можно видеть возле Нью-колледжа в Оксфорде, была непригодна для защиты города от пушек тюдоровского времени. Сто лет спустя, во время войны Карла I и Кромвеля, такие места, как Лондон, Оксфорд и Бри- столь, защищались земляными укреплениями, возведенными по новому принципу военной техники значительно дальше прежнего, слишком узкого круга средневековых стен. Действительно, уже во времена Леленда такие процветающие города переросли свою древнюю каменную ограду и стали образовывать возле себя при- городы п полосы заселений вдоль дорог, ведущих к городу. Дру- гие, менее счастливые города, уменьшившиеся и обедневшие вслед- ствие экономических причин, были слишком бедны, чтобы бросать деньги на поддержание стен, которые при тюдоровских порядках сделались ненужными. Если говорить в более широком смысле, то разрушение городских стен можно считать признаком упадка ревностного городского патриотизма, который в прежние времена воодушевлял средневековых городских жителей. Государственное руководство и личная инициатива вытеснили корпоративный дух в городах и в гильдиях не только в управлении и в военной обо- роне, но п в организации торговли и промышленности, о чем свидетельствовало состояние суконной промышленности, продол- жавшей все быстрее перемещаться в сельские местности, чтобы избежать городской и цеховой регламентации. Третий вид разрушения, который наблюдал Леленд, был бо- лее позднего происхождения. Грохот разрушаемых монастырских каменных зданий, раздававшийся по всей стране, не был рабо- той «неумолимого времени»—по крайней мере в физическом смысле; это было внезапное действие королевского указа о разрушении, который должен был одним взмахом разрешить социальную проблему, назревавшую в течение двух прошлых столетий. В течение десятилетия, когда Леленд путешествовал и делал свои заметки, Генрих VIII с помощью парламента произвел ан- тиклерикальную революцию, которая, больше чем какое-нибудь другое событие, может считаться датой конца средневекового общества в Англии. Требование национальной независимости, отвергающей авторитет папы в церковных делах, сделало возмож- ным подчинение духовенства светской власти, переход к светским владельцам несметных богатств монастырей и прекращение их влияния на население. Эти действия, взятые в целом, и есть со- циальная революция. Она сопровождалась именно тем размахом перемен в области религии, который одобрял Генрих VIII, этот «продукт новой образованности»,—распространением английской 123
библии среди всех классов населения, уничтожением грубых форм идолопоклонства и продажи реликвий; изгнанием схоласти- ческой философии и канонического права из Оксфордского и Кем- бриджского университетов и внедрением вместо них «учености» Возрождения; в представлении Генриха эти мероприятия были ортодоксальной и католической реформой церкви. Осуществив все это, Генрих продолжал ненавидеть и преследовать протестан- тов; если бы он этого не делал, то при тогдашних умонастроениях он мог бы лишиться короны. Тем не менее он установил новый социальный порядок, который в эти годы перемен мог поддер- живаться только на белее определенной протестантской основе. Реформация в Англии была одновременно событием полити- ческим, религиозным и социальным. Все эти три стороны были тесно связаны, но в той мере, в какой их можно разделить, насто- ящая работа занимается только социальными причинами и их пос- ледствиями. Антиклерикализм—явление социальное, уживавшееся с многими различными воззрениями на религию. Антиклерика- лизм задавал тон в общественном мнении, и ему сочувствовали как образованные, так и простонародье; это сделало возможным раз- рыв с папством и закрытие монастырей в такое время, когда английские протестанты все еще были преследуемым меньшин- ством. Сам Генрих VIH был воспитан в духе антиклерикальной уче- ности Эразма и его оксфордских друзей—людей, искренне рели- гиозных и признававших государственную церковь; но они пы- лали негодованием по поводу тех махинаций, которыми низкие типы из среды духовенства выманивали деньги у невежественных и суеверных людей. В особенности враждебны были они по от- ношению к монахам и нищенствующим орденам—сторонникам обскурантизма, проводникам схоластической философии и про- тивникам непосредственного изучения греческого Священного писания, к которому Эразм и Колет обращались как к мерилу религиозной истины. Правда, в некоторых сочинениях Эразма проводились самые непримиримые идеи антиклерикализма. В «Похвале глупости» он осуждает монахов за «соблюдение с преувеличенной педантичностью множества глупейших обрядов и пустяковых правил, издревле уста- новленных», к которым Христос был непричастен, но бла- годаря которым монахи жили в роскоши, «насыщая свою утробу до отвала». «Презренные нищенствующие монахи» и их проповеди были не лучше: «Все их поведение во время проповеди было таково, что Вы могли бы поклясться, что они брали уроки у шатии странствующих шарлатанов, хотя на деле шарлатаны пре- много выше их». В таком же духе он пишет о монахах и в других местах книги. 124
Если самый ученый и воспитанный человек в Европе, не одоб- рявший грубых и безудержных действий Лютера, мог так писать на латинском языке о монахах п нищенствующей братии, то можно себе представить, в каком тоне писали народные анти- клерикальные писатели, обращавшиеся к английскому простолю- дину на его же языке. Печатная машина усердно размножала та- кие литературные нападки, разжигавшие алчность мирян, домо- гавшихся огромных земельных богатств церкви, которая на время потеряла свою единственную защиту против грабежа—свое мо- ральное влияние и благоговейный страх верующих перед ней. Например, за несколько лет до упразднения монастырей Генрих VIII прочел без явного неодобрения памфлет Симона Фиша «Мольба нищих»*, а лондонцы читали его, выражая громко свое восхищение. Он был написан в виде обращения к королю: «Во времена Ваших благородных предшественников умело пробралась в это Ваше царство другая порода [не немощ- ных, а] сильных, могущественных и лицемерных святош и ленивых нищих и бродяг... епископов, аббатов, настоя- телей, деканов, архидиаконов, викариев, священников, мо- нахов, каноников, нищенствующих монахов, продавцов папских индульгенций и церковных судебных приставов. И кто в состоянии перечислить всю эту ленивую, разори- тельную породу людей, которые [всячески избегая труда] молились настолько назойливо, что заполучили в свои руки больше третьей части всего Вашего королевства? Лучшие поместья (lordships), маноры, пахотные земли и пустоши принадлежат им. Кроме того, они получают десятую часть всего зерна, лугов, пастбищ, трав, шерсти, жеребят, телят, ягнят, свиней, гусей и цыплят. Да, это так; они настолько пристально следят за своими дохо- дами, что каждая бедная женщина должна перед ними от- читываться за каждое десятое яйцо, а иначе (sic!) она не получит к Пасхе отпущения грехов и ее будут считать ере- тичкой. А сколько денег за год получают путем вымогатель- ства судебные пристава, вызывая в церковный суд и затем за деньги освобождая от явки?.. Найдется ли женщина, ко- торая захочет работать, чтобы получить за день каких- нибудь 3 пенса, тогда как она может иметь самое меныпее 20 пенсов в день, если поспит часок со странствующим про- поведником, с монахом или со священником?» Вывод, сделанный автором памфлета, таков: духовенство, и в особенности монахов и нищенствующие ордена, следует лишить их богатств в пользу короля и королевства и заставить их рабо- тать, как работают другие; пусть им также разрешат вступать в брак и, таким образом, заставят их оставить в покое чужих жен. * F ish Simon, The Supplication of the Beggars, London, 1879.— Прим, перев. 125
Такие резкие призывы к алчности мирян и такая неподдель- ная резкая злоба на действительные злоупотребления, масштабы которых из века в век не уменьшались, были распространены во время правления Уолси, а с его падением такие разговоры сдела- лись модными и при дворе. В те времена, если только столица и двор в каком-нибудь политическом вопросе держались одного мнения, борьба наполовину была уже выиграна. И, судя по го- товности, с какой Реформационный парламент последовал за Ген- рихом VIII, такие же настроения были широко распростра- нены по всей стране, хотя и не так резко проявлялись в северных графствах, где все еще преобладала феодальная религиозная при- верженность к церкви и монастырям. И среди этой бури общественного мнения, направляемого те- перь королем на решение определенных практических вопросов, какую позицию должно было занять духовенство перед лицом таких угроз и обвинений? Проявит ли духовенство покорность пли, наоборот, окажет сопротивление—такова была альтерна- тива, имевшая огромное значение для всего будущего развития английского общества. Если бы все члены духовной корпорации— епископы, священники, монахи и нищенствующие ордена—объеди- нились, отстаивая высшие привилегии и свободы средневековой церкви, п если бы они встали в боевой готовности под знамя папы то вряд ли их можно было бы победить; во всяком случае, если даже их можно было бы победить, то, конечно, не без борьбы, которая расчленила бы Англию па части. В действительности духовенство было напугано тем единодушием, с каким король и огромное большинство его подданных обрушились на него; но, кроме того, и среди духовенства шла борьба разных мнений. Многие из духовенства находились в тесном и повседневном кон- такте с мирянами п понимали взгляды лшряп. Английские духов- ные лица не имели того духовного отчуждения или той кастовой дисциплины, какие имеются у римско-католического духовенства наших дней. Например, епископов назначал король, и они прежде всего были королевскими гражданскими должностными лицами. Точно так же священники и капелланы, как уже указывалось в пре- дыдущей главе, часто работали в качестве деловых агентов и до- веренных лиц у лордов, сквайров и у других светских патро- нов. Даже монахи стремились к тому, чтобы их поместьями управ- ляли миряне, и они во многом подчинялись воле мирян—родствен- ников патронов и основателей аббатств, нередко живущих в их владениях. Поэтому духовенство не привыкло объединяться и защищаться от нападок мирян. Враждебность, с какой епископы п приход- ские священники смотрели на монахов и на нищенствующие ор- дена, длилась веками и нисколько не уменьшалась. Так же враж- дебно они были настроены против верховенства папы, который так долго и так безжалостно вымогал деньги и эксплуатировал 126
английскую церковь. Уолси в качестве legatus a latere [чрезвычай- ный папский легат] за последнее время привел в ярость английское духовенство, попирая власть епископов и свободу духовенства. «Лучше король, чем папа»—таково было общее настроение среди духовенства ко времени падения Уолси. Третьего выбора перед конвокацией не было. Уолси, говорит его биограф (Поллард), «всегда несся неистово. Он окончательно заездил папскую юрисдикцию в Англии»2. Более того, реформаторские доктрины—безразлично, Эразма или Лютера,—имели среди духовенства много тайных привержен- цев и открытых проповедников; иначе в Англии никогда не была бы Реформации, а была бы лишь грубая борьба антиклерикаль- ного ненавистничества против церковных привилегий; борьба, которая, по-видимому, была предвосхищена такой пропагандой, как «Мольба нищих» Фиша; борьба, которая в позднейшие вре- мена действительно имела место в странах, отвергших Реформацию. В английском церковном умозрении было тогда много идей- ных течений. Подобно тому как в царствование Генриха VII оксфордские реформаторы отозвались на призыв Эразма, так в царствование его сына кембриджские реформаторы, включая Кранмера, Латимера, Тиндаля и Ковердаля, откликнулись на призыв Лютера. Многие из английского духовенства, не являясь определенно сторонниками Лютера, искренне хотели реформи- ровать свое сословие и нисколько не одобряли всех привилегии духовенства. Даже многие из монахов и нищенствующей братии экспроприированных и закрытых монастырей сделались при Эду- арде VI протестантскими священниками, и нет основания предпо- лагать, что они действовали лицемерно. Английское общественное мнение—мнение мирян и духовных лиц—изменялось так же быстро, как узоры в калейдоскопе. Оно еще не было разделено на две определенно и резко разграниченные партии: одну—сторонников реформы, другую—реакционную. В этой неразберихе преобладала эклектическая воля короля. Его анти- папская и антимонастырская политика, которая вызвала в 1536 году восстание на Севере, получившее название «Благодатное паломничество», была спасена поддержкой консервативных дво- 2 Поллард добавляет («Уолси», стр. 369—370): «Основное различие между Уолси и Генрихом VIII заключалось в том что кардинал был поборни- ком церковной власти (Sacerdotium), а король—поборником королевской власти (regnum), и это, больше чем какой-либо другой теологический вопрос, отличало римскую церковь от англиканской. Одна была корпорацией, заезжен- ной папой, другая—корпорацией, заезженной королем. Уолси довел власть церкви до деспотизма; привилегии церкви состояли в ее юрисдикции над мирянами, а не в ее самоуправлении. Победой Генриха и насильственным под- чинением его власти англиканская церковь (Ecclesia Anglicana) была спасена от низведения ее до положения церкви в понимании Уолси—чисто пап- ской и автократической; такая церковь не соответствовала принципу самооп- ределения, тому принципу, который вдохновлял и перестраивал страну в це- лом. И в сферу церковного управления тем самым были внесены раздоры и споры—показательные признаки интереса народных масс к духовной жизни». 127
рян, таких, как Норфолк, Шрюсбери, и епископов, таких, как Гардинер и Боннер, которые не меньше, чем сам Генрих, хотели бы сжечь Лютера3. С другой стороны, два главных светоча ака- демического Ренессанса и Реформации—Томас Мор и Фишер, близкие друзья Эразма,—предпочли смерть, но не отказались признавать папу высшей властью и не согласились на подчине- ние церкви государству. Закрытие монашеских и нищенствующих орденов являлось естественным результатом тех взглядов на религию, на жизнь и на общество, для распространения которых так много сделали Эразм и его английские друзья. Люди «новой образованности», изучавшие классиков и библию и преобладавшие теперь при дворе и в университетах, привыкли смотреть на монахов и па нищенствую- щие ордена как на отсталых людей—врагов нового движения. Аскетический идеал давно прошедших веков, положенный в ос- нову при создании монастырей, уже более не восхищал мирян и не проводился в жизнь монахами. Зачем же нужно было про- должать содержать монастыри при огромных затратах на них? Этот вопрос можно было услышать на улицах любого города, и в особенности в Лондоне. И некоторые заинтересованные пар- тии воспользовались этим. Из них наиболее нерешительным было духовенство, сторонники Реформации, такие, как Латимер, ко- торые надеялись, что монастырские богатства пойдут на обеспе- чение образования и религии; и они были разочарованы больше всех. Зато редко разочаровывались миряне, жившие по соседству, и патроны, опекавшие монастыри; они старались не упустить возможности стать владельцами монастырских поместий, поку- пая их па выгодных условиях. В свою очередь король, опустошивший казну своей безрассуд- ной расточительностью и глупыми войнами во Франции, старался пополнить ее конфискацией пожертвований монастырям. И, на- конец, палата общин, утверждая закон об этой конфискации, была очень довольна возможностью избавиться от той непопулярности среди своих - избирателей, которую она приобрела, голосуя за налоги с них. Англичане того времени обычно упорно отказывались платить налоги. Любой новый налог, даже если он был вотирован парла- ментом, мог вызвать мятеж в каких-нибудь районах страны, а у Тюдоров не было постоянной армии. Поэтому Генрих в по- следние годы своего царствования в поисках выхода из финансо- вых затруднений использовал два пути: сначала конфискацию монастырских богатств, а затем снижение реального достоинства металлических денег (так называемая порча денег). Оба этих 3 Действительно заслуживает внимания тот факт, что из всех деятелей, принимавших участие в закрытии монастырей в Корнуолле, ни один не был протестантом. Томас Арундел являлся им не в большей мере, чем Джон Тре- гонуэлл, или Придо, или настоятель Мунди: несомненно, все они сочувст- вовали католикам. (R о wse, Tudor Cornwall, р. 222.) 128
мероприятия, как мы увидим, имели важные социальные послед- ствия. На короткое время продажа монастырских земель пополнила королевскую казну. Если бы Генрих не был банкротом, он ни- когда не упразднил бы монастырей; он или оставил бы за коро- ной все их земли и десятины и, таким образом, может быть, дал бы возможность своим наследникам установить в Англии абсолют- ную монархию, или, возможно, он мог бы уделить большую долю своих богатств на образование и на дела благотворительности, как сначала он и намеревался сделать, если бы так не тяготела над ним острая нехватка денежных средств. Ведь все-таки, не- смотря на эту нехватку он основал Тринити-колледж, причем с более широким размахом, чем создавался любой другой колледж в Кембридже. Возможно, что к этому доброму делу его побудил пример Кардинальского колледжа, незадолго до этого основан- ного в Оксфорде Уолси также на отнятые монастырские цен- ности; дело в том, что конфискация монастырских земель и деся- тин не была изобретена ни Генрихом, ни Реформацией. Но, учи- тывая огромные возможности короля, нужно сказать, что он сделал очень мало для обеспечения вкладами общественно полез- ных учреждений. Правда, часть монастырских денег он израсхо- довал на укрепление портов королевства и на арсеналы королев- ского военного флота. Генрих не роздал даром сколько-нибудь значительную часть монастырских земель и десятин своим приближенным, как это иногда утверждают. Гораздо большую часть их он продал4 *. Финансовые затруднения вынудили его пойти на это, хотя он предпочел бы больше земель сохранить за короной. Потенциаль- ная ценность поместий, которой воспользовались с течением времени их покупатели—миряне или их наследники,—была весьма высокой по сравнению с рыночными ценами, которые фактически были уплачены нуждающемуся королю или купцам-спекулянтам, скупавшим эти поместья у короля для того, чтобы перепродавать их местной сквайрархип (squirearchy).. Таким образом, в конеч- ном счете от закрытия монастырей не выиграли ни религия, ни образование, ни бедняки и даже в конце концов не выиграла сама корона; выиграл класс удачливого сельского дворянства (джентри); о нем более подробно будет сказано, когда мы дойдем до рассмотрения перемен, происходивших в социальной жизни и в сельском хозяйстве. В руках короны в течение нескольких поколений оставалась значительная часть монастырских земель, земель часовен и про- чих церковных земель, а также и десятины. Но финансовые нужды заставляли Елизавету, Якова I и Карла I постепенно расставаться с этими землями, продавая их частным лицам. 4 Н. A. L. Fischer, The History of England, 1485—1547, London, 1910, XX, p. 518 (Political History of England, vol. 5 (см. приложение II, стр. 497—499, таблицу расположения монастырских земель). 9 Дж. М. Тревельян 129
Угольные месторождения, особенно в Дареме и в Нортам берленде, являлись преимущественно церковной собственностью. Но в результате политики Генриха VIII этот источник потен- циального богатства страны, который начиная с эпохи Стюартов и в последующие века увеличивался в огромном масштабе, пере- шел в частные руки джентльменов, и их потомки благодаря углю сделались родоначальниками многих влиятельных и некоторых знатных фамилий. Но даже с тех земель, которые были оставлены церкви, Церковная комиссия за последние годы ежегодно извле- кала доход около 400 000 фунтов—седьмую часть доходов от всех королевских угольных патентов. (J. U. N е f, The Rise of British Coal Industry, London, 1932, vol. 1, p. 134—135.) Наряду с поместным дворянством, разбогатевшим благодаря закрытию монастырей, от этого выиграли также жители некото- рых городов, таких, как Сент-Олбанс, Бери Сент-Эдмундс, теперь освобожденные от поместной власти монастырей, угнетавших их,—власти, с которой они в течение многих столетий вели оже- сточенную борьбу. С другой стороны, разорение крупных мона- стырских учреждений и закрытие популярных центров паломни- чества снизило благосостояние и значение ряда небольших го- родов и некоторых сельских местностей, которые оказались не в состоянии восполнить эту потерю другим путем—сделавшись независимыми центрами торговли и промышленности. Гибель множества монастырских библиотек с их невосстановимыми руко- писями явилась большим бедствием для науки и литературы. Лично монахи пострадали гораздо меньше, чем это было при- нято считать, пока новейшие исследования не установили фак- тов5. Монахам фактически выплачивалось вполне достаточное обеспечение. Многие из них заняли должности священников с бенефицием; некоторые—даже должности епископов. При смене чередовавшихся режимов —то католического, то протестантско- го (при Генрихе, Эдуарде, Марии и Елизавете)—церковь об- служивалась прежними монахами п нищенствующими орденами, которые умели так же хорошо, как и остальное духовенство, при- спосабливать свои взгляды к этим частым переменам. Некоторые из руководителей и обитателей упраздненных монастырских до- мов, сопротивлявшиеся установлению новых порядков, были без- жалостно казнены жестоким королем. Но огромная масса мона- хов и нищенствующей братии признала эти перемены, которые для многих не были неприятными, создавая им более свободную личную жизнь и более благоприятные возможности жизни в миру. За исключением Севера, где социальные условия все еще похо- дили на былые порядки феодальных времен, все эти монахи мало что делали для организации сопротивления нововведениям Ген- риха. 6 6 G. Baskerville, The English Monks and the Suppression of the Monasteries, London, 1938 (см. также работу: Rowse, Tudor Cornwall, London, 1941, главы VIII—IX). 130
Вместе с монахами исчезли также проповедники нищенствую- щих орденов, которые так долго были и помощниками и соперни- ками приходского духовенства. На дорогах Англии уже больше не было видно знакомых фигур францисканцев и доминиканцев (в серых и черных одеяниях), стучащих в дверь хижины или раз- глагольствующих перед деревенскими слушателями. Их функ- ции частично приняли на себя «фанатические евангелисты—пропо- ведники реформации» (hot gospellers) п странствующие протестант- ские проповедники, выступавшие иногда за, иногда против госу- дарственной церкви. Жизнь Бернарда Гилпина—«апостола Се- вера»—с его религиозными странствованиями по пограничным графствам в царствование Марии и Елизаветы напоминает бо- лее ранние времена нищенствующих орденов и вместе с тем яв- ляется прообразом жизни Уэсли. В общем около 5000 монахов, 1600 «нищенствующих братьев», 2000 монахинь получили обеспечение и стали мирянами. Закры- тие женских монастырей имело самые незначительные социаль- ные последствия. Их богатства и поместья не шли нив какое срав- нение с богатствами, которыми владели монахи, и их обществен- ная деятельность несравнима с деятельностью нищенствующих орденов. Монахини этого периода были знатными девицами из родовитых фамилий. Если таких девиц нельзя было выдать замуж за отсутствием подходящей партии, то родные отправляли их в монастырь. Женские монастыри не были важными факторами в социальной жизни Англии6. Но социальные последствия закрытия монастырей вообще требуют более детального рассмотрения. Насколько же глубоко пострадали от этих перемен монастырские держатели, слуги и бед- ные люди, жившие по соседству? Что касается управления поместьями, то нет никаких осно- ваний предполагать, что представители белого или черного духо- венства, управлявшие ими до закрытия монастырей, были менее требовательными землевладельцами, чем их преемники—свет- ские владельцы. Кадастровая книга об огораживаниях 1517 года показывает, что изгнания держателей с церковных земель были таким же обычным явлением, как и изгнания со светских земель: «В то время как средняя общая сумма земельной ренты, получаемой владельцами церковных земель, была значительно ниже, чем у светских земледельцев, рента [с единицй площади, то есть норма земельной ренты] с земель, сдававшихся в аренду духовенством, была выше» (Domesday of Inclosures 1517—1518, 1549, Dugdale’s ms., notes and tables by J. S. Leadam, vol. 1—2, London, 1897, pp. 48, 65. Royal Historical Society, Transac- tions). Томас Mop осуждал аббатства за превращение пахотных 6 6 Относительно женских монастырей см. Е. Power, Mediaeval Eng-» 1 isli Nunneries. О них сказано также выше, на стр. 92—95 этой книги. 9* 131
земель в пастбища, а народные поэты обвиняли их и за чрезмерно высокую ренту и за огораживания. Как плату за землю взимал аббат? От новой уловки он стал богат; Так дюжину ферм одному он сдавал, И франклин доходы двенадцати лиц Один для себя целик ом забирал. Положенных двадцать он фунтов не брал, Но ферму за тридцать в аренду сдавал. (Датировано 1527—1528 годами. Tudor Economic Documents, ed. by R. H. Tawney and Eileen Power, vol. 1—3. London, 1924. [University of London, Historical Series, № 14], vol. 3, p. 20—21.) Монахи широко практиковали передачу управления своими поместьями мирянам. Землей аббатств часто управляли, беря в арен- ду поместья и затем передавая их в субаренду, знать, джентльмены и мелкие свободные землевладельцы (franklins); они эксплуати- ровали эту землю почти так же, как и другие поместья: огора- живая земли, где это было выгодно, превращая копигольдеров в свободных держателей по воле лорда, повышая арендную плату, если повышались цены или если возрастала ценность земли. Когда После упразднения монастырей владения перешли в собствен- ность мирян, прежнее светское управление продолжало в отно- шении держателей действовать в том же духе. Но так как вслед- ствие снижения Генрихом VIII реального достоинства металличе- ских денег царствование его сына было периодом все возрастаю- щих цен, то землевладельцы—новые и старые—для того, чтобы не разориться, должны были повышать арендную плату, когда кончался срок аренды или срок держаний по копии. Поэтому «новых людей» обвиняли—иногда справедливо, но очень часто несправедливо—за то, что при подобной же конъюнктуре цен вынуждены были бы делать и монахи; их обвиняли и в продол- жении поместной политики, за которую в прежние времена ругали аббатов с такими же вескими или шаткими основаниями. По мере того как проходили годы, на прошлое смотрели сквозь ро- зовую дымку, и сложилось предание, что якобы монахи были осо- бенно снисходительными землевладельцами,—предание, не под- твержденное новейшими исследованиями7. Кроме держателей монастырских земель, о которых нельзя сказать утвердительно, выиграли они или. проиграли в резуль- тате упразднения монастырей, имелась еще большая армия слуг, 7 В дополнение к сказанному здесь о монастырях см. G. Basker- ville, The English Monks and the Suppression of the Monasteries, 1938; S a v i n e A., English Monasteries on the Eve of Dissolution, London, 1909 (Oxford Studies in Social and Legal History, ed. by P. Vinogradoff, I); S n a- p e, English Monastic Finances, 1926. 132
более многочисленная, чем сами монахи, занятая в аббатстве домашними работами. Вошло в обычай обвинять их как «лени- вых аббатских лежебок, не способных ни на что, кроме пьянства и обжорства». (Starkey, George, England in the Reign of Henry VIII, London, 1878, Early English Texts Society, p. 131.) Вероятно, они были не лучше и не хуже, чем многочисленные дво- ровые «слуги», каких любили держать при себе знать и джентль- мены после того, как Генрих VII разоружил их свиты. Этих «слуг» недолюбливали даже во времена Шекспира. Многих из этих монастырских зависимых людей брали к себе новые вла- дельцы, особенно такие, которые превращали здание аббатства в господский дом. Несомненно, что некоторая часть из них осталась без мест и пополнила ряды «закоренелых нищих»; сами монахи до этого не доходили, так как получили обеспечение. Многие из «слуг» аббатств были молодыми джентльменами из класса сквайров. Эти джентльмены были связаны с монасты- рями, нося их ливреи, управляя их поместьями, председатель- ствуя в их манориальных судах, работая в качестве управляю- щих, бейлифов и арендаторов. Кроме этих должностных лиц из сельских дворян, которые оплачивались монахами, в аббатстве проживали богатые гости и нахлебники (corrodians), находящиеся на попечении аббатства. Здесь проживали еще знатные люди и джентльмены, которые на правах патронов или родственников основателей оказывали большое влияние на администрацию аббат- ства. Еще задолго до упразднения монастырей высший класс мирян пристроился к монастырскому пирогу. В некоторых отно- шениях секуляризация монастырских земель была постепенным процессом, и закрытие монастырей было лишь его последним шагом8. До тех пор у врат обители всегда толпились бедняки. Они исправно получали остатки пищи и милостыню деньгами. Этот обычай отражал древнюю традицию и учение о христианском долге, который на деньги не расценивается. Но на практике, по мнению историка, изучавшего английский закон о бедных, монастырская благотворительность, будучи «неорганизованной, неразборчивой, сделала почти столько же для увеличения нищих, сколько и для их обеспечения». (Е. М. Leonard, Early History of English Poor Relief; 1900, p. 18.) По-видимому, прекращение подачи милостыни у врат аббат- ства вначале способствовало росту числа нищих в других ме- стах, но не имеется никаких сведений о том, что по сравнению с прежний! положением вопрос о нищенстве серьезно обострился после упразднения монастырей. В конце царствования Елиза- веты он, несомненно, уже не был столь острым. 8G. Baskerville, The English Monks and the Suppression of the Monasteries, глава 2 и другие места; A. S a v i n е, English Monasteries, p. 244—267. 133
Насколько же широко занимались благотворительностью, когда новый порядок прочно установился, наследники тех, кто скупил аббатские земли? Уделяли ли лорды и леди—владельцы манора во времена Елизаветы—из своих доходов. больше или меньше, чем до них уделяли монахи? На этот вопрос ответить невозможно; вероятно, одни давали больше, другие—меньше9. В самом начале эпохи Стюартов забота о деревне была обще- признанной обязанностью жен сквайров, а иногда даже и жены пэра, такой, как Летиция, леди Фолькленд, которые часто наве- щали больных, давали им лекарства и читали им письма и книги. Леди Боунтифул* и лорд, ее муж, жившие в господском доме, часто делали для бедных столько же, сколько монастыри поздней- шей эпохи. Остается неясным, как много в действительности по- теряли бедняки вследствие упразднения монастырей, но ясно как день, что был упущен случай обеспечить бедных настоящим вкладом, а также возможность их обучения и образования. И в те времена это многие сознавали, в особенности сторонники Рефор- мации, такие, как Латимер и Кроули. Около 1550 года Кроули писал: Я думал, когда одиноко бродил, О том, что король в мое время творил, И вспомнил аббатства тех дальних времен, Где ныне господствует жесткий закон. О боже, я думал, вот случай какой Науке помочь и борьбе с нищетой. Ведь земли и ценности монастырей Могли б пригодиться для многих людей, Могли б проповедники помощь подать, Заблудшим помочь на путь истины встать, Могли бы и хлеба побольше купить, Чтоб вечно голодных людей накормить. 9 В 1539 году, в то время, когда упразднение монастырей все еще продол- жалось, Роберт Пай писал Томасу Кромвелю об общественном мнении страны по поводу королевских церковных реформ: «Я спрашивал, какое облегчение получили бедные после упразднения церковных домов, и получил ответ, что они никогда не были в лучшем положении, если бы не несуразно огромное число гончих и борзых, которых джентльмены держат сами и заставляют дер- жать своих арендаторов; а многие арендаторы держат их и для собственного удовольствия. Эти собаки пожирают остатки пищи и хлеба, которые помогли бы бедным. (Совершенно такие же жалобы были и на монахов.) Они говорят, что должны держать собак, иначе лисицы задушат их ягнят. Имеется доста- точ io людей, которые не оставили бы ни одной лисицы в стране, если бы им было разрешено пользоваться капканами. А между тем джентльмены всегда противодействовали этому под тем предлогом, что в капканах уничтожается их дичь». (Calendar of Letters and Patents of Henry VIII, vol. 14 (2), p. 354.) * Леди Боунтифул—персонаж из комедии Джорджа Фаркера «Хитрый план щеголей», сельская дворянка, занимавшаяся активной филантропи- ческой деятельностью, образ подозрительно благодетельной женщины.— Прим. ред. 134
Вместо этого дальнейший толчок был дан направлению уже достаточно сильному: установлению господства землевладель- ческого класса—дворянства, чья власть сменила власть крупной знати и духовенства феодальной эпохи и слово которого должно было сделаться в грядущих веках законом Англии. Толпы «закоренелых нищих», которые были бедствием при первых Тюдорах, пополнялись людьми разных категорий: по- стоянно безработные; нетрудоспособные; солдаты, распущенные после французской войны и войн двух Роз; вооруженные свиты, упраздненные приказом Генриха VII; слуги, отпущенные обед- невшими лордами и дворянами; «отряды Робин Гуда», которые в результате вырубки лесов и усиления королевского порядка в стране были изгнаны из своих лесных логовищ; землепашцы, оставшиеся без работы вследствие огораживания пастбищ, и, на- конец, бродяги, предусмотрительно старавшиеся доказать свою принадлежность к этой последней категории нищих, вызываю- щей наибольшее сочувствие. На протяжении всего царствования Тюдоров «нищие, приходящие в город», грабили, наводя страх на обитателей уединенных крестьянских домов и хижин, и обре- меняли заботами судей, членов Тайного совета и депутатов парламента. Постепенно в Англии, в первой из всех европейских стран, развилась настоящая система обеспечения бедных (Poor relief), основанная на обязательном налоге в пользу бедных и на разделении нуждающихся на разные категории. Скоро убедились в том, что наказание «закоренелых нищих» само по себе еще не ре- шает вопроса. Двойная обязанность—обеспечение работой безра- ботного п выдача пособия нетрудоспособному, —лежащая не только на церкви, но и на благотворительных обществах, была посте- пенно признана Англией Тюдоров. В царствование Генриха VIII некоторые большие города, такие, как Лондон и Ипсвич, органи- зовали в административном порядке помощь своей бедноте. В конце царствования Елизаветы и при первых Стюартах это сделалось обязанностью, предписанной государственным законодательством и возложенной бдительным Тайным советом на членов местного городского самоуправления (magistra- tes); расходы оплачивались обязательным налогом в пользу бед- ных10. 10 Около 1550 года Роберт Кроули писал следующее в своих эпиграммах: Я видел двух нищих калек под забором, Что заняты были таким разговором: О страшных нарывах судили они, Багровых от самых колен до ступни. — С любовью взираю на ногу свою, За язвы я богу хвалу воздаю! — Я также,—с восторгом воскликнул другой,— 135
После ограбления монастырей дошла очередь и до часовен. Генрих VIII уже готовился к атаке на них, но смерть забрала его туда, где короли не могут больше грабить. С восшествием на пре- стол Эдуарда VI (1547) восторжествовало протестантское учение, и моление за мертвых было объявлено «суеверием». Так как такие моления были специфическим назначением часовен, то теперь их ограбление совершалось под прикрытием религиозного усер- дия. Такой «грабеж» (так назвало бы это наше поколение), совер- шаемый жадными государственными деятелями и их придвор- ными (тунеядцами) и сельским дворянством, живущим поблизости от земель, принадлежащих часовням, при юном короле сделался еще более бесстыдным, чем при грозном старом отце; Генрих VIII по крайней мере защищал интересы короны, поскольку позволяло его тяжелое финансовое положение. Часовни не были учреждениями исключительно церковными. Многие из них принадлежали светским гильдиям, и завещанные последними вклады шли на оплату не одних только заупокойных молитв, но и на содержание мостов, пристаней и школ. Поэтому, когда с использованием часовен в целях сохранения «суеверия» было покончено, следовало бы резко разграничить и охранить их общественно полезную деятельность, на развитие которой и делались вклады. В некоторых случаях так и поступали: граж- дане города Линн (Lynn) сохранили вклады гильдии Святой трои- цы для содержания пристаней и молов. Но многие виды обще- ственного обслуживания пострадали в этой «свалке»; особенно по- страдали более бедные и менее влиятельные гильдии. Намного убавились вклады, завещанные на школы. В течение трех столетий Эдуард VI пользовался незаслужен- ной репутацией очень доброго мальчика, который якобы осно- вывал школы. Но на деле «средние классические школы Эдуар- да VI» были просто-напросто теми старыми учреждениями, от разрушения которых воздерживались его советчики и с которыми они подобострастно связывали его имя. По законам этого периода пострадала большая часть часовен и школ, принадлежащих гиль- диям. Одни пострадали больше, другие меньше. Зелглп огромной ценности в будущем были у них отобраны, и они получили за них фиксированное денежное вознаграждение в быстро обесцениваю- Краснеют болячки студеной зимой, Не стал бы лечить этих ран никогда, Ведь жалость людей пробуждает нога, Без этого тщетно пришлось бы взывать И деньги па бедность свою собирать, Пришлось бы заняться тяжелым трудом И гнуться, быть может, под гибким бичом. [Robert Crowley, One and Thirtye Epigrams, London, 1872 (Early English Text Society).—Прим, nepee.} 136
щихся денежных знаках11. Была упущена и другая благоприят- ная возможность. Если бы все или даже половина вкладов на за- упокойные службы были переданы школам и если бы вместе с тем за этими школами была сохранена их прежняя земельная соб- ственность, то вскоре Англия имела бы лучшее среднее образо- вание и вся история Англии и всего мира могла бы измениться к лучшему. Латимер осуждал упущенную возможность и призы- вал к новому виду вкладов, более подходящему к религиозным запросам его времени: «И вот мне хотелось бы умолять, чтобы вы даровали столько же па отыскание талантливых ученых из сыновей бедняков для несения службы спасения, на оказание по- мощи ученым, сколько вы хотели бы пожертвовать на па- ломничество, на тридцать заупокойных, на обедни, на от- пущение грехов и на очищение». Такие обращения не оказывали существенного влияния на политику советчиков и придворных Эдуарда VI, которые поль- зовались его малолетством для хищений. Но на отдельных лиц они оказывали влияние. Не все англичане эпохи Тюдоров были сделаны из одного теста. Некоторые из возвышающегося класса дворянства и некоторые юристы, купцы и иомены делали лично очень много пожертвований для того, чтобы улучшить положе- ние школы. Кемден в царствование Елизаветы отмечает вновь осно- ванные школы в Аппингеме, в Океме и в других городах; иомен Джон Лайенс основал в Харроу общедоступную класси- ческую школу для мальчиков, где обучение греческому языку должно было быть поставлено безукоризненно. В первые годы царствования Якова I в отдаленной, но цветущей долине Дента в Йоркшире на средства, собранные по подписке среди местных мелких свободных держателей, была основана средняя класси- ческая школа, и за счет нее в течение столетий, вплоть до времени профессора Адама Седжвика, Кембриджский университет и церков- ные приходы Севера пополнялись многими ценными сотрудни- ками. Средняя классическая школа, где воспитывался поэт Ворд- сворт, была основана в царствование Елизаветы архиепископом Сэндисом. Типичным представителем «нового человека» эпохи Тюдоров был отец Фрэнсиса Бэкона Николас Бэкон, сын управляющего овцеводческим поместьем аббатства Бери Сент-Эдмундс. Николас * VIII, 11 Больница св. Христа была действительно основана Эдуардом VI на месте монастыря францисканцев, первоначально в виде воспитательного дома, хотя вскоре он сделался знаменитой школой, так называемой «Blue coat school». Некоторые монастырские больницы были разрушены Генрихом VIII, но больницы «Барте», св. Томаса и Бедлам были оставлены и под свет- ским контролем «преобразованы». Отобрание вкладов у больниц было еще более несправедливым по отношению к бедным, чем отобрание вкладов у мона- стырей. Больницы основывались для того, чтобы помогать бедным, и устраи- вались они там, где в пих больше нуждались. 137
Бэкон выдвинулся благодаря своей юридической и политической деятельности; он сделался владельцем многочисленных ферм, на которых его отец служил у монахов в должности одного из их бейлифов. На этих землях он основал общедоступную класси- ческую школу с передачей отсюда стипендий Кембриджскому университету; он завещал и другие вклады своему старому кол- леджу Корпус-Кристи. В Кембридже Николас Бэкон впервые встретился с будущими руководителями церкви и государства при Елизавете—с Мэттью Паркером, сделавшимся его другом на всю жизнь, и с Уильялюм Сесилем. Более молодой универси- тет в Кембридже до того времени был меньше Оксфордского, но теперь он быстро выдвигался на первое место, и его воспитан- ники играли ведущую роль в проведении крупных реформ этого периода. Тогда же методы воспитания и идеалы людей «повой образо- ванности», жаждущих изучать классиков и библию в подлин- нике, подняли значение школьного и университетского образова- ния. Влияние Джона Чика и Роджера Эшема («эллинистов») из колледжа Сент-Джона в Кембридже было глубоким и длитель- ным. Шекспир получил классическое образование нового типа в средней классической школе в Стратфорде, и он получил его бесплатно, что было большой удачей, так как в эти годы его отец был в затруднительной! материальном положении. Мы обязаны принести нашу смиренную и сердечную благодарность за это средневековым основателям Стратфорда и реформаторам школьного образования эпохи английского Ренессанса. Если бы католические семьи при Генрихе VIII и Эдуарде VI воздержались от покупки конфискованной церковной земельной собственности, то, вероятно, их дети и внуки реже переходили бы в протестантство. В дни Елизаветы, когда Англии угрожала сильная католическая реакция, поддерживаемая из-за границы, новые владельцы аббатских и часовенных земель поняли, что их личные интересы связаны с интересами Реформации12. На протяжении эпохи Тюдоров, так же как и столетиями до этого, процесс «огораживания» земли постоянными изгородями протекал по-разному, а именно: огораживание пустошей и лесов для сельскохозяйственных целей; огораживание изгородью зе- мельных участков па открытых полях с уменьшением числа полос в целях улучшения их индивидуальной обработки; огораживание деревенских общинных земель и, наконец, огораживание пахот- ной земли под пастбища. Все эти виды огораживания повышали благосостояние, и только некоторые из них обездоливали бедня- ков или способствовали убыли населения. Некоторые огоражива- ния проводились при активной помощи самих крестьян. Другие, 12 О политике в отношении часовен и школ при Эдуарде VI см. работу Полларда (A. F. Pollard, The History of England (1547—1603), London, 1911, pp. 15—20 (Political History of England, vol. VI). 138
особенно огораживания общинных земель, были глубоко нена- вистны и вызывали восстания и мятежи. В царствование Генриха VII вызвало недовольство соедине- ние небольших крестьянских держаний и превращение их в па- хотные фермерские участки; это считалось несправедливым по отношению к населению и ведущим к «уничтожению городков» (то есть деревень). В 1489 и 1515 годах были приняты законы, имеющие целью задержать этот процесс, но, по-впдимому, эти попытки были безрезультатными. Появившиеся после этого указы, комиссии и статуты второй половины периода царствова- ния Генриха VIII свидетельствуют о все возрастающей тревоге в связи с увеличением пастбищ за счет пахотной зелтли и сопро- вождающимся уменьшением сельского населения. Но не видно, чтобы огораживание проводилось в сколько-нибудь большом мас- штабе, если не считать некоторых центральных графств Англии, куда были посланы королевские ревизоры для обследования. И даже в этих центральных графствах огораживания, безраз- лично под пахотную землю или под пастбище, в действитель- ности были весьма незначительными, потому что в XVIII столе- тии в этих самых графствах мы находим, что открытые поля и общинные земли средневековых маноров, за небольшим исклю- чением, все еще не обнесены изгородью и оставались неогорожен- ными вплоть до парламентских законов [об огораживании], принятых во времена Ганноверов. (Е. Go n не г, Common land and enclosure, London, 1912.) Весь шум вокруг экономических и социальных перемен опре- деляется не степенью и значительностью изменений, происшед- ших в действительности, а реакцией на них тогдашнего обще- ственного мнения. Например, мы много слышим об обезлюдении деревень в эпоху Тюдоров, потому что тогда оно рассматривалось как тяжелое бедствие. Огораживания пастбищ поэтому осужда- лись Мором и Латимером и сотнями других писателей и проповед- ников, как католических, так и протестантских. «Там, где сорок человек имели средства к жизни, там теперь все имеет один чело- век и его пастух». Это был общий вопль. Таких случаев огоражи- вания насчитывалось немало, и их было бы еще больше, если бы не волнения и последовавшие мероприятия правительства в це- лях ограничения таких огораживаний. Но в эпоху Тюдоров «обезлюдение деревни» было лишь слу- чайным и местным и «компенсировалось» избытком населения в других местах. Однако когда «обезлюдение деревни» около 1880 года действительно началось в масштабе всей страны в результате импорта американских продуктов питания, то современники по- следнего периода царствования Виктории смотрели на это угро- жающее социальное бедствие равнодушно, как на естественное и потому вполне допустимое следствие свободной торговли, и ни- чего не делали, чтобы приостановить его. И только в наши дни угроза голодной смерти страны во время войны вызвала некото- 139
рый общий интерес к проблеме обезлюдения деревни, в двадцать раз более серьезной, чем обезлюдение, которое четыреста лет назад волновало наших предков, быть может, столько же, как и сама Реформация. Социальные и экономические бедствия вызвали восстание Кета в Норфолке (1549); восставшие осадили Маусхолд-Хиз, вырезали 20 тысяч овец—в знак протеста против засилья лендлордов, дер- жавших непомерно много своих овец на общинных землях. Но ого- раживание пашен под пастбища не было общим бедствием в Норфолке, где поколение спустя Кемден отмечал, что почти все земли графства были «сплошным полем», то есть неогороженными, хотя он также упоминает и об «огромных стадах овец» лендлорда. Закрытие монастырей не обострило сколько-нибудь значи- тельно бедственное положение сельского хозяйства. Но, как мы сейчас увидим, это положение было обострено финансовым экспериментом Генриха: произведенной им «порчей» денег. При- чина бедствий лежала глубже, в нарастающих страданиях, кото рыми сопровождаются исторические перемены. Общество пере- ходило от системы широкого распределения земли среди кре- стьян при низкой ренте, установившейся во времена недостатка рабочих рук в XIV и XV веках, к постепенному отмиранию кре- стьянских держаний и к их укрупнению в большие (капиталисти- ческие) фермы с высокой арендной платой. Это значило дальней- шее сокращение натурального сельского хозяйства и расшире- ние производства для рынка. Это могло быть или не быть пе- реходом от лучшего уровня жизни к худшему; несомненно, однако, что это был процесс превращения страны из бедной в более богатую. И такая перемена в этом направлении была необходима для того, чтобы кормить увеличивающееся население Англии, приумножать национальное богатство и сделать возможным повы- шение общего уровня жизни, который был создан новыми уело виями за счет исчезновения старого жизненного уклада. После отмены крепостной зависимости крестьян Англия XVI столетия шла впереди Германии и Франции; в царствование Ген- риха VII от этой зависимости осталось мало следов, и фактически никаких следов уже не было при Елизавете. Но аграрные пере- мены этой эпохи повлекли за собой другой медленно и отнюдь не в интересах крестьянства развивающийся процесс: в течение XVII и XVIII столетий постепенно крестьянин как таковой ис- чезает, превращаясь или в арендатора, или в иомена, или в без- земельного рабочего, работающего на крупной арендованной ферме, или в городского рабочего, совсем оторванного от земли. Волнения в деревне эпохи Тюдоров были протестом против ран- ней стадии этого длительного процесса. Обстоятельства, при ко- торых начался этот процесс, требуют дальнейшего исследования, и о них скажем ниже. В давно прошедшие времена, в XIII веке, в Англии царил «земельный голод»: было слишком много людей и недостаточно 140
обрабатываемой земли—конъюнктура, весьма выгодная для ленд- лордов. Но, как уже указывалось, на протяжении двух после- дующих столетий, в значительной степени вследствие «черной смерти», появился избыток земли и нехватка рабочих рук для ее обработки—к выгоде для крестьянина, который при таких бла- гоприятных для него условиях освободился от крепостной зави- симости, а теперь, в XVI веке, снова ощущался острый земель- ный голод. Медленное повышение процента деторождаемости по сравнению с процентом смертности наконец восполнило опусто- шение, произведенное «черной смертью», хотя местные вспышки эпидемии все еще время от времени брали свою дань в Лондоне и в других городах. Лишь богачи получали медицинскую помощь, сколько-нибудь стоящую, но даже и у них смертность детей была так высока, что привела бы в ужас современных родителей, хотя тогда она считалась вполне естественной. Тем не менее, несмотря на «пляску смерти»—излюбленный сюжет художника того вре- мени,—население Англии все же медленно росло, достигнув, ве- роятно, 4 миллионов. Таким образом, при Тюдорах снова ощу- щался избыток рабочих рук по сравнению с имеющейся землей. Так как у Англии еще не было колоний и промышленное разви- тие было незначительным, то промышленность не могла погло- тить избыток людей; отсюда «закоренелые нищие», отсюда уничто- жение лесов и захват пустующих земель и использование их под сельскохозяйственные культуры—процесс, почти приостановив- шийся в XV веке; это также создавало для лендлорда благоприят- ную экономическую возможность поступать с землей (на которую был столь большой спрос) так, как он пожелает, и взимать более высокую ренту, поскольку это допускал характер аренды его земли. В то время как спрос на землю позволял лорду изменять раз- мер ренты и сельскохозяйственную технику, рост цен вынуждал его к этому, иначе он разорился бы. Между 1500 и 1560 годами цены, которые лендлорд должен был уплачивать за предметы, покупавшиеся лично для себя и для своих домочадцев, поднялись больше чем в два раза: цены на продукты питания возросли почти в три раза. Лендлорды вынуждены были, если они не хотели ра- зориться, повышать ренту, когда кончались сроки аренды, и эксплуатировать землю наиболее выгодно—в некоторых слу- чаях даже отводить ее под пастбище, а не под пашню13. 13 Рост цен при Тюдорах прошел три стадии: 1) 1510—1540 годы. Вслед- ствие развития добычи серебра в Германии и растрачивания Генрихом VIII казны, накопленной Генрихом VII, цены на продукты питания поднялись на 30 процентов. Другие цены поднялись меньше; 2) 1541—1561 годы. Вслед- ствие «порчи денег» Генрихом VIII (а несколько позднее под влиянием ввоза серебра из американских рудников) все цены стремительно поднялись больше чем на 100 процентов; 3) 1561 —1582 годы. Благодаря улучшению финансовой политики при Марии и перечеканке при Елизавете цены были стабилизированы и поднимались медленнее. Затем при первых Стюартах поступление дешевого серебра из американских рудников вызвало новое повышение цен, достигшее своего максимума в 1643—1652 годах; после этого цены снова упали. 141
Но эти обстоятельства, оправдывающие землевладельцев, вряд ли принимались во внимание озлобленным народом, находящимся во власти религиозных чувств. Католики и протестанты, и те и другие, все еще применяли к экономическим явлениям средне- вековые мерила оценки этического порядка. Например, закон п общественное мнение все еще пытались запретить, как ростов- щичество, получение каких-либо процентов за ссуду денег, не- смотря на то, что это давно было принято среди деловых людей. Законодательство настолько отставало от жизни, что даже еще в 1552 году парламентский закон запрещал всякое взимание процентов «как порок, наиболее гнусный и ненавистный». На- конец в 1571 году этот закон был отменен, и доходы заимодавцев, не превышавшие десяти процентов, перестали считаться противо- законными. Поэтому не удивительно, что проповедники, авторы памфлетов и поэты осуждали огораживания как противоречащие нравствен- ности, а повышение ренты—как вымогательство. В некоторых случаях это, несомненно, так и было, но в общем лендлорды дей- ствовали под давлением финансовой необходимости. Правда, во многих случаях «экономическая необходимость» сделалась оправ- данием для тирана, угнетающего народ, и ею пользовались слиш- ком необоснованно в последующих веках, когда «неумолимая наука»—политическая экономия—внушила людям мысль о желез- ном законе необходимости. Но многие сочинения Тюдоровской эпохи, написанные по этим вопросам, были повинны в обрат- ном, ибо они недостаточно учитывали экономические причины. Осуждалась только злая воля отдельных лиц, вместо того чтобы искать основные причины и способы их исправления. Однако были и исключения. В одном замечательном диалоге, написанном в самый разгар социальных волнений при Эдуарде VI и озаглавленном «Трактат об общем благе», автор сумел вскрыть действительную причину, оставаясь справедливым ко всем сторонам; он понял неизбежное воздействие, какое рост цен должен был оказать на ренту, а также главную причину этого роста цен: «порчу» металлических денег Генрихом VIII. Вос- хваляя огораживания, обычно осуждавшиеся так резко, То- мас Туссер (Thomas Tusser) в начале царствования Елизаветы писал не только как лирик, но и как экономист: Где сплошь огорожено поле, Богаче рождается рожь. Там мяса, баранины вволю И лучшее масло найдешь. Найдешь на участках полей И красивых прилежных людей. Но гораздо чаще раздавались огульные обвинения против всякого огораживания. Эти осуждения было бы лучше приберечь для случаев действительной несправедливости, когда лорды 142
маноров «огораживали от бедных их же собственные общинные земли». Точно так же необоснованны были нападки на сельское дворянство, как на «обжор и жадных плутов», потому что они «повышают выплачиваемую нами ренту». Однако вследствие роста цеп сами крестьяне и арендаторы продавали свои продукты в два—три раза дороже, чем прежде, и лендлордам также при- ходилось платить относительно больше за все, что они покупали14. Как же в таком случае можно было не повышать ренту? Но в представлении общества, все еще остававшегося в основном средневековым по своему кругозору, правильной основой со- циальной экономики являлась не конкуренция, а с незапамятных времен установленный обычай, причем этот обычай считался пра- вильным даже тогда, когда падающая ценность денег и быстро растущие цены делали его с каждым днем все более и более нестерпимым и несправедливым. Главной причиной социальной болезни было случайное и не- равномерное действие, оказываемое на разные слои общества ростом цеп. Одна, более счастливая, часть крестьянства, имев- шая долгосрочные аренды или держания копигольдеров, кото- рые по закону нельзя было расторгнуть, пользовалась всеми выгодами от этого быстрого роста цен на их продукты, потому что их ренту нельзя было повышать. Так как лорды не могли поэтому повысить ренту повсюду равномерно и умеренно, то они вознаграждали себя, взимая непомерно высокую ренту и тя- желые штрафы за возобновление аренды с другой, менее счастли- вой, части крестьянства и с фермеров, арендные контракты кото- рых возобновлялись ежегодно или прекращались в случае смерти держателя или через определенный срок. В результате одна группа крестьян копила деньги, не платя ни гроша дополнитель- ной ренты, в то время как на другую группу—социально не отли- чимую от первой, исключая лишь сроки их аренд или юридиче- ские формы их держаний,—нажимали все больше, чтобы полу- чить компенсацию за то льготное положение, в котором находи- лись другие. Между тем иомен-фригольдер, который не платил лендлорду манора никакой ренты или лишь чисто символиче- скую, продавал свое зерно и скот в три раза дороже той цены, по которой мог бы продать его дед. Таким образом, в то время как некоторые люди чрезмерно наживались и процветали, дру- гие, включая многих лендлордов и сквайров, оказались в поистине 14 Этот момент, хотя он и отмечен в «Трактате Об общем благе», обходится молчанием в большей части литературы того времени. Но поэт Гаскойнь в начале царствования Елизаветы говорит о крестьянах в своем «Петре Па- харе»: Зачем же кричать им, что помещик берет С них ренту, большую чрезмерно, Ведь сами хозяйских ягнят продают, Цену набивая безмерно. 143
бедственном положении во время царствования Эдуарда VI и Ма- рии в значительной степени в результате бессовестных махинаций их отца с чеканкой монет. По этой же причине безземельный ра- бочий также страдал вследствие отставания заработной платы от цен15. Но безземельные рабочие тогда составляли значительно меньшую часть рабочего класса, чем в настоящее время. Так как до известной степени труд безземельного рабочего оплачивался натурой, то ущерб, наносимый рабочему падением ценности денег, часто был не очень велик. С другой стороны, ремесленник, организатор мануфактурного производства и купец выигрывали от роста цен столько же, сколько и крестьянин, рента которого не могла быть повышена. В общем рост цен, разоривший одних и обогативший других, явился стимулом для развития торговли, производства и коммерческих предприятий как в городах, так и в деревне. Он был одним из факторов, обусловивших развитие новой Англии—Англии смелого предпринимательства и конкурен- ции,—сменившей старую Англию неизменных обычаев и незыб- лемых прав. Еще до исхода XVI столетия было на время достигнуто равно- весие. В последние годы царствования Эдуарда VI было начато проведение настоящей финансовой реформы, которое продолжала Мария и завершила Елизавета. Уже на второй год своего царство- вания (1560—1561) великая королева смогла восстановить пол- ноценность металлических денег. На время цены были стабили- зированы. Постепенно, по мере того, как сроки все большего числа аренд истекали, устанавливались справедливые размеры ренты, и во времена Шекспира, за исключением годов плохого урожая, в деревне воцарялся мир, общий высокий уровень благо- состояния и общее довольство. К тому времени, когда установилось это «новое» равновесие, произошли важные перемены, вызванные плохими урожаями. Число арендаторов в современном смысле слова—людей, распо- ряжающихся значительным количеством пахотной земли, ко- торую они держали на условиях аренды па определенный срок,— возросло по сравнению с прежним, и теперь гораздо реже встре- чался типичный средневековый держатель. Но все еще много было мелких крестьянских хозяйств, и большую часть лучшей пахот- ной земли в центральных районах Англии все еще составляли полосы открытых полей и крупные или мелкие наделы держа- телей. Непрестанными усилиями всех последовательно сменявшихся тюдоровских правлений—путем законодательства, решений коро- левских комиссий, юридических актов Звездной палаты и Палаты прошений—кое-что было сделано для контроля над огоражива- 15 Между 1501 и 1560 годами цены на предметы питания поднялись со 100 до 290, в то время как заработная плата в строительной промышленности повысилась только со 100 до 169. Данных о заработной плате занятых в сель- ском хозяйстве пет. 144
ниями и для защиты «старолюдного» крестьянина от злоупотреб- лений его лендлорда. Но это не могло остановить медленно раз- вивающийся процесс неизбежных перемен.. В результате этих изменений класс, называвшийся иоменами, сделался многочисленнее, богаче и имел большее значение, чем в какую-нибудь другую предшествующую эпоху. Термин «иомен» охватывал по меньшей мере три различных слоя сельского насе- ления, которые все теперь процветали: фригольдера, обрабатываю- щего свою собственную землю, фермера капиталистического ха- рактера, который мог быть держателем по воле лорда, и крестья- нина, вполне довольного тем, что он пользовался обеспеченным держаниел! с фиксированной рентой. Все эти три типа иоменов могли обрабатывать или обнесенную изгородью землю, или раз- бросанные полосы в открытых полях. Многие из них частично пли полностью создавали свои богатства путем продажи шерсти своих овец. Похвала иомену, как лучшему типу англичанина, объединяющему общество, никогда не раболепствующему перед высшими и не презирающему своего бедняка соседа, добродуш- ному, гостеприимному, отважному—постоянная тема тюдоровской и стюартовской литературы; и эта тема соответствует определен- ному социальному явлению. Полиены считались реальной силой в деле защиты страны. В старые времена они победили при Азенкуре, и совсел! недавно — при Флоддене и по-прежнелгу оставались надежной защитой страны. «Если бы в Англии не было класса иоменов, то во время войны мы были бы в тяжелом положении. Дело в том, что в них — главная защита Англии». (George Starkey, England in the Reign of Henry the Eighth; London, 1787, Early English Text Society, p. 79.) Англичане хвалились, что в других странах не было такого среднего класса, а только угнетенное крестьянство да знать и армия, которые грабили крестьян. Уже тогда англичане относились к профессиональным солда- талг с большим недовернем, в значительной степени связанным с воспоминаниями о том, сколько приходилось терпеть мирному населению от вооруженных свит лордов. Короли из династии Тюдоров всему этому положили конец и отказались держать по- стоянную армию: отсюда и их популярность. Англичане доро- жили и гордились своей свободой, еще не определившейся как право управлять своилт королем через парламент пли печатать против церковных и государственных властей то, что им нра- вится; они просто пользовались свободой жить так, как они хо- тели,—спокойно, без феодального или королевского гнета. В «Трактате об общем благе» земледелец и купец рассуждают, нужна ли в Англии регулярная армия для подавления мятежей: «3 е м л е д е л е ц. Избави бог иметь среди нас таких тиранов; дело в том, что, как говорят, они будут забирать во французской стране у бедняка куриц, цыплят, сви- ней и другие продукты и за это ничего не будут платить; Ю Ди;. М. Тревельян 145
кроме того, на худой конец еще и обесчестят его жену или дочь за это. Купец. Святая Мария, я думаю, это было бы скорее поводом возбуждать волнения, чем их подавлять, потому что желудки англичан никогда бы этого не перенесли». Английские иомены не потерпели бы такого рода дел! Новый век все больше и больше выдвигал на первое место наряду с иоменом также и сквайра. Сквайр выжил в тяжелый период скудного семейного бюджета во время денежного кри- зиса, и при Елизавете он выдвинулся как руководящий класс в поместной Англии. Богатство и влияние сельских джентльме- нов возросли отчасти благодаря возможности дешево приобрести монастырские земли, отчасти благодаря недавним экономиче- ским переменам в сельском хозяйстве их поместий, которые ока- зались возможными в результате острого недостатка земли и не- обходимыми вследствие роста цен. Многие из них наряду с сель- ским хозяйством интересовались также суконным производст- вом и заграничной торговлей. Помимо абсолютного увеличения богатства сквайров, воз- росло также их относительное значение в обществе благодаря исчезновению феодальной знати—аббатов и настоятелей, занимав- ших прежде более высокое положение, чем они. Джентри, кото- рые теперь управляли графствами как представители короны, в качестве мировых судей, могли уже больше не опасаться вме- шательства в пх обязанности «слишком больших персон» и пх вооруженных свит. Старая знать, беспокоившая и терроризиро- вавшая Англию Плантагенетов, потеряла свои земли и свое мо- гущество при конфискациях во время войн Роз; первые короли династии Тюдоров своей политикох! продолжали подавлять их, как это было с арестом знатного Бакингема. Последние предста- вители знати старого типа сохраняли свою феодальную силу в по- граничных шотландских графствах, где о них говорили: «Нет другого короля, кроме Перси»,—и они также были уничтожены Елизаветой после восстания северных графов в 1570 году. В дру- гих частях Англии такая полусуверенная знать давно уже исчезла. Вместо них Тюдоры возвышали фамилии Расселов, Кавенди- шей, Сеймуров, Бэконов, Дедли, Сесилей и Гербертов—не потому, что они принадлежали к феодальной знати, а потому, что они были полезными слугами короны. Благодаря своим обществен- ным связям они были близки к возвышающемуся классу сельского дворянства, из которого они вышли и к которому все еще, по существу, принадлежали, даже если сами возвышались настолько, что становились пэрами английского королевства. Приниженное положение старой знати объяснялось не только политическими, но и экономическими причинами. Она даже боль- ше, чем джентри, пострадала от падения ценности денег, потому что уделяла лично слишком мало внимания управлению свои- ми далеко раскинувшимися владениями; она была менее активна, 146
чем мелкие землевладельцы; не могла выгонять держателей, пре- кращать аренду, налагать штрафы п повышать ренту. В Тюдо- ровский период, взятый в целом, сельское дворянство возвы- шалось, в то время как роль знати уменьшалась. Отличительной чертой английского сельского дворянства, поражавшей иностранных путешественников еще в царствование Генриха VII, был обычай отсылать из господского дома младших сыновей искать счастья в другом месте, обычно в городах в качестве учеников у преуспевающих купцов и ремесленников; иностранцы объясняли этот обычай отсутствием у англичан чувства семействен- ности. Но, пожалуй, это объяснялось также и мудрым чутьем, учитывающим, «что было лучше для мальчика», и прозорливым расчетом, что было лучше для семейного благополучия. Обычай оставлять всю землю и большую часть денег старшему сыну привел к росту крупных поместий, которые в результате постепенного накопления богатств на протяжении многих лет сделались в ганно- верское время столь характерной чертой английской сельской экономики. Младшему сыну джентльмена во времена Тюдоров не раз- решалось слоняться без дела по господскому дому, попусту растра- чивать семейные доходы, как это делали дети обедневшей знати на континенте, слишком гордые, чтобы работать. Он жил вдали, зарабатывая деньги торговлей пли юриспруденцией. Часто к концу жизни младший сын был более богатым и более влиятельным чело- веком, чем его старший брат, оставшийся в старом доме. Такие люди покупали земли, потому что были воспитаны в сельской местности, куда они любили возвращаться. Здесь они основывали свои собственные дворянские фамилии в графствах. Иностранцев поражала любовь англичан к деревенской жизни, «Каждый джентльмен,— замечали они,— стремится в деревню. Немногие живут в больших и маленьких городах и немногие ими интересуются хотя бы сколько-нибудь». (George Starkey, England in the Reign of Henry Eighth, London, 1871—1878 (Early English Text Society), p. 93.) Хотя Лондон, возможно, был уже самым большим городОхМ в Европе, но Англия в основных чертах (по уровню своей жизни п по своим взглядам) все еще была деревенским обществом, тог- да как во Франции и в Италии римляне глубоко внедрили город- скую цивилизацию, которая притягивала к себе все жизнеспособ- ное из окружающей провинции. Английский сквайр не разделял настроений «знатных итальянских джентльменов», изображенных Робертол! Браунингом изнывающими в своем загородном доме. Если б я был богатым и злато лилось бы рекой, Я дом, несомненно, имел бы на площади городской. Подлинной обителью сквайра, безразлично, был ли он богат или беден, был его господский дом — он это сознавал и радовался этому. 10* 147
Благодаря обычаю сельских дворян устраивать своих млад- ших сыновей в торговых предприятиях наша страна избежала рез- кого деления па строго замкнутую касту знати и на непривилеги- рованную буржуазию, деления, которое привело французский «старый порядок» в 1789 году к катастрофе. В противоположность французам английское дворянство, за исключением немногих избранных, заседавших в палате лордов, не считало себя знатью. Владельцы господского дома, гостеприимно принимавшие своих соседей и друзей из самых различных классов, не стыдились при- знавать, что один из пх сыновей занят торговлей, другой — в Судебном подворье, а третий, быть может,— в семейном церков- ном приходе. Люди, «владевшие землей» и «обладавшие капиталом», могли спорить как политические противники, по в действитель- ности они были связаны кровным родством и общностью интересов. Выходцы из помещичьего класса непрерывно вливались в город- скую жизнь; в то же самое время деньги и люди из города не- прерывно двигались в обратном направлении — в деревню, чтобы улучшать ее положение. При Тюдорах, Стюартах и при первых Гаиповерах удачливые юристы составляли значительную часть «новых людей», которые проникли в круг деревенской знати в графствах в результате покупки земли и постройки господских домов. Число английских графских фамилий, основателями которых были юристы, превы- шает даже число тех, которые имели предками сукноделов. Процесс начался в средние века: благосостояние норфолкских Пастонов было заложено одним пз судей Генриха VI; еще шире была открыта дорога перед законоведами при Генрихе VIII и при его детях — во времена волнений, тяжб и хищничества; в эти времена законо- веды с авантюристическим складом характера имели исключитель- ные возможности служить правительству и получать весьма высо- кое вознаграждение, в особенности когда, как в процессе Бэконов и Сесилей, закон сочетался с угодничеством и политикой. Много прекрасных домов Тюдоровской эпохи — маленьких и больших,— которые до сих пор еще украшают английский ландшафт, были оплачены деньгами, полученными за ведение судебных дел. Сквайр, юрист, купец и иомен имели много общего между собой. Все они были людьми нового времени, которых не прель- щали феодальные идеалы, теперь уже исчезавшие. Они стреми- лись переходить в протестантство как из-за выгоды, так и ио убеждению. Они создали своеобразную религию домашнего оча- га, по существу, религию «среднего класса» и совсем не средне- вековую. Стремлением протестантского учения было превозносить брач- ное состояние, освящать религией деловую жизнь; это было реак- цией на средневековое учение, что истинная «религиозная жизнь» заключается в целомудрии и удалении от мира в монастырь. Раз- решение вступать в брак, полученное духовенством при Эдуарде VI и при Елизавете, было одним из симптомов этой перемены взгля- 148
дов. Протестантским идеалом являлась религия семейного очага с домашним чтением библии в дополнение к церковным службам и таинствам. Эти идеи и обычаи были распространены не только среди пуритан-диссидентов; прп последних Тюдорах п в эпоху Стюартов они были приняты и в англиканских семьях, которые любили и боролись за «Книгу общих молитв». Домашняя религия и библия сделались социальным обычаем — общим для всех англий- ских протестантов. Может быть, чаще всего такую картину можно было видеть в семьях сквайров, иоменов и купцов, но она была также типична и для хижин бедняков. Английская религия нового типа идеализировала труд, посвя- щая богу свои дела в торговле и сельском хозяйстве. Как изящно и благородно писал Джордж Герберт: Благословенны кров и труд того, Кто горницу с молитвою метет. Это была подходящая религия для страны лавочников и фер- меров. Царствование Эдуарда VI и его старшей сестры было временем зарождения этих обычаев и идей, которые в следующем поколении сделались такими общепринятыми; оно было временем, когда Кран- мер создавал «Книгу общих молитв», которая могла бы занять место рядом с библией, и когда королева Мария снабжала англий- ский протестантизм житиями мучеников. Антиклерикальная рево- люция Генриха VIII с ее отнюдь не достойной подражания дракой из-за церковного имущества была лишена моральной основы, но мученики, записанные в книге Фокса*, придали такую основу национальной религии, которая начала создаваться в этом хаосе. Когда Елизавета вступила на престол, библия и «Книга общих молитв» составляли интеллектуальную и духовную основу нового социального порядка. Учреждения каждой страны всегда отражаются в ее военной системе. Во время Столетней войны в Англии были две военные системы: защита внутри страны от народных мятежей и набегов шотландцев была делом главным образом местной милиции, наби- равшейся на основе ополчения. Более трудная война с Францией, которая требовала лучше обученных воинов, велась военными дружинами, следовавшими за ведшими войну знатью и сельским дворянством, которые вербовали и оплачивали их; король дого- варивался с их нанимателями о поставке ему такого-то числа обученных воинов за такую-то сумму. Эта двойная система продол- жалась при Генрихе VII и Генрихе VIII с тем различием, что подрыв военной мощи и земельных богатств старой знати конфис- кациями во время войн двух Роз лишил значения систему догово- ров. Действительно, система договоров с частными лицами * Джон Фокс (1516—1587). См. примечание на стр. 215—Прим, перев. 149
о поставке армии для войны за границей была несовместима с внут- ренней политикой Тюдоров—с упразднением частных военных дру- жин и военных формирований, создаваемых крупными вассалами. Но так как король не имел своей регулярной армии, то в случае надобности войска спешно набирались для службы за границей. Они были недисциплинированны, мятежны и часто бесполезны, как это то и дело доказывала история тюдоровских войн на конти- ненте. Исчезли прежние стойкие, преданные военные отряды, шед- шие за крупными лордами в Креси и Азенкуре. А между тем у короля еще не было армии. Английские лучники были по-прежнему настолько хорошими воинами, что огнестрельное оружие еще не вытеснило их. Флодден был выигран лучниками. Все еще были общеприняты лук и але- барда для пехоты и копье для кавалерии. Артиллерия, на которую король имел монополию в своем королевстве, становилась необ- ходимым оружием не только для осады, но также и для сражений с мятежниками или с шотландцами, как это имело место при Лус Коут-Филде и Пинки-Клю. В таких условиях для обеспечения безопасности короля в Англии, пока его политика не стала слиш- ком непопулярной, было достаточно демократически вербуемой милиции. Но у короля не было достаточных военных сил, чтобы одерживать победы в Европе. В стране еще не было регулярной армии, но королевский военно-морской флот уже становился грозной силой. Нельзя было больше полагаться только на торговые суда, призывавшиеся для охраны узких морских проходов во время войны. Отцом англий- ского флота называли Генриха VIII, хотя Генрих VII, быть может, мог бы оспаривать это прозвище. Флот был подчинен само- стоятельному административному управлению и организован как регулярная военная сила, оплачиваемая королем. На это меро- приятие Генрих VIII израсходовал много королевских и мона- стырских богатств. Он не только строил королевские корабли, но соорудил военно-морские базы в Вулидже и Детфорде, где устье Темзы затрудняло неожиданное вторжение; он усовершенствовал морскую базу Портсмут и укрепил много гаваней, таких, как Фалмут Родс. Создание специального военного флота только для военных целей было самым важным делом, потому что военная тактика после двухтысячелетнего существования вступала в новую эру. Установка пушек на борту корабля изменила характер морской войны; вместо абордажа — простого сцепления корабля с кораб- лем (способ, применявшийся со времен древних египтян и греков до позднего средневековья) — важнейшим элементом атаки стало маневрирование плавучих батарей, которое впервые показало свое преимущество в сражении с Армадой. Благодаря преуспеванию в этой новой игре Англия смогла достигнуть морского могуще- ства и сделаться империей, и военно-морская политика Генри- ха VIII явилась первым шагом на пути к этому. 150
Несмотря на целый ряд экономических затруднений, уровень жизни в начале и в середине тюдоровского периода начал медленно повышаться. Когда при Елизавете благодаря заметному повыше- нию уровня жизни широко распространилось мнение о процвета- нии Англии, приходский священник Гаррисон* в 1572 году отметил это улучшение домашнего уклада, начавшееся еще при жизни его отца во многих местах на юге страны, «не только среди знати и дворянства, но также и среди низшего слоя». «Да, наши отцы и даже мы сами [пишет он] частенько лежали на соломенных циновках, покрытые только просты- ней, под одеялами из дерюги или мешковины (я употребляю их собственные выражения) и с хорошим круглым чурбаном вместо подушки под головой. Если случалось, что какой- либо из наших отцов или хозяин дома имел матрац или тюфяк, набитый шерстью, и к тому же мешок с мякиной, чтобы положить на него голову, то он уже считал себя благоустроенным, как городской [или деревенский] лорд, который сам-то, быть может, редко лежал на постели из пуха или из чистого пера. Считалось, что подушки нужны только для женщин, да и то лишь во время родов. Что касается слуг, то было уже хорошо, если они были покрыты простыней, потому что они редко даже спали на простыне, которая защитила бы пх от колючих соломинок, торчав- ших из пх подстилок и царапавших их загрубелую кожу». Солома па полу и солома в постелях; в ней разводились блохи, и иногда именно они были распространителями чумы. Гаррисон отмечает также, что камины сделались обычными даже в хижинах, тогда как «в деревне, где я нахожусь», старые люди вспоминали, что в «их молодые годы» и при двух королях Генрихах в нагорных городках [деревнях] «имелось не больше двух или трех каминов, а может быть, и того меньше, не считая церковных и господских домов их лордов; обычно каждый разво- дил свой огонь в жаровне в комнате, где он обедал и разделывал тушу. Возросшее потребление угля вместо дров для домашнего очага делало более неприятным отсутствие дымоходов; при все увеличивающемся применении кирпичей постройка дымоходов облегчалась, даже если стены дома были из какого-нибудь другого строительного материала. Обычные дома и хижины по-прежнему были деревянные или «полудеревянные», с глиной и щебнем между деревянными стой- ками и поперечными балками. Лучшие дома были каменные, осо- бенно в районах, богатых камнем. Но постепенно в употребление входил кирпич, прежде всего в районах, где не было камня и где было недостаточно строевого леса вследствие обезлесения, глав- ным образом в восточных графствах. * William Harrison, The Description of England.—Прим, nepee. 151
Готический потолок в капелле Кингс-колледжа, Кембриджский университет. (Образец веерообразной готики Х\I в.)
Гаррисон отмечает также происшедшую на его памяти замену «деревянных блюд оловянными и деревянных ложек — серебря- ными или оловянными». Век вилок еще не наступил; где нож и ложка не годились, даже королева Елизавета ловко подцепля- ла цыплячью косточку своими длинными пальцами. До ее цар- ствования «едва ли можно было найти четыре оловянных изделия в доме земледельца». Фарфор вообще еще не был известен. Так примитивны были в раннем тюдоровском периоде условия жизни. Такими или хуже они были на протяжении всех предыду- щих веков. Но при Тюдорах дело шло к заметному улучшению, отмеченному приходским священником времен Елизаветы. Изобра- жая наше прошлое, особенно более отдаленные времена, никогда не следует забывать, что тогда не было комфорта и роскоши, кото- рые сейчас мы принимаем как должное. И если все же они сдела- лись общим достоянием, то лишь путем медленного процесса постепенных изменений; кое-какие из них, например развитие фермерства, вызывают у нас сомнения, потому что в некоторых аспектах они были несправедливостью по отношению к беднякам. В царствование Генриха VIII завершилось длительное господ- ство готической архитектуры, после того как она расцвела окон- чательно в великолепии витиеватых украшений зала в Христ-черч, построенного Уолси в Оксфорде, и в веерообразном своде капеллы Кингс-колледжа в Кембридже, законченной при Генрихе VIII. Затем наступил новый век. Итальянские зодчие украсили новый квадратный портик Хэмптон Корт терракотовыми бюстами римских императоров — бюстами, которые по своему исполнению и по замыслу были всецело в стиле Ренессанса. Период Тюдоров отнюдь не был веком, благоприятным для возведения церквей. Свинец и камень аббатских церквей забира- лись для возведения «дворянских жилищ», которые сооружались на их местах, пли для ферм иоменов нового века. Теперь в господ- ских домах повсюду строили просторные комнаты или увеличивали старые, делали хорошо освещенные галереи, широкие окна с пере- плетами и ниши вместо узких бойниц; все это должно было гово- рить о мире и комфорте тюдоровской эпохи. Большой господ- ский дом обычно имел теперь форму закрытого двора с входом через башенные ворота гигантских размеров; часто дома возводи- лись из кирпича. В следующем поколении, при Елизавете, когда люди совершенно забыли о необходимости превращать свой дом в крепость, вошло в обычай устраивать открытый двор, окружен- ный только тремя стенами, или, иначе говоря, была принята Е-образная форма. При каждом господском доме, хоть сколько-нибудь претендую- щем на зажиточность, имелся парк — заповедник для оленей, засаженный группами прекрасных деревьев различного возраста и обнесенный высокой деревянной изгородью. Иногда было два заповедника — для оленей разной масти. Заповедники уменьшали 15а
пахотную землю домена, а иногда — как не без оснований пола- гают — и общинные земли деревни. По утрам, когда назначалась охота, гомон гончих гнал круг за кругом красивого зверя по запо- веднику, и джентльмены и леди манора со своими гостями спокойно следовали за ними верхом на лошадях, леди Джен Грей оставалась дома и читала Платона. Но за оградой парка на просторе имелось множество оленей, на которых можно было охотиться более бла- городно, «на свободе», по всей округе. Большие стада красного оленя бродили по Пеннинам, по горам Чевиот и по северным вересковым зарослям. На юге более светлые олени бегали свободно по дубравам, лесам и болотистым местам, часто выходя на поля и нанося ущерб посевам. Одним из назначений изгородей было обес- печить защиту против этих ночных посещений, когда деревня спала. Обычно охота на лисицу не считалась охотой; земледельцы большей частью могли свободно убивать рыжего вора любым подходящим способом16. Джентльмены охотились на оленей, а простой народ, пешим или верхом, охотился на зайцев, за «бед- ным косым, там далеко на холме». По долинам всадники и борзые преследовали быстроногих дроф. Браконьерская охота на оленей была большим развлечением в жизни; оксфордские ученые открыто охотились в соседнем Рэдли-парке до тех пор, пока собственник, доведенный до отчаяния, не был вынужден снять изгородь. Что касается охоты за дичью, то сокол и лук и арбалет все еще не имели соперников, потому что «охотничье ружье» еще не употреб- лялось для охоты на дичь. Ловля всякого рода дичи и животных — силками, капканами и ветками, намазанными клеем,— все еще была принята не только для потребления, но и ради спорта (см. У. Шекспир, Виндзорские проказницы, IV). Англичане уже славились в Европе своей любовью к лошадям и собакам, которых они разводили и держали в большом коли- честве и самых разнообразных пород. Но держать лошадь только для охоты все еще считалось обременительным делом. Изящной беговой лошади и гунтера восточных кровей в Англии еще не было; по-прежнему разводили джентльменскую верховую лошадь, на которой рыцарь в военных доспехах мог ехать полной рысью, но она не могла мчать охотника во весь опор. Постепенно рабочая лошадь начала разделять с волом его труд на пашне. Это все еще был век турниров рыцарей, скачущих перед востор- гающимися леди и критикующей толпой: По гравию, со спущенным забралом, На взмыленном коне, с мечом, в кругу друзей 16 Однако в некоторых районах в царствование Елизаветы лисицы и барсуки «сохранялись джентльменами для охоты на них в виде развле- чения», иначе, по словам Гаррисона, они были бы «истреблены». (W i 1- 1 i a m Harrison, The Description of England, Book III, Ch. 4.) 154
— как это описывает Серрей, придворный поэт Генриха VIII. Он воспевает также другую забаву при дворе: Веселый бал, и долгий разговор, И взгляды зависти, свирепей, чем у льва, Когда мы о правах своих вдруг заводили спор. Для тенниса площадки, где порой, Покинув бал, один из пас бродил II взор ловил здесь дамы молодой, Тот взор, что на балу всех за собой манил. Характер этого веселого двора создавался молодым, атлети- чески сложенным Генрихом VIII, одним из лучших стрелков в своем королевстве, который еще не превратился в ожиревшего, озлобленного тирана,— он был еще «зеркалом» моды и образцом тона. Поручив управление государством Уолси, которому он все еще доверял, Генрих растрачивал на забавы, пышные зрелища п маскарады государственную казну, скопленную его бережливым отцом. По словам поэта Тачстоуна, не быть принятым при дворе считалось быть отверженным. При дворе английские джентльмены обучались не только любовным интригам и политике, но и му- зыке и поэзии; они обретали интерес к пауке и искусству; семена этой культуры они приносили с собой обратно в свои деревенские дома, чтобы посеять их там. Культура, искусство и ученость итальянских дворов эпохи Ренессанса имели большое влияние на придворных и на английскую знать со времени войн двух Роз и до начала царствования Елизаветы. Средневековая грань между ученым и невежественным воякой бароном исчезала. Создавался идеальный тип законченного «джентльмена». Сочетание «зоркости придворного, речи ученого и силы военного»— идеал Елизаветы, впоследствии воплощенный в сэре Филиппе Сиднее и двумя поко- лениями ранее осуществленный Томасом Уайеттом (1503—1542), добрым честным слугой при бессердечном и вероломном дворе. Он был почти счастлив в уединении в своем поместье: Здесь соколиною охотой развлекаюсь И дни ненастные за книгой провожу, Сквозь снег я с самострелом пробираюсь, И по лугам свободный я брожу. Никто не ведает, куда я путь держу, Здесь в Кенте я — один во всей вселенной, Читаю и пишу близ музы вдохновенной. В Англии уже были «образованные сельские джентльме- ны», полупридворные, часто напоминавшие Уайетта (см. книгу Е. К. Chambers and Е. М. Tilliard «Sir Thomas Wyatt»). При дворе Гольбейн и его школа спешно писали портреты Генриха и его крупнейшей знати. Эта мода была перенесена в дере- 155
венские дома. Здесь фамильные портреты заняли место рядом с гобеленами, украшавшими стены. Некоторые из них были пре- красными произведениями придворных художников, но большая часть была творчеством доморощенных талантов. С раскрашен- ных полотен на потомство чопорно взирали белолицые рыцари и леди. Это было началом моды, приведшей к Гейнсборо и Рей- нольдсу. Музыка королевской капеллы, быть может, была лучшей во- всей Европе. При английском дворе, начиная с самого короля, вошло в моду подбирать музыкальные мотивы и сочинять к ним стихи. Эпоха Тюдоров была славным веком английской музыки и лирической поэзии — двух сестер, рожденных одновременно; исследование истоков их приведет ко двору молодого Генриха VIII. Но уже по всей стране люди распевали песенки, подбирали мотивы и писали стихи. Эта манера была создана свободным радостным духом Ренессанса; но в Англин это была деревенская жизнерадост- ность, сливавшаяся с пением лесных птиц и приводящая к апофеозу звуков шекспировской Англии. При наступлении эпохи Тюдоров Восток все еще находился в ленном владении Венеции. Ценные товары из Индии, как и в прежние времена, привозились в Левант сухим путем на горбах верблюдов. Отсюда венецианские корабли вывозили специи в Англию, возвращаясь обратно, нагруженные шерстью, они снабжа- ли сырьем ткацкие станки на всем адриатическом побережье. Поэто- му венецианский купец был хорошо знакомой фигурой на наших островах. В 1497 году один из них сообщил на родину об открытии Ньюфаундленда, сделанном его соотечественником Джоном Кабо- том через 5 лет после величайшего открытия Колумба. «Наш соотечественник, венецианец, который отпра- вился на корабле от Бристоля в поисках новых островов, вернулся обратно и рассказывает, что в 700 лье отсюда (от Бристоля) он открыл землю «Великого хана». Он про- плыл вдоль берега 300 лье и причалил к нему; он не видал ни одного человеческого существа, но нашел несколько сва- ленных деревьев; из этсго он предположил, что там-были обитатели. Сейчас он в Бристоле со своей женой. Ему ока- зывают огромные почести; он одевается в шелка, и англичане бегают за ним как помешанные... Этот «открыватель» новых земель водрузил на своей вновь открытой земле (new found land) большой крест с флагом Англин и другой, св. Марка, по той причине, что он венецианец; так что наш флаг заплыл очень далеко». Но для будущего было знаменательно то, что флаг св. Марка заплыл так «далеко» не на венецианском корабле. В течение двух последующих поколений это открытие, знаме- нующее конец венецианского могущества и начало могущества Англии, не имело никаких серьезных последствий; конечно, за исключением ловли трески у побережья Ньюфаундленда англий- 156
скими, французскими и португальскими рыболовными17. В течение всего периода — в начале и в середине царствования Тюдоров — .английская торговля, как и прежде, велась с европейским побе- режьем от берегов Балтийского моря и до границ Испании и Пор- тугалии; преимущественно Англия торговала с Голландией и больше всего с Антверпеном — центром тогдашних европейских коммерческих дел и финансовых операций. Экспорт сукна отече- ственного производства лондонской торговой компании «предпри- имчивых купцов» возрастал даже быстрее, чем в XV веке, за счет уменьшения экспорта сырой шерсти Королевской торговой компа- нией, и объем иностранной торговли Лондона продолжал возра- стать. В царствование Генриха VII и Генриха VIII английские корабли стали торговать и в Средиземном море, доходя до Крита. В 1486 году в Пизе было учреждено английское консульство, где бывали и английские купцы, которые использовали в своих инте- ресах вражду Флоренции с тогдашним монополистом Венецией. Но наши товары все еще попадали в Италию главным образом на итальянских судах. Тем временем португальцы огибали мыс Доброй Надежды и открывали морской путь восточной торговле. Это было роковым ударом для Венеции. Англичане более медленно следовали за пор- тугальцами по их пути вдоль западного африканского побережья, явно не считаясь с их претензией монополизировать Африку. Уже в 1528 году Уильям Хокинс — родоначальник большой «династии» моряков — дружески торговал с неграми побережья Гвинеи, выме- нивая у них слоновую кость. Но его сын Джон — более знамени- тый, чем отец,— сделал в царствование Елизаветы предметом торговли уже самих негров и тем самым почти расстроил законную торговлю с туземцами, которые стали смотреть на белого человека, как на своего смертельного врага. В царствование Эдуарда VI и Марии западноафриканская торговля в своем настоящем виде еще только развивалась наряду с путешествиями на Канарские острова; английские товары доставлялись даже в Архангельск и в такие далекие пункты, как Москва; но до начала царствования Елизаветы за Атлантическим океаном, за исключением ловли ньюфаундлендской трески, англичанами ничего не делалось. Хотя «вывоз сукна» все еще преимущественно шел по старым путям и на старые европейские рынки, он увеличивался за счет непрерывно возрастающего производства суконной мануфактуры в английских городах и в деревнях. После периода застоя в XV сто- 17 Расширение рыболовства в открытом море было отличительной чертой эпохи первых Тюдоров и способствовало росту числа моряков и могу- щества страны, что было вскоре использовано в интересах Англии. Незадолго перед этим сельдь перешла из Балтийского моря в Северное; в результате наша ловля сельдей получила большее значение. «Эти сельди,—писал Кемден,— которые во времена наших дедов водились только вокруг Норвегии, теперь, в наше время, благодаря дару судьбы плавают ежегодно огромными стаями вокруг наших берегов». 157
летии суконная торговля снова стала быстро возрастать. Результа- том этого было «огораживание под пастбища». Иностранцы поража- лись невероятно большому числу овец в Англии еще до того, как такие огораживания стали вызывать очень много жалоб. Переработка сырой шерсти в готовое сукно состояла из целого- ряда процессов, из которых не все производились одними и теми же лицами и в одном и том же месте. Капиталист-предприниматель передавал сырье, полуобработанное и готовое сукно из одного- места в другое, нанимая рабочих различных специальностей или скупая его у мастеров на различных стадиях производственных процессов. Уильям Форест в царствование Эдуарда VI в прозап- ческо-лирическом тоне описывает повсеместность суконного произ- водства, которое требовало участия в нем такого множества различных профессий. Все села, предместья и города Участвуют в производстве сукна. Много сил и средств, много труда Отдает сукноделию наша страна. И в каждом месте особый труд: Здесь пряхи прядут, ткачи там ткут, Валяльщики ловко валяют сырье, Красильщик искусно красит сукпо. В других стансах он внушает необходимость новой, теперь попу- лярной, политики, поощряющей развитие суконной промышлен- ности за счет сокращающегося экспорта сырой шерсти: Вывозится шерсть в чужие края, II там продается паше сырье. Оставили б лучше его у себя. Пусть каждый суконщик имел бы сырье, Построил бы он производство свое. К работе он смог бы людей привлекать— Сучить и валять, кардовать, прясть и ткать. Большая часть ткацких работ производилась на дому (домашняя система). Станок, который принадлежал хозяину дома и на котором он работал, стоял на чердаке или на кухне. Но валяль- ное мастерство возле западных проточных вод, несомненно, уже больше походило на фабричное; некоторые процессы ткачества частично производились, можно сказать, фабричным способом. Суконщик Джон Уинчкоб был настолько богат и жил так рос- кошно, что после смерти в 1520 году он стал легендарным героем баллады «Джек из Ньюберна», соперничая славой с самим Диком Уайттингтоном. Предание гласит, что сто своих подмастерьев он привел в Флодден-Филд и угощал у себя дома самого короля Генриха. В балладе времен Елизаветы описывается его суконная фабрика: 158
В большой мастерской в один ряд стояли Две сотни станков и громко стучали. У них трудились до поздней ночи Две сотни ткачей — английских рабочих. И мальчик при каждом из них состоял, С весельем в работе ему подсоблял. А рядом сто женщин трудились дружно, II их потарапливать было не нужно: Они кардовали с упорством и рвеньем, Свой труд оживляя задорным пеньем. Возможно, что веселость рабочих и, несомненно, численность их на фабрике прпувелпчены пылом любви поэта к прошлому. (Е. Power, Mediaeval People, р. 158.) Но верно то, что Джек из Ньюберна был родоначальником новой дворянской семьи в графстве. Его сын поддерживал короля во время восстания, так называемого «Благодатного паломничества»; он купил землю, при- надлежавшую аббатству, и был членом парламента. Объем внутренней торговли Англии во много раз превышал объем внешней торговли: Англия все еще импортировала только предметы роскоши для богачей. Население питалось, одевалось, обстраивалось и согревалось отечественной продукцией. Реки, подобно современным железным дорогам, были важ- нейшими путями сообщения, особенно удобными для перевозки тяжелых грузов. Даже города внутри страны, такие, как Норк, Глостер, Норидж, Оксфорд, Кембридж, являлись в большой мере речными портами. Но для всего местного сообщения и для большей части пе- ревозок массовых грузов тогда, так же как и теперь, пользовались грунтовыми дорогами. Дороги, отвратительные по сравнению с современными, безотносительно были не так уж плохи. В сухую погоду пользовались фургонами, и во всякую погоду— караванами вьючных лошадей. Где это было возможно, торговые маршруты проходили по ме- ловым и другим твердым породам почвы, из которых состоит боль- шая часть поверхности Англии, в болотистых или глинистых местностях перевозки совершались по гатям; при отсутствии сколько-нибудь деятельной дорожной администрации некоторые из таких гатей устраивались купцами, которые в них нуждались. Леленд упоминает гать между Уэндовером и Эйлсбери: «Иначе дорога в сырую погоду по вязкой глинистой низине была бы труд- нопроходима». Но даже в отношении перевозок тяжелых грузов на далекие расстояния господствующее положение водных путей по сравнению с гужевыми не было повсеместным явлением. На- пример, Саутгемптон развился как порт, обслуживающий Лондон. Некоторые виды товаров перегружались регулярно в Саутгемптоне и отправлялись далее в столицу по гужевым дорогам, чтобы изба- вить суда от необходимости объезжать вокруг Кента. 159-
Книги для дальнейшего чтения к главе V Н. Darby, Historical Geography of England before 1800, London, 1936, 566 p. См. главу 9. Taylor, Leland’s England. E r n 1 e [Lord], English Farming, Past and Present, London, 1916, 559 p. Cm. главу III, 2d ed., 1922. FL H. Tawney, Agrarian problem in the Sixteenth Century, London, 1912. R. H. Tawney, Religion and the Rise of Capitalism. A historical study, Preface, notes by Charles Gore, London, 1926, 353 p. Social England, Ed. by H. D. Traill, vol. 1—6, London, 1891—1897, См. тома II и III. G. В a s к e r w i 1 1 e, English Monks and the Suppression of Monasteries, London, 1937, 312 p. E. Lipson, Economic History of England, vol. IT, London, 1937, 8th ed.1945.
ГЛАВА VI АНГЛИЯ ВРЕМЕН ШЕКСПИРА (1564—1616) I. Города. Сельские местности. Классы и образ жизни. Уэльс. Северные графства, Дома елизаветинского времени. Гостиницы. Социальные отношения. Милиция. Закон. Мировые судьи. Закон о бедных. Королева Елизавета (1558—1603). Армада (1588) После экономических и религиозных волнений среднего периода эпохи Тюдоров наступил золотой век Англии. Золотые века не бывают сплошь из золота, и они никогда не долговечны. Но Шекс- пиру посчастливилось жить в самое лучшее время и в такой стране, где, не зная почти никаких помех и всесторонне поощряемые, могли развиваться высшие способности человека. Лес, поля и город — все они были тогда подлинным совершенством и все были необходимы для создания совершенного поэта. Его сооте- чественники, еще не закабаленные машинами, были вольными творцами и созидателялти. Их умы, освобожденные от средневеко- вых оков, еще не были опутаны пуританским или каким-либо другим современным фанатизмом. Англичане эпохи Елизаветы были влюблены в самое жизнь, а не в какой-то теоретический призрак жизни. Широкие слои общества, освобожденные теперь от гнета нищеты, чувствовали подъем душевных сил и выражали его в остроумных изречениях, музыке и пении. Английский язык достиг полнейшей красоты и силы. Мир и порядок наконец воца- рились во всей стране, даже во время морской войны с Испанией. Проводившаяся до тех пор политика страха и угнетения, которая в скором времени снова должна была стать политикой страха и угнетения, по в других формах, на несколько десятилетий стала более простой и сводилась к служению женщине, которая была для своих подданных символом их единства, процветания и сво- боды . Ренессанс, задолго перед этим переживший снова весну на своей родине в Италии — где теперь жестокие морозы погубили его, — достиг наконец, хотя и с опозданием, своего торжествую- щего лета на этом северной! острове. Во времена Эразма Ренессанс в Англии ограничивался кругом ученых и королевского двора. Во времена Шекспира он, в некоторых отношениях, дошел до народа. Библия и классическая культура древнего мира больше уже не оставались достоянием немногих ученых. Благодаря клас- 11 Дж. М. Тревельян 161
сическим школам классицизм проникал из кабинета ученого в театр и на улицу, из ученых фолиантов в народные баллады, которые знакомили самые простонародные аудитории с «Тиранией судьи Аппия», «Злоключениями царя Мидаса» и другими великими ска- заниями греков и римлян. Древнееврейский и греко-римский образы жизни, воскрешенные из могил далекого прошлого вол- шебством пауки, стали понятны англичанам, которые воспри- нимали пх не как мертвый археологический материал, а как новые области воображения и духовной силы, которые свободно смогут найти свое преломление в современной жизни. В то время как Шекспир превращал «Жизнеописания» Плутарха в своего Юлия Цезаря и своего Антония, другие использовали библию как основу для создания новых форм жизни и мышления религиозной Англии. И в эти плодотворные годы царствования Елизаветы «узкие моря»*, в бурях которых английские моряки закалялись в течение столетий, расширились в беспредельные океаны мира; здесь на вновь открытых берегах отважная и предприимчивая молодежь искала в торговле и сражениях романтических приключений и добивалась богатств. Молодая жизнерадостная Англия, излечив- шаяся наконец от навязчивой идеи Плантагенетов завоевать Фран- цию, осознала себя как островное государство, судьбой связанное с океаном, с радостью почувствовавшее после бури, которую несла ей Армада, свою безопасность и свободу, которую могли дать ей охраняемые моря; тогда еще бремя далеких земель Империи не лежало на ее плечах. Разумеется, была и оборотная сторона всего этого, как бывает во всякой картине человеческого благополучия и поведения. Жестокие нравы прошлых столетий не могли быть изжиты легко п быстро. Заокеанская деятельность англичан Елизаветинской эпохи не считалась с правами негров, которых они увозили в раб- ство, пли с правами ирландцев, которых они грабили и убивали; даже некоторые из благороднейших англичан, такие, как Джон Хокинс на Золотом Береге и Эдмонд Спенсер в Ирландии, не отдавали себе отчета в том, посеву каких семян зла они способ- ствовали. Да и в самой Англии женщине, преследуемой соседями, считавшими ее ведьмой; иезуитскому миссионеру, четвертуемому живым на эшафоте; унитарианцу, сжигаемому на костре, и пури- танину-диссиденту, которого вешали пли «заковывали в железные оковы в страшных и отвратительных тюрьмах», — всем им мало радости принесла с собой эта великая эпоха. Но в елизаветинской Англии такие жертвы были не так многочисленны, как в других местах Европы. Мы избежали пучин бедствий, в которые были ввергнуты другие народы: испанской инквизиции, массовых мученичеств и убийств, которые обратили Нидерланды и Францию в место кровавой бойни, совершаемой во имя религии. Наблюдая * «Узкие моря»—Ла-Манш и Ирландское море.—Прим» перев. 162
все это через Ла-Манш, англичане радовались, что они живут на острове и что мудрая Елизавета — их королева. Как некогда исследователь старины Леленд объехал Англию Генриха VIII и записал свои наблюдения, так величайший из всех наших исследователей Уильям Кемден объездил счастливое коро- левство Елизаветы и увековечил его в своей книге «Британия» (W illiam Camden, Britannia). Незадолго до пего священник Уильям Гаррисон и после него путешественник Файнс Морисон оставили нам картины английской жизни своего времени, которые можно с удовольствием сопоставить с еще более живыми и блестя- щими образами Шекспира. По всей вероятности, численность населения Англии и Уэльса к концу царствования королевы превышала четыре миллиона, то есть равнялась одной десятой части ее современного населения. Более четырех пятых населения жило в сельской местности, но значительная часть его была занята в промышленности, поставляя деревне почти все необходимые ей промышленные товары или рабо- тая па более широкий рынок в качестве ткачей, горнорабочих, рабочих каменоломен. Большая часть населения обрабатывала землю или разводила овец. Даже многие из городского населения, составлявшего меньшую часть населения страны, уделяли земледелию хотя бы часть своего времени. Провинциальный город средней величины имел до 5000 жителей. Города не были перенаселены, и в них было много красивых парков, фруктовых садов и хозяйственных построек, перемежающихся с рядами мастерских и лавок. Некоторые неболь- шие города и порты находились в состоянии упадка. Отступление моря, занесение илом русла рек (вследствие чего Честер-на-Ди постепенно терял свое значение порта), увеличение размеров кораблей, требующих более обширных гаваней, продолжающееся перемещение суконной и других мануфактур в деревни и хижины — все это было причинами упадка некоторых старых центров про- мышленности и торговли. В целом население в городах все же возрастало. Йорк — столица Севера; Норидж — крупный центр торговли сукном, ставший убежищем квалифицированных мастеров, бежавших из Нидерландов от герцога Альбы; Бристоль с его меркантильной системой и внутренней торговлей, совершенно независимый от Лондона,— эти три города были городами особой категории, с 20 тысячами жителей в каждом. Новые океанские условия мор- ской торговли благоприятствовали развитию и других портовых городов на Западе, вроде Бпдефорда. Но из всех их Лондон, все более и более сосредоточивавший в себе внутреннюю и внешнюю торговлю страны, росший за счет многих малых городов, был уже по своей величине чудом не только в Англии, но и в Европе. Когда умерла Мария Тюдор, в Лондоне было приблизительно 100 тысяч жителей, а когда умерла Елиза- вета, число жителей в нем достигало уже 200 тысяч. Еще более 11* 163
Вид Лондона в середине XVI в. (коронация Эдуарда VI).
быстрым был рост населения в городских «вольных округах» (liberties), за старыми стенами города; в центре Сити имелись небольшие открытые площади и дома с садами, дворами и конюш- нями. Несмотря па периодические посещения чумы («черной смерти») и появление нового лихорадочного эпидемического забо- левания —«потогонной болезни», Лондон Тюдоров был сравни- тельно здоровым и число смертей в нем было меньше числа рож- дений. Он еще не был таким перенаселенным, каким сделался в начале XVIII столетия, когда его разросшееся население стало ютиться в трущобах, все более оторванное от деревни и более нездоровое, хотя чума к этому времени уже исчезла, уступив место оспе и тифу. Лондон во времена королевы Елизаветы по своим размерам, богатству и мощи был самым крупным центром королевства. Его влияние в социальном, культурном и политическом отношениях было велико и обеспечило успех протестантской революции в XVI столетии и парламентской революции —в XVII столетии. Территория лондонского Сити была теперь твердыней чисто граж- данского и торгового общества, которому в его границах не угро- жало никакое соперничающее влияние. Крупные мужские и жен- ские монастыри средневекового Лондона исчезли, миряне взяли верх и перестраивали свою религию в городских церквах и в соб- ственных домах по протестантскому или какому-либо другому образцу, в соответствии со своими желаниями. Ни монархия, ни аристократия не имели никакого оплота в пределах Сити. Королев- ская власть расположилась вне Сити, в Уайтхолле и Вестминстере, с одной стороны, и в Тауэре — с другой. Высшая знать также оста- вила свои средневековые кварталы в Сити и перебралась в дома на Стрэнде или в Вестминстере, по соседству с двором и парламен- том. Власть и привилегии мэра и горожан с их грозной милицией создали государство в государстве — чисто буржуазное общество внутри обширной Англии, которая все еще оставалась монархи- ческой и аристократической. Пример Лондона действовал на всю страну. Проблема снабжения Лондона продовольствием во времена Тю- доров играла решающую роль в аграрной политике графств страны; влияние этой проблемы ощущалось — в разной степени — даже да- леко за ее пределами. Продукты питания требовались в столицу в большом количестве для населения и лучшего качества для столов богачей. Кент с его огороженными полями, уже называвшийся «садом Англии», был специально лондонским фруктовым садом; он был «богат яблоками без счета, а также вишнями». Ячмень Восточной Англии, идущий через города, изготовляющие пиво, вроде Ройстона, удовлетворял ежедневную потребность лондонцев в питье; между тем Кент и Эссекс учились возделывать хмель для придания вкуса и запаха своему пиву. Наконец, пшеница и рожь, из которых в Лондоне пекли хлеб, выращивались во всех юго- восточных графствах. 165
Таким образом, большой рынок столицы способствовал изме- нению аграрных методов обработки, вынуждая области, более пригодные для какой-нибудь особой культуры злаков, специали- зироваться именно на ней. Как отметил топограф Норден, «близ Лондона иной тип земледельца, пли, вернее, иомена, который трудится на пустырях джентльменов... и который, имея много корма для скота», продает жирный скот в Смитфилде, «где он сам запасается тощим скотом. Имеются также и такие, которые живут перевозкой продуктов для других и с этой целью держат повозки и фургоны и отвозят в Лондон молоко, муку и другие предметы, извлекая из этого хороший доход». В областях, так благоприятно расположенных, стимул для огораживания земли был силен. Кроме Лондона, были и другие рынки для сбыта земле- дельческой продукции. Немногие города (если вообще такие были) могли выращивать па «городских полях» все пищевые культуры, которые им требовались, и обойтись без закупок извне. И даже в деревне, если в одной сельской области был плохой урожай, можно было закупить через посредников излишек урожая в других областях, если только по всей Англин не было неурожая, когда (может быть, один раз в десятилетие) в большом количестве импор- тировались продукты из-за границы. В нормальные годы некото- рая часть английского зерна экспортировалась. Хантингдоншир, Кембриджшир и другие области долины реки Уз отправляли боль- шое количество пшеницы через Кингс-Линн и залив Уош в Шот- ландию, Норвегию и нидерландские города. В Бристоль и в запад- ные города шли в большом количестве продукты питания из жит- ницы центральной Англии, с открытых полей юго-восточного Уорикшира, из «Фелдона», лежащего между рекой Эйвон н хреб- том Эджхилл. Но другая половина Уорикшира, лежащая на северо-запад от Эйвона, как отмечают Леленд и Кемден, была густо лесистая, с редко рассеянными пастушескими селениями; это был Арденский лес. Таким образом, извивающийся Эйвон, перекрытый знаменитым Стратфордским мостом с «четырнадцатью арочными каменными пролетами», отделял пустынный лес от насе- ленных пахотных областей. Уроженец этого города, лежащего на берегу реки, мог еще в юношеские годы наблюдать во время про- гулок прекрасную дикую природу на одном берегу реки и наиболее характерные типы людей—на другом ее берегу. До XVIЛ столетия с его высоко капитализированным фермер- ским хозяйством было невозможно вырастить столько пшеницы, чтобы прокормить все население страны. Овес, пшеница, рожь, ячмень — все произрастало в большей или меньшей мере в зави- симости от почвы и климата. Овес преобладал на Севере; пшеницу и рожь сеяли во многих частях Англии, за исключением Юго- Запада, где ржи было мало. Повсюду изобиловал ячмень, и боль- шая часть его шла на изготовление пива. На Западе, богатом яблоневыми садами, пили сидр, а из груш Вустершира пригото- вляли грушевку, которую Кемден осуждал как «поддельное 166
вино, холодное и в то же время вызывающее брожение в желудке». Во всех частях Англии деревня выращивала различные злаки для собственного потребления, и ее хлеб часто был смесью различных видов зерна. Файнс Морисон, хорошо знакомый с главными стра- нами Европы, писал вскоре после смерти Елизаветы: «Английские земледельцы едят черный ячменный и ржаной хлеб и предпочитают его белому хлебу, как остающийся дольше в желудке и не так скоро переваривающийся при их работе; но горожане и дворяне едят больше чистый белый хлеб; в Англии произрастают в изобилии все виды зерно- вых1. Англичане имеют в изобилии молочные продукты, все сорта мяса, птицы и рыбы и всякой хорошей снеди. Англи- чане едят много оленьего мяса: они убивают самцов — ле- том и самок — зимой; из их мяса они делают паш- тет, и этот паштет является лакомством, редко встречаю- щимся в каком-либо другом королевстве. Да в одном граф- стве Англии я, пожалуй, видел больше оленей, чем во всей Европе. Ни в одном королевстве мира нет такого количества голубятен. Точно так же соленая свинина является особым кушанием англичан, неизвестным другим народам. Англий- ская кухня больше всего славится у других пародов разными способами приготовления жареного мяса». Этот много странствовавший путешественник хвалит затем нашу баранину и говядину как лучшие в Европе и пашу ветчину как лучшую, за исключением вестфальской: «Английские жители [продолжает он] едят кур почти так же часто, как мясо, а гусей они едят в два сезона: когда они откармливаются на пиве после уборки урожая и когда они подрастают к празднику Троицы. И хотя считается, что зайцы .вызывают меланхолию, все же их едят, так же как оленину, в жареном и вареном виде. У них также очень много кроликов, мясо которых жирное, нежное и более прият- ное, чем то, которое я ел в других странах. Германские кролики [заявляет наш путешественник] более похожи на жареных кошек, чем па английских кроликов». Мясо и хлеб были главной пищей. Овощей ели мало, и только с мясом; из капусты делали похлебку. Картофель только что появился на некоторых огородах, но его еще не выращивали, подоб- но злакам, па полях. Пуддпнг и компоты из фруктов еще не зани- мали столь значительного места в питании англичан, как в более поздние столетия, хотя сахар уже получали в умеренных 1 Гаррисон еще около 1577 года писал то же самое: «Во всей нашей стране хлеб делается из зерен того злака, который произрастает на данной почве, хотя дворянин обычно запасает достаточно пшеницы для своего собствен- ного стола, в то время как его домочадцы и бедные соседи в некоторых графствах вынуждены довольствоваться рожью и ячменем, а во время не- урожая многие довольствуются хлебом из бобов, гороха и овса с некоторой долей желудей». 167
количествах из средиземноморских стран. Обед — главная тра- пеза — обычно был в 11 или 12 часов, а ужин—примерно через 5 часов после обеда. Поскольку английская деревня как в западных областях ста- рого огораживания, так и в районах «сплошных» открытых полей все еще сама производила свои продукты питания, то основой английской жизни было натуральное сельское хозяйство. Но, как мы уже видели, сама обеспечивающая себя деревня производила шерсть и предметы питания также и для некоторых специальных внутренних и заграничных рынков. «Промышленные культуры» начинали также широко входить в употребление: лен рос в некото- рых частях Линкольншира; поля вайды и марены и обширные поля шафрана в Эссексе (откуда произошло название «Шафран Валь- ден») снабжали красильщиков сукна, прежде зависевших от за- граничного импорта. Такая специализация для удовлетворения рынка требовала огораживания и индивидуальных методов земледельческой обра- ботки. Новые распашки лесных, болотистых местностей и пустырей теперь всегда обносились изгородью и обрабатывались индиви- дуально. Площадь открытых полей и общинных пастбищ не увели- чивалась, в то время как общая площадь обрабатываемых земель возрастала. Хотя площадь запустелых открытых полей уменьши- лась лишь незначительно, но относительно она составляла в коро- левстве гораздо меньшую часть сельскохозяйственных земель по сравнению с ее прежним удельным весом. Именно области низин с глинистой почвой производили излишек зерна для внутреннего и заграничного рынков. Овцы, руно кото- рых скупалось у торговцев шерстью и служило сырьем для сукон- ной промышленности, паслись на тощих гористых пастбищах, чередующихся на нашем острове с глинистыми долинами. Мело- вые холмы и нагорные равнины — Чилтерн, Дорсетские высоты, остров Уайт, Котсуолд, горные хребты Линкольна и Норфолка и обширные вересковые заросли Севера всегда обеспечивали страну лучшей шерстью. Иностранные и отечественные путешественники по тюдоровской Англии поражались стадам, пасшимся на таких холмах; каждое стадо было столь крупным и их было так много, как ни в одной другой стране Европы. В менее плодородных час- тях Англии овцы часто были очень истощенными и чуть ли не умирали с голоду, по шерсть их считалась самой ценной во всем мире благодаря определенным качествам, зависящим каким-то образом от той почвы, на которой овцы паслись. Возросший спрос на овец и на крупный рогатый скот во времена Тюдоров являлся, как мы видели, причиной некоторых в высшей степени непопулярных огораживаний пахотных глинистых земель для использования их в качестве пастбищ. Овцы в долинах были жирнее, но их шерсть была менее добротной, чем у тощих овец на гористых землях. Тем не менее новые низменные пастбища имели свою ценность: хотя шерсть пасущихся па них овец была менее 168
тонкой, спрос на грубую шерсть также возрастал, а возросшее количество баранины и говядины полностью потреблялось этим счастливым и гостеприимным поколением, плотоядность которого удивляла иностранцев, привыкших более к мучной пище. В цар- ствование Елизаветы центральные области по-прежнему дополняли растительную пищу мясной посредством разведения овец и рогатого скота. Регби «изобиловал бойнями», Лестершир и Нортгемптоншир славились своими ярмарками рогатого скота. Благодаря огромному количеству рогатого скота в стране кожевенная промышленность была полностью обеспечена сырьем: южные англичане носили обувь на коже и презирали деревянные башмаки, которые носили ино- странцы, хотя на Севере, где население было более бережливым, многие носили деревянные башмаки, а шотландские парни и девушки ходили босыми. Разведение лошадей не отставало от все возрастающего спроса на них. Все чаще стали запрягать лошадь вместо вола в повозку и в плуг2, и рост общего благосостояния страны повышал спрос на верховых лошадей, как мы в хорошие годы предъявляем боль- ший спрос на автомашины. Во многих частях Йоркшира и на тор- фяных болотах беспокойной шотландской границы разведение лошадей и рогатого скота было важнее, чем овцеводство, которое стало преобладающим здесь лишь позднее, в более спокойные вре- мена. Не овец, а рогатый скот угоняли пограничные разбойники во время своих полуночных набегов. Хотя овцы и рогатый скот разводились теперь в Англии в боль- шом количестве, но по нашим современным нормам они были малы и тощи, пока их порода не улучшилась в XVIII столетии. Дело в том, что тогда еще не были найдены правильные способы их кормления в зимнее время. Некормленный и тощий скот От Рождества до мая мрет — писал Томас Туссер, поэт, воспевавший сельское хозяйство елизаветинского времени. Система открытых полей, все еще пре- обладавшая в одной половине страны, не обеспечивала сельское хозяйство ни помещениями для скота, ни подножным кормом. Один район Англии — обширная болотистая область, тянув- шаяся от Линкольна до Кембриджа и от Кингс-Линна до Питер- боро,— все еще представлял собой обособленный мир* *. Уже в последние годы царствования Елизаветы были проекты, обсуждав- шиеся в парламенте, об осушении болотистой местности Фен (Fenland), подобно тому как голландцы осушили свою Голландию и превратили свои покрытые водой и тростником пустыри в бога- тые пашни и пастбища. Но большой проект осуществился позднее, 2 Этот процесс был весьма постепенным: он длился от начала периода Тюдоров до ганноверских времен; люди, живущие и сейчас, видели пашущих волов даже в Англии времен королевы Виктории. * См. ниже, стр. 245—248. 169
когда появились капиталы для таких предприятий, что произошло во времена Стюартов — в южной половине болот, и во времена Ганноверов — на Севере. Между тем обитатели этой местности продолжали селиться возле болотистых берегов и на бесчислен- ных островах, покрытых тиной и илом, ведя жизнь амфибий и при- способляя своп традиционные занятия к сменяющимся сезонам года. «Верхняя, северная часть Кембриджшира [пишет Кем- ден] вся состоит из речных островков, которые в продолже- ние всего лета имеют восхитительный зеленый вид, а зимой почти все затапливаются водой, и все пространство вокруг, насколько хватает глаз, некоторым образом напоминает собой море. Жители этого края, а также всей остальной части боло- тистой местности, которая тянется па 68 миль от границы (от Суффолка до Вейнфлита в Линкольншире), представляют собой особый тип людей (весьма гармонировавший с природой этого края), с грубыми, некультурными нравами, враждебных ко всем другим, которых они называют «горными людьми»; обычно они ходят на особых ходулях и все занимаются ското- водством, рыболовством и охотой. Вся эта местность в зимнее время, а иногда и большую часть всего года лежит под водой рек Уз, Грепт (Кем), Нэп, Уэленд, Глин, Уитем, так что становится недоступной из-за отсутствия удобных проходов. Там, где жители поддерживают в порядке свои каналы, страна изобилует богатыми пастбищами и сеном (называе- мым у них lid), которое они скашивают в достаточном коли- честве для собственных нужд, а пожнивные остатки травы сжигают в ноябре, чтобы получить еще более густую траву. В это время года можно увидать изумительную карти- ну, когда вся болотистая страна охвачена ярким пламенем. Кроме того, эти места дают большое количество торфа и осоки для топлива и большое количество тростинка, используемого в качестве кровельного материала. Бузина, а также другие водяные кустарники, в особенности ива, растут или в диком состоянии, или посажены по берегам рек для укрепления берегов в целях защиты от разлива; эти кусты часто обрезают, но они опять разрастаются с мно- гочисленными побегами. Из них здесь делают корзины». [«Britannia or a Chorographical Description of Great Britain and Ireland, together with the Adjacent Islands»; written in latin by Wil. Camden and transl. into English with additions and improvements by ed. Gibson, London, 1695, 1772; имеются и другие издания.] Охота на дичь для рынка была весьма развитым промыслом жителей заболоченной области. Дикие утки и гуси попадались сразу сотнями, их загоняли или приманивали в длинные сети — западни (decoys). Рента во многих случаях выплачивалась опре- деленным количеством угрей, которые насчитывались тысячами. 170
Может быть, можно усомниться, что жители болотистой облас- ти имели такие «грубые и некультурные правы», как об этом гово- рили Кемдеиу «горные люди». Во всяком случае, только на том основании, что люди в Фенах ездили на лодках, занимаясь рыбо- ловством, охотой па дичь и срезанием тростника, было бы оши- бочно предполагать, как делали многие авторы, что эти люди были более «непослушны» закону, чем земледельцы, развозившие свое зерно по сухой земле. Недавние исследования (Н. С. Darby, The Mediaeval Fenland, Cambridge, 1940) показали, что в Фенах в течение всего средневековья, начиная от времени «Книги Страшно- го суда» и позднее, прекрасно соблюдались все законы и обычаи манориальной системы; что рента и натуральные повинности регу- лярно уплачивались крупным монастырям а после их упраздне- ния— их преемникам; что самые сложные законы и правила о раз- деле собственности п рыболовных правах строго соблюдались жите- лями болотистых местностей; что наиболее хорошо разработанная система дамб и насыпей п «водостоков» поддерживалась искусным упорным трудом, в противном случае большие водные пути сделались бы несудоходными и Линкольн, Линн, Бостон, Уисбич, Кембридж, Сент-Айвс, Питерборо и более мелкие города этой области потеряли бы большую часть своей торговли и средств связи. «Почти каждая река и ее берега в заболоченной области,— пишет профессор Дерби,— имели кого-нибудь, кто нес ответствен- ность • за них». Короче говоря, эта область до ее мелиорации путем крупных дренажных работ во времена Стюартов и Ган- новеров была действительно земноводным районом, но со свое- образной высокоспецпалпзированной экономической системой хозяйства. На фоне этой дикой природы в течение столетий, подобно ков- чегу над водами, возвышался собор на острове Или; издалека были видны две его башни и длинные блестящие крыши. Возле него находился дворец, где епископ содержал свой двор. Епископ еще пользовался остатками власти, которой обладали его средневеко- вые предшественники в так называемом «пфальцграфстве» («County Palatine») острова Или. Но фактически Реформация ослабила независимость и власть духовенства. Теперь государство держало церковь под своим контролем, иногда с надменным пренебрежением к ее духовным интересам. Королева Елизавета заставила епископа Кокса передать его усадьбу Или-Плейс в Холборне (Лондон) с ее знаменитыми фруктовыми садами ее фавориту Кристоферу Хэт- тону. А когда Кокс умер, она в интересах короны сохранила епис- копский престол вакантным в течение 18 лет. Но все же в те времена, когда на острове Или был епископ, он являлся главным прави- телем заболоченной области до тех пор, пока сначала Оливер Кром- вель, а затем герцоги Бедфордские, осушавшие болота, не приобрели в этом районе большего влияния, чем епископ. Кроме заболоченной низменности Фены, еще две области Анг- лии—Уэльс и Северная Пограничная область—отличались своей 171
экономической и социальной структурой от остальной Англии эпохи Елизаветы. Но обе эти области постепенно воспринимали общий для всей страны образ жизни, причем Уэльс за послед- нее время быстрое двинулся вперед по пути, ведущему к совре- менной жизни. В течение всего средневековья Уэльс был центром военных и социальных конфликтов между жившими на гребнях холмов дикими валлийцами, заботливо сохранявшими свой древний родовой образ жизни, и лордами Пограничных областей—яркими представителями английского феодализма, жившими в замках, расположенных вдоль долин. Во время войн Роз лорды Погранич- ных областей устремились на восток страны, пытаясь сыграть ве- дущую роль в династических спорах, разгоревшихся в это вре- мя в Англии, которые, к счастью, завершились тем, что была уни- чтожена независимая власть этих лордов. К концу XV столетия их главные замки и поместья перешли в королевские руки. Это обстоятельство создало благоприятную возможность для союза Уэльса с Англией под эгидой королевской власти, при ус- ловии, что он будет установлен без обид и оскорблений националь- ного чувства и традиций валлийцев, не забывших, как жестоко были попраны политикой Тюдоров чувства ирландцев. К сча- стью,в Уэльсе сложились более благоприятные обстоятельства. Не было религиозной розни, отделявшей старых обитателей Уэльса от англичан, и поэтому не было стремления «колонизовать» суверен- ный Уэльс путем грабежа земель у туземцев. По благоприятному стечению обстоятельств победа при Босуорт-Филде возвела на трон Англии династию валлийцев, сделав тем самым верность Тюдорам национальной гордостью всех валлийцев. При этих счастливых возможностях Генрих VIII завершил законодательное, парламентское и административное объединение двух стран. На суверенный Уэльс были распространены англий- ская система графств, положение о мировых судьях и кодекс английских законов; руководящая часть дворянства Уэльса была польщена тем, что получила возможность посылать своих графов в парламент в Вестминстер. Совет Уэльса — орган монархической власти, аналогичный Звездной палате и Северному совету, — успешно поддерживал порядок в течение длительного периода перехода от старого к новому. Феодальные отношения в долинах исчезли вместе с исчезновением института лордов Пограничных областей, и племенной строй в гористых местностях теперь также исчез без каких-либо насильственных конфликтов, какими озна- меновался через два столетия его конец в шотландской Горной области. В царствование Елизаветы Уэльс находился в процессе его превращения в часть Англии. Структура государственного управления и в значительной степени форма общественных отношений были уже перестроены по английскому образцу. Но Уэльс сохранил свой родной язык, свою поэзию и музыку, он сохранил также своп духовные традиции. 172
Валлийское дворянство — смесь прежних племенных вождей, прежних лордов Пограничных областей и «новых людей» типа, так хорошо известного в эту эпоху,— было очень довольно правле- нием Тюдоров, которое давало их классу в Уэльсе те же преиму- щества, что и в Англии. Некоторые из них уже накопили большие поместья в силу недавно введенных английских земельных зако- нов, п в последующие годы эти владения разрослись до огромных размеров. Но в царствование Елизаветы и несколько позднее имелся также и многочисленный класс валлийского дворянства — людей с меньшим достатком и меньшими притязаниями. Генерал- майор Берри рапортовал Оливеру Кромвелю из Уэльса: «Вы можете скорее найти 50 джентльменов со 100 фунтами дохода в год, чем 5 джентльменов с 500 фунтами дохода». Многие из них, как и соответствующий класс мелких сквайров в Англии, процвета- ли во времена Тюдоров и ранних Стюартов и совсем исчезли в те- чение XVIII столетия, и Уэльс превратился в страну крупных по- местий. Основную часть валлийского населения составляли не земле- владельцы, а мелкие держатели — земледельцы. Крупные хозяй- ства коммерческого типа не получили в Уэльсе такого широкого распространения, как в Англии. Но, с другой стороны, земельные участки не делились и не дробились так чрезмерно, как у несчаст- ного крестьянства Ирландии. Здоровая основа современного обще- ства Уэльса покоилась на небольших фермерских держаниях крестьянского и семейного типа, которые были малы, но не слиш- ком, и вполне достаточны для того, чтобы поддерживать у фер- меров чувство собственного достоинства. Их отношение к земле- владельцам, которые брали на себя заботу о повышении плодо- родности почвы и о ремонте, было похоже скорее на отношения в системе английского сельского хозяйства, чем на менее счастли- вые отношения обедневших держателей к эксплуатирующим их землевладельцам в Ирландии или горной Шотландии. Уничтожение монастырей в Уэльсе было произведено такими же путями и вызвало те же социальные последствия, что и в Англии. Здесь не было восстания против этой меры, подобно Северному восстанию, так называемому «Благодатному паломничеству». Выс- ший класс Уэльса считал Реформацию выгодной для себя, а кре- стьянство по своему невежеству приняло ее равнодушно. Если они не понимали «Книги общих молитв» и библии на чуждом им англий- ском языке, то они также не понимали и латинской мессы. Поэтому религия их не затрагивала. В начале царствования Елизаветы валлийское крестьянство находилось в состоянии духовной кос- ности и пренебрегало образованием, однако это, разумеется, сов- мещалось со всем хорошим, что было в деревенской жизни, и со старыми традициями, которые вскоре были нарушены некоторым посторонним влиянием. Что это было за влияние? Миссионеры иезуиты, которые могли бы поднять здесь девственную целину, предоставили Уэльс самому себе. Наконец в последние 173
десятилетия царствования Елизаветы государственная церковь на- чала исполнять свои обязанности и опубликовала перевод библии и «Книги общих молитв» на валлийский (кимрский) язык. Этим были заложены основы для народного валлийского протестант- ства и для великих просветительных и религиозных движений XVIII столетия. В период династии Тюдоров жизнь в северной части Англии (к северу от Трента) имела своп характерные особенности. Постоян- ные волнения в Пограничных шотландских областях; нищета целого края, исключая долины с суконной промышленностью и каменноугольные округа; большое влияние старых феодальных верноподданнических чувств и притязаний; большая популяр- ность монастырей и старой религии — все это отличало ее от жизни населения других частей Англии в царствование Генриха VIII и, в меньшей степени, в царствование Елизаветы. В ранние годы царствования Генриха VIII в Пограничных областях все еще правили воинственные роды, в особенности Перси и Невиллп, которых возглавляли графы Нортамберленда и Уэстморленда. У вооруженных земледельцев этих пастушеских графств воинственный дух личной независимости соединялся с верностью наследственным вождям, которые руководили ими не только в войнах против случайных набегов шотландцев и ча- стых угонов скота, но иногда и против самого правительства Тюдоров. Мятеж северян («Благодатное паломничество») в 1536 году был предпринят в защиту монастырей, а также в защиту квазифеодальной власти аристократических семейств Погранич- ных областей против захватнического натиска повой монархии. При подавлении этого мятежа Генрих воспользовался благоприят- ным случаем сокрушить феодализм и расширить королевскую власть, управляя Йоркширом и пограничными графствами через королевских наместников в Пограничных областях (Wardens of the Marches), то есть через лиц, власть которых основывалась на полномочиях, предоставленных им королем, а не на их наслед- ственных правах. Большая часть установленных Генрихом поряд- ков сохранилась, особенно в Йоркшире. Но Нортамберленд и Кам- берленд редко бывали действительно спокойны. Политика Ген- риха VIII и Эдуарда VI была безрассудно враждебной по отноше- нию к Шотландии, и случайные войны и постоянные столкновения между этими двумя народами поддерживали беспокойное состоя- ние в пограничных графствах. В царствование Марии воскресло влияние римско-католической церкви и вместе с ним восстанови- лась власть фамилии Перси — власть, которая была ранее слом- лена Генрихом VIII. Таким образом, к моменту восшествия на трон Елизаветы на севере страны еще не закончилась борьба между старой и новой религией, между королевской властью и властью феодалов. Таково было положение вещей в наиболее культурных частях Погранич- ных областей, в приморских равнинах Нортамберленда на Востоке 174
и в Камберленде на Западе. Между ними лежала Средняя Погра- ничная область (Middle Marches), болота и холмы Чевиота, где в районе Ридсдейла и Норт-Тайна сохранились пережитки мало упорядоченного законом общества, организация которого была еще примитивной. В этих разбойничьих долинах, отрезанных от окружающих более культурных стран бездорожными обла- стями, покрытыми полевицей, вереском п мхом, обитали кланы, обращавшие мало внимания на королевские грамоты и даже на феодальную власть Перси, Невпллеп и Дакров. И действительно, единственной приверженностью воинов этих диких областей была их лояльность по отношению к пх собственным кланам. Семей- ные чувства сильнее, чем что-либо другое, побуждали их защищать преступников и пренебрегать законом. Похищенная собственность в разбойничьих долинах не могла быть найдена и возвращена, потому что каждый совершивший набег был под бдительной защи- той своего мстительного воинственного племени. Небольшие семьи прибегали к покровительству Чарлтонов, которые отвечали за Норт-Тайн. Вожди кланов — Холлы, Риды, Хедлейсы, Флет- черы из Ридсдейла, Чарлтоны, Додды, Робсоны и Мельбурны из Норт-Тайндейла—были реальными политическими силами в этом обществе, которое не знало никакой другой организации. Сбор налогов королевская власть поручала вождям клана. Королевские уполномоченные в отчетах 1542 и 1550 годов о поло- жении Пограничных областей (Hodgson’s Northumberland, II, р. 171—248*)подсчитали, что в этих двух «непослушных» долинах име- лось 1500 вооруженных и боеспособных людей. Бесплодная земля не могла обеспечить достаточно питания их семьям, и они, подобно шотландским горцам, добывали дополнительное пропитание набе- гами на стада рогатогс скота своих богатых соседей в приморских долинах на востоке и на западе. Они были в тесном союзе с раз- бойниками шотландского Лиддсдейла, где- был такой же общест- венный строй. Разбойники обеих стран, в случаях когда ограблен- ные ими устраивали опасный «скандал», могли перейти границу и спокойно оставаться там до тех пор, пока не минует опасность. Обычно ни один английский чиновник не осмеливался преследо- вать разбойников даже в Норт-Тайне или Риде, и еще меньше в Лиддсдейле. Разбойничьи крепости, построенные из дубовых бревен, покрытых дерном для защиты от огня, были скрыты в неприступных диких местах, среди предательских болот, заросших мхом, через которые не мог пробраться ни один чужак. Уполномо- ченные Генриха VIII не рискнули предложить своему владыке принять на себя расходы по завоеванию и занятию Норт-Тайна и Рида; они предлагали только лучшую систему охраны и защиты от набегов и более крупные отряды воинов, укрывающихся в замках Харботля и Чипчейза (на окраинах областей, * John Hodgson, History of Northumberland, Pt. 2, vol. I —III, Newcarsle upon Tyne, 1903. 175
где закон был бессилен), чтобы отражать постоянные набеги на долины. Таково было общество, во многом сходное между собой, по обеим сторонам Пограничных областей, создавшее народную поэзию Пограничных баллад (Border Ballads), передаваемых устно из поколения в поколение. Многие стансы приняли форму, известную нам со времен Елизаветы и шотландской королевы Марии. В этих балладах, почти всегда трагических, описывались случаи жизни и смерти, ставшие в этих областях повседневным явлением. Гру- бые творения мрачного Севера, они коренным образом отличались от песен и поэзии более мягкой Англии времен Шекспира. В пес- нях п балладах Южной Англии влюбленных всегда ожидала прек- расная судьба — «жить счастливо навеки». Но принятие на себя роли влюбленного в Пограничной балладе было безрассудным пред- приятием. Ни отец, ни мать, ни брат, ни соперник не проявят жалости, пока не будет уже слишком поздно. Подобно гомеров- ским грекам, жители Пограничных областей были варварски жесто- кими людьми, убивавшими друг друга, как дикие звери, но безу- пречными, когда дело касалось чувства гордости, чести и суровой верности долгу; они были природными поэтами-самородками (каких более уже нет), способными выражать в сильных словах неумоли- мую судьбу мужчин и женщин и вызвать сожаление по поводу жестокостей, которые они тем не менее сами постоянно причиняли друг другу. В царствование Елизаветы политические отношения с Шотлан- дией значительно и непрерывно улучшались, потому что у властен обеих стран был теперь общий интерес — защита Реформации от ее врагов внутри страны и за границей. Пограничные войны между Шотландией и Англией прекратились, и угон скота в по- граничной полосе стал по крайней мере более редким явлением. Но английские разбойники из Ридсдейла и Норт-Тайна продол- жали набеги на деревни своих более культурных соотечественни- ков. В середине царствования Елизаветы Кемден, изучая древ- ности, не смог посетить Хаузстедс у Римской стены «из страха перед пограничными шотландскими разбойниками», которые силон заняли эту область. И Грэхемы из Незерби—клана, расположен- ного около Эека при его впадения в Солуэй,—постоянно опусто- шали земли своих камберлендских соседей. Обложение данью и по- хищение мужчин и женщин из их домов с целью вымогательства выкупа за них были обычными явлениями в те времена, вплоть до конца царствования Елизаветы. Но хотя разбой продолжался, феодальная власть Перси, Не- виллей и Дакрбв была совершенно уничтожена после подавления их восстания в 1570 году. После этого решающего события в Нор- тамберленде и Камберленде правила знать, лояльная по отноше- нию к правительству. В начале царствования Елизаветы в приходских церквах на расстоянии 30 миль от границы служили еще обедню под покрови- 176
Главный холл в маноре Монтекьюте, Сомерсетшир (вторая половина XVI в.). тельством католической аристократии и дворянства Но протестан- тизм делал успехи среди народа с помощью таких миссионеров, как Бернар Гнльппн, «апостол Севера». Чем сильнее становилась королевская власть, тем ревностнее епископы Карлайла работали над постепенным введением церковного униформизма. Но воин- ственные землепашцы этих «наезднических» областей не принад- лежали к числу людей, которых можно было принудить силой или легко склонить к религии или к чему-нибудь другому. Таким образом, перемены совершались медленно. До конца царствования Елизаветы многие земледельцы Кам- берленда и Нортамберленда несли за право пользования земель- ными участками военную службу по охране границы по призыву королевских наместников Пограничных областей; эти лихие наезд- ники Севера — на службе ли у правительства или у разбойничьих кланов — носили кожаные куртки и стальные шлемы, были воору- жены пиками и луком или пистолетами и ездили на крепконогих лошадях местной породы, которые хорошо знали дорогу через мшистые болота. После объединения Англии и Шотландии под властью Якова 1 (1603) стало возможным сотрудничество между двумя властями по ту и другую сторону границы,что позволило наконец подавить разбойников и водворить королевский мир в самом центре разбой- К Д}К. Гревсльин
ничьих долин. «Вилл Говард из Ноуорта», хотя и католический нонконформист, верно служил королю Якову в качестве его наме- стника в Западной Пограничной области. Он с собаками-ищейками охотился за Грэхемами и другими разбойничьими кланами, пре- следуя их вплоть до их логовищ. Норт-Тайн и Ридсдейл были постепенно подчинены закону. В первые годы XVII столетия дво- ряне из Нортамберленда впервые стали строить вместо прежних четырехугольных башен и замков господские дома, как жилища, обеспечивающие им безопасность. Странно то, что варварская архаическая жизнь Пограничных областей, какой она все еще была во времена королевы Елиза- веты, тесно переплеталась с жизнью наиболее передовых областей каменноугольной промышленности, развивающейся в нижнем тече- нии Тайна и в Восточном Дареме. Добыча угля на поверхности началась еще до римского завоевания; но теперь разработка шахт стала глубже, и труд рабочих на них начал приближаться к работе шахтера наших дней. Ньюкасл — центр крупного предприятия по перевозкам лондонского «морского угля»— являлся единствен- ным своеобразным пунктом соприкосновения феодального мира Перси, с его племенным бытом разбойников, и угольной торговли, в основном мало отличающейся от современной. (Для изучения Пограничных областей во времена Тюдоров см: Victoria History of the Counties of England, London, 1907, 46 p.; J. Hodgson, History of Northumberland; Rachel Reid, The political influence of the North Parts under the later Tudors, London, 1924 (Tudor Studies, ed. by R. W. Seton — Watson.) Повсюду к югу от все еще неспокойных Пограничных областей с их мрачными каменными замками и четырехугольными башнями Англия в царствование Елизаветы становилась преимущественно страной манориальных особняков, поразительно отличавшихся друг от друга размерами, материалом и архитектурным стилем и свидетельствующих о мире и экономическом преуспевании своего времени; своим восхитительным расположением и красотой они как бы говорили о торжестве человеческой жизни на земле. Богат- ство и сила, а с ними и руководящая роль в архитектуре пере- шли от князей церкви к дворянству. Великая эпоха церковного строительства, господствовавшего в течение стольких столетий, окончилась. Новая религия была скорее религией библии, проповеди и псалмов, чем религией священного храма; к тому времени в стране было уже достаточно прекрасных церквей для удовлетворения религиозных потребностей протестантской Англии. Елизаветинская архитектура сочетала в себе строгие черты готики и классицизма, другими словами — элементы старой английской и итальянской архитектуры. В первые годы царство- вания Елизаветы более обычной была асимметричная и живопис- ная (причудливая) готика, в особенности при перестройке ста- рых укрепленных господских домов в более мирные роскошные 178
жилища, такие, как Ненсхорст и Хеддон Холл. Но бок о бок с ними в царствование Елизаветы все более и более входила в обы- чай строгая планировка частных дворцов в итальянском или классическом стиле, подобно Лонглиту, Одлей-Энду, лестерским сооружениям в Кенилуорте и Монтекыоту с его великолепием тусклого золота — типичному деревенскому дворянскому дому в отдаленном округе Сомерсета, построенному из местного камня,— одному из самых красивых и величественных зданий в мире. В сельских домах нового стиля, подобных Одлей-Энду, и в общественных зданиях, подобных Грешэмской королевской бирже, витиеватый орнамент Ренессанса украшал каменную резьбу фасада здания и деревянную отделку его интерьеров. Прекрасный и чистый образец этого стиля представляют собой Врата почета в Каюс-колледже в Кембридже (1575), а его более поздний образец можно найти поблизости в виде крыши и перегородки внутри Трпнити-холла (1604—1605). Часто проектирование и отделка домов эпохи Елизаветы производились немецкими мастерами, спе- циально привлеченными для этой цели. Но так как их художествен- ный вкус и традиции были не из лучших, то, к счастью, эти работы поручались также и более компетентным отечественным строителям и архитекторам. Наряду с величественными дворцами в сельских местностях было бесчисленное количество господских домов меньшего раз- мера, самых разнообразных по стилю и по материалу — одни из камня, другие черно-белые, наполовину из дерева, как Моретон Олд-холл в Чешире, а некоторые из красного кирпича—в местно- стях, не изобилующих ни камнем, ни деревом3. Хотя окна были не из цельных зеркальных стекол, а с частыми переплетами, они занимали значительно большую площадь, чем прежде, и впускали потоки света в прелестные комнаты и в длинные елизаветинские галереи. В такие переплеты стали вставлять гладкие, прозрачные стекла; во времена первых Тюдоров они часто заполнялись «иво- выми прутьями или дубовыми решетками, сплетенными наподобие шахматной доски», как нам рассказывает Гаррисон, «но теперь ценится только самое прозрачное стекло». В прежние времена лучшее стекло привозилось из-за границы, но в начале царствования Елизаветы производство стекла в Англии было усовершенствовано при помощи иностранных рабочих из Нормандии и Лотарингии. Заводы в Уилде, Гемпшире, Стаф- фордшире и в Лондоне изготовляли уже не только оконное стекло, 3 Гаррисон пишет: «Старинные маноры и жилища наших джентльменов большей частью построены из крепкого дерева, и при их отделке наши плот- ники заслуживают предпочтения перед плотниками всех других стран.. Однако же обычно дома, построенные позже, были или из кирпича, или пз: более твердого камня, или из того и другого, с просторными и удобными ком- натами, а служебные помещения находились в отдалении от жилых поме- щений». 12* 179
но и бутыли и бокалы — в подражание модным венецианским изделиям, привозимым из Мурапо и доступным только богачам. В парадных комнатах белоснежные потолки были отделаны самыми фантастическими узорами, а их лепные украшения иногда оттенялись цветной краской пли позолотой. Стены были утеплены и украшены «аррасскими коврами или разрисованными тканями, на которых изображались пли разные истории, пли растения, звери, птицы п тому подобные предметы», пли же они были обши- ты панелями «из отечественного дуба или панелями, вывезен- ными из восточных стран» (Гаррисон), то есть из прибалтийских стран. Фальстаф рекомендует хозяйке гостиницы разрисовку стен, как более дешевый способ их отделки*. X о з я й к а. Клянусь этой небесной землей, по которой я ступаю, я должна буду заложить серебряную посуду и стенные ковры из столовой. Фальстаф. Оставь только стаканы, они нужны для питья. А что касается стен — то какая-ни- будь веселая картинка, или история блудно- го сына, пли немецкая охота, написанная водяными красками, в тысячу раз лучше всех этих занавесок пли изъеденных молью ковров... Картин в рамах, за исключением фамильных портретов, было мало, даже в домах джентльменов, но в наиболее роскошных боль- ших домах встречались картины в венецианском стиле. Так, гос- подские слуги говорят сбитому с толку Кристоферу Слай: Картины любишь ты? Мы принесем Одну, где Адонис на берегу ручья, А Афродита скрыта в камышах. Дома низших классов населения в городах и деревнях меньше изменились, чем дома дворян (джентльменов). Это все еще были старомодные, крытые камышом деревянные хижины с остроконеч- ной крышей; пространство между стойками и поперечными бал- ками заполнялось глиной, землей, щебнем. «Действительно, этот грубый способ строительства [пишет Гаррисон] удивлял испанцев во времена королевы Марии, особенно когда они видели, как много кушаний подава- лось во многих из этих столь убогих домов. Их удивление было так велико, что один из них, человек небезызвестный, сказал по этому поводу: «Эти англичане [цитирует он] строят свои жилища из палок и грязи, но обычно едят так же хорошо, как и король». * «Король Генрих IV», ч. II. См. Вильям Шекспир. Полное собрание сочинений, т. Ill, М., 1937, стр. 401.—Прим, перев. 180
Цветная миниатюра работы художника Николаса Хилиарда (фотокопия)
Великим произведениям елизаветинской Англии в области поэ- зии, музыки и драмы не были равноценны произведения в области живописи, хотя было создано много удачных портретов королевы и ее придворных, написанных на полотне. Николас Хилиард, уро- женец Эксетера, создал школу английской миниатюры. Этот пре- красный вид тонкого искусства имел большой спрос не только среди придворных, тщеславно соперничающих друг с другом из-за «маленькой картинки» с изображением королевы за «сорок, пять- десят и сто дукатов за штуку», но и среди всех, кто хотел увеко- вечить свое семейство или своих друзей. Миниатюрная живопись в Англии, уже тогда находившаяся на высоком уровне, неуклонно развивалась вплоть до времен Косвен (жившего в конце царство- вания Георга III) и фактически была погублена только фотогра- фией, так же как многие другие виды искусства были погублены наукой. Роскошь и причудливость мужских костюмов была постоянной темой для сатиры. «Моды гордой Италии» и Франции были всегда предметом подражания, и портной играл большую роль в жизни джентльмена елизаветинской эпохи. Мужчины и женщины носили драгоценности, золотые цепи и всевозможные дорогие безделушки, а вокруг шеи — жабо различной величины и формы. Конечно, эту модную роскошь могли позволить себе только зажиточные круги, но мужчины всех классов носили бороды. II весело так становилось в зале, Когда бородачи там собирались. Дворяне имели привилегию: право носить шпагу как часть своей полной гражданской одежды. Дуэль по определенным ее законам, утвержденным кодексами чести, стала заменять более дикую «драку насмерть» и убийство врага феодала его свитой или его слугами. Мода на фехтование — в виде спорта или всерьез, как дуэль,— была иностранного происхождения; светские люди даже всякий мелкий спор вели «строго по правилам», в корректных, книжных выражениях, а сражаясь на рапирах или кинжалах, сопровождали бой восклицаниями: «Ах, бессмертный passado! The punto reverso! The hai!»* Непрерывно росли торговля, земледелие и общее благосостоя- ние; на дорогах гораздо чаще, чем прежде, можно было встретить всадников и пешеходов всех классов, путешествовавших по делам или ради удовольствия. Средневековый обычай паломничества привил вкус к путешествиям и интерес к достопримечательностям, и эти стремления оказались более долговечными, чем религиозный обычай посещения храмов и священных реликвий. Вместо святых источников появились лечебные минеральные воды. Как говорит * Специальные термины фехтования.—Прим, перев. 182
Кемден, Бакстон в далеком Дербишире был уже модным курортом «для многочисленной аристократии и джентри», которые ездили туда пить воды и жили в изящных жилищах, построенных гра- фом Шрюсберп в целях развития этой местности. Бат еще не вошел в настоящую моду, и, хотя его воды уже славились, обо- рудование его было еще в жалком состоянии. Характерная особенность гостиниц елизаветинской Англии заключалась в пх приспособленности к индивидуальным потреб- ностям и вкусам путешественников. Файнс Морисон, который побывал в придорожных гостиницах половины стран Европы, писал па основании своего опыта: «Во всем мире нет таких гостиниц, как в Англии, в отноше- нии питания и разнообразия дешевых развлечений, кото- рыми остановившиеся в гостиницах могут пользоваться по собственному выбору, или в отношении почтительного обслуживания путешественников, даже в самых бедных деревнях. Как только путник появляется в гостинице, слуги бросаются к нему и один из них берет его коня и прогули- вает его, пока он не остынет, затем чистит его и дает ему корм; впрочем, я должен сказать, что этим слугам нельзя очень доверять в таком деле, и глаз хозяина или его слуги должен всегда следить за ними. Другой слуга отводит пут- нику особую комнату и разжигает огонь в камине; третий стаскивает с него сапоги и чистит их. После этого приходит к нему хозяин или хозяйка гостиницы, и если он хочет кушать с хозяином или за общим столом с другими, то его обед будет ему стоить шесть пенсов, а в некоторых гости- ницах — только четыре пенса, но эти дешевые обеды счи- таются менее достойными, и джентльмены ими не поль- зуются. Если джентльмен хочет есть в своей комнате, он заказывает блюдо, какое ему хочется, так как кухня работает все время и он может приказать изготовить куша- нье по своему вкусу. А когда он идет к столу, хозяин или хозяйка провожают его, если же у них много гостей, то по крайней мере навещают его, считая за особую честь, когда их попросят сесть за стол вместе с посетителем. Пока посе- титель ест, если он обедает в компании, ему предлагают музыку; он может по желанию или принять предложение, или отказаться. А если он одинокий, музыканты могут приветствовать его своей музыкой по утрам... Даже в своем собственном доме человек не мог чувствовать себя свобод- нее, чем в гостинице. При отъезде, если посетитель дает несколько пенсов слуге и конюху, они желают ему счастли- вого пути». К несчастью, за всем этим чистосердечным гостеприимством могло скрываться и нечто зловещее. Шекспир показал изнанку из- вестных ему гостиниц словами извозчика, бормочущего перед рас- светом на постоялом дворе в Рочестере: «...Большая Медведица 183
стоит уже над новой трубой, а моя лошадь еще не навьючена...»* Честные возчики, оказывается, ие имели такого чистого, без- мятежного ночлега, как джентльмен Файнса Морисона. Они знали конюха-слугу как негодяя, который живет тем, что предает путе- шественников более дерзким ворам, чем он сам. Шекспир полностью подтверждает картину в гостиницах того времени, данную Уильямом Гаррисоном. Он действительно расхва- ливает пищу, вино, пиво, образцово чистое постельное и столовое белье, ковры на стенах, ключ от комнаты, вручаемый каждому гостю, свободу, которой он пользовался в противоположность тираническому обращению с путешественниками па континенте. Гостиница «Нью-инн» (двор и галерея) в г. Глостере, XV в. Но, увы. столь любезные слуги и сам веселый хозяин часто были в союзе с разбойниками с большой дороги. Раболепная услужли- вость в отношении гостя могла прикрывать желание узнать, какой дорогой он поедет на следующий день и есть ли у него деньги. Тогда еще не было чековых операций, большие суммы золота и серебра перевозились обычным путем. Слуги гостиницы угодливо брали в руки каждую вещь из багажа путешественника, чтобы судить по ее весу, содержится ли в ней золото пли серебро. Затем они сообщали о результате своих изыскании сообщникам на сто роне. Гостиница сохраняла свое доброе имя, потому что ни один грабеж не совершался в ее стенах; воры появлялись на дороге из чащи на расстоянии нескольких миль. «Эта система,— заключает Гаррисон,— приводила к полно- му разорению многих честных иоменов во время путешествия». Таким же образом слуга рочестерской гостиницы предает шайке * «Король Генрих 1\ », часть I. См. Вильям Шекспи р, По. по<* собрание сочинении, т. Ill, М., 1937, стр. 261.- Прим. иерее. 184
Фальстафа «землевладельца из Кентских диких степей», который «вез с собой триста марок золотом»*. Но гостиница была приютом не только для путешественни- ков. Часто обитатели господского дома и его гости после домаш- ней трапезы отправлялись в соседнюю гостиницу и проводили тал1 долгие часы в отдельной комнате за стаканами и кружками; из-за трудности доставать иностранное вино сквайр часто предпочитал опустошать погреб гостиницы, а не свой собственный. Этот обычай сохранялся среди мелкого дворянства (джентри) и в течение не- скольких поколений после смерти Елизаветы. Во все времена пив- ная была общественным центром средних if низших классов города, деревни и поселка. Изучение истории и литературы елизаветинской Англии остав- ляет впечатление большей гармонии и большей свободы в общении классов, чем в более ранние и более поздние времена, будь то вре- мена крестьянских восстаний, «уравнительных» доктрин, антияко- бипских ужасов или обособленности и снобизма высших классов, какие позднее описывает Джейн Остин. Деление па классы во времена Шекспира принималось как должное, без зависти со сто- роны низших классов и без назойливой заботы средних и высших классов научить «великому закону субординации» «низшие классы»— заботы, которая столь уродливо проявилась bXVIH ве- ке и в начале XJX века, например в открытии «благотвори- тельных» школ для бедных. Типичным учебным учреждением в царствование Елизаветы была средняя классическая школа* в которой обучались вместе наиболее способные мальчики всех классов; напротив, для XVI1L и XIX веков были типичны «бла- готворительная» школа, сельская школа и «общественная» школа, в которых обучение велось строго раздельно, по классовому прин- ципу. Люди Елизаветинской эпохи принимали социальный строй так же, как они принимали и все прочее, — просто и естествен- но,— и общались между собой без стеснения и без подозритель- ности. Деление на классы, спокойно принимавшееся обеими сторо- нами, не было резким; более того, оно не было даже строго наслед- ственным. Отдельные лица и семьи попадали из одного класса в другой или вследствие обогащения или разорения, пли в резуль- тате простой перемены занятия. Здесь не было непроходимого барьера, какой в средневековой Англии отделял лорда манора от его крестьянина или во Франции до 1789 года отделял дворян- ство как наследственное сословие от всех других. В Англин Тюдо- ров такие резкие линии раздела были невозможны вследствие многочисленности и разнообразия людей промежуточных классов и занятий, которые были тесно связаны в своих делах и повседнев- ных развлечениях с людьми, стоящими выше или ниже их но * «Король Генрих IV», ч. I. См. Вилья м 1LI е к с и и р, Полное соб- рание сочинений, М.. 19-37, стр. 263. Прим, перев. 185
общественному положению. Английское общество зиждилось не на равенстве, а на свободе —на свободе благоприятных возможно- стей и на свободе личного общения. Такова была Англия, которую знал и принимал Шекспир: его одинаково интересовали мужчины и женщины всех классов и всех профессий, но он оправдывал «иерархию» как необходимую основу человеческого благополучия. Пэры королевства были небольшой группой дворянства, поль- зующейся большим личным влиянием и некоторыми установлен- ными законом привилегиями, возбуждавшими зависть, хотя они не были освобождены от налогов. От них ожидали, что каждый из них будет развивать свое крупное хозяйство и оказывать широ- кое и щедрое покровительство своим клиентам, часто получившим слишком скудный доход от своих имений. Знать потеряла незави- симую военную и политическую силу, которой опа пользовалась как класс до войн Алой и Белой розы. Тюдоры не хотели, чтобы категория пэров была многочисленной, и воздерживались от пожа- лований этого звания. Площадь земли, которой владели члены па- латы лордов, была значительно меньше во времена Елизаветы, чем во времена Плантагенетов или Ганноверов; недавняя революция цен ударила по ним сильнее, чем по каким-либо другим лендлордам, и процесс скупки пэрами имений мелкого дворянства и фригольде- ров, чем занимались позднее, например, герцоги Бэдфордские, еще не начался. По всем этим соображениям палата лордов, осо- бенно после исчезновения аббатов в митрах, была во времена Тюдоров менее важным органом, чем опа была в прошлом и должна была стать снова в будущем. Корни старой аристократии были подрезаны, а новая аристократия еще не вполне созрела, чтобы занять ее место. Но если царствование Елизаветы не было великим веком для пэров, то оно было великим веком для джентри. Численность джентри, его богатство и значение возрастали вследствие упадка старой аристократии, стоявшей между ним и короной; вследствие раздела земель монастырских имений; вследствие оживления тор- говли и улучшения обработки земли новой эпохи. Сквайр времен Тюдоров и Стюартов ни в коем случае не вел такой изолированной и идиллической жизни, как это представляли себе некоторые исто- рики. Он был частью общего механизма деятельного общества. Земельное дворянство непрерывно пополнялось пз рядов иоменов, купцов и законоведов, делавших свою карьеру; в то же самое время младшие сыновья владельца манора обучались в промышленности и в торговле. Таким путем старые семьи имели личную связь с новым обществом и деревня имела связь с городом. Несомненно, на Западе и на Севере, в будущих областях «кавалеров» (рояли- стов), деревня была более изолирована, чем в графствах, тесно связанных с торговлей Лондона, но это различие, хотя и реальное, было только относительным. Разумный обычай обучения торговле младших сыновей сквай- ров становится во врвхмена Ганноверов менее распространенным, 186
отчасти вследствие уменьшения (почти полного исчезновения) класса мелких сквайров. Презрительное отношение некоторой части джентльменов XVIII и XIX столетий к «пачканью рук тор- говлей» было особенно нелепым, потому что почти все такие семьи возвысились всецело или частично благодаря торговле и многие фактически непрерывно занимались ею, хотя изящные леди из этих семей могли мало знать об этом. Но в елизаветинское время было гораздо меньше этого бессмысленного снобизма. В Лондоне в ученичестве, как мы читаем об этом у Стоу*, «часто находились дети дворян и знатных лиц», которые послушно служили своим мастерам в надежде повыситься до участия в деле, но в часы досуга «ходили в дорогих нарядах, носили оружие и посещали школы танцев, фехтования и музыки». «На памятниках времен Елизаветы и Якова, которые можно найти в приходских церквах, имеются надписи: «горожанин и мануфактурист», «горожанин и галантерей- щик» из Лондона или из каких-либо других городов; такого рода надписи трудно найти на мемориальных плитах более позднего времени». (W. J. Ashley, Economic Organisation of England, p. 131.) Таким образом, земельное дворянство имело близкие связи с торговыми классами, однако никто не считал, что статус «джентльмена» могут иметь только земельные собственники. Гарри- сон рассказывает нам, как свободно и широко смотрели на этот вопрос во времена юности Шекспира: «Тот, кто изучает законы королевства, кто, пребывая в университете, погружается в книги или занимается физи- кой и «свободными» [гуманитарными] науками или, кроме своей службы, занимается в кабинете военного командира или дает хорошие советы у себя на дому для общего блага, тот может жить без ручного труда и поэтому способен носить оружие и иметь вид и осанку джентльмена, и он может назы- ваться «мистер»—титул, который дается сквайрам и джентльменам, и в дальнейшем он будет считаться джентль- меном. Это тем менее может быть запрещено, что государь (Prince) от этого ничего не теряет, потому что этот джентль- мен в такой же мере обязан платить налоги и обществен- ные платежи, как и иомен и землевладелец, который, подобно ему, носит шпагу для защиты своего доброго имени». От него ожидают, что он будет щедро раздавать чаевые, не слишком внимательно проверять счета и помнить, что привилегией джентльмена является проигрывать на любой сделке. При встре- чах во время прогулок его подобострастные соотечественники будут снимать шапки и называть его «мистер», хотя за его спиной они будут говорить, что помнят, как его отец, честный человек, * Джон Стоу (ок. 1525—1605)—хронист и антиквар.— Прим, перев. 187
отправлялся на рынок, взвалив на лошадь мешки с зерном. Таким образом, каждый был доволен. «Джентри,— как сказал профессор Тони,— пользовались положением, которое определя- лось не установленными законом отличиями, но общим уважением. Кастовость как таковая имела мало почитателей, и среди воин- ствующего дворянства начала XVII столетня, вероятно, меньше, чем среди торжествующего дворянства начала XVIII столетня. Общее мнение гласило: «Джентри — не кто иные, как старинные богачи». При этом добавлялось шепотом, что даже «нет нужды быть очень уж старинными». (R. Н. Tawney, «The Rise of the Gentry», Economic History Review, 1941, vol. Il, № 1, p. 2—38, см. стр. 2—4.) Гаррисон затем переходит от дворян к горожана.м и купцам п заме- чает по поводу расширения сферы пх торговли: «И если в прежние времена их главная торговля велась им if только в Испании, Португалии, Франции, Дании, Норвегии, Шотландии и в Исландии, то теперь, в наши дни, так как люди уже не довольствовались этими путями, они устремля- лись в Восточную и Западную Индию и ездили не только на Канарские острова и в Новую Испанию, но также и в Катайю I Китай], в Московию, Татарию и в соседние с ними районы, откуда (как они говорят) они привозят домой много товаров». О значении купечества свидетельствуют памятники купцов в приходских церквах (изображающие пх в не менее достойном виде, чем изображались на памятниках дворяне), а под ними барельефы их выстроившихся в ряд коленопреклоненных сыновей и дочерей с жабо на шее и надписи, увековечивающие учрежденные ими больницы, богадельни или школы. Общество становилось смешанным настолько, что даже содержатель театра мог рассчиты- вать на посмертную постановку его бюста в церковной ограде, если он нажил себе состояние и прожил в своем родном городе на положении почетного гражданина. После купцов Гаррисон ставит иоменов. Некоторые из них являются «сорокашиллннговыми фригольдерами», обрабатываю- щими свою собственную землю и пользующимися правом участия в парламентских выборах. «Но в большинстве своем они были арендаторами у дво- рян; и благодаря скотоводству, торговле на рынках и наем- ным слугам (не лентяям, которые ведут себя, как джентльме- ны, но таким, которые могут заработать на свою собствен- ную жизнь и отчасти на жизнь своих хозяев) они богатели настолько, что многие из них были в состоянии покупать и действительно покупали земли у расточительных дворян и часто устраивали своих сыновей в школы, университеты и в Судебное подворье; пли же оставляли сыновьям доста- точно земли, с которой они могли бы жить, не работая, п, таким образом, давали им возможность стать джентльме- нами». :88
И до настоящего времени почти во всех районах Англии в сель- ских местностях сохранились многочисленные строения — не только большие дворцы Елизаветинской эпохи, но и более скром- ные здания в стиле архитектуры Тюдоров и ранних Стюартов, занятые теперь фермерами-арендаторами; эти здания когда-то были господскими домами мелкого дворянства или домами иоме- нов — свободных держателей, которые но своему экономическому положению во многих случаях стояли не ниже дворян. Эти дома свидетельствуют о том, что за период от елизаветинских времен н до Реставрации (1660 год) число мелких сельских дворян и иоме- нов — свободных держателей возросло за счет уменьшения огром- ных имений феодальной знати. Это был великий век для сельского среднего класса. После купцов и иоменов идет «четвертый и последний слой населения» — класс наемных рабочих, живущих заработной платой в городе и деревне. «Что касается рабов пли крепостных, то у нас нет ни одного», — гордо вставляет Гаррисон и хвалится привилегией жителей нашего острова — тем, что всякий ступивший на него человек становится таким же свободным, как и его хозяин. Этот принцип, по которо- му прикосновение к земле Англии несет с собой свободу, был через два столетия распространен даже на негров лордом Мэн- сфилдом, его известным приговором по делу сбежавшего раба Сомерсета. Но хотя класс наемных рабочих теперь был свободен от всех признаков рабского положения, он «не имел ни голоса, пи автори- тета в государстве», —говорит Гаррисон; «и все же они [наемные рабочие] ие были в совершенном пренебрежении, потому что в больших городах и в городах, имеющих самоуправление, при недостатке полгенов приходилось пополнять состав присяжных такими «^маленькими» людьми. В деревнях они обычно были цер- ковными сторожами п констеблями и зачастую носили звание старшин». Этот принцип демократического самоуправления суще- ствовал даже среди крепостных землевладельцев средневековья. Он строго проводился в местном уголовном суде графства или в манориальном суде, где решались мелкие судебные дела: даже такой заурядный член деревенской общины, как Кристофер Слай, мог угрожать хозяйке гостиницы тем, что он «представит ее в суд за то, что опа подавала в каменных кувшинах, а ие в клейменых квартах». В местном уголовном суде графства также сообща обсу- ждали и решали, какова должна быть в дальнейшем политика в отношении открытых полей и общинных пастбищ. Английский крестьянин не только имел права, но и нес определенные обязан- ности в обществе, членом которого он состоял. Многие находились постоянно в большой нужде, а некоторые были жертвами притес- нений, но дух независимости был присущ всем классам общества при старой системе держания земли, пока система огораживания полей в XVIII веке не разрушила деревенскую общипу. 189
Другим признаком наличия у английского простолюдина чувства собственного достоинства и самоуверенности было обуче- ние военному делу. Лишь после Ватерлоо, в течение долгого периода мира и безопасности, стало складываться убеждение, что освобождение от военного обучения для целей обороны является частью английской свободы. Во все предыдущие века преобладала противоположная, более разумная точка зрения. В позднее средне- вековье национальное искусство стрельбы из лука и обязанность служить в милиции города или деревни воспитывали в народе дух независимости, что (как отмечали Фруассар, Фортескью и дру- гие писатели) было специфически английским явлением. Так было во все время царствования Елизаветы, хотя лук уступил место мушкету или ружью. «Разумеется, — пишет Гаррисон, — за небольшим исклю- чением, в Англии нет такой бедной деревни (как бы мала она ни была), в которой не нашлось бы всего необходимого, чтобы полностью обеспечить боевым снаряжением по край- ней мере трех-четырех солдат: одного стрелка из лука, одного с ружьем, одного с пикой и, наконец, одного с алебар- дой. Указанное вооружение и обмундирование хранятся в нескольких местах, выделенных с общего согласия всего прихода, где его всегда можно легко получить, не позже чем через час после того, как оно будет затребовано». В 1557 году вновь была учреждена должность военного чинов- ника графства — лорда-лейтенанта, который заменил шерифа в качестве начальника и организатора народной милиции в каж- дом графстве. Он и его подчиненные производили частые смотры воинов, вооружения и обмундирования. Вследствие бережли- вости Елизаветы расходы оплачивались, насколько это было возможно, за счет местных ресурсов и путем добровольных взносов, но тем не менее система действовала. Восстание северных графов было подавлено без боя благодаря тому, что 20 тысяч вооруженных и обученных милицейских ополченцев быстро, по первой тревогег были собраны в боевой готовности на защиту королевы и проте- стантской религии. Вдвое большее число было собрано, когда к нашим берегам приблизилась испанская Армада, а на ежеднев- ные смотры собиралось большое число ополченцев даже после того, как опасность уже полностью миновала. В Англин не было регулярной армии, но страна не была беззащитной. Каждый округ должен был поставлять определенное число обученных и вооружен- ных людей для народной милиции; каждый имущий должен был выставить одного или несколько человек. И хотя лишь отчасти добровольно, а отчасти и принудительно, но население полностью выполняло свой долг по отношению к государству. Такая система была совершенно неудовлетворительна для заморских военных операций; и действительно, в период между Столетней войной и временем Кромвеля некоторое доверие на континенте завоевали лишь те английские воинские части, кото<- 190
рые служили в регулярных войсках в Голландии или в других странах. Хорошо, что испанские испытанные воины не высадились на острове. Дело в том, что английская милиция уже не имела преж- него военного превосходства перед другими странами, которое некогда давал ей лук. В течение всего царствования королевы Елизаветы мушкетеры и стрелки из арбалета постепенно вытес- нили стрелка из лука, по мере того как ружье—некогда столь уступавшее луку в умелых руках—приобретало все большую дальнобойность и скорострельность и возрастала пробивная сила его пуль. В начале царствования Елизаветы даже хорошо снаряженная лондонская милиция большей частью состояла из стрелков из лука, но лучшие воинские части уже состояли из стрелков с огнестрельным оружием и воинов с тяжелыми пи- ками. Спустя поколение; во время вторжения Армады, никто из 6 тысяч обученных людей лондонской милиции не носил лука; такое же положение было и во многих южных графствах. Десять лет спустя Шекспир написал сцену, в которой Фальстаф силой вербует деревенских парней Котсуолда именем мировых судей; он не ищет стрелков из лука, а только стрелков из огнестрель- ного оружия: «вложи мушкет в руку Уортса, Бардольф». В 1595 году Тайный совет издал приказ о том, чтобы лук никогда больше не применялся на войне как оружие; таким образом, одна большая глава английской истории закончилась. В области спорта замена лука огнестрельным оружием совер- шалась медленнее. Даже в 1621 году архиепископ Кентерберий- ский имел несчастье, целясь на охоте из лука-самострела в оленя, вместо него убить своего лесника. Но в это же время многие спорт- смены уже употребляли охотничьи ружья, в особенности при охоте на дичь, хотя «стрельба в лет» все еще рассматривалась как своего рода ловкий фокус. Порядок, поддерживавшийся в королевстве Елизаветы, не- смотря на религиозные раздоры и внешние опасности, был ре- зультатом власти короны, осуществлявшейся через Тайный со- вет—фактически правящий орган тюдоровской Англии—и через Прерогативные суды, представлявшие юридическую власть Со- вета. Эти суды—Звездная палата, Советы Уэльса и Севера, Кан- цлерский суд и церковный суд Высокой комиссии (все, кроме Канцлерского суда) были впоследствии уничтожены парламентской революцией во времена Стюартов, потому что они были сопер- никами судов обычного права и потому что эти суды с их след- ственным порядком судопроизводства и с их открытым пристра- стием к решениям в пользу королевской власти представляли опасность для личной свободы. Однако во времена Тюдоров имен- но эти Прерогативные суды отстаивали гражданские свободы англичан, добиваясь уважения к закону, а также отстаивали английское обычное право, создавая возможность (и принуждая) применять его без страха и без пристрастия. Тайный совет и Пре- 191
ротативные суды положили конец терроризированию судей и при- сяжных местной чернью и местными магнатами; это восстановле- ние свободы функционирования системы присяжных в обычных делах было большой заслугой перед обществом, заслугой, кото- рая значительно превосходила такие отрицательные моменты в дея- тельности Тайного совета, как его случайные вмешательства в сложные политические дела. Таким путем обычное право и его суды были спасены тем самым юридическим органом, который был их соперником. Кроме того, Прерогативные суды ввели много новых правовых принципов, лучше отвечавших духу нового вре- мени,—принципов, которье в концов концов легли в основу за- конов страны. В других странах старое феодальное право не являлось столь хорошей юридической системой, как обычное право средневеко- вой Англии, и поэтому не могло быть приспособлено к потреб- ностям нового общества. Именно поэтому феодальное право в Европе и вместе с ним средневековые «свободы» Европы были сметены в эпоху «рецепции» римского права, которое было зако- ном деспотизма. В Англии же средневековое право—в основном законы о свободах и личных правах—было сохранено, модерни- зировано, обновлено, дополнено, расширено п, главное, внедря- лось Тайным советом и судами «тюдоровского деспотизма» так, что и старая правовая система и старый парламент сохранились п перешли в новую эпоху обновленными. Точно так же и в области государственного управления Тай- ный совет Тюдоров сочетал старое с новым, местную свободу с государственной властью. Воля центральной власти распро- странялась на местные власти путем использования наиболее влиятельных местных дворян в качестве королевских мировых судей, а не так, как было во Франции, где вместо местного дво- рянства для управления провинциями посылались из центра чиновники-бюрократы и королевские интенданты, а местное дво- рянство оставалось в стороне. Английские королевские мировые судьи принимали участие во всех областях управления, они были у Елизаветы «слугами на все руки». Они не только прово- дили государственную и церковную политику королевы, но и за- нимались разрешением мелких судебных дел и выполняли все обычные функции местного управления, включая введение но- вого закона о бедных, статута о ремесленниках и регулирование заработной платы и цен. Эти вопросы не могли быть разрешены сами собой по принципу невмешательства (laisser faire) пне могли быть оставлены на произвол местных властей. Они регулирова- лись парламентскими статутами на основе широко применявшихся государственных принципов, и мировые судьи должны были сле- дить за тем, чтобы в каждом графстве руководствовались этими статутами. Если мировые судьи были медлительны в исполнении этих трудных обязанностей, то бдительное око Тайного совета следило за ними и его длинная рука скоро добиралась до них. 192
Мировые судьи еще ие шмели законодательных функций, как во времена Ганноверов. Власть землевладельцев-феодалов и мест- ные интересы находились под благотворным наблюдением цен- тральной власти, заботившейся обо всем народе. В этом отношении нет ничего более характерного для государ- ственного строя времен Елизаветы и первых Стюартов, чем мероприятия по обеспечению бедных и безработных. В целом это время (1559—1640) было лучшим, чем время царствования первых Тюдоров, но и оно характеризовалось периодически пов- торяющимися бедствиями. Хотя жалобы на сельскохозяйствен- ную разруху и на огораживания, сокращавшие сельское насе- ление, раздавались теперь менее громко, рост промышленности в сельских областях сопровождался периодической безработицей, особенно при «домашней системе», которая господствовала тогда в большей части промышленности. При фабричной системе произ- водства, которая все еще была в зачаточном состоянии, капиталист- работодатель часто имел возможность и стремился сохранить своп предприятия на полном ходу в течение возможно долгого времени и даже в плохие годы накапливал запасы товаров, которые надеялся реализовать, когда времена улучшатся. Но рабочий на дому менее способен продолжать вести дело, когда спрос на его изделия падает. Всякий раз, когда при Елизавете бывали плохие времена, как, например, в период ссоры с испанскими правителями Нидерландов, приведшей к закрытию Антверпена для английских товаров, рабочие нашей суконной промыш- ленности были вынуждены волей-неволей бросать свои станки, поскольку при таких условиях купцы не покупали у них сукно и не снабжали их сырьем. Периодическая безработица характерна для суконной промышленности даже в течение того периода, ко- торый в целом был периодом большого роста этой промышлен- ности. Чтобы удовлетворить такие неотложные потребности, на ос- нове закона о бедных был проведен целый ряд экспериментов и издана серия указов. Эти указы проводились в жизнь на ме- стах мировыми судьями под строгим наблюдением Тайного со- вета. Тайный совет имел здравый взгляд на интересы бедных, с которыми были так тесно связаны интересы общественного по- рядка. Теперь уже больше не было банд «закоренелых нищих», терроризировавших честных людей во времена Генриха VIII. При- нудительный налог в пользу бедных теперь взимался с возра- стающей регулярностью. Из этого фонда не только выдавали пособие бедным, но надзиратели бедных в каждом приходе были обязаны покупать сырье, чтобы обеспечить безработных работой, а именно: «надлежащий запас лыта, шерсти, пеньки, ниток, же- леза и другого материала, чтобы посадить бедняка за работу» (Статут 1601 года). Точно так же и во времена голода, как, например, в период нескольких неурожайных лет (1594—1597), Тайный совет, дей- 13 Дж. м. Тревельян 193
ствовавший, как всегда, через свой орган—мировых судей,—регу- лировал цену на зерно, следил за тем, чтобы оно ввозилось из-за границы, и распределял его по местам, наиболее пострадавшим от голода. Несомненно, что как закон о бедных, так и снабжение питанием во времена голода были несовершенны и принимали в разных областях разные формы, но принудительная государ- ственная система уже существовала и в теории и на практике; обеспечение бедных теперь было лучше, чем когда-либо в старой Англии, и лучше, чем когда-либо для многих поколений во Фран- ции и в других европейских странах. (См. Е. М. L е о п а г d, The Early History of English Poor Relief, Cambridge, 1900, 397 p. W. J. Ashley, The Economic Organisation of England, London, 1935, 261 p.) Судебная, политическая, экономическая и административная власть мировых судей была так разнообразна и в совокупности так значительна, что они сделались самыми влиятельными в Анг- лии людьми. Часто их выбирали в парламент, где они могли выступать как опытные критики законов и политики, которыми они сами руководствовались в своей деятельности. Они были слу- гами королевы, по она их не оплачивала и они от нее не зависели. Они были сельскими джентльменами, живущими в своих соб- ственных поместьях на свои собственные доходы. В конечном счете они больше всего ценили доброе мнение своих соседей, джен- три и населения графства. Поэтому в тех случаях, когда сельское дворянство было в сильной оппозиции к государственной и рели- гиозной политике короля, как это случалось иногда во времена Стюартов, королевская власть уже не имела другого аппарата управления в сельских местностях. Так обстояло дело, напри- мер, в 1688 году, но, конечно, в 1588 году такого положения еще не было. Некоторые из дворян, особенно на Севере и Западе, не одобряли елизаветинскую политику Реформации, но огромное и все более возрастающее большинство их класса благосклонно относилось к новой религии, и мировые судьи, придерживавшиеся этих убеждений, могли быть использованы правительством для обуздания и даже ареста их наиболее упор- ствующих соседей. Если бы такое насилие совершалось оплачивае- мыми чиновниками, присланными из Лондона, они были бы при- няты более враждебно местным общественным мнением и их ус- луги обходились бы казне королевы гораздо дороже.
ГЛАВА VII АНГЛИЯ ВРЕМЕН ШЕКСПИРА (продолжение) II. Религия и университеты. Социальная политика елизаветинского государства. Промышленность и морские путешествия. Шекспир. Королева Елизавета (1558—1603). Армада (1588) Говоря о морских путешествиях, открытиях, музыке, драме, поэзии и о многих других сторонах общественной жизни, можно с уверенностью назвать шекспировскую Англию золотым веком— веком гармонии и творческой силы. Но религиозная жизнь того времени представляется на этом фоне более мрачной, мало- привлекательной и, конечно, менее гармоничной. Исключая «прозорливого Гукера», нет другого крупного имени, которое вставало бы в памяти в связи с религией времен Елизаветы. Од- нако, вспоминая судьбу, выпавшую в те годы на долю Испании, Франции, Женевы, Италии и Нидерландов и обусловленную рели- гией, мы с полным основанием можем быть довольны тем, что в Англин церковные раздоры сдерживались политикой королевы и здравым смыслом большинства ее подданных—светских и ду- ховных—и что религиозному фанатизму никогда не давали волю сводить на нет пли извращать деятельность современников Елиза- веты. Кроме того, эта отрицательная сторона не была единственной характеристикой религиозной жизни века Шекспира. Надо иметь в виду, что и сам Шекспир и Эдмунд Спенсер были детьми своего времени и жили в его религиозной атмосфере, точно так же, как и поэты других веков—Ленгленд, Мильтон, Вордсворт и Брау- нинг,—каждый из них был продуктом и высшим выражением религиозной философии, характерной для соответствующей ему эпохи. Среди современников Шекспира было много неистовых пуритан и приверженцев Рима и много ревностных сторонников англиканской церкви, но было в это время и нечто еще в большей .мере типично елизаветинское, а именно отношение к религии, которая не была прежде всего католической или протестантской, пуританской пли англиканской, чуждалась каких-либо догм, но глубоко коренилась в душе. Это было присуще и Шекспиру и самой королеве. Первые годы царствования Елизаветы характеризовались в каждом приходе кризисом в сфере общественной жизни. Насле- 13* 193
дне Кранмера потомству—английскую «Книгу общих молитв»— снова было приказано читать вместо отправления католической службы на латинском языке. Но это изменение в религии ire сопровождалось соответствующим изменением состава приход, ских священников. Из восьми тысяч духовных лиц, получав- ших бенефиции, были смещены не больше двухсот. Священник подчинился закону, как необходимости, него соседи, такие же по- слушные, не осуждали его за это. Если он был человеком сред- них лет, то он уже привык менять свою религиозную деятель- ность по приказанию существующих властей. В некоторых слу- чаях он был бывшим монахом или нищенствующим проповедни- ком, которому были хорошо знакомы многочисленные варианты религиозных экспериментов. В год, когда королеве Марии насле- довала ее сестра, обычный средний священник редко был убеж- денным протестантом, но у него не было и почтения к авторитету папы; ему была чужда идея полагаться на «свое суждение», несли он искренне хотел повиноваться «церкви», то где же мог он услы- шать ее голос? Его приучали верить, что этот голос исходил из уст монарха (Prince), а в 1559 году никакого другого голоса не было слышно. Признавать религиозные службы и учения по- тому, что они были предписаны королевской властью, парламен- том и Тайным советом, представлялось духовенству не только удобным, но и безусловно правильным. Таково было эрастианское отношение к религии, которое про- вело англичан через этот опасный век перемен. Оно противоречит нашей современной точке зрения о религиозной и личной свободе, но в те времена это была доктрина, которой искренне придержи- валось большинство сознательных людей. Епископ Джюэл, луч- ший выразитель идей раннего елизаветинского религиозного по- рядка, провозгласил: «Наше учение таково: каждый человек, каково бы ни было его призвание—будь он монах, проповедник, пророк или апостол,—должен быть подчинен королю и мировым судьям». Религия была подвластна королю и мировым судьям. Все были согласны, что в государстве могла быть только одна рели- гия, и все, исключая католиков и строгих пуритан, считали, что государство должно решать, какой должна быть эта религия. Эта доктрина, одинаково противоречащая средневековым и со- ременпым представлениям, соответствовала настроениям в Анг- лии эпохи Елизаветы. Она была политическим следствием социаль- ного мятежа мирян против духовенства во время царствования отца королевы. Англичане эпохи Тюдоров не были антирелигиоз- ны, но они были антиклерикальны и поэтому были эрастианцами. Придерживалось этой доктрины и само духовенство, которое не воспитывалось в семинариях как священнослужительская замкнутая каста, а само являлось составной частью английского общества 196
Поэтому духовенство в целом было послушным и покорным в первые годы царствования Елизаветы. Но среди духовенства имелось активное меньшинство новообращенных—фанатических протестантов,—которые только благодаря смерти кородевы Ма- рии избежали смитфилдских костров или вернулись из ссылки Уильям Сесиль, министр королевы Елизаветы. из-за границы полные кальвинистического фанатизма, восприня- того у женевского первоисточника. В глубине души такие люди не были эрастианцами. Они не подчинились бы папистскому госу- дарю, но они знали, что одна только Елизавета стояла между Англией и папистской реставрацией; таким образом, они одоб- ряли ее церковный компромисс, намереваясь внести в него изме- нения, когда позволят время и обстоятельства Они были самым твердым оплотом нового порядка в его борьбе против Рима п Испании, но в другом отношении они были его опаснейшими врагами. 197
Большая часть приходских священников в 1559 году согласна была принять религию в готовом виде по парламентскому статуту, но у них не было никакой определенной, веками установленной религии, которая могла бы пробудить энтузиазм у духовенства и придать авторитет богослужению. Однако у крайних левых протестантов была «живая» вера, которая на несколько десяти- летий сделала их наиболее влиятельной частью духовенства в такое время, когда у среднего приходского священника не было ни знаний, ни энтузиазма. Со времени антиклерикальной революции, произведенной Ген- рихом, священникам уже больше не завидовали и их не ненави- дели, но часто презирали и третировали. Сама Елизавета про- должала раздавать направо и налево церковные земли и имуще- ство и часто оставлять незамещенными епископские должности для того, чтобы корона могла пользоваться рентой маноров. Архиепископы королевы постоянно искали у ее секретаря Уилья- ма Сесиля советов по чисто религиозным делам, в то же время непрестанно жалуясь ему па небольшие притеснения, чинимые могущественными мирянами. «С церковью обходились, как с ору- дием светского управления, как с держащейся с достоинством, по приятно беспомощной добычей обанкротившегося монарха и алчного двора». В более узкой области приходской политики сквайр в такой же степени властвовал над священником. Молодой автор пьесы «Бесплодные усилия любви» наблюдал много примеров полу- добродушного, полупрезрительного отношения мирян к приход- скому священнику. «Вот он, с Вашего позволения,—человек хоть глуповатый, но тихий и порядочный, а сбить его с толку—легче легкого. Сосед он превосходный, и в шары хорошо играет...»* Все это означало, что сильные колебания почвы, вызванные антиклерикальным землетрясением в царствование Генриха, ути- хали лишь постепенно. Но тем не менее они утихали. К концу царствования королевы английское духовенство было уже в луч- шем положении, более уважаемым, более уверенным в себе и в сво- ей миссии. Когда Стюарты приблизили к себе церковь как свою почетную союзницу, миряне очень скоро снова начали жаловаться «на гордость духовенства». Лод поощрял священника смело смот- реть в глаза сквайру. Важным сдвигом в жизни общества было то, что при Елиза- вете священникам снова—и на этот раз окончательно—было разрешено вступать в брак. Немало священников, которые были готовы признать реставрацию римского католицизма в 1553 году, при Марии были лишены своих приходов только на том основа- нии, что они вступили в законный брак, хотя они поступали * «Бесплодные усилия любви». См. Вильям Шекспир, Полное собрание сочинении в восьми томах. Под общей редакцией С. Смирнова и А. Аникста, т. 2, 1958, стр. 498.—Прим, перев. 198
строго по законам Эдуарда VI. При Елизавете была восстановлена свобода вступать в брак. Одним автором было тонко подмечено, что «подобно тому, как распродажа монастырской собственности вызвала среди определенных классов материальную заинтересо- ванность в судьбе Реформации, так и отмена ограничений браков духовенства вызвала то, что мы могли бы назвать «семейной заин- тересованностью» духовенства в развитии Реформации, поскольку оно было недостаточно просвещенным, для того чтобы осознать ее более возвышенные результаты; эта заинтересованность имела значение для обеспечения окончательного торжества Реформации. (Исследование Тильды Гриве*, посвященное судьбе духовенства, лишенного при Марии церковных приходов в Эссексе.) Свобода браков духовенства должна была быть благом для многих честных людей; в будущих поколениях в приходах Анг- лии выращивалась прекрасная «порода» детей, которые в после- дующих поколениях обеспечивали хорошими и честными людьми все профессии и должности—и больше всего самое церковь. По в первое время браки духовенства сопровождались некоторыми трудностями: на жен священников и сама Елизавета и многие из ее подданных смотрели косо все еще из приверженности к ста- рым обычаям и привычкам. Потребовалось немало времени для того, чтобы жена священника заняла почетное и важное поло- жение в приходском обществе. Необходимость содержать жену и детей еще больше обострила материальную нужду священника. Из-за бедности приходских священников их браки с дочерьми джентльменов были редким явлением. Сам Кларендон, хотя он и был очень предан англи канской церкви, указывал как на признак социального и мораль- ного хаоса, произведенного великим мятежом, на то, что «дочери знати и девушки из знатных семейств выходили замуж за духов иых лиц или вступали в другие низкие и неравные браки». Боль- шое улучшение экономического и социального положения духо- венства произошло только при Ганноверах. В романах Джейн Остин сквайры и священники составляют одну социальную группу, но при Тюдорах или при Стюартах это в действительности не имело места. Бедность духовенства способствовала сохранению симонин и совместительства церковных должностей. Эти порядки не пре кратились с исчезновением папской юрисдикции, хотя церковные держания английских бенефициев иностранцами, живущими во Франции п в Италии, были упразднены навсегда. В середине царствования Елизаветы, во время грозных собы- тий за границей и внутри страны, достигших высшей точки в дни сражения с Армадой и казни шотландской королевы Марии * Н i 1 d a Grieve, The Deprived Married Clergy in Essex, 1533—1561; Royal Historical Society Transactions, 1940, Fourth series, vol. 22, p. 141— 70.—Прим, nepee. 199
Стюарт, английское общество в городе и в деревне было сильно возбуждено религиозными разногласиями между соседями; в домах несчастных джентри—сторонников старой религии, оказавшихся в тисках требований двух царственных соперниц, энергично вела свою работу иезуитская миссия. Страна была объята страхом. Люди каждый день ожидали сообщений об испанском втор- жении, о римско-католическом восстании, об убийстве королевы. Переодетые иезуиты, преследуемые мировыми судьями, тайком переходили с места па место, укрываясь в церковных тайниках и в толще степ господского дома; рано или поздно их ловили и казнили. Тем временем пуритане—тогда еще не «диссиденты», а при- ходские священники и мировые судьи, от которых в этот период зависела судьба государства,—действовали энергично, добиваясь ниспровержения и перестройки изнутри церковного порядка. Опп поносили епископов как «отродье антихриста». Они устраивали собеседования и молитвенные собрания, запрещенные властями. Елизавета жаловалась, что каждый лондонский купец «имеет своего школьного учителя и устраивает ночные моления, толкуя писание и просвещая настолько своих слуг и прислужниц, что я сама слышала, как некоторые из них не стеснялись проверяте> ученых проповедников» и говорить, что «такой-то учил пас иначе в нашем доме». Во многих графствах пуританское духовенство устраивало собрания служителей церкви; эти собрания напоми- нали пресвитерианские синоды и намеревались с помощью пар- ламента в скором времени вырвать власть у епископов. Пуритане уже обнаружили способность к избирательным кам- паниям, к кулуарному воздействию на депутатов и к агитации, что в следующем веке привело к преобразованию английской конституции. В 1594 году они наводнили английский парламент петициями от духовенства, городских корпораций, мировых судей п влиятельного сельского дворянства целых графств. Половина членов палаты общин и даже Тайный совет были обращены в пу- ританство. Но Елизавета стояла твердо на своем. Хорошо, что она была тверда, потому что пуританская церковная революция до Армады почти наверное вызвала бы гражданскую войну между католиками и протестантами, войну, из которой Испания, воз- можно, вышла бы победительницей. В 1640 году Англия была уже достаточно сильной и достаточно протестантской, чтобы вы- держать благополучно перипетии церковной революции и контр- революции, которые были бы для нее роковыми полстолетия ранее. Королева Елизавета и ее непреклонный архиепископ Уайт- гифт выдерживали бурю, и английский корабль благополучно скользил между сталкивавшимися скалами—католичеством и пури- танством. В конце царствования наступила определенная реакция. Пуритане на время были приведены к некоторой видимости по- слушания церкви. Находившиеся вне лона церкви, как, напрп- 2<,0
мер, «браунисты», были немногочисленны и разобщены. Последо- вали жестокие кары: некоторые из самых крайних пуритан были повешены, и еще большее число—посажено в тюрьмы. Но большая часть пуританского духовенства, а также джентри и купцы были лояльны по отношению к королеве. Эта удивительная жен- щина все еще «управляла страной, пользуясь их любовью к ней». Но человек, даже более дальновидный и толковый, чем Елиза- вета— «если бы вообще нашелся такой смертный»,—мог бы при- задуматься над тем, как долго еще государству удастся заниматься внедрением «единой религии» в такую разобщенную и упрямую нацию, как англичане, где даже прислужницы «не стеснялись про- верять ученых проповедников». Острая ненависть к веротерпимо- сти могла быть возбуждена лишь в отдаленном будущем, а пока Англия прославилась той «сотней религий», которые так занима- ли Вольтера при его посещении Великобритании. Но Елизавета все еще надеялась, что ее подданные смогут принять «единую религию», религию среднего пути, в которой, как красноречиво и обстоятельно пояснял Гукер, человеческий разум и здравый смысл находили бы свое место наряду со Свя- щенным писанием и церковным авторитетом. Конечно, было больше1 оснований полагать, что англичане сочтут приемлемой именно такую религию, а не педантическое буквоедство пуританина, который должен подыскать цитату из Священного писания для оправдания каждого события в повседневной жизни, или все- подавляющий авторитет церкви, проповедуемый иезуитами. II все же идея принудительного введения какой-либо «одной рели- гии» во всей Англии была совершенно неприемлема и означала бы еще сто лет борьбы и ненависти, тюремных заключений и кон- фискаций, с потоками крови на полях сражения и на эшафоте. На суровой почве из всех этих бедствий суждено было вырасти цветам наших гражданских свобод и нашей парламентской кон ституцйи. Поистине пути истории человечества удивительны и судьбы народов непостижимы! Так как мы все еще пользуемся «Книгой общих молитв», нам не очень трудно восстановить в памяти церковную службу времен Елизаветы. Но мы должны представить себе деревянный стол, установленный в главном корабле церкви, а не в ее восточном конце—алтаре,—обнесенном решеткой. Ни молитвы, ни псалмы не произносились с интонацией. Молитвы говори- лись, а псалмы распевались. Общее песнопение придавало наи- большую привлекательность протестантскому богослужению, но вместо современных церковных песнопений, которые теперь поются в церкви, псалмы, положенные на данный день, пелись в рифмованном ритмическом переложении Стернгольда и Гоп- кинса. Этот старый псалтырь, столь дорогой многим поколениям англичан, сейчас совершенно забыт, в современном церковном песнопении до сих пор сохранился только «старый сотый» пса- лом: 201
Все те, кто в мире сем живут, Творцу хвалебный гимн поют И служат с трепетом живым, Придите, радуйтесь пред ним. Псалтыри елизаветинского времени с этими рифмованными переложениями часто дополнялись нотами для каждого голоса в четырехголосом хоре: канта, альта, тенора и баса, так что даже «необучавшийся после небольшой практики мог петь партию, ко- торая лучше подходила для его голоса». Виолы и духовые ин- струменты могли сопровождать общее пение псалмов, по можно были петь и без них1. Для приходского священника, особенно если он был пурита- нином, проповедь была самым удобным случаем проявить свои способности. Слушатели выдерживали или даже охотно воспри- нимали ее в течение часа, иногда двух. Но менее образованные или менее самоуверенные из духовенства, особенно из старшего поколения, ограничивались чтением церковных поучений, при- менимых к данному случаю. Проповедь и поучения наряду с на- зиданиями помогали формировать религиозные—а поэтому и по- литические—убеждения. Еженедельное посещение церкви было обязанностью, которую государство принуждало соблюдать. За непосещение церкви на- лагался установленный законом штраф, взимавшийся не очень регулярно, за исключением штрафа с лиц, хорошо известных как «папистские приверженцы». Мы можем быть уверены в том, что в чрезвычайно индивидуалистическом обществе того времени не всякий был согласен принудительно каждое воскресенье от- правляться «по звону в церковь». Джон Тревельян, корнуоллский дворянин, католик, посе- щавший церковь, во избежание штрафа выдерживал назидатель- ные чтения и пение «женевского фарса», как он называл псалмы Стернгольда и Гопкинса, но всегда уходил перед проповедью, громко обращаясь к стоящему на кафедре священнику: «После того как ты скажешь то, что должен сказать, приходи ко мне обедать». Он имел обыкновение пугать своих знакомых, старых дам протестанток, говоря им, «что они должны ожидать еще худ- ших времен, чем те, которые претерпели при королеве Марии, 1 Во времена Ганноверов, прежде чем органы и фложелеты сделались обычными в приходских церквах, размерные переложения псалмов все еще пелись под аккомпанемент различных музыкальных инструментов, на которых играли па хорах. Томас Гарди в своей работе «Return of the Native» (глава V) [Лондон, 1902] вспоминает о такой примитивной музыке: «Я хорошо помню, что однажды в воскресенье Иобрайт принес свою соб- ственную виолончель. Это был сто тридцать третий [псалом], исполнявшийся на мотив «Лидия»; и когда они дошли до места: «Опустил свою бороду, и по его одежде потекла драгоценная влага», сосед Иобрайт, который в этот мо- мент вдохновился работой, так хватил смычком по струнам, что чуть не рас- пилил свою виолончель пополам. Все стекла в церкви дребезжали, словно во время грозы». 202
Проповедь в старим лондонском соборе св. Павла (около XVI в.). и что хворост будет дорог»*. Это был старый весельчак, о котором сохранилось много рассказов. (Trevelyan papers, London, 1863— 1872, Camden Society. См. часть II, стр. ИЗ—118, часть III, стр. xxii.) * Здесь содержится намек на хворост для костров, на которых сжигали еретиков.—Прим. р^д. 203
В течение длительного царствования Елизаветы большая часть молодежи, воспитанная на библии и на «Книге общих молитв», принимавшая участие в борьбе Англии за свое существование- борьбе против Испании, против папы и иезуитов, становилась пла менными протестантами. Чтение библии и общие семейные молитвы входили в обычаи англичан. Уже в первое десятилетие царствова- ния Роджер Эшем* писал в своем «Школьном учителе»: «Слава Христу, в нашем городе Лондоне заповеди господни обычно изу- чаются более прилежно и церковная служба совершается еже- дневно во многих частных домах с большим благоговением, нежели в Италии—один раз в педелю в общих церквах». Несомненно также, что семенное богослужение было тогда бо- лее привычным для лондонских жителей, чем для остального населения страны, однако уже тогда оно быстро и широко распро- странялось. В год, когда королева Елизавета наследовала своей сестре Марии, пуританизм был преимущественно учением заграничным, вывезенным из Женевы и из Рейнской области; когда королева умерла, он был уже прочно укоренившимся и специфически английским; у пего появились некоторые черты, чуждые кон- тинентальному кальвинизму, такие, как строгое почитание дня субботнего —«английского воскресенья», уже внесшего раз- лад в дух «веселой Англии». Англиканское учение также укре- пилось и оформилось именно в царствование Елизаветы. В 1559 году англиканское учение было не столько религией, сколько церковным компромиссом, предписанным законом прозорливой, образованной и умеренной молодой женщины с согласия палаты лордов и палаты общин. Но к концу ее царствования оно сделалось истинной религией; англиканские церковные службы, отправ- лявшиеся в старых церквах Англии свыше сорока лет, многим были дороги; философские идеи и дух этого учения были пре- красно изложены в «Церковной политике» Гукера**. Джордж Герберт (1593—1633) воспел англиканскую религию, которая содержит в себе нечто положительное, помимо того, что опа удобна для государства. Повышение морального уровня и улучшение образования духо- венства и мирян, отличавшее конец елизаветинского царствова- ния, произошло в значительной степени благодаря классическим школам и университетам. Народные массы были пли совсем не- грамотными, или полуграмотными, с грехом пополам обученными сельскими дамами, но способные мальчики из самых различных слоев общества обучались совместно в средней классической шко- ле; сидя на одной скамье и разделяя общую участь—порку,—все * Roger Asche m, The Schoolmaster or Plaine and Perlite Way of Teaching Children the Latin Tongue, London (1568), ed. W. A. Wright, Camb- ridge, 1904.—Прим, nepee. ** R ichard Hooker, Ecclesiastical Polity, ed. by R. W. Church, London, 1868.—Прим, nepee. 204
они получали там хорошее знание латыни. В ней еще не было классового разделения, как в школах позднейшего поколения. Университеты, так же как и большая часть других учрежде пий, пережили трудные времена в годы религиозных н экономи- ческих волнений (1530—1560). Их число и богатство уменьши- лось с упразднением монастырей, принадлежавших монахам п ни- щенствующим орденам и составлявших значительную часть сред- невекового Оксфорда и Кембриджа. В то же самое время зако- нами парламента были отправлены обратно в приходы целые толпы средневекового духовенства, которое все еще, как и в прош- лые века, имело обыкновение бросать свою паству и жить в празд- ности в университете, не слишком заботясь о своей репутации. Средневековый характер двух упомянутых рассадников учености исчез в эти бедственные годы перемен и оскудения. Это были уже новые и более светские Оксфорд и Кембридж, возродившиеся при Елизавете и чрезвычайно расцветшие к на- чалу гражданской войны. Большая часть студентов теперь стре- милась к светской карьере. Число крупных государственных и общественных деятелей эпохи Елизаветы, учившихся в Окс- форде пли Кембридже, служит свидетельством нового взгляда правящего класса на науку. Джентльмен, особенно если он стре милея в будущем служить государству, должен был теперь полу- чить законченное образование в одном из «ученых университетов», который он обычно покидал с хорошим знанием латыни и класси- ческой мифологии и с дилетантскими познаниями в области гре- ческого языка, а порой и в математике и философии. Сидней и Рэли, Кемден и Хэклут учились в Оксфорде; Сесили, Бэконы и Уолспнгэм, не говоря уже о Спенсере и Марло,—в Кембридже. Магистр Сайленс, мировой судья, тратил большие деньги на со- держание своего сына Уилли до поступления его в Судебное под- ворье (в корпорацию юристов) в течение нескольких лет в Окс- форде; после такого двойного изучения гуманитарных и юриди- ческих наук молодой человек оказался пригоден к тому, чтобы после отца сделаться глостерским землевладельцем и мировым судьей*. Одной из причин этой более тесной связи между университе- том и правящим классом было улучшение условий академиче- ской жизни в университете. Система колледжей, быстро вытес- няющая общежития и гостиницы средневековой эпохи, давала некоторую гарантию заботливым родителям. Из всех университе- тов Европы только в Оксфорде п в Кембридже колледж в это время взял на себя заботу о дисциплине (которой университеты грубо пренебрегали) и о преподавании, которое было весьма по верхностным, по крайней мере если говорить об обучении боль- шинства студентов. Еще не было должности наставника колледжа, * Statutes of the Realm, 2. Henry IV; vol. Ill, p. 2. (Второй год царство- вания I енриха IV.) —Прим, иерее. 205
но сам студент пли его родители частным ооразом заключали со- глашение с одним из членов корпорации колледжа о том, что тот одновременно будет и учителем и наставником. Каждый такой частный наставник имел человек шесть учеников; он читал им лекции и готовил их к экзаменам. Иногда они жили в его ком- нате. Их отношения напоминали отношения мастера и подма- стерья. В общем эта система частного наставничества действовала хорошо. Но у наставников была тенденция пренебрегать теми, которые не могли платить большого вознаграждения, и потвор- ствовать тем, кто мог это делать. Богатые ученики любили носить «чрезмерно большое жабо, бархатную и шелковую одежду, а также шпаги и рапиры» и воп- реки академическим правилам предаваться в тавернах запрещен- ным развлечениям, таким, как игра в карты, кости, фехтование, петушиные бон, или охотиться на медведей. В 1587 году Уильям Сесиль, лорд Берли, чей отеческий взор проникал во все угол- ки королевства, за благополучием которого он наблюдал, был информирован из достоверных источников, что вследствие «больших платежей наставникам, с одной стороны, бедное сословие лишено возможности содержать своих детей в университете, а, с другой стороны, богатые настолько развращены привилегиями и попустительствами, что на- ставник боится не угодить своему ученику, ибо в таком случае он может лишиться большого дохода». Члены университетских колледжей, подобно другим людям в эти времена, тяготели к «сильным мира сего». В начале царство- вания Елизаветы священник Гаррисон жаловался, что «сыновья джентльменов или богатых людей вызывают много нареканий на университеты. Дело в том, что, ссы- лаясь на знатность своей семьи и на привилегии, они бес- чинствуют и похваляются этим, выделяясь одеждой и буй- ным поведением, что отвлекает их от учения в совсем другую область. И, когда их обвиняют в нарушении уста- новленного порядка, они считают достаточным в свое оправдание сказать, что они джентльмены, и многих это немало опечаливает». Можно легко представить себе, что без известного присмотра со стороны властей щеголеватая молодежь, привыкшая к сво- бодной жизни в господском доме или к веселой жизни при дворе, никогда не стала бы подчиняться в колледже того времени строгим правилам поведения, которые действительно более под- ходили для школьников, чем для студентов2. В 1571 году универ- ситетский вице-канцлер запретил всем живущим на территории 2 Во времена Елизаветы в университет поступали обычно в шестнад- цатилетнем возрасте, многие были на 2 или на 3 года моложе; но все больше и больше убеждались, что такие мальчики были слишком молоды, чтобы учиться в колледже. 206
университета даже такое невинное развлечение, как плавание в каких-либо проточных водах пли в кембриджсколт пруде. Воз- можно, что это считалось тогда опасным для жизни, подобно тому как в наш более отважный век считается опасным взбираться на крышу колокольни. В те времена не было организованных игр и атлетики; тогда пли отбивали охоту от спорта, или запре- щали его. И так как молодежь требует, чтобы ею занимались, то не удивительно, что было много случаев нарушения правил. Но такие правила, хотя они и нарушались, все же существовали; в средневековом же университете ни о к