m

^
F If

Ill еатральные
7V1 ем yap ы

ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕ Н И Е •197О

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ИСКУССТВО-

П. КАРАТЫГИН

3А П И С К И

Ленинградский государственный институт
театра, музыки и кинематографии

Подготовка текста, вступительная
статья и примечания Н. В. Королевой

8-1-4

45—70

«Записки» П. А. Каратыгина — мемуары акте»
ра, комедиографа и водевилиста.
Автор вос­
создает широкую картину русского театра конца
XVIII—>начала XIX в; жизнь петербургского
Александрийского Театра, положение актера,
театральные связи выдающихся русских писа­
телей. Большую ценность имеют воспоминания
о крупнейших театральных деятелях России —
В. Каратыгине,
Е.
Семеновой,
К. Дидло,
А. Яковлеве, А. Мартынове, В. Асенковон.

792Ç

К21

П. А. КАРАТЫГИН И ЕГО «ЗАПИСКИ»
В мемуарах Петра Андреевича Каратыгина есть слова об актерской
судьбе: «Что может быть при жизни заманчивее, приятнее, лестнее славы
артиста? Тут в минуты своего труда он получает и награду. Каждая но­
вая с успехом сыгранная им роль увеличивает его славу.. . Что же после
себя оставляет актер? Ровно ничего! На каких данных потомство может
сделать оценку таланта артисту? Несколько журнальных статей, несколько
мемуаров старинных театралов..,, и только!» Воспоминания П. А. Караты­
гина явились именно таким источником, черпая сведения из которого,
потомство «делает оценку таланта» обширнейшего круга актеров. Невоз­
можно представить себе ни одной работы о В. А. Каратыгине, Е. С. Се­
меновой, А. С. Яковлеве, Ш. Дидло, В. Н. Асенковой, А. Е. Мартынове,
которая была бы написана без обращения к этим воспоминаниям. Жизнь
русского театра с конца XVIII века до начала 185(Кх годов, положение
актера, отношение к театру выдающихся писателей, творческие портреты
крупнейших мастеров сцены —все эти и многие другие темы составляют
содержание «Записок». Живой и легкий слог автора, комедиографа и
водевилиста, делает эти воспоминания доступными и увлекательными для
любого читателя сегодняшнего дня.
I
Петр Андреевич Каратыгин родился 29 июня (11 июля) 1805 года.
Его отец, Андрей Васильевич, был актером и режиссером Петербургского
театра. С 1794 по 1831 год Андрей Каратыгин вел своеобразный

5

дневник — «Журнал театральный», куда заносил сведения почти обо всех
спектаклях Петербургского театра. Мать — Александра Дмитриевна, урож­
денная Полыгалова, с конца 1790-х годов исполняла на петербургской сцене
главные роли, была постоянной партнершей А. С. Яковлева. Современ­
ники утверждали, что лучше всего ей удавались роли несчастных матерей,
которые она стала играть с 1811 года, тридцати с небольшим лет. Петр
Андреевич родился восьмым (из двенадцати) ребенком в семье; в живых
к моменту его рождения были трое братьев и сестра Елизавета.
Биография Петра Каратыгина крайне скудна внешними событиями.
За свою жизнь он совершил только одну сравнительно дальнюю поездку:
из Петербурга на остров Эзель «на купанья».
В 1816 году родители отдали Петра в Театральное училище. .
«Если бы можно было начать мою юношескую жизнь, я бы не заду­
мался выбрать то же поприще, по которому прохожу уже более пятиде­
сяти лет,— говорит П. Каратыгин в своих «Записках».— Всякое звание,
разумеется, имеет свою светлую и темную сторону, во всякой должности
есть свои неудовольствия, но все-таки, по моему мнению, единственное
свободное звание в России есть звание артиста». 10 сентября 1841 года,
играя в свой бенефис роль актера Сен-Феликса в переведенной им коме­
дии-водевиле «Чудак-покойник, или Таинственный ящик», Петр Караты­
гин произносил со сцены гордые слова о звании актера: «Да, господа,
я — актер, и благодаря просвещению это звание не может быть унизи­
тельно. Шекспир и Мольер также актеры, и знаете ли вы, что значит
истинный драматический актер? Вы — это, вы — то, а он — все. Он наблю­
дает все классы общества и представляет их по очереди. Да, да, я — актер
и горжусь моим званием».*
В первые годы пребывания в Театральной школе П. А. Каратыгин
был учеником балетного класса Дидло, но вскоре его увлекло драматиче­
ское искусство. Постепенно ему начали поручать небольшие роли в коме­
диях: крестьянских парней, пажей, слуг, разбойников, солдат. Для школь­
ного театра были написаны первые его пьесы: пародия «Нерон» в стихах
и водевиль «Сентябрьская ночь» по рассказу А. А. Бестужева. Вскоре
Петр Каратыгин был избран режиссером этого театра; именно под его
руководством ставилась в 1825 году не разрешенная цензурой комедия
А. С. Грибоедова «Горе от ума», в которой сам постановщик играл роль
Репетилова. Грибоедов посещал репетиции и, по словам Каратыгина,
был очень доволен юными актерами. Бывали на репетициях и друзья
А. С. Грибоедова, декабристы А. А. Бестужев и В. К. Кюхельбекер.

* «Чудак-покойник, или Таинственный ящик», перевод с французского
П. А. Каратыгина. Спб., 1841, стр. 16. (Перевод пьесы Теолона, Фурнье
и Стефена «Мерлюши, или Через двести лет».)

6

Однако, как известно, спектакль этот не состоялся — его запретил пе­
тербургский военный генерал-губернатор М. А. Милорадович.
О характере политических взглядов молодого Петра Каратыгина
трудно сказать что-либо определенное. Известно лишь, что друзьями на­
чинающих актеров Каратыгиных (Петра и дебютировавшего на сцене Пе­
тербургского театра 3 мая 1820 года старшего брата Василия) были
в начале 1820-х годов многие будущие декабристы: А. И. Якубович,
К. Ф. Рылеев, А. А. Бестужев, В. К. Кюхельбекер, А. И. Одоевский;
ближайшим другом семьи Каратыгиных был известный театральный кри­
тик, поэт и переводчик П. А. Катенин. Очень скоро Василий Каратыгин
стал любимым актером петербургских декабристов, которые с именами
В. А. Каратыгина и Е. С. Семеновой связывали свои надежды на будущий
расцвет русской трагедии на сцене.
Сейчас сложно установить, знали ли братья Каратыгины о существо­
вании Тайного общества. В мемуарах, написанных в поздние годы жизни,
П. А. Каратыгин это отрицает. Скорее всего братья-актеры не были осве­
домлены о конечной революционной цели людей, с которыми они рассуж­
дали о высокой роли театра на шумных и многолюдных домашних сбори­
щах. Но братья присутствовали на этих встречах постоянно, Василий
Каратыгин по просьбе собравшихся читал им монологи из классических
трагедий. Кстати, Василий Каратыгин одним из первых, еще за три года
до восстания, отсидел несколько дней в Петропавловской крепости —
провинность его была пустячной, но правительство сочло нужным припуг­
нуть молодого человека, набравшегося «вольного духа» от своего учителя
Катенина.
В трагический день 14 декабря 1825 года братья присутствовали на
Сенатской площади — не в качестве участников, но как зрители, потря­
сенные происходящим и сочувствующие потерпевшим поражение. В те
дни, когда были арестованы почти все их вольнолюбивые друзья, они
также ждали допросов и ареста, которых не последовало.
Об этих годах и об этих дружеских свяэах сведения в «Записках»
П. А. Каратыгина очень скупы. Здесь мы сталкиваемся с одной весьма
характерной чертой этого произведения. Воспоминания писались в 1850—
1870-е годы. К этому времени, после смерти Николая I, участники вос­
стания были уже высочайше прощены, оставшиеся в живых вернулись из
сибирской ссылки в столицы. Внешнего запрета рассказать о юношеской
дружбе с декабристами для П. А. Каратыгина не существовало. Но был
другой запрет — внутренний. К началу работы над мемуарами Караты­
гин уже сурово осудил свое юношеское недолговременное вольнолюбие.
Отсюда — крайняя сдержанность в рассказе о друзьях 1820-х годов, от­
сюда же — преувеличенное, специально подчеркнутое в тексте «Записок»
почтение к монархии, от Елизаветы и Екатерины II до Николая I и сме-

7

нившего его Александра II. Поведение друзей, вышедших 14 декабря на
Сенатскую площадь, оценено мемуаристом как непростительное безумство,
а «твердость и мужество молодого императора», спасшие, по мнению Ка­
ратыгина, Россию, описаны им с восхищением.
Отношение Петра Каратыгина к Николаю I вообще нуждается в осо­
бом комментарии. На протяжении всей жизни царь покровительствовал
Каратыгину — актеру и водевилисту, и мемуарист подробно описывает все
знаки монаршей милости к нему. Эти строки «Записок» звучат фальши­
вым анахронизмом в устах человека 1850—1870 годов, как бы являясь
своего рода вызовом передовым мыслителям русского общества, среди
которых мнение о Николае I как о ничтожном и бездарном человеке и
правителе сложилось окончательно после поражения России в Крымской
войне 1854—1855 годов. Так, замечательный русский поэт Ф. И. Тютчев
написал на смерть Николая I весьма своеобразную эпитафию:
Не богу ты служил и не России,
Служил лишь суете своей.
И все дела твои, и добрые и злые, —
Все было ложь в тебе, все призраки пустые:
Ты был не царь, а лицедей.*
Он же писал о Николае I в частном письме 17 сентября 1855 года:
«Для того чтобы создать такое безвыходное положение, нужна была чудо­
вищная тупость этого злосчастного человека.. .»** Каратыгин, который не
представлял себя ни как актер, ни как драматург вне своей, уже ушедшей
в прошлое, николаевской эпохи, снова и снова подчеркивает в воспомина­
ниях преданность Николаю I, восхищение его личными качествами.
Впрочем, в этой оппозиции передовому обществу у Каратыгина не
было четкой политической программы. «Обожание» монарха свободно
уживалось в его душе с ненавистью к бюрократической системе государ­
ства, ко всякому притеснению
маленького
человека власть имущими,
а убеждение в необходимости для актера верноподданнических чувств —
с прогрессивными взглядами на высокую роль актера в обществе.
Учитывая некоторые особенности личности и творчества Каратыгина,
попытаемся выделить то ценное для нас, что содержится в «Записках».
Для этого рассмотрим их в трех аспектах: «Записки» как произведение
актера и об актерах, «Записки» в связи с водевильным творчеством Ка­
ратыгина и, наконец, «Записки» как произведение Каратыгина-полемиста.

* Ф. И. Тютчев. Полное собрание стихотворений. «Библиотека поэ­
та», большая серия. Л., «Советский писатель», 1957, стр. 202.
** Ф. И. Тютчев. Стихотворения. Письма. М., Гослитиздат, 1957,
стр. 426.

8

2
В центре внимания Каратыгина-мемуариста все время стоит актер.
В его воспоминаниях описаны более пятидесяти лет в истории русской
сцены, охарактеризованы все изменения общественного положения театра —
от великорветско-дворянского до чиновно-купеческого и разночинного.
В начале воспоминаний перед нами императорский
театр конца
XVIII — начала XIX века. Императорский — в самом прямом смысле этого
слова; личное владение, вотчина царской фамилии. Подробно рассказывает
Каратыгин о том, как его мать, юная белокурая примадонна Перлова
(сценическая фамилия А. Д. Каратыгиной), играла в Гатчине перед Пав­
лом I, или о том, как императрица Екатерина II сама на репетиции по­
правила ее «куафюру» и подарила ей драгоценности из своего гардероба.
Далее следует описание 1820-х годов. Царь по-прежнему вмешивается
во все дела театра. Например, будущий декабрист А. И. Якубович явился
за кулисы, переодетый сбитенщиком, чтобы передать записочку своей
возлюбленной. «Кажется, однако ж, что шалость Якубовича не была до­
ведена до сведения государя», — замечает Каратыгин. А разве надо было
доводить до «высочайшего» сведения? Оказывается, да. К тому же теперь
все вопросы жизни театра, как и жизни всей России, решались при посто­
янном вмешательстве полиции.
Разговаривая между собой в репетиционном зале, два брата, Васи­
лий и Петр Каратыгины, не заметили в толпе директора петербургских
театров А. А. Майкова. На замечание директора Василий ответил рез­
ковато, — через два дня квартальный надзиратель, по предписанию воен­
ного генерал-губернатора Милорадовича, отвез его в Петропавловскую
крепость.
За «шиканье» в театре выслан из Петербурга без права проживания
в столице законодатель театрального общественного мнения П. А. Катенин.
Отказалась от роли балерины H. С. Новицкая — Милорадович вызы­
вает ее к себе и угрожает «смирительным домом». Известный водевильный
актер Н. О. Дюр не выполнил требования инспектора театра А. И. Хра­
повицкого и не приклеил себе бороду в роли молодого ямщика — князь
Гагарин посадил его под арест. На три дня под арестом оказался артист
П. Г. Григорьев за импровизацию в каратыгинском водевиле. И так
далее.
На первый взгляд беспристрастно, со скрытым возмущением расска­
зывает Каратыгин о произволе, царящем в управлении театром, о само­
дурстве и невежестве крупных и мелких театральных чиновников. «Безо­
бразное самоуправство и цинизм» главного директора императорских те­
атров князя П. И. Тюфякина, «дикие выходки» князя С. С. Гага­
рина, произвол высших театральных чиновников, директоров театра

9

А. А. Майкова и A. M. Гедеонова представлены в «Записках» в подроб­
ных и многочисленных эпизодах.
Повествование об актерах не ограничено рамками сцены и зритель­
ного зала, мы видим актерскую среду в дни Отечественной войны
1812 года и во время наводнения 1824 года, при известиях о смерти
Александра I и о восстании на Сенатской площади. Нам рассказывают
об актерах, играющих на сцене, и об актерах, умирающих во время спек­
такля, об актерах крупнейших и малоизвестных,— иногда мемуары Кара­
тыгина являются единственным источником сведений о том или ином
деятеле театра.
О Немецком театре и Итальянской труппе, о постановке балетов
и опер, о европейских актерах, гастролировавших в России, говорится
в «Записках». Однако основное внимание автора сосредоточено на жизни
Александрийского театра, и это не случайно, так как именно с этим те­
атром с первых шагов на сцене была связана его собственная актерская
судьба.
П. А. Каратыгин начал службу в 1823 году в амплуа молодого лю­
бовника, которое мало подходило к его творческой индивидуальности.
В начале 1830-х годов он переходит на комедийные роли. «П. Каратыгин
2-й, — писал о нем P. М. Зотов, — более половины своего периода провел
в амплуа молодых любовников и вертопрахов в комедии. Тогда блистал
в этих ролях Сосницкий, и с ним трудно было соперничать. Вдруг тот
и другой оставили эти амплуа, и г. Каратыгин попал на свое настоящее
место. Он сделался хорошим комиком для карикатуры, и публика, кото­
рая была к нему десять лет холодна, вдруг стала к нему благосклонна.
Его комизм довольно умен, так что удивляешься превращению, столь
счастливо совершившемуся с этим актером».*
Переломным моментом в своей актерской судьбе сам Каратыгин счи­
тал заглавную роль в водевиле П. С. Федорова «Архивариус», сыгран­
ную им в 1837 году. А. Е. Мартынов исполнял в этом спектакле роль
экзекутора Попыховского, Н. О. Дюр — Мурашова, Е. И. Гусева — ку­
харки Марфы. Современник писал, что П. Каратыгин — архивариус Па­
уков — «олицетворил тип трусливого чиновника с редким искусством».**
Начиная с конца 1830-х годов П. Каратыгин с успехом создает на сцене
многочисленные типы чиновников, смешных своей глупостью, тупостью или
чванливостью.
С первых же выступлений Каратыгина в новом амплуа его начинают
упрекать в использовании бытовых, «натуральных» деталей. Тот же кри-

* «Пантеон русского и всех европейских театров», 1841, ч. I, № 2,
стр. 50.
** «Северная пчела», 1837, 24 августа, № 189, стр 7 5 5.

10

тик Р. М. Зотов, столь высоко оценивший игру актера в «Архивариусе»,
писал о первой сцене этого спектакля, в которой Каратыгин — архивариус
предстает перед зрителем сидящим за сТолом с водочным графинчиком:
«Все эти раскуривания трубочек, все эти наливания водочки на сцене
неуместны, потому что слишком обыкновенны. Что тут нового? Все мы
знаем, что есть на свете люди, которые курят трубку и пьют водку; мы
их встречаем часто, зачем же видеть их на сцене?»*
После успеха в этом водевиле специально для Петра Каратыгина
пишет ряд комических ролей Н. А. Полевой (подьячий Писулькин
в «Параше-Сибирячке», Фома Громодум в «Дедушке русского флота»).
Сам П. А. Каратыгин теперь задумывает водевили каждый раз с кон­
кретной ролью для себя. Критики, раньше не замечавшие его как ак­
тера, теперь все чаще начинают его хвалить. «Каратыгин 2-й прекрасно
выполнил роль подьячего Писулькина. Без всяких фарсов он умел быть
смешным, потому что умел быть верным истине и простоте»,— писал о нем
В. Г. Белинский.** А. Вольф вспоминал, что лучшей в водевиле Н. А. Не­
красова «Шила в мешке не утаишь» (1841) была сцена между психиатром
Аффенбергом (П. И. Григорьев) и бриллиантщиком Рупертом (П. А. Ка­
ратыгин). Комизм ее заключался в том, что каждый из двоих был убеж­
ден в помешательстве другого: «Сцена объяснения мнимых сумасшедших
очень хорошо ведена и рассмешила публику до слез».***
В 1848—1850 годах П. А. Каратыгин играл барона фон Клякса
и Алупкина в комедиях И. С. Тургенева «Холостяк» и «Завтрак у пред­
водителя»; в сезоне 1852/53 года — чиновника Баранчевского в комедии
А. Н. Островского «Не в свои сани не садись».
И все же значительных и интересных ролей в репертуаре П. А. Ка­
ратыгина не так уж много. Чаще всего он играл в бессодержательных воде­
вилях и драмах, где не имел возможности обнаружить свой сценический
талант. Пожалуй, лучше всего П. А. Каратыгина как актера комического
амплуа охарактеризовал в своих воспоминаниях В. А. Панаев: «Это был
комик по природе, артист умный, талантливый, острый и находчивый,
с неподдельным юмором. На сцене он был всегда как дома. Но мне
было часто досадно, когда его заставляли играть третьестепенные роли
в драмах и трагедиях. К этим ролям, не подходящим к нему ни в какой
степени, он, видимо, относился с пренебрежением, и потому почти всегда
был плоховат. Но в амплуа, сродных его таланту, Каратыгин неизменно

*«Северная пчела», 1837, 24 августа, № 189, стр. 7 5 5.
** В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений в 13-ти томах,
т. 4. М., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 18.
*** А. Вольф. Хроника петербургских театров, ч. I. Спб., 1877,
стр. 93.

11

доставлял большое удовольствие чрезвычайно живой и натуральной иг­
рой».* О том же писал В. Г. Белинский: «П. А. Каратыгин — талант
односторонний, годный не для многих ролей, но тем не менее весьма за­
мечательный».** Перечисляя «замечательные комические таланты» петер­
бургской и московской сцены, В. Г. Белинский называет четыре имени:
Мартынова, Каратыгина 2-го, Живокини и Садовского.
Казалось бы, актер комедийного амплуа, тесно связанный с прак­
тикой бытового театра, должен приветствовать расцвет реализма и в ли­
тературе. Однако отношение Каратыгина к реалистическому искусству
было противоречивым.
Обязательным требованием П. А. Каратыгина к автору было созда­
ние образа положительного героя, а к актеру — наличие у него положи­
тельного идеала. Тогда любые, даже отрицательные образы, создаваемые
художником, будут служить исправлению нравов, считал Каратыгин. Ра­
зумеется, свой положительный идеал он искал и находил в повседневной
жизни самодержавно-крепостнической России.
Искусство же критического реализма ставило своей целью не усовер­
шенствование, а обличение существующего порядка. Утверждая человека
и человечность, борясь за счастливое будущее России, писатели-реалисты
в оценке окружающей их действительности выдвигали на первый план кри­
тическое начало. Это пугало П. Д. Каратыгина, приводило к крайней не­
последовательности его литературных оценок.
Так, восхищаясь комедией А. С. Грибоедова «Горе от ума», с оговор­
ками, но все же принимая Гоголя, Каратыгин был возмущен произведени­
ями авторов «натуральной школы». «Меня считают почему-то ненавист­
ником Гоголя,— писал П. А. Каратыгин.— но жестоко ошибаются. Не
настолько же я слеп, чтобы не признавать громадного его таланта;
но «Ревизора» рядом с «Горем от ума» не поставлю, а «Мертвые души»
«Илиадой» не назову. На создание Гоголя я никогда не восставал, но
возмущался и возмущаюсь, видя на сцене или читая произведения крайних
последователей его школы. Дайте же хоть крупицу золота в грязи и не
закидывайте золото грязью».***
Отношение П. А. Каратыгина к зарождающемуся в недрах бытового
театра 1830—1840-х годов реалистическому театру было также сложным.
И здесь он не принял того, что он называл «крайностями» реализма,—
изображения грубой (по его словам, «грязной») натуры. «На днях,—
писал он 23 ноября 1855 года к Л. К. Шульгину,— давали новую коме­
* В. А. П а н а. е в. Воспоминания.— «Русская старина», 1901, октябрь,
т. 108, стр. 119.
_
** В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений в 13-ти томах,
Т. 8, 1955, стр. 534.
*** «Русский вестник», 1880, т. 149, № 9, стр. 151—152.

12

дию «Ипохондрик» (А. Ф. Писемского.-—Н. К.), перл ультранатуральной школы. В первом явлении Мартынова (Ипохондрика) тошнит, в по­
следнем он хватается за живот, бегает по сцене и кричит, что у него
холера. Занавес опускается: публика вызывает автора и всех актеров.
По началу можешь судить о средине».* Интересно, что речь идет об игре
Мартынова, любимейшего ученика Каратыгина, с которым учитель, по
мере возмужания реалистического таланта ученика, все дальше расходился
во взглядах. А. И. Шуберт со слов А. Н. Островского передавала и
мнение Мартынова о своем учителе: «Я соглашался с его суждениями,
а на сцене инстинктивно исполнял дело Гоголя».**
Вместе с тем, когда в 1832 году П. А. Каратыгин занял должность
преподавателя драматического искусства в Театральном училище, его
требования к своим воспитанникам нисколько не расходились с общими
требдваниями реалистической игры. Он добивался от будущих актеров по­
вышения их общей культуры, заставлял их тщательно работать над со­
вершенствованием своего дарования, подчеркивал необходимость ясного
понимания роли. П. А. Каратыгин одним из первых заговорил о теории
актёрского мастерства, об актерской технике как о науке. Этим вопросам
посвящены многие страницы его «Записок».
' Чтобы воспитать общественное мнение, считает П. А. Каратыгин,
актер должен действовать не только на слух, но и на разум зрителей.
Он должен глубоко понять внутренний смысл, идею исполняемой им роли.
«Чтобы действовать на разум,— писал Каратыгин,— актер должен усвоить
всю силу, всю сущность выражаемой идеи; мало сказать — усвоить, он дол­
жен сродниться с нею». Сейчас эти мысли кажутся само собой равумеющимися, но для своего времени они были глубоко прогрессивными и нова­
торскими. Не случайно учениками П. А. Каратыгина были замечатель­
ные актеры реалистического театра А. Е. Мартынов, А. М. Максимов
и другие.
П. А. Каратыгин излагает в «Записках» не только Собственные
взгляды на актерское мастерство и театральное преподавание. Он сравни­
вает различные школы и методы воспитания актеров, рисует портреты
крупнейших театральных воспитателей — Ш. Дидло, А. А. Шаховского,
П. А. Катенина. Автор «Записок» считает своим долгом вступить в спор
с В. Г. Белинским о двух типах трагического актера. Сравнивая П. С. Мо­
чалова и В. А. Каратыгина, мемуарист отдает предпочтение последнему.
Он отрицает понимание актерской игры как стихийного вдохновения.
Актер, по мнению П. А. Каратыгина, должен строго изучать свое ис­
кусство, продумывать и твердо приготовлять роль и действовать на
* «Русский вестник», 1880, т. 149, № 9, стр. 151.
** А. И. Ш у б е р т. Моя жизнь. Спб., 1913, стр 40.

13

зрителя сознательно рассчитанными приемами. От этого эмоциональный
эффект роли будет только сильнее. «Впоследствии знаменитую Ристори,—
пишет П. А. Каратыгин,— так же, как и моего брата, критики-реалисты
натуральной школы упрекали в излишней пластичности, ходульности, об­
думанной подготовке и рутинерстве. Но что за дело, каким путем оба эти
артиста достигали цели? А они ее достигали с блестящим успехом., Если
бы их игра была неестественна и бездушна, они бы не могли потрясать
душу зрителя, не могли бы заставить его плакать! Теперь спрашивается,
могли ли эти артисты оставаться бесчувственными, так сильно действуя
на чувство своих слушателей? Неужели это был фокус зажигательного
стекла, которое, воспламеняя, само остается холодно? Нет, сердце нельзя
обмануть никаким фокусом!»
Взгляды П. А. Каратыгина во многом совпадали со взглядами и дру­
гих передовых театральных деятелей его эпохи. Ф. А. Кони, например,
постоянно писал в 1830—1840-е годы о Василии Каратыгине как об актере
«мыслящем». «Это артист,— писал Кони,— с которым критику приятно
говорить, потому что его игра есть следствие его сознания и обдуманно­
сти, а не случая или самолюбивого расчета. В мелких ролях о г. Кардтыгине и судить не должно, он создан для сильных, высоких, шекспировских
характеров, где есть работа уму и творчеству художника. В таких ролях
мы рады иногда с ним поспорить и даже желали бы вступить в критиче­
скую полемику. Мы уверены, что такой спор принес бы добрый плод рус­
скому сценическому искусству и показал бы нашего артиста в новом
блеске, как художника-мыслителя».*
,
Объективность и точность творческих оценок вообще является отли­
чительной чертой «Записок» П. А. Каратыгина. Личные актерские сим­
патии и пристрастия мемуариста почти не сказались на выборе имен
актеров и на их характеристиках. И. А. Дмитревский, А. С. Яковлев,
Е. С. Семенова, В. А. Каратыгин, М. С. Щепкин, А. Е. Мартынов,
В. Н. Асенкова, А. М. Колосова, Н. О. Дюр и В. И. Рязанцев, балет­
мейстер Ш. Дидло и композитор К. А. Кавос, учителя драматического
искусства Ф. Ф. Кокошкин, А. А. Шаховской, П. А. Катенин и многие
другие как живые встают со страниц мемуаров. Из многочисленных фак­
тов и эпизодов, запомнившихся мемуаристу, вырисовываются их образы.
Они показаны, как правило, не в быту и не с точки зрения духовной или
интимной жизни, но в отношении к искусству. Актеры могут быть не
близки автору по своему направлению, но он стремится оценить их бес­
пристрастно, вспоминая один за другим эпизоды из актерской практики.
В «Записках» предстает перед нами театральный мир изнутри; спек­
* Ф. А. К о н и. Русские театры.— «Пантеон русского и всех европей­
ских театров», 1841, ч. 2, № 6, приложение, стр. 110.

14

такль — изнутри, таким, каким его знает непосредственный участник и
создатель, а не простой зритель. Все это делает театральные оценки ав­
тора особенно существенными для нас.
Сценическая практика дала П. А. Каратыгину основу для будущих
мемуаров. Актерская служба помогла ему также изучить до тонкостей
приемы и законы комедийного и водевильного действия, принципы созда­
ния смешных и трогательных характеров. Увлечение бытовыми комиче­
скими деталями зачастую ставилось ему в вину как актеру; но умение
найти эти детали во многом помогло ему как писателю при создании
многих характеров его «Записок» и водевилей.

3
О судьбах русского водевиля и о собственном творчестве комедиогра­
фа-водевилиста П. А. Каратыгин пишет в «Записках» довольно много.
В 1830 году на сцене Александрийского театра был поставлен и имел
большой успех водевиль П. А. Каратыгина «Знакомые незнакомцы». Не­
ожиданно для себя в образах героев водевиля, журналистов Сарказмова
и Баклушина зрители узнали Ф. В. Булгарина и Н. А. Полевого, враж­
дующих издателей «Северной пчелы» и «Московского телеграфа». По сви­
детельству современника, актер В. И. Рязанцев, игравший роль Сарказ­
мова, появился на сцене даже загримированным под Булгарина.* Имени
автора водевиля не было обозначено на афише. Когда на вызовы автора
по окончании спектакля вышел хорошо знакомый актер (что было боль­
шой редкостью в то время), восторги публики усилились, и его вызвали
вторично.
С этого времени сочинение комедий и водевилей, перевод их (главным
образом с французского) и переложение «на русские нравы» стало посто­
янным занятием П. А. Каратыгина. За всю жизнь им написано и переве­
дено семьдесят три пьесы.
Водевили П. А. Каратыгина явились важным звеном в истории рус­
ского театра. Водевили А. И. Писарева, Н. И. Хмельницкого, А. А. Ша­
ховского, П. А. Вяземского чаще всего были переводами или переложе­
ниями. Поэтому зрители и критики так горячо приветствовали оригиналь­
ные водевили Каратыгина с их русскими сюжетами и характерами,
взятыми из чиновничьей, купеческой, мещанско-разночинной среды. В воде­
вилях Каратыгин изображал ту Россию, которую зрители очень хорошо
знали: Россию их времени, их класса, уровня духовных запросов. Высоко
ценила национальное содержание водевилей Каратыгина и критика. Вот
как писал об этом Ф. А. Кони при возобновлении на сцене и переиздании

• А. Вольф. Хроника петербургских театров, ч. I, стр. 22.

15

в 1837 году каратыгинских «Знакомых незнакомцев»: «Зравствуйте,
старые знакомые незнакомцы! Добро пожаловать! Как мы вам рады!
Вы русские в душе и по характеру: можете быть забавны, шутливы и
остроумны без пошлых каламбуров, без плоских выходок, какими укра­
шаются некоторые ваши собратия-галломаны, одетые в русскую сермягу
или немецкий фрак! Вы доказываете, вопреки иным московским произво­
дителям, что у нас на Руси может существовать водевиль, то есть весе­
лая маленькая комедия с эпиграммами, так же, как и во Франции, и что
для этого не нужно выставлять ни дураков, ни глупых помещиков,
ни отвратительно пьяных лакеев, ни дурных неправильных французских
фраз».* Ф. А. Кони подчеркивает главную особенность водевилей Кара­
тыгина, их смешной и в то же время чисто русский сюжет, строящийся
как цепь забавных столкновений комедийных характеров.
На основании произведений П. А. Каратыгина некоторые писатели
пытаются в 1830-е годы сформулировать теорию русского водевиля. Вот
что пишет, например, Н. Кукольник: «Достоинства водевиля: простота
в ходе, легкое, но верное очертание характеров, правда подробостей, по­
стоянная занимательность, юмор без грязи и личностей, естественный, но
характерный слог, непринужденность и остроумие куплета. И все эти до­
стоинства, натурально не в равной степени, вы найдете в водевилях
ГТ. А. Каратыгина».**
Сюжеты водевилей Каратыгина строятся легко и естественно, смеш­
ные положения, в которые попадают герои, мотивированы особенностями
их характеров и настроений. Автор часто использует традиционный во­
девильный конфликт — нежелание отца выдать дочь замуж за любимого
человека. Но при этом его герои наделяются некоторыми деталями соци­
альной характеристики, например: отец девушки — отставной моряк, ве­
дущий тяжбу, дядя жениха — чиновник-лихоимец, который должен решить
эту тяжбу. Герои Каратыгина — чванливые накопители и биржевые афе­
ристы, разорившиеся купцы-приживалы и черствые бездушные милли­
онеры. Тематически Каратыгин оказывается близок передовым русским
драматургам Н. В. Гоголю, А. Н. Островскому, А. В. Сухово-Кобылину.
Так, в одном из самых известных водевилей Каратыгина «Вицмун­
дир» есть диалог между экзекутором и провинившимся чиновником, ко­
торый накануне явился к начальнику в неурочный час, надев по ошибке
мундир своего приятеля:

Экзекутор. Что о вас должен подумать его превосходительство!
Прийти к нему ни свет, ни заря, и явиться не в своем виде!
Разгильдяев. Что? Что? Как — не в своем виде?
* «Северная пчела», 1837, 19 июля, № 159, стр. 633.
** «Северная пчела», 1837, 6 сентября, № 199, стр. 793.

16

Экзекутор. В вицмундире другого министерства! Ведь это кри­
минал! Вольнодумство! Явный знак беспорядочной службы!..

Этот диалог напоминает отчасти ситуацию гоголевской повести «Нос»,
герой которой, майор Ковалев, не мог водворить на место собственный
нос, так как тот явился перед ним в мундире другого ведомства. Однако
нигде драматург не поднимается до высот разоблачения, так как пороки
своих героев он считает не социальным злом, а скорее свойством характера.
Да, признает Каратыгин, теряя богатство, купец становится добрее и
человечнее. Но, с другой стороны, если богатство достается «хорошим
людям», то оно нисколько их не портит («Добрые люди с изнанки»,
1872 г.).
"
Лишь в отдельных диалогах Каратыгин затрагивает политические
темы, да и то крайне завуалированно и осторожно. Вот как говорит, на­
пример, книгопродавец Светильников со своим помощником Семеном
в водевиле-шутке «Авось, или Сцены в книжной лавке».
Светильников. Где „Повести и были”?
Семен. Да вот тут были...
Светильников. Нет, это не те, то были другие... А, вот они.
Этих всех надо завтра послать в Сибирь... а вот этих на Кавказ...
Собери-ка их по этому реестру.»

Аплодисменты, на которые рассчитывал автор после этой неожиданной
вольности в игре слов, можно назвать, пожалуй, аплодисментами полити­
ческими.
Иногда водевили Каратыгина давали простор острым намекам-импро­
визациям артистов. В «Ложе 1-го яруса», например, текст роли «апраксинского приказчика» был специально написан так, чтобы исполняющий
роль актер (П. Г. Григорьев) мог свободно заменять одни реплики дру­
гими. «Обыкновенно он вел диалог с ливрейным лакеем, который, по
ходу пьесы, стоял около него в толпе, осаждавшей театральную кассу,—
вспоминал А. А. Алексеев.—.. .Как-то Григорьев вышел на сцену
с большой медалью на шее. Ливрейный лакей, по предварительному усло­
вию, спрашивает, указывая на знак отличия: «Это у вас что?» —
«Необразование! Не видишь, что ли,— медаль!» — «За что же она
у вас?» — «После пожара из Зимнего дворца мусор вывозил». Однако
это Григорьеву не прошло даром. Государь приказал посадить его на три
дня под арест».*
Неотъемлемой частью водевилей являются куплеты, которые автор
использует для осмеяния пороков действующих лиц. Даже в том случае,
когда пьеса была переводной, куплеты для нее Каратыгин писал сам.
* А. А. Алексеев. Воспоминания. М., 1894, стр. 42.
2

П.

Каратыгин

17

Широко известны в 1840-е годы были, например, каратыгинские куплеты
о чести, написанные им для переделанной с французского _комедии «Не­
чего делать» (1846):

Купцу прошу на честь поверить!
В поруки честь свою дает;
Но вас обвесить и обмерить
Он за бесчестье не сочтет.
Иной судья на видном месте
Не станет честью торговать;
И все ж подарочек из чести
Он не откажется принять.

В наш век промышленникам воля,
Зато продажной чести тьма:
Она у нас без бандероли
И без таможного клейма.
По свидетельству современников, после спектаклей подобные куплеты
Каратыгина заучивал наизусть и распевал «весь Петербург».
Размышления о водевиле вошли в «Записки» Каратыгина в виде
особого раздела под заглавием «Нечто о водевилях вообще и о русском
в особенности», в котором он говорит о трудностях, стоящих перед со­
чинителями водевилей в России, и о русских национальных корнях этого
жанра. Склонность к юмору простого народа, который «не пропустит
случая побалагурить или ввернуть красное словцо», а также глубокая и
постоянная любовь его к песне, сказке или «анекдотцу своего сочинения»
объясняют, по мнению Каратыгина, неизбежность появления русского на­
ционального водевиля. Предпосылкой его расцвета Каратыгин считает со­
стояние русского театра к 1830-м годам: позиции классицизма на сцене
ослабели, и высокая трагедия оказалась вытесненной из репертуара дра­
мой и мелодрамой, в которых действовали уже не героические личности,
а обыкновенные люди, с их повседневными страстями, радостями и го­
рестями. Началом этого нового периода — «времени романтизма» — Ка­
ратыгин считает 1827 год, когда на петербургской сцене была поставлена
мелодрама В. А. Дюканжа и Дино де Валенсьена «Тридцать лет, или
Жизнь игрока».
Мемуарист рассказывает о постановке этой мелодрамы и ряда воде­
вилей в Петербурге, о многих водевильных и комических актерах, среди
которых первенствовали Н. О. Дюр и В. Н. Асенкова.
Характеры, которые создает П. А. Каратыгин в своих водевилях, —
комедийные. Они никогда не становятся сатирическими. Метод автора —

18

осмеяние, а не обличение, и осмеяние веселое, а не злое. Водевили Кара­
тыгина написаны смешно, насыщены, даже, можно сказать, перенасыщены
каламбурами, злободневными намеками, веселой игрой слов. Его комиче­
ские герои — средние и мелкие чиновники, купцы, ремесленники, город­
ское мещанство, слуги, реже — люди «свободных» профессий: артисты,
художники, архитекторы, писатели, журналисты. В водевилях Каратыгин
никогда не позволяет себе высмеивать высшее сословие (кроме молодых
«вертопрахов» и щеголей), высшую бюрократию, придворные круги: для
него этих тем просто не существует.
В «Записках» перо Каратыгина делается более резким. Его героями,
и героями отрицательными, становятся сплошь и рядом высшие театраль­
ные чиновники. Мемуарист не только высмеивает, но и обличает, правда —
лишь отдельных людей, их невежество, самодурство, нигде не переходя
к обличению всего бюрократического строя.
Многие особенности творческой манеры Каратыгина-водевилиста ска­
зались на стиле «Записок», определили подход автора к обрисовке ха­
рактеров его героев.
В пьесах и в мемуарах до сих пор восхищает читателя мастерство
и лаконичность каратыгинских характеристик. Одна удачно найденная де­
таль или выразительный речевой оборот заменяют писателю страницы
социально-психологических описаний.
Так, в водевиле «Ложа 1-го яруса» к кассе, в которой нет билетов,
один за другим подходят желающие видеть знаменитую балерину Тальони.
«Пожалуйста, вы меня очень обяжете... хоть где-нибудь... Ах, какие вы
несносные, не хотите сделать одолжение.. .л — это кокетливая «Желтая
шляпка». «Почтенный! Что же я давеча приходил: нет ли в пятом
этаже?» — а это купец.— «Ты не видел Каратыгина в Гамлете? — Нет.—
И в Лире тоже? — Нет, я не езжу в комедию...» — беседа двух светских
молодых людей. Роли, написанные столь выразительным языком, были
любимы актерами, не случайно именно в водевилях Каратыгина создали
многие замечательные образы М. С. Щепкин, И. И. Сосницкий,
Н. О. Дюр, А. Е. Мартынов, А. М. Максимов, В. Н. Асенкова,
Ю. Н. Линская, В. И. Живокини, В. И. Рязанцев.
Столь же выразительны характеристики героев «Записок». Вот тупой
самодур Милорадович надменно выкрикивает плачущей женщине, при­
шедшей к нему просить за арестованного сына: «Меня слезы не трогают,
я видел кровь!» А вот другой высший сановник, «господин тоже с при­
чудами», князь Гагарин, налагает загадочную резолюцию на очередную
бумагу бюрократа Храповицкого о покупке большого валдайского коло­
кольчика для созыва артистов на сцену: «Купить колокольчик, только не
валдайский». И озадаченный бюрократ долго думает, где же ему достать
в России большой колокольчик не валдайского производства.

2*

19

Ярко обрисованы в «Записках» главным образом отрицательные пер­
сонажи. Положительные очерчены бледнее, в их описании зачастую про*
ступают сентиментальные черты. Может быть, это происходит оттого,
что Каратыгину вообще была чужда лирическая стихия. Мы тщетно бы
искали в его воспоминаниях исповеди, самоанализа, психологических
этюдов. Факты, факты и факты — из них складывается картина жизни
русского театра за пятьдесят лет. И эта манера мемуариста возникла во
многом под влиянием его драматургического творчества.
Как правило, образ действующего лица «Записок» раскрывается
в каждом из приводимых эпизодов с какой-то одной стороны. И если па­
мять не подсказывает автору достаточного числа подобных фактов, то
и описываемый характер может оказаться очерченным весьма односто­
ронне. Так получилось, например, с рассказом об А. С. Грибоедове. Ве­
селые стихи, написанные им во время ареста в 1826 году, самолюбивая
вспышка в доме Н. И. Хмельницкого, когда Грибоедов отказался читать
«Горе от ума» в присутствии неугодного ему лица, патриархальные отно­
шения со слугой А. Грибовым — вот, пожалуй, и все, что можно узнать
в «Записках» о замечательном современнике автора. Но это не беспокоит
Каратыгина: он пишет только о том, чему был очевидцем.
И в водевилях, и в «Записках» Каратыгин неоднократно выступает
как полемист. С кем он боролся и за что? Из ответов на эти вопросы
не складывается стройной системы литературных взглядов Каратыгина,
хотя некоторые закономерности все же наметить можно. На протяжении
своей долгой жизни Каратыгин смеялся над О. И. Сенковским и В. С. Межевичем, Ф. В. Булгариным и Н. А. Полевым, задевал В. Г. Белинского,
Н. А. Некрасова, А. И. Герцена. С годами смех его становился все бо­
лее злым и едким и подчас несправедливым.
Во многих своих водевилях Каратыгин часто изображал всем извест­
ных журналистов, писателей, записных театралов. Умение несколькими
штрихами создать портрет знакомого зрителям лица помогло в дальней­
шем в работе над воспоминаниями.
Поначалу этот прием использовался автором беззлобно, как средство
рассмешить публику. Бывали случаи, когда он изображал в водевиле и
самого себя (Маскин в водевиле «Авось, или Сцены в книжной лавке»).
В 1830 году Ф. В. Булгарин не только не обиделся, узнав себя в об­
разе журналиста Сарказмова (водевиль «Знакомые незнакомцы»), но и
посвятил водевилю восторженную статью в «Северной пчеле».
Позже этот прием стал употребляться Каратыгиным в качестве дей­
ственного средства литературной полемики.
Поставленный в 1838 году водевиль «Ложа 1-го яруса на последний
дебют Тальони» критиковал «Северную пчелу» уже довольно резко,
и реакция была иной. «Между прочим выведен фельетонист,— пишет безы-

20

мянный автор «Северной пчелы», очевидно, сам Ф. В. Булгарин,— кото­
рый в первый раз идет смотреть Тальойи в последний ее дебют и зара­
нее написал статью о знаменитой танцовщице, не видавши ее ни разу;
эту статью он хочет прочесть своему приятелю в сенях. Здесь опять
маленькая несообразность. Фельетонист наверное бывает во всех первых
представлениях, следственно ему нет никакой надобности писать статью
заранее; еще меньше имеет он время носить ее в кармане и душить ею
приятелей в сенях театра!»*
В «Ложе 1-го яруса» был выведен не только Булгарин. Узнавание
целой галереи знакомых лиц было главным комическим приемом пьесы
и обеспечило ей, по словам современников, колоссальный успех. А. Вольф
писал: «В числе второстепенных лиц автор вывел многие личности, из­
вестные всему Петербургу. Между прочими сладкого великосветского поэта
в золотых очках, влюбленного в балерину и распевающего на голос
«Качучи»:
Тальони прелесть, удивленье,
Так неподдельно хороша,
Что у нее в простом движенье
Заметна дивная душа...

Известный театрал того времени представлен был очень похоже Мило­
славским. Потом появлялся Элькан (Беккер)... меломан, говоривший на
всех языках, всюду втиравшийся, писавший фельетоны и биографии ар­
тистов и хваставшийся знакомством с европейскими
знаменитостями.
Некто Т-р, под названием Топора (Годунов), величественный бельом,
разодетый по последней моде и имевший большие успехи в будуарах
престарелых кокеток...» **
По мере того, как с годами обостряется неприятие П. А. Каратыги­
ным «натуральной школы», его смех направлен все чаще в адрес ее пред­
ставителей и сторонников. Наиболее показателен в этом отношении, по­
жалуй, водевиль-шутка «Авось, или Сцены в книжной лавке» (1840).
Действующие здесь журналисты Барбосов и Зажигин (прототипами их
были Сенковский и Греч) и писатель Пустевич (прототип — Межевич) об­
рисованы автором как пустые, невежественные и злобные люди. Подроб­
нее изображен автором четвертый персонаж водевиля — журналист Крапи­
вин, автор «критических разборов» и издатель «европейского журнала».
Он ненавистен всем остальным литераторам: «Корчит европейца, а ду­
мает по-варварски, сам не доучился, а хочет учить людей умнее и старее
себя; .. .русский язык проглотил и пишет черт знает по-каковски».
* «Северная пчела», 1838, 11 мая, № 105, стр. 419.
** А. Вольф. Хроника петербургских театров, ч.. I, стр. 68.

21

Наконец, из куплетов и монологов журналиста Зажигина выясняется, что
под фамилией Крапивина скрывается В. Г. Белинский:

Читать нет средства этих вздоров!
Крапивина прошу понять:
Его критических разборов
Сам черт не смог бы разобрать.
Весь образом каким-то дивным
Он бесконечно просветлел
И субъективно-объективным
Всем абсолютно надоел!
«Зато и подписчиков его осталась одна призрачность, а издание ждет
совершенная конечность...» — говорит Зажигин.
Крапивин не нравится Зажигину, Барбосову и Пустевичу, не нра­
вится он и самому автору, который изображает его чванливым молодым
человеком, презирающим не только враждебных ему журналистов, но и
людей низкого звания, хвастающимся дружбой со знатью, относящимся
с пренебрежением к русскому театру. Разумеется, все это мало похоже на
действительный облик демократа и борца Белинского. Исказив в полеми­
ческих целях характер своего противника, Каратыгин, однако, для прида­
ния достоверности изображению опирался на конкретные, хорошо извест­
ные зрителям факты его литературной биографии.
Весной 1838 года С. П. Шевырев и В. П. Андросов отказались от
издания журнала «Московский наблюдатель», не пользовавшегося успе­
хом у публики, и журнал полностью перешел в руки В. Г. Белинского.
Характер издания сразу изменился. Первый же номер его, вышедший
в марте 1838 года, открывался содержательной философской статьей
М. Бакунина «Гимназические речи Гегелям включал в себя многочислен­
ные статьи и заметки самого Белинского, в том числе статью «Гамлет,
драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета». Этот номер сразу подвергся
ожесточенной критике «Северной пчелы». Булгарин напал на литера­
турно-эстетическую программу журнала, на философскую углубленность и
язык его статей, и прежде всего — статьи Бакунина: «Любимые их слова
теперь: конечность, призрачность, просвещение, действительность; но на­
стоящий фаворит — призрачность».*
Белинский не оставил этот выпад без ответа: «Итак, г. Булгарин
не понимает слов: прекраснодушие, субъективность, объективность, конеч­
ность, призрачность, просветление, действительность и пр. Что он их не по­
нимает — в этом мы ему охотно верим; но чем же мы виноваты, что он

* «Северная пчела», 1838, 23 июня, № 140, стр. 557.

22

не понимает? Есть люди, которые находят для себя непонятными даже
«Московские ведомости», самый доступный журнал...» *
Таким образом, П. А. Каратыгин, специально использовавший в своих
куплетах термины, служащие предметом полемики, — «бесконечно про­
светлел», «субъективно-объективное», «призрачность», «конечность»,— от­
кровенно поддержал лагерь реакционной журналистики в борьбе против
Белинского. Направленность полемики была ясна современникам. «Обни­
маю лишний раз Михаила Семеновича (Щепкина] за то, что он не стал
петь куплеты на Белинского», ** — писал С. Т. Аксаков, О. С. Аксаковой
30 ноября 1840 года, имея в виду цитированные выше куплеты из во­
девиля «Авось, или Сцены в книжной лавке».
В сезоне 1847/48 года скандальным успехом сопровождалась поста­
новка водевиля П. А. Каратыгина «Натуральная школа», в котором под
видом учителей женского пансиона высмеивались сотрудники «Отечествен­
ных записок» и «Современника». Артист А. М. Максимов, копировавший
И. И. Панаева, исполнял куплеты, которые в дальнейшем многократно
были использованы Булгариным и другими врагами «натуральной школы»
для борьбы с нею:
Мы, мы натуры прямые поборники,
Гении задних дворов,
Наши герои — бродяги да дворники,
Чернь петербургских углов! ..
Написанные талантливо и злобно, куплеты эти послужили поводом
резкой критики в адрес П. А. Каратыгина со стороны писателей прогрес­
сивного лагеря (его обвиняли даже в том, что водевиль был ему заказан
правящими кругами). Поэтому в «Записках» Каратыгин счел себя обязан­
ным оправдаться перед потомками. «Водевиль,— пишет П. А. Караты­
гин,— сочли «дерзким пасквилем на реальное направление нашей лите­
ратуры, чего у меня и в голове не было. Я смеялся не над реальным на­
правлением, а над теми отчаянными циниками, которые в своих грязных
произведениях доходили тогда до отвратительного безобразия». Между
тем уже из приведенного выше куплета ясно, что объектом основного
удара Каратыгина были авторы альманахов «Физиология Петербурга» и
«Петербургский сборник» — В. Г. Белинский, Н. А. Некрасов, Д. В. Гри­
горович, Е. П. Гребенка, В. И. Даль, И. И. Панаев, А. Я. Кульчицкий,
А. И. Герцен, И. С. Тургенев, В. Ф. Одоевский и другие. И прежде
всего — Н. А. Некрасов, автор очерка «Петербургские углы» и стихотво­
рения «Чиновник», размер которого был спародирован водевилистом.

* «Московский наблюдатель», 1838, ч. 17, № 1, май, стр. 149.
** «Литературное наследство», т. 56, 1950, стр. 146.

23

В 1850-е годы, когда Каратыгин только начал писать свои «За­
писки», выпады против «натуральной школы» в них были многочислен­
ными и резкими. «Журналисты и писатели натуральной школы говорят,
что человек не должен казаться лучше, чем он есть, стало быть и порок
скрывать не следует. К чему поведет эта откровенность, бог весть, но,
по-моему, эта простота хуже воровства»,— читаем мы в черновом авто­
графе воспоминаний. Позже, когда победа реализма в литературе и искус­
стве стала ясной даже П. А. Каратыгину, устремленному всеми своими
симпатиями в прошлое, он подобные высказывания смягчил или снял.
В поздние годы жизни П. А. Каратыгин расправлялся со своими
литературными и общественными врагами чаще всего с помощью эпиграмм
и сатирических стихотворений.* А врагами его были А. И. Герцен, изда­
тель «Колокола», революционер Д. В. Каракозов, покушавшийся на
Александра II, и другие. В «Записках» эта борьба отражения не нашла.
Может быть, потому что в своих воспоминаниях Каратыгин не добрался
еще до описания этих лет; может быть, это объясняется все той же
непоследовательностью его общественно-литературных взглядов. «Человек
консервативного образа мыслей, — пишет о Каратыгине В. В. Успенский
в статье «Русский классический водевиль»,— он был далек не только
от передовых стремлений Некрасова, но и от либеральных воззрений Кони.
Однако природная склонность к сатирическому восприятию окружающей
жизни нередко побуждала его, сочинителя благонамеренного, выступать
с пьесами, вызвавшими совсем нежелательный для правительства общест­
венный резонанс».** Эти слова можно было бы отнести к целому ряду
страниц его воспоминаний.
«Записки» П. А. Каратыгина не были окончены. Рассказ обрывается
на 1850-х годах. Но и то, что успел рассказать мемуарист, по богатству
материала и яркости изложения необыкновенно ценно для современных
читателей. Знакомство с воспоминаниями П. А. Каратыгина необходимо
специалисту по истории театра и полезно всем, интересующимся историей
русской культуры.
Н. Королева

* Эпиграммы и стихотворения П. А. Каратыгина частично опублико­
ваны в журнале «Русская старина», 1880, т. 2/, стр. 651—670. Автографы
их хранятся в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкин­
ский дом) АН СССР.
** «Русский водевиль», М.-Л., «Искусство», 1959, стр. 31.

ПРЕДИСЛОВИЕ1

Давно, очень давно собирался я написать нечто вроде ме­
муаров, записок или так называемой автобиографии; между тем
время уходило, а с ним вместе многое уже забылось, затеря­
лось, похерилось в моей памяти. Память старого актера — уез­
женная кляча. Какой дубовой прозы, каких свинцовых стихов
не перевозила она в своей коловоротной ежедневной работе...
Исполнение моего давнишнего желания, кроме природной
моей лени, останавливала еще другая мысль: не будет ли про­
глядывать сквозь эту болтовню мелочное самолюбьишко, где
мое я необходимо должно быть на первом плане? Но и то ска­
зать: лучше употребить это личное местоимение, нежели гово­
рить мы, которое неровно напомнит наших глубокомысленно
мычащих журналистов, а вместе с ними и муху из басни Кры­
лова: «Мы пахали!»2 Итак, чтоб не походить ни на тех, ни на
другую, лучше говорить я; оно и короче, и яснее.
Еще одно: любопытны ли будут для читателей (буде такие
найдутся) записки чисто специальные, весь этот сценический
калейдоскоп, закулисные мелочи, дрязги, интриги и проч.? Тут
меня несколько успокаивает та мысль, что мне случалось в моей
с лишком полувековой жизни иметь соприкосновение с такими
лицами, описания которых авось и выкупят несколько скуку,
могущую нагнать на читателя моим однообразным я. Впро­
чем— длинное предисловие к добру не ведет; чем оно длиннее,
тем короче с ним обходятся: его или вовсе не читают, или про­
сто не дочитывают до конца.
25

Начнем же свои бесконечные записки.
«Как, бесконечные?» — вскрикнет, пожалуй, испуганный чи­
татель. Не извольте беспокоиться, благосклонный мой читатель:
это до вас не касается, это я лично об себе говорю. Видите ли,
в чем дело: на своем веку я-таки довольно помарал бумаги, хотя
мои добрые знакомые при каждой встрече со мною и упрекают
меня, что я мало пишу. Даже один из известных в свое время
литераторов (граф Соллогуб) подарил мне свой портрет с лю­
безной надписью: «Первому лентяю». Ну, да ведь всему этому
верить не следует: приятели говорят комплименты, а литера­
тор-аристократ пошутил,— но шутки в сторону; возвратимся
к тому, что я сказал о бесконечных записках. Под каждой из
моих пьес (а одних театральных я написал около семидесяти)
приятно мне бывало поставить отрадное словечко: конец. Дурно
ли, хорошо ли, да basta — кончил! Иногда мне случалось ощу­
щать при этом случае такое же чувство, как ломовому извоз­
чику, который свалит, наконец, со своей спины восьмипудовую
ношу. (Вы и писали-то, может быть, с плеча? — заметит иной).
Да, большое удовольствие окончательно расчеркнуться... Но,
увы! под этими записками, которые я теперь начинаю, этого
мне не придется сделать, потому что я решился продолжать их
до конца моей жизни. Когда же автор доживет до конца —
дело закрытое, но ему все-таки не придется написать на своих
записках этого отрадного словечка! На каком-то рассказе, на
каком периоде или фразе оборвется моя жизненная нить? Бог
весть! А записки останутся — без конца...
Еще слово. Отрывки из моих «Записок» были помещены
в шести книжках «Русской старины» 1872 и 1873—74.3 В этих
отрывках я не мог строго держаться хронологического порядка.
Начнем же свои бесконечные записки.

Жизнь пережить — не поле перейти!
Не знаю, до конца мне далеко ли...
Но, вспомнив прошлое на жизненном пути,
Я оглянусь на пройденное поле!

Глава первая

Отец мой Андрей Васильевич и мать Александра Дмит­
риевна были артистами императорских театров; оба они воспи­
тывались в Театральном училище, которое в царствование Ека­
терины II находилось подле Зимнего дворца, где теперь Пре­
ображенские казармы; здание, бывшее в то время, называлось
лейб-кампанским корпусом.4
'Отец мой, поступи в училище, готовился быть танцором и
был любимым учеником балетмейстера Канциани, который на­
деялся сделать из него отличного танцора; отец мой даже де­
бютировал с успехом в одном балете,5 но впоследствии страсть
к драматическому искусству взяла верх над балетными упраж­
нениями,® и он начал хлопотать о переводе из одной труппы
в другую. Тогда учителем декламации был знаменитый актер
Иван Афанасьевич Дмитревский,7 который и принял его под
свое покровительство; и таким образом, по выходе из училища,
отец мой поступил в драматическую труппу и занял амплуа птиметров, как в то время называли роли молодых повес и щеголей.
Мать моя, в самый день своего выхода из училища
(в 1794 году) вышла и замуж; прямо из школы повезли ее
к венцу.*
* В журнале моего отца было сказано:
«На свадьбу воспитанницам Перловой, Заводиной, Каратыгину и Ваг­
неру дали бенефис (24 сентября). Играли трагедию «Синав и Трувор»8
(Дмитревский играл Синава, матушка — Ильмену) и комедию «Троякая
женитьба» 9.
Сбор по тогдашнему времени был очень значителен: на каждую чету
пришлось по 552 руб. Свадьба моих родителей была 9 октября.

27

Она была тоже ученица Дмитревского и отчасти Крутиц­
кого,10 об котором всегда говорила с большим уважением: по
ее словам, этот артист был с огромным талантом и вполне доб­
рый и умный человек. Когда Екатерина II ставила на Эрми­
тажном театре свою историческую драму «Олегово правление»,
моя мать, будучи еще воспитанницей, играла роль Прекрасы,
невесты Игоря. По словам моей матушки, императрица посто­
янно присутствовала на репетициях и делала некоторые заме­
чания артистам (на публичном театре играли эту пьесу 6 сен­
тября 1794 года).
Перед началом спектакля артисты были представлены госу­
дарыне в одной из эрмитажных зал; тут она особенно обратила
внимание на женский персонал и, подозвав мою матушку, по­
правила сама ее куафюру11 и приказала принести из своего
гардероба несколько драгоценных вещей для пополнения на­
ряда невесты Игоря. Здесь я не лишним считаю сделать не­
большую выписку из журнала покойного моего отца:
«Олегово правление», историческое представление, в пяти
действиях (сочинение Екатерины II), с принадлежащими
к оному хорами, балетами, греческими играми, представлением
театра на театре. Музыка всего спектакля сочинения придвор­
ного капельмейстера Сарти, балеты, сражения, марши и игры
сочинения господина Канциани и танцовщика господина Пика.
Гардероб из карусели12 императрицы Елисаветы Петровны,
костюмы господина Отто.
Действующие лица:
Олег — Дмитревский, Игорь — Валберг, Прекрасд — Перлова,
царь греческий — Гомбуров, царица—-Иванова, сваха — Ми­
хайлова; прочие персонажи: Соколов, Крутицкий, Плавильщи­
ков, Шушерин, Камышков и все актеры и актрисы, находив­
шиеся в то время на службе. В оном представлении участвовали
придворные и преображенские певчие; статистами были гвар­
дейские егеря 600 человек».
В награду за этот спектакль императрица приказала выдать
старшим артистам годовые, а младшим полугодовые оклады их
жалования.
Настоящая фамилия моей матери была Полыгалова, но
Дмитревский переименовал ее, ради того, что эта фамилия не
благозвучна для афиши, и назвал ее Перловой по необыкновен­
ной белизне ее лица и белокурым ее волосам; под этой последней
фамилией она и была известна в Театральном училище. Пере­
мены фамилий в театральном быту дело весьма обыкновенное.

28

Сам Дмитревский назывался прежде Нарыковым, но императ­
рице Екатерине не понравилась эта фамилия, и она приказала
называться Дмитревским, говорят, будто по сходству его
с польским посланником, носившим эту фамилию.
Матушка моя, выйдя из училища, долгое время занимала
первое амплуа в трагедиях и драмах, а иногда и в комедиях,
и была любимою актрисой в свое время.13 Отличительная сто­
рона ее таланта заключалась в изображении глубоких чувств
матери: по отзывам старинных театралов, в этих ролях она
тогда не имела соперниц на русской сцене. Ее нежная, воспри­
имчивая натура не нуждалась в пособии искусства, потому что
таковою она была по природе; более любить своих детей, как
она любила — едва ли возможно. Многие старинные театралы
не раз вспоминали об ней с уважением в своих мемуарах; жур­
налы того времени также отзывались об ней с большой похва­
лой. Драмы «Гуситы под Наумбургом» 14 и «Ненависть к лю­
дям и раскаяние» 15 Коцебу, «Отец семейства»16 Дйдро были
ее торжеством.
В 1809 году (26 октября) была представлена на Большом
театре17 драма «Сульоты,18 или Спартанцы VIII столетия»,
сочинение Льва Николаевича Неваховича. В этой драме мать
моя играла роль Амасеки, жены правителя Сули, которая
во время его плена у албанцев предводительствовала сулиотами
и, как героиня, спасла свою отчизну. Одновременно с представ­
лением этой драмы приехал в Петербург тогдашний правитель
Сули — просить у императора Александра Павловича защиты
от нового нападения албанцев на его владения. Он был пригла­
шен на второе представление этой драмы в императорскую
ложу; свита правителя Сули была помещена во втором ярусе.
Публика, узнав об этом заранее, ломилась в театр. Многие, не
получив билетов, готовы были заплатить чуть не вдесятеро,
чтобы где-нибудь поместиться. Некоторые лица из высшего
круга просили у тогдашнего директора Нарышкина дозволения
посмотреть этот спектакль из-за кулис, предлагая внести в кассу
театра по 50 рублей, но директор отвечал им, что дирекция не
имеет таких постановлений и не может пускать посторонних
зрителей за кулисы. Драма имела огромный успех, чему спо­
собствовали и современный интерес, и прекрасное исполнение
участвовавших в ней артистов; к тому же верность костюмов,
декораций, и вообще вся постановка пьесы были самые тща­
тельные и роскошные. На другой день государь приказал объ­
явить свое благоволение артистам, участвовавшим в драме, и

29

выдать каждому из них годовой оклад жалованья. Сам же пра­
витель Сули так был восхищен игрою моей матушки, что просил
позволения у государя сделать ей подарок. Подарок этот за­
ключался в жезле из черного дерева с бриллиантовыми укра­
шениями. По пиесе, Амасека является перед народным собра­
нием с жезлом, атрибутом верховной власти. Государь изъявил
на то свое согласие, и депутация знатных сулиотов поднесла
моей матушке этот драгоценный подарок с надписью: «От пра­
вителя Сули и всего народа — Амасеке, предводительнице сульотов, в знак благодарности».
Отец мой был сын придворного садовника Василия Петро­
вича, у которого был свой домишко в Ораниенбауме.*
Коренное происхождение нашей фамилии довольно трудная
задача, которую наши семейные этимологи никак не могли по­
решить. Иные производили ее от немецкого karatuge, т. е. ка­
рат, ^единичный вес бриллианта; другие утверждали, что это
прозвище чисто русское — от слова «короткий», в просторечии
«коротыга», или «коротышка». Некто из восточных филологов
уверял меня, что наша фамилия, должно быть, татарская, по­
тому что «кара» значит черный, а «тыгин» — гора или возвы­
шенность, стало быть, в переводе мы выходим: Черногоровы.
Черногорские или просто Черногорцы. Прадед наш по матери
был главный придворный пивовар, лично известный императ­
рице Елисавете Петровне, и, по словам моей бабушки, никто
лучше его не умел угодить на вкус государыни, которая была
большая охотница до пива. Нередко она сама изволила захо­
дить в его курень, где он обыкновенно варил пиво, призывала
его детей и милостиво ласкала их. Дед наш по отцовской ли­
ни (как я уже упомянул) был придворный садовник. С сего-то
садовника и начинается наше родословное дерево.** Итак ге* Братья моего отца, Василий и Дмитрий, учились в музыкальной
школе, устроенной в Ораниенбауме Петром III, и были впоследствии заме­
чательными музыкантами (смотри № 5 «Художественной газеты»: «Ма­
териалы для истории русского театра»).
** Прилагаю нашу родословную. Василий Петрович Каратыгин; жена
его Анна Ивановна (умерла 8 марта 1803 года). У них сыновья: 1) Анд­
рей (родился 4 июля 1774 года, женился на А. Д. Перловой 9 октября
1794 года, умер 26 декабря 1831 года); жена его Александра Дмит­
риевна (родилась 16 апреля 1777, умерла 25 мая 1859 года). 2) Дмитрий
(умер 8 декабря 1794 года); жена его Татьяна Ивановна (умерла).
3) Егор (1753, умер в 1812); жена его Анна Абросимовна (умерла).
4) Александр (1766, умер в 1820); жена его Марья Тихоновна (умерла
в 1837). Дочь Ульяна (умерла).

30

неалогическое наше дело коротко, но неясно. Впрочем, зачем
дорываться до корня — росло бы ветвистое дерево, да прино­
сило бы посильные плоды.. .*
Первые годы женитьбы отец и мать моя получали скудное
жалованье и много терпели нужды. (При выпуске из школы
мать моя получала 300 рублей, отец 250 рублей.) Семья, на
законном и естественном основании, начала ежегодно увеличи­
ваться, но дирекция, разумеется, не обязана была обращать на
это внимание.
Император Павел, так же, как и его родительница, любил
театральное искусство и милостиво относился к артистам. Од­
нажды, в 1800 году, был назначен придворный спектакль в Гат­
чине; матушка моя в нем также участвовала. Это было месяца
за четыре до рождения моего старшего брата. Перед началом
спектакля Дмитревский в Арсенальной зале представлял импе­
ратору артистов, удостоившихся чести играть в первый раз пе­
ред его величеством. Павел Петрович взглянул на мою матушку,
улыбнулся и шутливо сказал:
— Я думаю, некоторым особам неудобно было ехать по на­
шим буеракам?
Матушка, конечно, переконфузилась и не нашлась, что отве­
чать на это замечание; но Дмитревский поспешил выручить ее
и сказал государю:
У Андрея и Александры: 1) Петр (родился 16 января 1796, умер
5 августа того же года). 2) Александра (родилась 3 апреля 1797 года,
умерла 22 мая 1798). 3) Андрей (родился 4 июня 1799, умер 15 июля
того же года). 4) Александр (родился 24 августа 1800 года, умер 2 апреля
1846). 5) Василий (родился 26 февраля 1802, умер 13 марта 1853).
6) Владимир (родился 10 февраля 1803, умер 17 июля 1866). 7) Елиса­
вета (родилась 13 апреля 1804, здравствует). 8) Петр (родился 29 июня
1805). 9) Николай (родился в 1807) и 10) дочь (родилась 5 апреля
1812) — оба жили несколько часов.
У Дмитрия и Татьяны: дочь Ольга (родилась 1771, умерла в исходе
40-х годов). В замужестве была за действительным статским советником
Ефремовым. Сын Николай (умер холост в 1845 году) — и т. д.

Многие лета живым,
Вечная память усопшим!

* Когда я начал мои «Записки», оно еще было цветисто и не бес­
плодно. Теперь листья осыпались, сучья обломились, плоды давно зарыты
в землю; остался я один, последний могикан, а нет отрасли, которая бы
последовала мне на сцене. Тут, пожалуй, иной читатель прибавит: «Вот
есть о чем хлопотать!»

31

— Чтобы иметь счастие угодить вашему императорскому
величеству, конечно, никто из нас не чувствовал ни беспокой­
ства, ни усталости.
Павел захохотал и отвечал ему:
— Ну да, да, я знаю, вы старый куртизан матушкина
двора.
Всем известно высочайшее повеление императора Павла,
чтобы мужчины и женщины, проезжая по улице, при встрече
с ним отдавали ему почтение, выходя из экипажей. Как-то раз
матушка ехала в казенной карете и, увидя государя, ехавшего
навстречу к ней, поспешила отворить дверцы, но он махнул
два раза рукой и сказал:
— Не беспокойтесь, не беспокойтесь.
Такая снисходительность грозного и вспыльчивого импера­
тора могла, конечно, почесться особенною милостию.
Я родился в 1805 году, 29 июня, в день апостолов Петра и
Павла, во время благовеста к ранней обедне, в угловом двух­
этажном доме Корзинкина у Харламова моста.19 Восприемники
мои были Александр Андреевич Жандр, конной гвардии под­
поручик (впоследствии генерал-лейтенант, убитый в Варшаве
в 1830 году, во время польского мятежа), и Мария Францевна
Казасси, главная надзирательница театрального училища. Дет­
ство свое я начинаю помнить с трех лет, когда мы жили уже
в доме купца Латышова, в Торговой улице,20 против Литов­
ского мясного рынка. Этот дом нанимала тогда театральная ди­
рекция для артистов и другого театрального люда. Прежде
наша квартира была во дворе, в третьем этаже, потом переве­
дена во второй этаж, окнами на улицу; и ту, и другую квартиру
я помню и теперь еще очень ясно. Помню, как жила у нас
тогда одна дальняя родственница, которую звали Аннушкой,
помню, как она лежала за ширмами больная; потом, когда она
умерла, я живо помню, где стоял ее гроб. Когда ее отпевали,
меня поставила моя няня (Авдотья) на стул у дверей, чтоб мне
было виднее. Все окружающие плакали, и я, разумеется, глядя
на них, тоже плакал, хотя не понимал, что тут такое делается.
Мне было тогда с небольшим три года. Непостижимо, как впе­
чатлительна детская память и как надолго сохраняет она эти
впечатления. Мы часто забываем обстоятельства, которые были
с нами в прошлом месяце, даже на прошедшей неделе, и можем
помнить, что случилось с нами более шестидесяти лет назад.
В этот же период времени сохранилось в моей памяти, как,
бывало, отец и мать мои ездили в Гатчино или Царское Село,
32

где иногда назначались придворные спектакли, при императоре
Александре I, как они нам привозили оттуда конфект, пирожков
и какого-то красного меду.21 Помню также страшный пожар
Большого театра (в 1810 году 31 декабря). Тогда мы жили ок­
нами на улицу. В самую полночь страшный шум, крик и беготня
разбудили нас. Я вскочил с постели, встал на подоконник и
с ужасом смотрел на пожар, который освещал противополож­
ный рынок и всю Торговую улицу.
В тот год старшие мои братья Александр и Василий отданы
были в Горный корпус, и я помню, как мы, бывало, с братом
Владимиром и сестрой Елизаветой ждали воскресенья, когда
братья возвращались из корпуса; их треугольные шляпы и
тесаки были любимые наши игрушки. В это время Иван Афа­
насьевич Дмитревский и Алексей Семенович Яковлев очень
часто бывали у нас, и их личности резко сохранились в моей
памяти. Дмитревский был тогда уж очень стар: он постоянно
был одет в темно-бирюзовый бархатный кафтан и камзол с бле*
стящими стальными пуговицами, в белых шелковых чулках и
в черных плисовых сапогах, седые волосы у него всегда были
зачесаны назад. Гравированный его портрет22 и бюст,23 нахо­
дящийся, кажется, в Академии художеств, имеют поразитель­
ное сходство. Яковлеву тогда было лет тридцать пять. Он был
высок, красив и строен.*
Знаменитая комета 1811 года также не изгладилась из моей
памяти: она была очень ясна, с длинным широким хвостом.
Помню, как, бывало, в сумерки мы ежедневно с няней садились
у окна и ожидали ее появления. Я любовался ею, а старая няня
крестилась и с грустью говаривала: «Ох, это не перед добром! ..
не перед добром!» — и шепотом начинала читать молитвы.
С этого же времени я начинаю помнить еще одно лицо,
о котором не раз с удовольствием поведу речь в моих записках;
это князь Иван Степанович Сумбатов. Он был в свете лицо не­
значительное, не был ни художник, ни артист, не имел важного
чина, ни порядочного воспитания, но был простой, добрый
и честнейший человек,** какого мне когда-либо случалось
* В журнале моего отца сказано: первый дебют Яковлева был в 1794
году 1 июня в роли Оскольда в трагедии «Семира»; 24 второй 15 июня —
Синава в трагедии «Синав и Трувор» и третий 29 июня: Дорант в коме­
дии «Ревнивый».25 Дмитревский умер 1821 года 27 октября; Яковлев
в 1817 году.
** Впоследствии он был старостой Армянской церкви, находящейся и
теперь при доме Лазаревых на Невском проспекте.26

33

встретить в моей жизни. Он посещал нас почти ежедневно и сде­
лался впоследствии самым искренним, преданным и бескорыст­
ным другом всего нашего семейства; он был самый страстный
театрал. Не имея почти никакого состояния, он был готов раз­
делить свой последний рубль с людьми, которые пришлись ему
по душе. Говорят, будто лицо есть зеркало души; но его лицо,
напротив, служило явным противоречием этой парадоксальной
пословице. Лицо князя Сумбатова носило на себе резкий тип
армянского его происхождения: сросшиеся густые брови, боль­
шие черные глаза, орлиный нос, отвислые губы — все это было
не только не привлекательно, но, вероятно, могло с первого
взгляда поселить антипатию к нему. Актер, играющий злодеев,
был бы, конечно, очень доволен такой резкой наружностью для
сценического эффекта. Художник, который бы вздумал предста­
вить на картине какого-нибудь Митридата, Ирода или Фара­
она, с удовольствием бы попросил добряка Сумбатова служить
ему натурщиком для злодейской фигуры, а князь по доброте
души своей, конечно бы, не отказал художнику... И если б эта
картина была, наконец, в Академии художеств на выставке, то,
вероятно бы, не один зевака с претензией на проницательность
физиономиста, глядя на портрет Сумбатова, сказал: «У!!! вот
злодей, так злодей! На лице написано, что должен быть бедо­
вый!» А этот злодей во всю свою жизнь цыпленка не обидел.
Вот так-то наружность бывает обманчива.
С закулисным миром я познакомился с самого раннего дет­
ства. Бывало, поутру отец или мать скажут мне: «Ну, Петруша,
я тебя возьму сегодня с собою в театр»,— и я был вне себя от
восторга; едва успею пообедать, как пристану к своей няньке,
чтобы она поскорее меня одевала, сяду на подоконник и жду,
когда приедет за нами казенная карета. Все эти спектакли я
обыкновенно смотрел из-за кулис. Многого, разумеется, я по
своему возрасту не понимал, но всем готов был восхищаться.
Из числа спектаклей того времени помню я «Семирамиду»,
которую играла Катерина Семеновна Семенова;27 она была
тогда в полном развитии своего необыкновенного таланта; после
я буду иметь случай поподробнее поговорить об этой замеча­
тельной артистке, а теперь сделаю только небольшую выписку
из журнала моего отца: «Семенова дебютировала в 1804 году
мая 10 дня в трагедии «Ермак», сочинении Плавильщикова.
Сам автор играл роль Ермака, а Семенова — Ирту под его ру­
ководством; во второй дебют она играла Антигону («Эдип
в Афинах» Озерова), 23 ноября того же года. Третий дебют

34

в трагедии «Росслав» (Княжнина) в роли Зафиры— 30 января
1805 года.28 Оба эти дебюта были под руководством князя Ша­
ховского. Вспоследствии постоянным ее учителем был Н. И. Гнедич, переводчик «Илиады».

Глава вторая
В доме Латышова, как я уже сказал, помещался почти весь
театральный персонал: актеры, актрисы, фигуранты, хористки
и даже портные; стало быть, детей тут был полон двор. Бывало,
мы в летнюю пору собирались во дворе после обеда и играли
в солдаты. Кто-нибудь постарше возьмет на себя команду, сде­
лает из синей сахарной бумаги треугольную шляпу, а из белой
бумаги вырежет султан; детский барабан и какая-нибудь сви­
стулька составляли нашу военную музыку, палки от половых
щеток — ружья, длинный шест с повязанным на него полотен­
цем служил нам знаменем, и начинается возня и маршировка
вдоль всего двора. Помню я, когда в 1812 году началась Оте­
чественная война, наши нянюшки, собравшись в кружок, жу­
рили нас за эти воинственные игры, что это мы, баловни, на­
пророчили войну: «Все в солдаты да в солдаты играете, разве
нет другой игры»,— говорили они, и мы, повеся голову, рас­
ходились по углам и в детской простоте вполне были уверены,
что Наполеон пошел войною на Россию именно по нашей мило­
сти. Двенадцатый год свежо сохранился в моей памяти. Помню
я, как с моей няней ходил смотреть на ополченцев, которые
были собраны перед домом Варенцова, против Новой Голлан­
дии, близ Поцелуева моста; * как тогда объезжал ряды какой-то
старый толстый генерал в белой фуражке; няня говорила мне,
что это был Кутузов. Помню еще конное ополчение, которое
было названо «бессмертными гусарами»; на них были каза­
кины и широкие шаровары черного сукна, черная же высокая
меховая шапка вроде как у французских гренадеров, на шапке
была голова скелета и внизу крестообразно сложенные две
кости. Говорят, что этих несчастных бессмертных гусаров в ка­
ком-то сражении свои же перебили, приняв их за неприятелей.
Не по шерсти им было имя дано, и, вероятно, меховые-то шапки
и были причиной этой пагубной ошибки. Сын нашей кухарки
пошел охотником в этот полк. Я помню, как он приходил
* Где теперь угол городской тюрьмы.

35

прощаться со своей матерью и как мы тогда любовались его на­
рядом. Бедняк не воротился домой и пропал без вести. Братья
мои, воспитывавшиеся в Горном корпусе, говорили, что у них
сделано было тогда приготовление вывозить из Петербурга
весь минералогический кабинет и другие драгоценности.
Все классы общества, все возрасты были страшно парализо­
ваны в эту несчастную годину. Реляции о взятии Смоленска,
потом о Бородинской битве и, наконец, о пожаре Москвы окон­
чательно навели на всех ужас и панику.
В это время труппа московских актеров бежала из Москвы
в Петербург и приютилась у своих сотоварищей; 29 у нас жила
тогда московская актриса Борисова и рассказывала нам все
подробности о своем побеге. Разумеетя, мы, как дети, не могли
понимать тогда всей опасности, которая угрожала Петербургу,
но, видя озабоченность и уныние наших родителей, мы тоже
повесили головы и перестали играть в солдатики. Народ еже­
дневно собирался тогда кучами на улицах, и рассказчикам
нечего было преувеличивать ужасные новости, беда была и
без того слишком велика. Помню я карикатуры на Наполеона
(художника Теребенева),30 которые в то время продавались во
всех магазинах и даже в табачных лавках. Народная ненависть
к Наполеону была от отцов передана детям; наши нянюшки
называли его антихристом — и мы все душевно его ненавидели
и проклинали: мы, как добрые граждане, желали ему всевоз­
можного зла.
Но, странное дело, в то тяжелое, безотрадное время теат­
ральные представления не прерывались ни на один день (разу­
меется, тогдашний репертуар состоял большей частью из пьес
патриотических). Французская труппа также продолжала свои
спектакли. Справляясь с журналом моего покойного отца, я
отыскал там, между прочим, одно курьезное представление:
кто-то перевел на французский язык известную трагедию Озе­
рова «Дмитрий Донской», и тогдашняя французская труппа ра­
зыгрывала ее на Малом театре 6 июня 1812 года, в бенефис
актера Дальмаса.31 Знаменитая трагическая актриса т-11е Жорж
занимала роль Ксении. Надо полагать, что подобный спектакль
был очень любопытен и по времени, и по исполнению. «Дмит­
рий Донской» была самая любимая из всех трагедий Озерова,
написанная им еще в 1807 году, во-первых, по своему истори­
ческому интересу, а во-вторых, по тем трескучим монологам и
эффектным стихам, которые электризовали народный патрио­
тизм. Понятно, что в такую эпоху нашей народной войны она
36

производила громадный эффект на русской сцене. Нашествие
Мамая на Русь имело тогда аппликацию к настоящему времени,
и Мамаем XIX века подразумевали, конечно, Наполеона, а вме­
сто диких татар — просвещенных французов. Когда в исходе
1812 года началось бегство великой армии из пределов России,
легко вообразить себе, например, рассказ боярина о Куликов­
ской битве, где каждый стих можно было применить к событиям
настоящего времени. Я помню одно из этих представлений упо­
мянутой трагедии: 32 когда актер Бобров, игравший боярина,
сказал первые два стиха своего монолога:
Спокойся, о княжна, победа совершенна!
Разбитый хан бежит, Россия свобожденна!

театр задрожал от рукоплесканий, все зрители вскочили со
своих мест, закричали ура\ махали шапками, платками, и в про­
должении нескольких минут актер не мог продолжать своего
монолога. Каждому русскому человеку, конечно, понятен этот
энтузиазм, восторг и увлечение, но как могли решиться фран­
цузские артисты разыгрывать эту трагедию в то же время —
дело выходит очень курьезное! По всем вероятиям, актер Дальмас, взявший в свой бенефис «Дмитрия Донского», рассчиты­
вал на заманчивую афишу и ради денежного интереса пожерт­
вовал своим пресловутым патриотизмом; а может быть, он сде­
лал это и «страха ради иудейска».
В нашем доме жил в то время актер Жебелев (игравший
всегда роли холодных злодеев и хитрых интриганов, но человек
был теплой и доброй души). У него был родственник приказ­
чиком в книжной лавке Плавильщикова; от него он получал
все свежие новости и немедленно передавал их своим жильцамтоварищам. Помню я, как однажды этот Жебелев прибежал
с реляцией о какай-то важной победе над французами. Печат­
ный лист был у него в руках; он остановился посреди двора,
махал им во все стороны и кричал у pal Все народонаселение
дома Латышова высыпало во двор и составило около него кру­
жок; иные, не успев сбежать вниз, высунулись из растворенных
окошек, и он громогласно читал эту реляцию. Восторг был
всеобщий. Мы, ребятишки, хотя ничего не понимали, что он чи­
тал, но, видя радость старших и наших родителей, которые
сами были рады, как дети, начали кричать вместе с ними у pal
прыгать, барабанить и снова развернули свои знамена из по­
лотенец и носовых платков. С этого времени, сколько я помню,
утешительные новости сделались все чаще и чаще; успех
37

оружия повернулся в нашу сторону; и когда французы очистили
Москву и началось отступление великой армии, Русь вздохнула
свободнее, а мы, дети, принялись за прежние игры и возились
кто во что горазд; на радости нам прощали всякие шалости.
Впоследствии часто случалось мне видеть, как проводили по
нашей улице пленных неприятелей; больных везли на телегах,
и толпы любопытных провожали их.
На театре в это время играли33 постоянно пиесы или из ста­
рого репертуара, имевшие аналогию с тогдашними событиями
(как-то: «Пожарский»,34 «Димитрий Донской», «Освобожден­
ная Москва» Хераскова, «Казак-стихотворец»)35 или вновь
сочиненные на этот случай. Между этими последними я помню
пьесу Висковатова под названием «Всеобщее ополчение»,36 в ко­
торой участвовал маститый артист пенсионер Иван Афанасье­
вич Дмитревский, сошедший со сцены лет пятнадцать назад;
он занимал роль управителя, отставного унтер-офицера Усерда.
Заслуженный ветеран времен Екатерины был встречен публи­
кой с шумным восторгом, и растроганный старик от волнения
едва мог докончить свою роль. Меня брали тогда в театр ча­
сто, и я привозил братьям, сестре и няньке рассказов на целую
неделю. Куплеты в честь Кутузова, Витгенштейна и Платова
пелись на сцене почти ежедневно. Из всех героев двенадцатого
года эти три имени были самые популярные, но благодарность
и признательность петербуржцев к графу Витгенштейну после
сражения при Чашниках, 19 октября 1812 года, где он отрезал
дорогу к Петербургу маршалу Удино и разбил его наголову,
дошли до обожания. Стихи в честь Витгенштейна «Защитнику
Петрова града»37 распевались в то время не только на театре,
но и чуть ли не на каждой улице. Но этому спасителю Петер­
бурга нет до сих пор памятника в Северной столице. Недаром
говорит Шиллер: «О благодарность, как забывчива она!»
Помню я потом, как в 1813 году ввозили тело покойного фельд­
маршала Кутузова. Мы смотрели эту церемонию из дома Еф­
ремовой (двоюродной сестры нашего отца), у Кашина моста,
против церкви Николы Морского. Народ еще у Нарвской за­
ставы выпряг лошадей и вез траурную колесницу вплоть до
Казанского собора. Все утирали слезы, и я заплакал навзрыд,
глядя на других, меня насилу могли утешить.
В том же году, в декабре месяце, опасно захворала наша
матушка воспалением легких. Я помню, что это было самое
грустное время в моем детстве. Спальня матушки была рядом
с нашей детской, и нам запрещались шумные игры. Хотя мы и
38

не понимали всей опасности, в которой находилась наша мать,
но слыша вздохи наших нянек и видя грусть отца, нам веселье
и на ум не шло. Старший брат наш Александр, приезжая из кор­
пуса по праздникам, рисовал нам солдатиков, и мы с шепотом
расставляли их на окошке и играли втихомолку. Так прошло
недель шесть, если не более.
Говорят, будто бы специальные наклонности обнаружива­
ются у нас в детстве, с первых годов, и что по этим наклонно­
стям можно определить направление и способности будущего
человека, т. е. к чему больше у ребенка охоты, на то и должно
быть обращено внимание воспитателя. Если судить по первым
наклонностям о нашей будущности, то можно было бы предска­
зать, что мы непременно пойдем в военную службу, так мы
в детстве любили военщину, между тем мне и брату Василью
пришлось нюхать порох только на театре, а два других брата
сделались скромными чиновниками, самыми тихими тружени­
ками, которые, кроме перочинных ножей, не имели при себе
никакого оружия. Сколько мне помнится, брат Василий в дет­
стве не имел ни малейшей охоты к театру. Из всех четырех
братьев брат Владимир был самый резвый мальчик, сорвиго­
лова, как говорится, но с возрастом эта энергичность стала
простывать, и нрав его принял флегматическое направление,
но сердце его осталось детски теплое и доброе до самой смерти.
Брат Александр был скрытного характера и таким остался во
всю жизнь. При необыкновенной своей честности, он, кажется,
не имел доверия к людям, и его никогда нельзя было вызвать
на откровенность. Этим свойством он больше всех нас походил
на нашего отца.
Болезнь нашей матушки все еще была опасна; ее лечили три
доктора: Кауберт, Сутгоф и Газинг, и теряли всякую надежду,
но судьба послала ей врача-спасителя: это был молодой доктор
Гаевский (Семен Федорович), который тогда только начинал
свое поприще. Известно, что для больных при чахоточных на­
чалах вскрытие Невы бывает самое критическое время, и Гаев­
ский говорил тогда, что если бог поможет нашей матушке пере­
жить этот опасный период, то он ручается за ее жизнь. По­
нятно, с каким мучительным нетерпением вся семья наша ждала
этого рокового времени. Наконец Нева вскрылась благополучно,
и все окружающие нашу матушку вздохнули свободнее.
Здесь я должен снова вспомнить о князе Сумбатове, ко­
торый в продолжение болезни нашей матушки был у нас
почти безвыходно, ездил за докторами, бегал сам в аптеку, за

39

лекарствами и вообще помогал всем, чем только был в состоянии.
Продолжительная болезнь нашей матери истощила все денеж­
ные средства бедного нашего отца; все царские подарки, жезл,
поднесенный греками, и все сколько-нибудь драгоценное было
заложено в ломбард или продано. В это-то тяжелое время для
нашего семейства князь Сумбатов, чтоб помочь отцу, заложил
свои золотые часы и шубу и ходил зимой в холодной шинели.
Таких людей немного найдется в наше время, а князей, веро­
ятно, еще менее...
Матушка, видимо, начинала поправляться. С наступлением
весны Гаевский советовал перевезти матушку на дачу. Отец
нанял маленький крестьянский домишко на Черной речке. Эта
знаменитая впоследствии Черная речка тогда называлась просто
Головинской деревней и не имела еще тех красивых дачных до­
миков, которые после настроили. Там были тогда одноэтажные
избы, оклеенные внутри цветной бумажкой, которые крестьяне
отдавали внаем. Десятка полтора таких домиков было по бе­
регу Черной речки; позади же их были огороды, огромная роща
и сосновый бор, который тянулся вплоть до нынешнего Лесного
корпуса. Помню я, что где-то тут протекал ручеек чистой воды,
в котором мы иногда купались. Теперь, разумеется, не осталось
и следов всего этого: рощу и бор вырубили, ручьи засыпали,
и все это пространство заняли дачи, трактиры, кабаки, ого­
роды и сенокосные поля. Наступил май, и мы стали собираться
к переезду на дачу.
.
Не могу понять, как отец наш мог изворачиваться, получая
незначительное жалованье. Болезнь матушки продолжалась де­
вять месяцев, лечили ее четыре доктора,— стало быть, каких
ужасных издержек все это требовало! Я помню, как склянками
и банками от лекарств были заставлены все подоконники. Мать
и отец в то время были первыми артистами и вдвоем получали
около 3500 рублей ассигнациями в год. В настоящее время пер­
вый актер у нас получает в два месяца гораздо более этого
оклада.
Говорят, тогда жить было дешевле; оно не совсем справед­
ливо. Многое, напротив, тогда было дороже. Мы в то время
почти не имели ни суконных, ни ситцевых, ни бумажных фабрик,
и все эти необходимые вещи были заграничные, стало быть,
недешево стоили; тяжкая и изнурительная кампания 1812 и
1813 годов не могла, конечно, не возвысить стоимости многих
предметов, необходимых в общественном быту. Не думаю так­
же, что и аптекарские счеты были тогда снисходительнее ны-

40

нешних. Семья наша была довольно многочисленна: нас, детей,
было пятеро, бабушка (со стороны матери), племянница, две
няньки, горничная, кухарка—всего тринадцать человек. Всех
надо было одеть и накормить. Непостижимое дело! Из этого-то
скудного содержания, о котором я упомянул выше, надо было
отцу нанять дачу и в продолжение трех летних месяцев жить
на два дома: по службе своей он должен был оставаться в го­
роде, потому что спектакли летом не прекращались. В городе
же еще оставались с ним наша бабушка и старшие мои братья:
двое поступили уже на службу, а третий ходил в гимназию.
Помню я неизъяснимую нашу радость, когда наемная ка­
рета остановилась у нашего крыльца, и нам с сестрой велели
собираться на дачу. Матушка уже в это время могла сидеть
в креслах. Все домашние наши засуетились; перину и подушки
разложили вдоль кареты; мы с сестрой носили узлы и всякую
мелочь. Наконец матушку на руках снесли с лестницы и уло­
жили на перине; мы сели вместе с нею в карету и шагом по­
ехали на дачу. Князь Сумбатов с отцом сопровождали нас на
дрожках. Тогда еще в Петербурге не имели понятия о шоссе:
так легко себе вообразить, каково было везти слабую, полужи­
вую женщину по варварской мостовой. Кое-как дотянулись мы
до Черной речки. Матушку вынесли из кареты и уложили от­
дохнуть от утомительного пути; меня же с сестрой отец повел
показать деревню. Я в первый еще раз был за городом, об де­
ревне я имел понятие только из детских книжек. Я был в вос­
торге; все обращало на себя мое детское любопытство. Я упи­
вался сельским воздухом, любовался Невой, рощей, Строганов­
ским садом, беспрестанно целовал руку отца и не чувствовал
ног под собою! Часов в восемь погнали стадо с поля; на шее
у каждой коровы был колокольчик; они подняли страшную
пыль, проходя мимо нашего дома. Пастух заиграл в свой бере­
стовый рожок; мычанье коров, разнотонный звон их колоколь­
чиков — вся эта сельская идиллия очаровала меня.
На другой день я проснулся прежде всех и побежал в рощу;
утро было дивно хорошо. Я упивался благоуханьем свежей
листвы и плавал в восторге. Нет, эти невинные, чистые наслаж­
дения не повторяются в нашей грязной жизни. Душа моя была
тогда детски невинна, в голове не было никакого грешного по­
мысла. Да и самого воздуха, которым я дышал тогда, не может
быть теперь на Черной речке, потому что из соснового и ело­
вого лесу наделали разноцветных дач, а березу срубили на
дрова... Не осталось и следов тогдашней простоты и сельского

41

раздолья. Теперь там гнездится чиновничий и купеческий люд;
трактиры и питейные дома — чуть не на каждом шагу. В на­
стоящее время Черная речка уже отжила свою счастливую
пору, частые пожары уничтожили большую часть красивых дач,
но в начале же 30-х годов она щеголяла своими обитателями:
гвардейская молодежь, светские львицы начали тогда взметать
пыль своими кавалькадами; Строгановский сад был сборищем
петербургской аристократии. Император Николай Павлович жи­
вал тогда на Елагином острове, стало быть, и весь beau mon­
de* тянулся в тот же околодок. На Каменном острове посто­
янно жил великий князь Михаил Павлович, и все почти дачи
этого острова принадлежали тогда аристократическим фами­
лиям; на Черной речке тоже поселялись в ту пору люди, зани­
мающие значительное положение в обществе. На Каменноост­
ровском театре два или три раза в неделю бывали французские
спектакли.38

Глава третья
Матушке моей, благодаря майскому воздуху, становилось
день ото дня лучше: она могла уже, хотя с трудом, выходить
в небольшой палисадник, который был перед нашим незатей­
ливым домом. По предписанию Гаевского она по утрам пила
шоколад Имзена и парное козье молоко и почти целый день
проводила на воздухе.
*
В тот год лето было необыкновенно теплое. Недели через
две матушка могла уже выходить в рощу; мы с сестрой играли
около нее, и я воображаю, какие сладкие чувства наполняли ее
душу в эти отрадные минуты! Как она благодарила бога, ко­
торый не допустил детей ее осиротеть в таком нежном возрасте!
Она любила нас более своей жизни. Она была всегда образцом
нежной и чадолюбивой матери.
Отец наш свободное от службы время проводил у нас на
даче; он из города и обратно всегда ходил пешком. Тогда, ра­
зумеется, не было ни пароходов, ни дилижансов, даже извозчи­
ков едва ли была десятая доля сравнительно с нынешним вре­
менем. Из Коломны, где была наша квартира, до Черной речки
составляло верст восемь или девять, и эти два конца ему были
нипочем; он был удивительно неутомим и легок на ногу, даже
под старость; иногда, возвращаясь с прогулки, он изумлял нас
рассказом о своем маршруте. Можно сказать, что он был не• * Высший свет (франц.).

42

обыкновенный ходок; только по службе не мог уйти далеко, тут
молодежь его обгоняла. Чуждый низкопоклонства и искатель­
ства, он был строгой безукоризненной нравственности, и бла­
городная гордость его души всегда возмущалась, видя или не­
справедливость начальства, или низость и двуличность его за­
кулисных товарищей. Малейшее упущение по службе ему
всегда казалось преступлением, он был чистый пуританин. По­
нятно, такие люди на службе никогда не проложат себе выгод­
ной дорожки.
В домашнем быту он был строг и точен во всех своих делах
и поступках. Честность, справедливость и глубокая религиоз­
ность (без ханжества) были лучшие его достоинства. У него
постоянно была расходная книга, где записывалась каждая ис­
траченная трудовая копейка. Приведу здесь для примера один
случай: однажды умер портной (Разумов), который постоянно
шил нам платье. Вдова его пришла после похорон мужа к на­
шему отцу и горевала, что покойник, по своей беспечности,
в последнее время не записывал в книгу своих должников и
оставил ее в совершенной бедности. Отец справился со своей
расходной книгой, где оказалось, что и он еще ему не заплатил
довольно значительную сумму, и тут же отдал ее вдове, которая
бросилась целовать его руку.
Отец мой, как старый заслуженный актер, был в 1819 году
назначен режиссером русской драматической труппы; но зани­
мал эту должность не более двух лет потому, что она была не
по его характеру.
Режиссер — посредник между товарищами и начальством,
а в закулисном мире мудрено быть миру, где ежедневно стал­
киваются столько личных интересов и самолюбий, особенно
женских. Честному и правдивому человеку уладить это не под
силу. Угождая начальству, он вооружает против себя подчи­
ненных ему; потворствуя им в ущерб пользы дирекции, он на­
влекает на себя неудовольствие начальства. Назначение ролей,
ежедневные требования костюмов, перчаток, обуви и всяких ме­
лочей, интриги, сплетни, ссоры, дрязги и капризы,— все это
лежит на ответственности режиссера. Между актрисами всегда
бывают, разумеется, фаворитки директоров; они непременно
считают себя вправе требовать, чтобы им было оказано послаб­
ление в случае каких-нибудь неисправностей по службе и не­
которые отличия от других; они сами себе выбирают роли, иг­
рают, когда им заблагорассудится. У этих фавориток бывают
иногда свои протеже, которые в свою очередь тоже надеются

43

на благосклонность и снисхождение режиссера. Прошу тут че­
стному человеку ужиться со1 всеми в мире! О должности ре­
жиссера я после скажу поподробнее, но теперь не буду нарушать
хронологического порядка моих записок.
Отец наш был вообще доброй души, но не совсем ровного
характера; подчас бывал вспыльчив и раздражителен. С нами
он был довольно строг, хотя никогда не наказывал никого из
нас. Мы боялись, как говорится, его косого взгляда. Впрочем,
и поведение наше не требовало строгих мер. Ни я, ни братья
мои вовсе не были большими шалунами.
Житье наше на даче было для нас наслаждением. В поло­
вине лета матушка почти совершенно поправилась. К нам на
дачу часто приезжали товарищи по службе отца и матери;
чаще других бывала Евгения Ивановна Колосова с дочерью
(которая впоследствии вышла замуж за моего брата Василья),
Василий Михайлович Самойлов-отец с женою, Величкин, Ра­
мазанов, Боченков и другие. Однажды последние трое оста­
лись у нас ночевать; им отвели ночлег на сеновале, и помню я,
как в тот вечер они на дворе разыграли сцену из водевиля
«Казак-стихотворец», 39 пели песни и куплеты; все они были
тогда люди молодые, шутливые, веселые и забавные.
Наступили каникулы; братья мои приехали из города гос­
тить к нам на дачу; тут мне вздумалось показать им свое удаль­
ство и похвастать, как я ловко умею грести; я пригласил их
кататься на нашей собственной лодке. Помню я, что день был
праздничный, отец и мать были заняты гостями, а мы тотчас
после обеда взяли весла и побежали на берег Черной речки;
тут у плота была привязана наша лодка; братья сели в нее,
я хотел отпихнуть лодку от плота, но руки у меня сорвались,
и я упал в реку и пошел, как ключ, ко дну. Я чувствовал, как
стал уже захлебываться, но, вероятно, на крик моих братьев
прибежал крестьянин Егор, хозяин нашей дачи, схватил меня
за волосы и вытащил на плот. Меня потихоньку, чтоб не ис­
пугать домашних, привели в нашу комнату и переодели; мать
и отец узнали об этом происшествии уже полчаса спустя. Доб­
рый Егор, разумеется, был награжден, меня пожурили и уло­
жили в постель, напоив бузиной с ромом из опасения, чтоб я
не простудился,— и, слава богу, никаких худых последствий со
мной не было. После этой катастрофы Егор сделался моим
приятелем, а Черная речка непримиримым врагом. К тому же
мне строго было наказано не распоряжаться вперед нашей фло­
тилией.
44

Благодаря прекрасному лету наша матушка почти совер­
шенно выздоровела; в исходе августа начали мы собираться
в город, что, разумеется, нам было очень неприятно. С дачи мы
переехали уже на новую квартиру: в Офицерскую улицу, близ
Большого театра, в дом купца Голлидея;40 этот дом тогда ди­
рекция наняла для помещения актеров русской труппы, кон­
торы театров и нотной конторы; тут же жили некоторые чинов­
ники театрального ведомства, внизу помещалась типография
Похорского, который печатал афиши и был издателем многих
театральных пиес. Во флигеле, который выходил на Екатери­
нинский канал, была репетиционная зала. В верхнем этаже,
выходившем во двор, были помещены хористы, или, как их
тогда называли, нарышкинские певчие, которые были приобре­
тены театральной дирекцией от обер-егермейстера Дмитрия
Львовича Нарышкина; их было человек тридцать: из этого
хора иные впоследствии поступили в труппу императорских ар­
тистов; так, например, тенор Шувалов, с прекрасным голо­
сом, некоторое время певал первые партии в операх, но
постоянно смешил публику своею неловкостью и неуклюжей
фигурой; потом Байков, порядочный бас, но плохой актер; Се­
михатов и Петренко; первый играл маленькие роли, а второй
занимал должность суфлера в операх и водевилях. Нижний
этаж этого дома с давних пор занят был трактиром, известным
под названием Hotel du Nord,* который и доднесь существует
там, под тем же названием; этот трактир в ту пору был люби­
мым сходбищем комиссариатских чиновников и некоторых тог­
дашних актеров. Для холостых актеров, не державших своей
кухни, подобное заведение было очень сподручно и удобно, но
для женатых, любивших иногда кутнуть или пощелкаться на
биллиарде, этот Отель-дю-Норд был яблоком раздора с их
дражайшими половинами, которые сильно роптали на это не­
приятное соседство, отвлекающее мужей их от домашнего
очага.
Наша новая квартира выходила окнами на Офицерскую
улицу, против тогдашнего Мариинского института,41 куда, бы­
вало, каждую неделю езжала вдовствующая императрица Ма­
рия Федоровна в шестерке цугом, с двумя гусарами на запят­
ках. Наша квартира была довольно тесновата по нашему
семейству, однако ж мы в ней кое-как разместились, по
* Северный трактир (франц.).

45

пословице: и в тесноте люди живут. Старшие мои братья Алек­
сандр и Василий из Горного корпуса поступили в гимназию, но
были в ней недолго и в следующем году определились на службу:
первый в Коммерческий банк, а второй в Департамент внешней
торговли; брат же Владимир продолжал учиться в гимназии,
куда и меня начали приготовлять.
С этого времени я уже начинаю обстоятельнее помнить все,
что касалось до нашего домашнего быта и собственно до меня.
Месяца через два я поступил во вторую гимназию вольно­
приходящим, то есть ходил туда ежедневно в семь часов утра
и в шесть часов вечера возвращался домой. Мы с братом Вла­
димиром вставали в шесть часов и, напившись чаю, отправля­
лись пешком в гимназию; нам обыкновенно давали денег на
завтрак, который состоял из ситного хлеба с маслом или кол­
басой; по возвращении домой мы уже обедали. Я был полтора
года в гимназии. Ничего особенного не могу я сказать об тогдаш­
ней моей жизни. Один только раз я был оставлен там ночевать,
но не за леность, а за то, что громко разговаривал в классе.
У подвергавшихся такому арестованию обыкновенно отбирали
фуражки и шинели; у иных, которые пользовались репутацией
удалых, снимали сапоги. Тут, как бы шалун ни был легок на
ногу, мудрено было дать ему тягу. За проступки более важные
виновный запирался в карцер, т. е. в маленький темный чулан,
где он проводил целую ночь, а иногда и несколько суток на
хлебе и на воде. Министром просвещения тогда был граф Ра­
зумовский, попечителем гимназии Сергей Семенович Уваров,
инспектором Миттендорф.
В 1816 году отец и мать заблагорассудили взять меня из
гимназии и отдать в Театральное училище. Итак, судьба спасла
меня от горемычной труженической жизни чиновника и сделала
впоследствии актером. Если б можно было начать снова мою
юношескую жизнь, я бы не задумался выбрать то же поприще,
по которому прохожу теперь более пятидесяти лет.
Всякое звание, разумеется, имеет свою светлую и темную
сторону, во всякой должности есть свои неудовольствия, но всетаки, по моему мнению, единственное свободное звание в Рос­
сии есть звание артиста.42
В то время (в начале 1816 года) был директором театров
Александр Львович Нарышкин, вице-директором был князь
Тюфякин, который вскоре и заступил его место. Отец мой по­
дал просьбу Нарышкину, и меня вскоре приняли в Театраль­
ное училище на казенное содержание/

46

Театральная школа помещалась тогда в казенном доме на
Екатерининском канале и выходила другой стороной на Офи­
церскую улицу, почти рядом с домом Голлидея.
По справедливости Театральная школа того времени не от­
личалась особенным благоустройством и порядком; да и денеж­
ные средства ее были далеко не те, какие она имела впоследст­
вии, но, несмотря на то талантов тогда было более, нежели
в нынешнее время. Казалось бы: отчего же это так? Не оттого
ли, что тогда было вообще более любви к своему искусству,
больше честного труда и соревнования. Бывало, когда старый
заслуженный артист похвалит воспитанника, тот, конечно, счи­
тал это лучшею себе наградою. Да, молодежь того времени
была несколько скромнее нынешней.43
Правда, и тогда, как нынче, балету по воле начальства было
отдано преимущество, но нельзя же сказать, чтоб все шло
вверх ногами. Знаменитый балетмейстер Дидло был тогда
в полном развитии своего гениального таланта, и монополия
его деспотически распоряжалась. Воспитывающиеся обоего пола
должны были непременно учиться танцевать, хотя бы имели
страсть и способности к другим искусствам. Конечно, для ак­
тера, актрисы и даже певца и певицы это дело не лишнее, для
музыканта же танцы вовсе не нужны, но для хореографической
обстановки балета Дидло нужна была бесчисленная масса
солистов, корифеев, фигурантов и фигуранток,—-, и все это
плясало по его дудке, не говоря ни слова, начиная с на­
чальства.
Тогда инспектором школы был актер пенсионер Рахманов,
который в свое время имел репутацию хорошего актера: в ро­
лях Скотинина (в «Недоросле»), в «Бригадире» и в «Меща­
нине во дворянстве» он был, говорят, уморителен,44 и, судя
по его оригинальной физиономии, толстой и неуклюжей фигуре,
можно было этому поверить. Жена его играла роли комических
старух.45 Петербургские старожилы ее помнят и все единогласно
подтвердят, что такой комической старухи не было на русской
сцене.46 Я помню ее в ролях Простаковой (в комедии «Не­
доросль»), в Василисе («Крестьяне, или Встреча незванных»
князя Шаховского), в «Модной лавке» Крылова. Тут, действи­
тельно, она была очень забавна. Хотя Ежова, заняв ее роли,
и старалась ей подражать, но далеко отставала от своего об­
разца.

47

Глава четвертая
Итак, в 1816 году я поступил в Театральное училище. Пол­
ный комплект воспитывающихся был тогда сто двадцать чело­
век обоего пола. Воспитанницы помещались в третьем, а вос­
питанники во втором этаже.
Помню я, как матушка благословила меня маленьким об­
разком при расставании с нею, и отец привел меня с узелком
в школу; как обступили меня мои сверстники, будущие това­
рищи, и осыпали расспросами, пока отец был у инспектора
Рахманова, как тотчас же нашлись и друзья-скороспелки, ко­
торые поглядывали на мой узелок с разными гостинцами.
У друзей на этот счет собачье чутье; недаром же и собаку
представляют эмблемой дружбы; но так как это было предобе­
денное время, то не мудрено, что будущие мои друзья были
сами голодны, как собаки. Когда я простился с отцом, и он едва
ли успел выйти за ворота, как меня чуть не на руках понесли
мои тoвàpищи в залу. Разумеется, от узелка остался один пла­
ток, и я должен был раздать весь свой запас моим будущим
друзьям.
Вскоре позвал меня к себе Рахманов, погладил меня по го­
лове и дал родительское наставление, чтоб я не шалил, учился
хорошенько — и прочее. Он был необыкновенной тучности, от
которой по временам пыхтел и отдувался.*
Позвонили к обеду; все построились попарно, и дядька, ис­
полняющий обязанности гувернера, повел нас к столу наверх
в третий этаж через сени. Тогда воспитанники и воспитанницы
обедали вместе в одной длинной зале.
Лицо нового воспитанника, разумеется, не могло не обра­
тить внимания девиц; они начали перешептываться и кивать
на меня; иные привставали и глядели в ту сторону, где я по­
местился; все это сильно меня конфузило, и я за столом сидел,
как вареный рак, и боялся взглянуть на женскую половину.
Рахманов во время обеда всегда ходил вдоль залы, заложа
* Рахманов был замечательный комический актер, но в то время нахо­
дился уже в отставке. Говорят, однажды он пришел в ломбард заклады­
вать кое-что. Накануне этого дня он играл Бригадира в комедии Фон­
визина. Народу было много, и сторож впускал с разбором в комнату оцен­
щика: Рахманов выдвинулся вперед, но сторож загородил ему дорогу.
Жак же, братец, ты меня-то не пускаешь!» — сказал с важностью Рахма­
нов. «Да вы кто такие?» — «Вчера был бригадир, а сегодня не знаю, как
ты меня пожалуешь». «Пожалуйте, ваше превосходительство»,— сказал сто­
рож и отворил ему дверь.

48

руки за спину. Этот патриархальный обычай того времени схо­
диться двум полам за трапезой, конечно, был не безгрешен:
иным взрослым воспитанникам и воспитанницам было лет за
двадцать, стало быть дело не могло обойтись без любвишки.
Тут, конечно, не одна пара, зевая на предмет своей страсти,
проносила ложку мимо рта и, может быть, зачастую была не
в своей тарелке. Передать любовную записочку тут был удоб­
ный случай. Но к чему? На репетициях и спектаклях воспи­
тывающиеся почти ежедневно сходились и могли лично объяс­
няться, стало быть, незачем было убыточиться на бумагу.
К чести того времени я должен сказать, что не помню и одного
случая, которые могли бы быть занесены в скандалезную хро­
нику. Видно, чем более строгости, тем чаще бывают проступки.
Увы! и монастырские стены не ограждают от них...
Это сближение молодых людей с самой юности имело от­
части и хорошую свою сторону: оно давало каждому средство
узнавать короче, в нравственном смысле, избранный предмет
своей склонности. Чтобы узнать человека, говорят, надо съесть
с ним три пуда соли: тут, конечно, во время своего воспитания
им удавалось испытать на себе эту пословицу. И в то патри­
архальное время в нашем закулисном мире много составлялось
удачных и счастливых браков; молодые люди с детства знали
друг друга, характер каждого был известен другому, как свои
пять пальцев; вместе учились, вместе молились в церкви и чуть
не из одной чашки ели. Как тут не узнать человека? тут уж
маски не наденешь, все налицо. Другие времена — другие нравы.
Согласен, что современное просвещение не может допустить та­
кое рискованное сближение двух полов; может быть, это и
справедливо, но я говорю о нашем допотопном времени, то есть
за шестнадцать лет до наводнения.
Нынче редко-редко услышишь, чтоб воспитанник и воспи­
танница по выходе из школы соединились законным браком,
но тогда было много более или менее счастливых союзов: Сос­
ницкие, Рамазановы, Величкины, Дюр, Шелеховы (два брата),
Люстих, Марсель и другие, менее известные по своим талан­
там,— все они были соединены браком со своими совоспитанницами. Выбор подруги жизни из своего круга имеет важное
влияние на судьбу сценического артиста. Тут жена помощница
мужу не по одним хозяйственным занятиям. Если которыйнибудь из них имеет более таланта,— он может дать добрый,
умный совет, откровенно указать на недостатки и ошибки дру­
гого; если же таланты их равносильны, тут соревнование
П.

Каратыгин'

49

может служить им еще к большим утехам и развитию. Но если
артист изберет жену из другой среды, их взгляды, воспитание
и положение в обществе делают разноголосицу в супружеской
гармонии. Предположим, например, что муж чиновник, а же­
на— актриса, певица или танцорка. Ежедневные их занятия
по службе постоянно разделяют чету. Муж поутру в департа­
менте, жена на репетиции; вечером муж остается работать дома,
жена отправляется в театр, и они постоянно бывают разде­
лены. И много, много бы можно было привести примеров не­
удобства подобных браков. Конечно, пример — не доказатель­
ство, и нет правил без исключения. Случается и так: у мужа
артиста большой талант, у жены — никакого, или наоборот:
жена знаменитая артистка, а муж совершенная бездарность;
тут дирекция из уважения или снисхождения к одному поне­
воле терпит на службе другого, хотя и в ущерб своим выгодам.
Таковых супружеств случалось мне знать не в одном нашем на­
циональном театре. Но обратимся к моему дебюту на школь­
ных досках.
Первый день поступления моего в школу прошел в беспре­
рывном знакомстве с товарищами, которые наперерыв объяс­
няли мне порядок учения, описывали подробно портреты и ха­
рактеры учителей и прочее.
Главное из них лицо был балетмейстер Дидло, который,
можно сказать, был грозою для учащихся. Вспыльчивый, не­
терпеливый сангвиник, он был неукротим в минуту досады. Мое
детское воображение уж, ничего не видя, было страшно им
напугано. На другой же день меня ему представили (тогда ему
было не более пятидесяти лет). Я живо помню его личность:
он был среднего роста, худощавый, рябой, с небольшой лыси­
ной, длинный горбатый нос, серые быстрые глаза, острый под­
бородок,— вся вообще его наружность была некрасива. Высо­
кие воротнички его манишки закрывали вполовину его костля­
вые щеки. Он был в беспрерывном движении, точно в его
жилах была ртуть вместо крови. Голова его была беспрерывно
занята сочинением или какого-нибудь pas или сюжетом нового
балета, и потому его подвижное лицо беспрерывно изменялось,
и всю его фигуру как-то подергивало; ноги его были необык­
новенно выворотны, одну из них он каждую минуту то подни­
мал, то отбрасывал в сторону. Это он делал, даже ходя по улице,
точно он страдал пляскою святого Витта. Кто видел его в пер­
вый раз, мог принять его за помешанного, до того все его дви­
жения были странны и угловаты. Вообще этот замечательный
50

человек был фанатик своего искусства и все свое время посвя­
щал на беспрерывные занятия.
На следующее утро, часов в семь, ученики заняли свои ме­
ста у длинных палок, приделанных вокруг стен огромной тан­
цевальной залы, и, держась за них, откалывали свои обычные
батманы, ронд-жамбы и прочие элементарные штуки. В один­
надцать часов какой-то дребезжащий звук экипажа раздался
под воротами. «М-г Дидло, m-г Дидло приехал!» — закричало
все народонаселение Театрального училища. Сам олимпийский
громовержец со своей огненной колесницей не мог бы нагнать
большего страха на слабых смертных. Дверь с шумом раство­
рилась, и в шляпе на затылке, в шинели, спущенной с плеч,
вошел грозный балетмейстер. При одном взгляде на него у уче­
ников и учениц душа уходила в пятки и дрожь пробегала по
всему телу. Тут поневоле напляшешься от одного страха. Все
вытянулись в струнку при его появлении, поклонились ему
почтительно, и старший класс отправился за ним в танцеваль­
ную залу. Я со страхом смотрел в щелку из дверей. Вдруг раз­
дался крик: «Новенькие, ступайте к m-r Дидло». (Новенькими
обыкновенно назывались новички, поступившие в школу.) Нас
было человек пять, которых надо было представить ему на
смотр. Мы со страхом и трепетом подошли, поклонились ему
и стали в шеренгу; дошла очередь и до меня; ему назвали мою
фамилию; отец и мать мои были, разумеется, ему известны, и
он милостиво потрепал меня по щеке, перещупал бока, коленки,
осмотрел ноги, плечи и нашел, что я хорошо сложен для тан­
цора. Грозному балетмейстеру подали его длинную палку, тя­
желый жезл его деспотизма. Мы стали к сторонке, и Дидло
начал свой обычный класс.
Тут я увидел на опыте, как он был легок на ногу и как
сильно тяжел на руку. В ком больше находил он способностей,
на того больше обращал внимания и щедрее наделял знаками
своего расположения. Синяки часто служили знаками отличия
будущих танцоров. Малейшая неловкость или непонятливость
сопровождались тычком, пинком или пощечиной.
В числе любимых учеников его в то время были: Гольц,
Стриганов, Артемьев и маленький Шелехов, с ними вместе
учился и единородный его сын Карл Дидло, который готовился
тогда к дебюту; бедному Карлуше также не было ни потачки,
ни снисхождения, он подвергался одинаковой участи со всеми.
Неукротимый Дидло, как новый Брут, в минуту гнева готов
был бросить в руки ликторов свое единственное детище! Сына,

3*

51

разумеется, он любил и желал сделать из него отличного тан­
цора, чего и достиг со временем, стало быть, наделял его осо­
бенными знаками своих стараний.
Карл Дидло с большим успехом дебютировал и года три
или четыре занимал первое амплуа в балете, но впоследствии
слабость здоровья не позволила ему продолжать избранную им
карьеру, и он потом поступил куда-то переводчиком в граждан­
скую службу.
Первый танцевальный класс, который мне довелось видеть,
нагнал на меня панический страх и открывал мне незавидную
перспективу.
Первая неделя прошла почти без всякого занятия. Новень­
ким давали срок оглядеться и попривыкнуть. Помню я, как
через несколько дней привели еще одного мальчика, который
сильно плакал при расставании с матерью и целовал беспре­
станно у ней руки; наконец мать ушла, товарищи увели его
в спальню. Не прошло и десяти минут, как его мать вороти­
лась, забыв что-то отдать ему, и в это время он уже выехал
верхом на другом воспитаннике ей навстречу с веселым лицом.
Мать была утешена этой быстрой переменой, а резвый мальчу­
ган и ухом не повел при вторичном расставании со своею ма­
тушкой.
Новобранцам, в том числе и мне, дали казенное платье:
китайчатую куртку, брюки и танцевальные башмаки. Нас по­
местили в элементарный класс, которым заведовал один из
старших воспитанников. Вставали мы ежедневно в шесть часов
утра, по звонку, и прежде завтрака, который обыкновенно со­
стоял из кружки сбитня и трехкопеечной булки, отправлялись
в танцевальную залу — к палкам, выделывать разные коленца:
батманы, ронджамбы, и прочие штуки, служащие основанием
дальнейших хитростей танцевального искусства. В зимнюю пору
особенно эти утренние классы были жестоко мучительны. Бы­
вало, ни свет ни заря придешь в холодную залу, в конце ко­
торой горит оплывшая сальная свечка, станешь к заветному
шесту и спросонья откалываешь из-под палки тяжеловесные
батманы. И холодно, и голодно, и спать хочется. На улице тьма
кромешная, но делать нечего, потягиваешься и тянешься за
другими. Случалось иногда — задремлешь, как петух на наше­
сте, но неусыпный репетитор взбодрит тебя толчком под бок,
и нога начнет опять махать, как ветряная мельница.47
Лет за пять еще до построения Главного штаба на этом са­
мом месте находился так называемый Кушелевский театр;48

52

вероятно, он носил такое название по фамилии прежнего домо­
владельца. На этом театре, в 13 и 14 годах, давались русские
спектакли молодою труппою (как гласила афиша) под руковод­
ством князя Шаховского. Сосницкий, Брянский, Рамазанов, Боченков, Величкин, Воробьева (впоследствии вышедшая замуж
за Сосницкого), Асенкова (мать Варвары Николаевны), Анна
Матвеевна Степанова (впоследствии жена Брянского) и многие
другие тут начали свою артистическую карьеру.
В конце 1814 года Кушелевский театр был отдан во владе­
ние немецкой труппе. Туда зачастую требовали воспитанников
Театрального училища, говоря технически, «на выход», для
изображения пажей, пейзан, рыцарей и тому подобных бессло­
весных персонажей, в числе которых и я тогда участвовал?0
Помню я, что зрительская зала этого театра была очень не­
красива: закоптелая позолота, грязные драпри у лож, тусклая
люстра, на сцене ветхие декорации и кулисы, в коридорах по­
всюду деревянные лестницы, в уборных постоянная копоть от
неисправных ламп, наполненных чуть ли не постным маслом.
Театральный подъезд приходился против главных ворот
Зимнего дворца. Ничего не было для меня скучнее этих немец­
ких спектаклей, особенно в праздничные или воскресные дни,
в которые нас обыкновенно распускали из школы, а тут вдруг
потребуют на репетицию, где пробудешь часов до трех, а в
шесть надо было ехать в спектакль; бывало, едва успеешь сбе­
гать домой повидаться с родными и кое-как наскоро пообедать.
В тогдашней немецкой труппе были первыми артистами Гебгард (трагик) — муж и жена, Вильде также mit seiner Frau;*
Линденштейн — mit seiner Frau (она была в то время знамени­
тая певица); Заценговен — mit seiner Frau, Цилиакс— mit
seiner Frau и другие. Замечательно, что все немецкие актеры
того времени были женаты на актрисах и волей и неволей
должны были чуть не ежедневно изъясняться в любви публично
своим дражайшим половинам.
Поистине тут нужно, как говорится, немецкое терпение и
постоянство.
Часто мне случалось в эти бесконечные спектакли просы­
пать часа два или три где-нибудь за кулисами в ожидании сво­
его выхода. Тогда длинноту своих представлений артисты уве­
личивали совершенным незнанием ролей. Суфлер без церемонии
кричал им из своей будки чуть не во все горло. Может быть,
* Со своей женой (нем.).

53

эти артисты говорили и с чувством, и с толком, только и
с ужасной расстановкой.50 Естественно, что по этой причине
спектакли требовали вдвое более времени.
У суфлера, как я замечал, тогда постоянно была под рукою
бутылка пива, которою он, держа за горлышко, пользовался
без помощи стакана во время перемены декораций, без чего,
конечно, его собственное горло до того бы пересохло, что, нако­
нец, он не мог бы произнести ни одного слова.
Помню я, как в этих спектаклях, за неимением статистов
и хористов, нанимали просто булочников и колбасников, кото­
рым платили обычную плату за вечер; и благородные рыцари,
гранды или римские патриции по окончании спектакля, сняв
знаки своих достоинств, отправлялись месить тесто или начинять
блутвурсты.51 Еще мне припоминается один пошлый анекдот
с тенором Цейбихом. Этот певец имел привычку во время пения
до невозможности раскрывать свой большой рот. Однажды
кто-то из зрителей, сидя в кресле первого ряда (вероятно, это
был наш брат-русак, видно по замашке), принес с собою в те­
атр хлебных шариков и так искусно сумел приловчиться, что
во время какой-то длинной ферматы пустил незаметным обра­
зом один из хлебных шариков прямо ему в рот.
Бедный певец оборвался на самой высокой ноте, закашлялся
и должен был проглотить эту оскорбительную шутку. С тех пор
он всегда старался отвертываться в сторону, когда ему прихо­
дилось тянуть длинную фермату.
Немецкая публика в то патриархальное время была очень
простодушна: мне несколько раз случалось видеть в ложах
даже первого яруса пожилых зрительниц в простых чепчиках,
одетых по-домашнему, с чулком или филейным вязанием в ру­
ках. Они внимательно следили глазами за всеми движениями
артистов, не пропускали ни одного слова, если только, разу­
меется, не случалось им самим спускать петель. Когда же про­
исходило на сцене что-нибудь очень чувствительное, танты и
муттерхены положат, бывало, свое вязание на барьер или себе
на колени, сложат вместе пальцы, глубоко вздохнут, поднимут
глаза к небу, потом поднимут очки на лоб, утрут платком
слезы, высморкаются и снова примутся за свою работу.
В то время администрация Театрального училища не много
тратила денег на учителей. Священник Петр Успенский пре­
подавал нам закон божий, грамматику, арифметику, географию,
каллиграфию и даже мифологию. Мезьер, актер французского
театра,— французский язык, и только. Учителями пения были
54

Бьянки и Антонолини, потом заменил их Сапьенца, но они
учили только девиц. Воспитанники же распевали только на кли­
росе домовой церкви. Этим хором заведовал старший воспитан­
ник, некто Турик, который чуть ли не самоучкой выучился ге­
нерал-басу и был впоследствии недурной композитор. Вскоре
я тоже поступил в церковный хор и пел сопрано. Домовая
наша церковь во имя святой Троицы помещалась тогда в треть­
ем этаже окнами на Офицерскую улицу, и воспитанники обык­
новенно ходили туда через весь верхний этаж, где были спальни
девиц, и потом проходили через стеклянную, холодную галерею.
Рядом с церковью в четвертом этаже, в низких темных комна­
тах помещался лазарет, разделенный на две половины: для
девиц и для мальчиков; дверь была заперта на ключ и отпи­
ралась только при визитации доктора. Здесь не лишним считаю
заметить, что смертные случаи в нашем училище были чрезвы­
чайно редки, их было всего три или четыре в продолжение
девятилетнего моего пребывания в школе. Разумеется, этого
обстоятельства нельзя отнести ни к особенной заботливости на­
чальства о нашем здравии, ни к искусству тогдашних эскула­
пов. Это просто была счастливая случайность. Покойника обык­
новенно тогда выносили в нашу церковь, и тут всегда вызы­
вались охотники читать псалтырь по усопшем товарище. Двое
или трое (а иногда и более) по очереди читали у гроба и днем,
и ночью.
Театральное начальство давно уже хлопотало о капиталь­
ной переделке школы, но за недостатком денежных средств ис­
полнение этого благого намерения отлагалось на неопределен­
ное время; наконец в 1822 году граф Милорадович исходатай­
ствовал у императора Александра Павловича значительную
сумму на этот предмет, и в начале мая мы все были переме­
щены в маскарадные залы Большого театра. Воспитанники за­
няли одну половину, воспитанницы — другую.
Месяца четыре продолжалась переделка нашей школы.52
Тогда я уже дебютировал и играл довольно часто. Участвую­
щим в тогдашних спектаклях было очень удобно: бывало, при­
несут костюмы нам в спальню, и мы, одевшись, отправлялись
прямо на сцену. В сентябре окончили перестройку школы, и мы
переселились туда. Мы не узнали прежнего своего пепелища:
везде было чисто, просторно и удобно. Церковь возобновлена
была даже с некоторою роскошью: потолок был устроен сво­
дом и поднят аршина на полтора; иконостас, местные образа
и вся церковная утварь — новые; лазарет перемещен и устроен
55

приличным образом; постоянный театр, которого до того вре­
мени у нас никогда не было, помещался в особом флигеле;
спальни, кухни, комнаты для прислуги — все это было пере­
иначено к лучшему. Сообщение с церковью устроено так, что
нам не нужно было ходить через женскую половину; одним
словом, реставрация нашей запущенной школы была вполне
удовлетворительна.
В 1816 году я помню знаменитый, как тогда называли, ка­
русель,53 который был дан в Павловске, по случаю приезда
в Петербург принца Оранского, нареченного жениха великой
княжны Анны Павловны.
Императрица Мария Федоровна, августейшая хозяйка Пав­
ловска, была главною распорядительницею этого великолепного
праздника. Балетмейстеры Дидло и Огюст сочинили разноха­
рактерные танцы и пляски и устраивали группы. Драматиче­
ская, оперная, балетная труппы, хористы, воспитанники и вос­
питанницы были отправлены в Павловск. Тогда, разумеется,
железных дорог нигде еще не было, и мы целым караваном от­
правились туда в казенных каретах, линейках и фургонах. По
приезде в Павловск школу поместили в театре: там мы обе­
дали, ужинали и ночевали. На сцене разместились воспитан­
ницы, а воспитанники легли вповалку в зрительной зале, кто
в ложах, кто в креслах или на скамейках. Передняя занавесь
разделяла нас во время ночи. Это тоже довольно патриар­
хально. Поутру повели нас на репетицию. Местом действия
этого каруселя был известный Розовый павильон. Тут был
представлен праздник в стане союзных войск. Военные разных
наций сгруппировались на огромном пространстве перед па­
вильоном; вдали виднелись лагерные палатки, знамена и раз­
ноцветные флаги, а последняя декорация, рисованная знаме­
нитым живописцем Гонзага, представляла швейцарские дома,
холмы и горы. У всех военных были перевязи на правой руке;
тут наши костюмированные артисты были перемешаны с побе­
доносной гвардией, незадолго до этого воротившейся из слав­
ного своего похода.
Праздник 6 июня начался в восемь часов, до заката солнца,
которое освещало великолепно эту картину. Над балконом Ро­
зового павильона был сделан красивый шатер, под которым по­
мещался император с царственной своей семьей, принц Оран­
ский, иностранные гости, посланники и весь двор. В дивертис­
менте участвовали певицы Сандунова и Семенова; они обе пели
русские песни; первая мастерски их исполняла, вторая блистала

56

своей необыкновенной красотой и грацией. Знаменитый наш
певец Василий Михайлович Самойлов пел куплеты, сочиненные
на этот торжественный случай. К сожалению, об этом замеча­
тельном празднике я не могу дать теперь подробного отчета,
хотя в нем и участвовал: место, назначенное нашему кадрилю,
было довольно отдаленно от главного места действия; к тому
же я сам был очарован великолепным зрелищем, не видав до
того времени ничего подобного.
Когда смерилось, по всему саду зажгли иллюминацию, в не­
которых местах устроены были транспаранты с вензелями им­
ператора и принца Оранского. В той стороне, где помещался
лагерь, запылали костры, военные оркестры и полковые песен­
ники расставлены были по/аллеям. Император с высоконаречен­
ными женихом и невестой и со всей царской фамилией катались
на линейках по всему саду. Шумный, веселый праздник не пре­
рывался до восхода солнца. Тихая, теплая ночь довершала оча­
рование этого оригинального торжественного праздника.

Глава пятая
Прошло уже несколько месяцев после поступления моего
в Театральное училище, и я из приготовительного класса пе­
решел в класс балетмейстера Дидло. Первый балет, который
он начал приготовлять при мне, был «Ацис и Галатея».54 Его
давали на Малом театре (Большой еще не был возобновлен)
30 августа 1816 года, в день тезоименитства императора Алек­
сандра I. Мне назначено было изображать Меркурия и спус­
каться с самого верху — честь довольно высокая, но не менее
опасная. Помню я, как матушка моя, узнав об этом, пришла
в ужас. Она боялась, чтобы я не сорвался со своего полета или
чтобы меня не ушибли. Итак, после моего происшествия на
Черной речке, на мне должна была оправдаться пословица:
«Кому быть повешену, тот не утонет». На генеральной репе­
тиции меня, раба божия, нарядили в полный костюм Мерку­
рия; под тюником был у меня корсет с толстым крючком на
спине, к нему прикреплялись проволоки, на которых я должен
был повиснуть. На голове была голубая шляпа с белыми кры­
лышками, такие же крылышки были и на ногах; в руку мне
дали золотой кадуцей,55 и я приготовился к своему заоблач­
ному путешествию. Душа бедного Меркурия уходила в пятки,
и посланник богов желал бы лучше провалиться сквозь землю.

57

т. e. под пол, чем лететь на небеса, но судьба, а может
быть, и молитва моей матери, отвратили от меня эту напасть.
Я уже был повешен на крючок, меня подняли от полу аршина
на три. Как вдруг что-то наверху запищало — и Меркурий ни
с места. Стоп машина! Она испортилась! Машинист Тибо по­
лез на колосники (верхнее отделение сцены), суетился, кричал
наверху, Дидло бесновался на низу, а я между ними не шеве­
лился, висел, как баран или как жертва, обреченная на закла­
ние. Не помню, сколько времени я провисел между небом и
землей, но наконец меня сняли с крючка, велели раздеться и
сказали, что этого полета вовсе не будет. Мифологический
Меркурий бросил свой кадуцей и, сняв шляпу, перекрестился
обеими руками.
Вместо неба потом я попал в воду; мне приказано было
одеться тритоном; подвязали мне чешуйчатый рыбий хвост,
надели зеленый длинноволосый парик и поместили меня на зад­
нем плане, в далеком море, в свиту Нептуна. Новая моя роль
была и покойна, и неопасна; мне тут было море по колено
в буквальном и переносном смысле.
На генеральных репетициях новых своих балетов Дидло
всегда бывал неприступен и доходил зачастую до совершенного
исступления. Малейшая ошибка приводила его в бешенство;
он рвал на себе волосы, бросал свою толстую палку и кричал
неистовым голосом; к концу репетиции пот лил с него градом,
и он уже совершенно терял голос. Горе тому, кто подверты­
вался к нему в этот роковой вечер. Тут он себя не помнил и
готов был прибить встречного и поперечного,— особенно пос­
леднего, если тот осмелится ему в чем-нибудь поперечить.
В то время (1816) в Малом театре уборные воспитанников
помещались довольно далеко от сцены, так что мы, одетые
в свои костюмы, должны были проходить на сцену по кори­
дору, наполненному публикой. Помню я смешной эффект, ко­
гда мы, наряженные тритонами, в зеленых длинноволосых
париках, с рыбьими хвостами, проходили однажды мимо почтен­
нейшей публики, и как иные шутники дергали нас за эти хво­
сты, другие сдергивали наши парики и потешались над нами,
пользуясь нашим рыбьим безмолвием, а нам ничего более не
оставалось, как, подобрав свои хвосты, бежать сломя голову от
любезных шуток почтеннейшей публики...
Балет «Ацис и Галатея» имел в то время большой успех;
прекрасная музыка для него была сочинена капельмейстером
Антонолини. Ациса представляла Новицкая, первая тогдашняя
58

танцовщица, Галатею — Истомина (та самая, о которой гово­
рит Пушкин в первой главе «Евгения Онегина»). Она дебю­
тировала этой ролью. Полифема изображал танцовщик и ба­
летмейстер Огюст (Пуаро). Все они давно уже в царстве те­
ней, но тогда были полны жизни и в полном цвете своего та­
ланта.
Постановка каждого балета Дидло составляла эпоху в те­
атральном балетном мире. Месяца два или три происходили
ежедневно репетиции поутру и вечером; и, разумеется, в это
время все наши словесные классы в училище умолкали: ноги
и руки отдавались в полное распоряжение балетмейстера, а го­
ловы должны были думать только о том, что он приказывал.
Часто случалось иному воспитаннику в костюме какой-нибудь
фурии или лешего учить в своей уборной катехизис или свя­
щенную историю.
Прошел год, и я продолжал учиться у Дидло, который обе­
щал моему отцу сделать из меня первоклассного фигуранта!
Щелчки, пинки и прочие удовольствия, которые я получал от
него, доказывали, что он прилежно мною занимался и хотел
сдержать свое обещание. Однажды во время класса он заста­
вил меня делать pas, называемое технически тан-леве назад.
На беду, все что-то не клеилось; Дидло выходил из терпения,
бранил и трепал меня напропалую, заставлял несколько раз
повторять это проклятое тан-леве, но дело не ладилось. Грозно
стуча своей толстой палкой, он энергически наступал на меня,
а я, танцуя, подавался назад,— и, наконец, когда находился по­
среди залы, на потолке которой висела стеклянная люстра, он
размахнулся своей палкой и разбил люстру вдребезги. Тол­
стые куски стекла упали на его лысую голову и до крови ее
рассекли. Тут он окончательно взбесился, ударил меня раза
два или три и выгнал меня из класса. Легко вообразить себе,
какого шума наделала у нас эта катастрофа. Что меня прибил
Дидло, разумеется, это дело не важное, а как я смел довести
его до того, что он разбил люстру на свою голову! Вот где
преступление! Мне приказано было после класса просить у него
прощения.
К чести Дидло надо сказать, что при необыкновенной своей
вспыльчивости он не был злопамятен, и когда я подошел
к нему и со слезами начал у него просить извинения, он по­
гладил меня по голове и дал только наставление, чтобы вперед
я был прилежнее и, главное, не становился бы под люстрой.
Это происшествие оставило на несколько дней у него красные
59

пятна на лысине, а у меня синяки — на каком месте, не помню.
Я тоже не злопамятен.
Иногда добряк Рахманов вступался за нас — грешных и
говаривал Дидло: «Ты, мусье Дидло, пожалуйста, сам-то их
не бей, а скажи лучше мне, кто у тебя проштрафится, так я его
после накажу. А то что же хорошего? Искалечишь мальчишку,
куда он после годится?» Но, увы, вся эта логика не имела ни­
какого влияния на самоуправного деспотического балетмей­
стера.56
В описываемое мною время к нам ходил за кулисы посто­
янно на репетиции и в спектакль сбитенщик. И как был счаст­
лив тот из нас, у кого была гривна на это наслаждение, осо­
бенно в зимнюю пору. Грех сказать, чтоб у меня всегда води­
лись деньжонки, и мне случалось иногда облизываться, глядя
на чужие удовольствия; в долг же мальчишкам жестокий сби­
тенщик не верил.
Однажды во время репетиции вышеупомянутого балета
«Ацис и Галатея» пришел другой сбитенщик, который произ­
вел необыкновенный эффект в нашем закулисном муравейнике:
он был очень высокого роста, с черной бородой и в нахлобу­
ченной шапке, в баклаге у этого сбитенщика был не сбитень,
а шоколад, кулек же его вместо обыкновенных сухарей и булок
был наполнен конфектами, бриошками и бисквитами, но, что
всего удивительнее, он потчевал всех даром! Эта новость, ра­
зумеется, быстро разнеслась между нами; нового сбитенщика
с черной бородой и в нахлобученной шапке все обступили и рот
разинули от удивления. За кулисами, где он обыкновенно по­
мещался, было довольно темно, и потому мудрено было рас­
смотреть его лицо. Когда я подошел к нему, около него соста­
вился тесный кружок воспитанниц, которые слетелись, как
мухи к меду. Само собой разумеется, что вся его баклага и ку­
лек быстро опустели, на мою долю осталась одна конфетка,
а шоколаду я и не понюхал. Эта курьезная новость дошла, на­
конец, и до старика Рахманова; он был тертый калач и тотчас
смекнул, что тут дело не ладно.
Едва только его тучная фигура появилась на месте нашего
бражничанья, как все бросились с криком и визгом врассып­
ную. Сам же сбитенщик побросал на пол баклагу, кулек и ста­
каны и убежал опрометью из театра. В чем же заключалась
эта закулисная комедия? Сбитенщиком нарядился поручик
лейб-гвардии уланского полка Якубович (впоследствии извест­
ный декабрист). Он тогда ухаживал за воспитанницей Дюмон

60

(которая потом вышла замуж за актера Ефремова) и пришел
на репетицию, чтобы передать ей любовную записку.57 Этот
Якубович в молодости был отчаянный кутила и дуэлист.58
По возвращении из славного похода в Париж гвардейские
офицеры того времени были большие повесы вообще, а уланы
в особенности; гвардии тогда дозволялось (хоть не надолго)
ходить в статском платье, и в скандалезную хронику Петер­
бурга, вероятно, вписано много гвардейских шалостей и удалых
похождений. Помню я, как рассказывали в то время один за­
бавный анекдот: однажды ночью, после веселого ужина, раз­
гульная компания офицеров разбрелась потешаться по Нев­
скому проспекту, и в продолжение ночи эти шутники переме­
нили несколько вывесок над лавками и магазинами. Поутру
у булочника оказалась вывеска колбасника, над мясной лавкой
красовалась вывеска французской модистки, над трактиром
была вывеска аптеки, над аптекой — гробового мастера и так
далее. Нынче, конечно, подобные проказы немыслимы, но в ту
пору не было ночного полицейского надзора, и инвалидные бу­
дочники невозмутимо дремали у своих старозаветных будок.
Кажется, однако ж, что шалость Якубовича не была дове­
дена до сведения государя, и он поплатился за нее только пу­
стой баклагой и стаканами.
Во всех балетах того времени я участвовал в кордебалетной
толкотне. На моей памяти, разумеется, в продолжение несколь­
ких лет, Дидло сочинил и поставил: «Зефира и Флору»,59 «Тезея и Арианну»,60 «Молодую молочницу»,61 «Венгерскую хи­
жину»,62 «Рауля де-Креки»,63 «Кору и Алонзо»,64 «Калифа
Багдадского»,65 «Альцесту»,66 «Карлоса и Розальбу»,67 «Хензи
и Тао»,68 «Тень Либаса»69 и много других. Вообще он ставил
по два, а иногда и по три новых балета в год. Деятельность
этого необыкновенного хореографа была непостижима. Он бук­
вально целый день — вплоть до ночи — посвящал своим беспре­
рывным занятиям. Ежедневно по окончании классов он сочинял
или пантомиму, или танцы для нового балета, передавал свои
идеи композиторам музыки, машинисту, составлял рисунки де­
корациям, костюмам и даже бутафорским вещам. Он был че­
ловек вообще просвещенный, начитанный и неутомимо предан­
ный своему искусству. Нелегко было также с ним совладать
и композиторам музыки для его балетов: тут бывали у них
вечные споры, и бедному маэстро приходилось по нескольку
раз переделывать, перекраивать, то прибавлять, а то убавлять
свою музыку. Каждая репетиция нового балета с полным

61

оркестром не обходилась без истории, и Дидло зачастую из од­
ной лишней такты готов был разыграть страшную фугу. Конча­
лось иногда тем, что разобиженный композитор махнет рукой и
убежит из театра.
Года через полтора после моего поступления в школу опре­
делен был туда же Николай Дюр (впоследствии известный
актер). Он был моложе меня шестью годами, и я, как опытный
уже воспитанник, помогал ему добрыми советами и сделался
его искренним приятелем. Дюр с детства готовился быть тан­
цором и имел, действительно, большие способности; 70 вскоре
Дидло особенно им занялся и жестоко его бил и мучил. Много
было истрачено с обеих сторон и трудов, и времени совершенно
напрасно. Вместо танцора он сделался прекрасным актером и
комическим певцом. Еще другой мой приятель в ту пору был
некто Николай Беккер; тот и другой сохранили ко мне искрен­
нюю дружбу до самой смерти. Первый из них впоследствии
даже со мной породнился, но об этом после...
Вообще определять в детских годах направление таланта
или способностей почти невозможно. Так, например, Сосницкий
тоже готовился быть танцором71 и уже занимал роли во мно­
гих балетах; потом, года за два до выпуска из школы, занялся
механикой и хотел быть машинистом, но князь Шаховской,
который был тогда член репертуарной части и учитель декла­
мации, указал ему другое поприще, вытащил его из-за кулис
на сцену, и Сосницкий сделался первоклассным актером. Гри­
горьев и Ефремов готовились быть музыкантами и уже играли
в оркестре, но первый сделался актером, а второй — певцом.
С Мартыновым была та же история: мальчиком он учился жи­
вописи у декоратора Каноппи, растирал ему краски и, конечно
бы, стушевался в его мастерской, если б его также не надо­
умили попробовать счастья на другом поприще. Часто слу­
чается и наоборот: в ребенке как будто ясно виден зародыш
драматического таланта, а потом выйдет из него косолапый
фигурант или безголосая хористка. В мое время, например,
славилась воспитанница Плотникова, которая в детстве была
развита не по годам; все свои роли в комедиях и драмах ис­
полняла с удивительным талантом, но с летами талант начал
пропадать, и, войдя в совершенный возраст, она сделалась по­
ложительно бездарностью и затерялась в статистках.
Еще у нас в то время был воспитанник Кондратий Дембровский (или Кондра, как его выставляли тогда на афишах), ко­
торый тоже в детстве обещал сделаться замечательным танцо62

ром, но малый рост и некрасивая наружность сделали из него
ничтожного фигуранта.
Однажды мы в длинном фургоне (называемом линией,
форма которой и теперь еще не исчезла) возвращались с ре­
петиции. Тогда против Большого театра жил камер-юнкер Ни­
кита Всеволодович Всеволожский, которого Дембровский учил
танцевать. Это было весною, кажется, в 1818 году. Когда по­
равнялся наш фургон с окном, на котором тогда сидел Всево­
ложский и еще кто-то с плоским приплюснутым носом, боль­
шими губами и с смуглым лицом мулата, Дембровский высу­
нулся из окна нашей линии и начал им усердно кланяться. Му­
лат снял с себя парик, стал им махать над своей головой и
кричал что-то Дембровскому. Эта фарса нас всех рассмешила.
Я спросил Дембровского: «Кто этот господин?», и он отвечал
мне, что это сочинитель Пушкин, который тогда только начи­
нал входить в известность по издании первой своей поэмы
«Руслан и Людмила». Тут же Дембровский прибавил, что по­
сле жестокой горячки Пушкину выбрили голову, и что-де на
днях он написал на этот случай стихи, которые Дембровский
прочел наизусть:
Я ускользнул от Эскулапа,
Худой, обритый, но живой...
Его мучительная лапа
Не тяготеет надо мной!72 и проч.

Вот случай, когда я в первый раз увидел нашего бессмерт­
ного поэта.
Дембровский, который и сам пописывал кое-какие стишки,
был уже тогда страстный поклонник Пушкина и приносил, бы­
вало, нам в школу рукописные его эпиграммы, экспромты и
послания. Как-то раз, после веселого обеда у Всеволожского,
Пушкин вызвал Дембровского написать на него эпиграмму...
эпиграмму на Пушкина! Гигант вызвал карлика на борьбу
с собою! Разумеется, бедный фигурант долго отговаривался
от этой опасной чести, но наконец рискнул и написал какую-то
пошлость. Пушкин не задумался ответить ему и отпустил
в свою очередь на Дембровского такую эпиграмму, которая со­
вершенно его, беднягу, уничтожила. Сколько мне помнится,
в эпиграмме Дембровского было сказано что-то о некрасивой
физиономии Пушкина — и вот что ему отвечал Пушкин:
Когда смотрюсь я в зеркала,
То вижу, кажется, Эзопа.
Но встань Дембровский у стекла —
Так вдруг покажется там.. .73

63

Этот Дембровский был добрый, неглупый малый, но страш­
ный кутила. По выходе из школы его несколько раз отставляли
от должности за неисправность и беспутство. К концу года он
обыкновенно говорил в театральной конторе, что потерял свой
билет на жительство, потому что на этом билете недоставало
уже места для вписывания его квартир,— так часто он менял их
в продолжение года. Дембровский меня любил более всех своих
однокашников и сохранил ко мне свою привязанность до самой
смерти; бедняк умер в придворной больнице.
Теперь я поведу речь об одном знаменитом актере, который
долго, как солнце, блистал на театральном горизонте, но в это
время был уже на закате своего славного поприща. Я хочу ска­
зать об Алексее Семеновиче Яковлеве. Это действительно был
необыкновенный артист, умный, добрый и честный человек, но,
к несчастью, русская, широкая его натура была слишком вос­
приимчива, и он с молодых лет предался грустной слабости,
которая так обыкновенна в русском человеке и которая часто
заставляет его преждевременно зарывать свой талант в землю.
Много, много на Руси погибло гениальных людей от невоздер­
жанности и разгульной жизни. Ни светлый ум, ни воспитание,
ни доброе и благородное сердце, ничто не в состоянии их удер­
жать от пагубного увлечения. К числу-то сих последних при­
надлежал и Яковлев.
По словам моего отца, эта несчастная страсть появилась
у Яковлева после первой его поездки в Москву (кажется,
в 1805 или 1806 году). Там попал он в общество богатых и
разгульных купцов, которые были в упоительном восторге от
прежнего своего собрата (он сам был москаль купеческого зва­
ния).74 Они задавали чуть не ежедневно в честь его обеды,
пирушки и попойки и положительно споили своего любимца.
Купеческие симпатии к артистам всегда имеют такие груст­
ные последствия. Не один Яковлев, на моей памяти, был жерт­
вою этих простодушных ценителей искусства. Купец привык
все мерить на свой аршин; по его наивному понятию, чем же и
доказать свое горячее сочувствие к актеру, как не напоить его
до бесчувствия?
Эта несчастная страсть довела Яковлева впоследствии до
белой горячки; и однажды, именно 24 октября 1813 года,
в припадке этой болезни он перерезал бритвой себе горло, но
вовремя поданная ему помощь спасла его от явной смерти; рану
немедленно зашили, и приняты были самые старательные меры
для его излечения.
64

Эта грустная катастрофа в тот же день сделалась известна
всему Петербургу. Все классы общества были проникнуты горя­
чим участием и соболезнованиями к своему любимому артисту;
старшие воспитанники Театрального училища днем и ночью по
очереди дежурили у него в продолжение шести недель. И я
помню по рассказам моего отца, что когда по выздоровлении
Яковлев вышел в первый раз на сцену (в роли Ярба в траге­
дии «Дидона» сочинения Княжнина), то восторг публики до­
шел до исступления/0 театр дрожал от рукоплескании, и в про­
должение нескольких минут ему невозможно было начать своей
роли. Наконец крики и рукоплескания умолкли. Все с напря­
женным нетерпением ждали услышать снова знакомые звуки
своего любимца. Он силился произнес ти первый стих. . . и не мог.
Растроганный до глубины души артист, может быть, в эту тор­
жественную минуту вполне сознавал свою вину. Голос его обор­
вался, крупные слезы покатились по его щекам, и он безмолвно
опустил голову. Снова раздались рукоплескания и крики. И на­
конец, кое-как собравшись с силами, он начал. В этот вечер,
по словам его современников, он превзошел себя, а восторг
публики был беспределен. Года два или три после этого три­
умфа он, говорят, отстал от своей несчастной слабости и усердно
занялся своим искусством, но широкая русская натура снова
взяла свое, и закат его блистательного поприща зачастую был
отуманен губительным пороком. Он умер в 1817 году.76 На его
надгробном памятнике написано:
Завистников имел, соперников — не знал.77

Эпитафия красива и звучна, но кто же теперь поверит этой
аттестации? Да, надо признаться, что очень непрочна и мимо­
летна репутация сценических артистов. Что может быть при
жизни заманчивее, приятнее, лестнее славы артиста? Тут в ми­
нуты своего труда он получает и награду. Каждая новая, с успе­
хом сыгранная им роль увеличивает его славу. Он ходит по
цветам, его венчают лаврами, он от головы до ног осыпан лас­
ками восторженной публики, его слух оглушен громом руко­
плесканий и криком одобрения,— но, увы! Все это эфемерная
награда. Что же после себя оставляет актер? Ровно ничего!
Художник-живописец, ваятель, архитектор, музыкальный ком­
позитор передают на суд потомства свои произведения, по ко­
торым оно может определить силу их дарований и талантов, но
на каких данных потомство может сделать оценку таланта ар­
тисту? Несколько журнальных статей, несколько мемуаров
65

старинных театралов — и только! Но разве новое поколение
уважит эти похвальные отзывы? Молодежь, разумеется, ска­
жет: «Да это им казалось в то время, а теперь бы их знамени­
тый актер был просто смешон. Эти восторженные хвалители
сами были тогда молоды, судили пристрастно и ошибочно увле­
кались». Что же тут говорить? Поверки сделать нельзя. Совре­
менные зоилы 78 не примут в соображение того, что если б этот
знаменитый актер жил в теперешнее время, он бы и играл
иначе. С изменением общественного вкуса, требования и направ­
ления драматической литературы изменилась бы и метода ум­
ного и талантливого артиста. Он также пошел бы за веком.
Не спорю, что журнальные панегирики и восхваления, ко­
нечно, ничего еще не доказывают и бывают иногда очень подо­
зрительны. Нам известно, например, как они составляются
в наше время. Чего не напишет упитанный и упоенный ари­
старх 79 после вкусного завтрака или обеда! А за хороший по­
дарок готов написать похвальные рекламы хоть под диктовку
своего протеже! Критики во всякое время были продажный на­
род, но теперь журнальные похвалы слишком опошлились, те­
перь добросовестный артист гроша за них не даст. Смешно и
и грустно, если потомство станет судить об нынешних артистах
по современным журналам и газетам.80
Я живо помню Яковлева в трех ролях: в Дмитрии Дон­
ском,81 в Беверлее 82 и Мейнау (драма «Ненависть к людям и
раскаяние» Коцебу).83 Особенно последняя производила на
меня всегда сильное впечатление. Эта так называемая мещан­
ская драма не требовала классической декламации, и Яковлев
был в ней прост и художественно высок. Мимика, жесты, все
было просто и правдиво; голос его, хотя тогда уже утратил
прежнюю свою звучность, но все еще сохранял обаятельную
способность глубоко проникать в душу. Знаменитая фраза
Мейнау в сцене с его другом Горстом, после рассказа о своей
несчастной истории с женой, когда он, утирая слезы (которые
действительно текли по его лицу), говорит: «Добро пожало­
вать, дорогие гости! Давно мы с вами не видались», произво­
дила всегда взрыв рукоплесканий. Тут надо иметь очень черст­
вое сердце, чтобы не заплакать с ним вместе. Последняя же
сцена, прощание с женой (которую играла тогда моя матушка),
была верхом совершенства. Беверлей был также из числа его
лучших и удачных ролей.
Эта последняя пьеса напомнила мне анекдот, слышанный
мною от моей матушки. Однажды в этой драме дебютировал
66

некто Толстяков, неуклюжий и бездарный чудак. В этот вечер
игрок Беверлей вместо обычного ужаса производил страшный
хохот своею бездарностью. В сцене, когда Беверлей прихо­
дит домой после окончательного проигрыша и жена говорит ему:
«Друг мой! Не играй больше», взрыв рукоплесканий раздался
по всей зале, и общее «браво» было решительным ответом и
желанием публики. Толстяков исполнил это требование — не
играл больше, хотя и поступил на театр: он сделался ста­
тистом.
Возвращаюсь к нашему школьному быту. Нельзя не поди­
виться странной небрежности тогдашней администрации отно­
сительно драматического искусства, Были у нас тогда учителя
танцования, пения, музыки, фехтования, а учителя драматиче­
ского искусства, кажется, и по штату тогда не полагалось!
Видно, это находили роскошью. В первые годы моего поступ­
ления в училище не было в нем ни постоянного домашнего те­
атра, ни учителя декламации, а только во время великого и
успенского постов бывали домашние спектакли. На это время
устраивался в одной из зал временный театр, на котором игра­
лись небольшие комедии и оперетки. Дирижировать и учить
воспитывающихся обыкновенно приглашали кого-нибудь из
старших актеров. Тогда бывали нашими наставниками попере­
менно актеры Лебедев (режиссер русской оперы), Величкин,
Хотяинцев и Боченков. С какою завистью, бывало, глядишь во
время этих спектаклей на старших своих товарищей и думаешь:
«Скоро ли-то до меня дойдет очередь?» Как, бывало, счастлив,
если на твою долю достанется хоть маленькая ролишка из двух
или трех слов!
Тогда был главным директором императорских театров
князь Петр Иванович Тюфякин. Он занял место Александра
Львовича Нарышкина, известного остряка и настоящего рус­
ского барина времен Екатерины II и Александра I.
Князь Тюфякин был далеко не похож на своего доброго и
благородного предшественника не только по внешнему, но и по
внутреннему складу; обращение его с артистами (не говорю:
с артистками, особенно с молоденькими и хорошенькими) дохо­
дило иногда до безобразного самоуправства и цинизма.84
Но если этот сиятельный деспот был плохой ценитель та­
лантов, зато по хозяйственной части имел репутацию расчетли­
вого администратора, и, как говорит предание, в продолжение
его директорства не только никогда не было дефицита, но оста­
валось ежегодно несколько тысяч в экономии.

67

Здесь я не лишним считаю заметить, что, действительно, ба­
лет и опера монтировались довольно роскошно по тому времени;
но наша драматическая сцена не могла похвалиться особенною
заботливостию его сиятельства и никогда при нем не щеголяла
ни новыми декорациями, ни костюмами. Театральное училище,
сколько я помню, князь Тюфякин посещал только раз в год, во
время танцевальных экзаменов; словесные же его нисколько не
интересовали, так же точно, как и школьные наши спектакли.
Зато мы, бывало, с каким нетерпением ждали первой недели
великого поста, когда являлись к нам плотники для постановки
нашего временного театра, но, увы! у меня хоть тогда была
охота смертная к драматическим занятиям, но участь-то была
горькая! до сих пор мне было суждено изображать только бес­
словесные личности, и я фигурировал на сцене, не разжимая
губ (разве только иногда от зевоты). Мрачная перспектива
фигурантской службы была, конечно, очень непривлекательна.
Фигурант, как всем известно, самое жалкое существо в те­
атральном мире. Ни к кому из земных тружеников так не под­
ходит русская поговорка «неволя пляшет, неволя скачет», как
к нему. Вечно толкущийся, грустно смеющийся, он, бедняк, как
автомат, осужден допрыгивать свой век, при всевозможных ли­
шениях, до скудного своего пенсиона! Понятное дело, что по­
стоянным и единственным моим желанием было выпрыгнуть из
этого панургова стада, но не так-то еще скоро осуществились
мои мечты. С какой, бывало, завистью я глядел тогда на стар­
ших воспитанников, подвизавшихся на нашей крошечной
сценке, и как радехонек бывал, если мне дадут какую-нибудь
ничтожную ролишку. Замечательно, что из всех взрослых вос­
питанников того времени (1816 и 1817 годы), участвовавших
в этих спектаклях, только двое или трое поступили из училища
в драматическую труппу; прочие же предпочли балетную часть.
Сознавали ли они свою неспособность быть актерами или, мо­
жет быть, всемогущий грозный Дидло загораживал им дорогу
на это поприще, только все они впоследствии были кто соли­
стом, кто корифеем, а кто горемычным фигурантом.
Я был для своих лет довольно высок и скоро начал также
участвовать в этих спектаклях. Первая значительная роль, ко­
торую я играл на школьном театре, была в комедии «Новый
Стерн», сочинении князя Шаховского.85 Этот спектакль был
для меня совершенным праздником, хотя, как мальчишка, я,
разумеется, не мог порядочно сыграть этой роли. Потом я иг­
рал роль Ариста в комедии «Молодые супруги», переделанной

68

с французского Грибоедовым, и несколько других ролей. На
публичном же театре в первый раз играл я в 1818 году роль
Вильгельма в драме «Эйлалия Мейнау» Коцебу 86 (продолжение
драмы «Ненависть к людям») в бенефис актера Боброва,* ко­
торый играл Мейнау и проходил со мною эту роль; матушка
моя играла Эйлалию. В одном или в двух местах моей роли
мне даже поаплодировали. Первый аплодисмент! Первое одобре­
ние публики! Боже мой, как я был тогда счастлив! Я думал
тогда, что этот строгий, беспристрастный ареопаг не может оши­
баться. Я был тогда мальчишка, мальчишку играл и был в пол­
ном восторге.
Я помню, что в это время бывали у нашего отца домашние
спектакли, в которых участвовали трое моих братьев и сестра
Елизавета и еще несколько из наших знакомых, в числе кото­
рых были Валберхи (два брата и сестра их Софья), актеры
Носов, Скосырев и другие; я тоже игрывал иногда маленькие
роли. Братья мои, Александр, Василий и Владимир, были тогда
уже чиновниками и служили в разных департаментах.
Отец и мать наши имели тогда казенную квартиру в доме
Голидея на Офицерской улице. Квартира была очень тесная,
она состояла из четырех маленьких комнат, а семья наша была
довольно большая.
Тут-то и зародилась у моего брата Василия страсть к сцени­
ческому искусству, а вместе с нею начал развиваться и талант
его. Замечательно, что прежде он выбирал себе комические
роли, а серьезные охотно уступал другим. В этих спектаклях
играл он, например, старика Жеронта в комедии «Шалости
влюбленных»,87 играл в пародиях: «Трумфе» Крылова в «Ми­
тюхе Валдайском» Семенова — пародии на трагедию «Димит­
рий Донской», играл даже Филатку в водевиле «Ям» Княжнина.
Потом уже он принялся за драму, которая и была настоящим
его назначением. Тогда актер Величкин, занимавший на сцене
первые комические роли, хаживал также на домашние наши
спектакли и, видя брата Василия в своих ролях, стал на него
коситься и подозревать в нем будущего своего соперника; он
вполне был уверен, что брат готовится занять его амплуа. Когда
же впоследствии увидел его в драме, то подошел к нему и
* Елисей Петрович Бобров был замечательный комик в свое время;
особенно личности мольеровских простаков подходили к его простоватой
фигуре и добродушной физиономии; роли «Мещанин во дворянстве»,
«Транжирин» Шаховского, «Богатонов» Загоскина исполнялись им неподра­
жаемо хорошо.

69

дружески сказал: «Нет, Васенька, комические роли не по твоей
части; вот драма — другое дело; это более к тебе пристало. . .»
Простак Величкин думал схитрить, а сказал правду.
Всею техническою частью при устройстве этих спектаклей
заведовал старинный друг нашего семейства и страстный те­
атрал с незапамятных времен, некто князь Иван Степанович
Сумбатов (родом армянин). Это был самый благороднейший
и добрейший человек, какого мне случалось встречать в моей
жизни. Бывало, недели за две до представления поднимался
в нашем тихом семействе, как говорится, дым коромыслом.
Пачкотня, стукотня, клейка, шитье костюмов и проч. Тут отец,
мать, сестра и братья мои, короче сказать, все принимались за
работу, но главный распорядитель бывал постоянно наш доб­
рый князь; он был тут и плотник, и ламповщик, машинист и
декоратор, даже и типографщик: он ухитрялся печатать на ка­
ком-то ручном станке афиши для этих спектаклей.
Зрителями этих представлений бывали некоторые из акте­
ров и актрис того времени и знакомые отцу моему литераторы,
в числе последних бывали: князь Шаховской, Загоскин, Висковатов и Корсаков.
Князь Шаховской, который тогда считался строгим и опыт­
ным знатоком драматического искусства, вскоре, заметив хоро­
шие задатки для сцены в моих старших братьях (особенно в Василье), предложил нашему отцу принять их под свое покрови­
тельство и образовать из них артистов. Отец и мать охотно со­
гласились на это предложение, и в тот же год оба брата мои
начали ходить к князю для уроков. Через полгода, кажется, они
уже дебютировали на школьном театре в присутствии дирек­
тора князя Тюфякина.
Тогда весь спектакль был составлен из учеников Шахов­
ского, и разыгрывались разные отрывки и сцены из трагедий,
драм и комедий. Брат Василий играл третий акт из «Эдипа
в Афинах» 88 (роль Полиника), Колосова (Александра Михай­
ловна) Антигону, Борецкий — Эдипа; брат Александр —
Эраста в комедии «Любовная ссора».89 Другие ученики были:
Баранов, Валберхи, Рыкалов (сын известного в свое время ак­
тера), Колобухин, Пикановский, остальных не помню. Большая
часть этих учеников дебютировала потом на императорском
театре. Брат Александр не имел ни большой страсти к театру,
ни особенных способностей и потому уклонился от поступле­
ния на сцену: он остался чиновником. Впоследствии служил
секретарем при министре народного просвещения Уварове и

70

умер бедняком на сорок шестом году своей труженической
жизни.
Брату Василию хотя и предлагал тогда Шаховской дебюти­
ровать, но мать и отец не вполне были довольны его успехами,
хотя и видели в нем хорошие задатки и способности для сцены.
Они не согласились на его дебют под тем предлогом, что он
еще молод; ему тогда было с небольшим шестнадцать лет, и де­
бют был отложен до тех пор, пока окрепнут в нем силы и ра­
зовьется самый талант. Между тем он все-таки продолжал учи­
ться у князя Шаховского, у которого в то время собиралось
часто большое общество истых театралов и известных литерато­
ров. Князь Шаховской любил иногда похвастать своими учени­
ками и заставлял их в присутствии всего общества разыгрывать
некоторые сцены из приготовленных им пьес или декламиро­
вать отдельные монологи. В числе его приятелей были Катенин,
Грибоедов и Жандр, которые, несмотря на его могущественный
авторитет, дерзали иногда с ним спорить и во многом были не
согласны относительно театра, иногда даже втихомолку и под­
смеивались над ним, как над отсталым классиком, у которого
рутина и традиции играли главную роль. Тут-то и познако­
мился Катенин с братом моим.
Павел Александрович Катенин был тогда штабс-капитаном
Преображенского полка и пользовался уже известностью как
удачный переводчик Расина и Корнеля; он был страстный лю­
битель театра и сам прекрасно декламировал. Грибоедов был
тогда поручик лейб-гвардии Иркутского гусарского полка. Пер­
вый его опыт была переделка с французского комедии в сти­
хах «Молодые супруги». Опыт весьма неудачный: читая те­
перь эти дубовые стихи, с трудом веришь, что лет через пять
или шесть он написал свою бессмертную комедию. Катенин
тогда же предложил моему брату учиться у него, в чем также
уговаривал его и Грибоедов. Брат сказал об этом отцу и ма­
тери; они, как я уже выше заметил, не слишком были довольны
методой князя Шаховского, стало быть, охотно согласились,
тем более, что в то время был у Шаховского любимый ученик
актер Брянский, который по смерти Яковлева занял первое
амплуа в трагедии и, вероятно, брату достались бы на долю
второстепенные роли.
В конце 1818 года брат начал заниматься с Катениным.
Князь Шаховской был разгневан этой дерзостью и никогда
не мог простить ему этого оскорбления. Дерзость точно была
неслыханная в закулисном мире, где Шаховской считался
71

заслуженным профессором декламации, чуть ли не Магометом
законов драматургии. Все его сеиды90 были тоже озадачены
этой возмутительной катастрофой.
Катенин (критику которого всегда так уважали Пушкин и
Грибоедов) был человек необыкновенного ума и образования,
тонкий критик и знаток театра. Французский, немецкий, италь­
янский и латинский языки он знал в совершенстве, понимал
хорошо английский и знал несколько греческий. Память его
была изумительна. Положительно, можно сказать, что не было
всемирного исторического факта, который бы он не мог цити­
ровать со всеми подробностями; в хронологии он никогда не
затруднялся; одним словом, это была живая энциклопедия.
В 1814 году, будучи в Париже вместе с полком, он имел случай
видеть все сценические знаменитости того времени: Тальму,
т-11е Дюшенуа, т-11е Марс, Потье, Брюне, Моле и проч.
С этим-то высокообразованным человеком брат мой начал при­
готовляться к театру. В продолжение двух лет почти ежедневно
он бывал у него. После обычных уроков Катенин читывал ему
в подстрочном переводе латинских и греческих классиков, про­
ходил с ним драматическую литературу французских, немецких
и английских авторов. Можно утвердительно сказать, что окон­
чательным своим образованием брат мой был много обязан
Катенину; занятия их были исполнены классической строгости
и постоянного, честного и неутомимого труда. Нет, в нынеш­
нее время так не приготовляются к театру. Теперь дебютант
едва сумеет выучить кое-как роль, идет с дерзостью на сцену,
по пословице: «Смелым бог владеет».91 Другие времена, другие
нравы! Теперь и публика другая, и другие взгляды на искус­
ство. Пусть говорят, что тогда было время педантизма и схо­
ластики, а теперь везде и во всем реальность, натуральная школа.
Пословица-де врет: «Век — живи, век — учись». Надо же когданибудь и перестать учиться. И вот современное поколение уве­
рено, что можно не учась быть литератором и актером. Не так
думал мой брат: приготовляясь в молодости своей в класси­
ческой школе,92 он и до старости сохранил строгую любовь и
уважение к своему искусству?0
Оставим теперь на время брата в его классической школе и
обратимся к нашей, вовсе не классической, в которой мы учи­
лись «чему-нибудь и как-нибудь».94

72

Глава шестая

В это время переведен был с московского театра на петер­
бургский членом репертуарной части Федор Федорович Кокош­
кин, который имел в Москве репутацию заслуженного драма­
турга, знатока сценического искусства и славился как отлич­
ный актер на своих домашних театрах. Хотя тогда еще не было
ни железных дорог, ни дилижансов, ни даже московского шоссе,
но слава опередила этого драматурга. Князь Тюфякин, быв­
ший тогда директором театра, который ровно ничего не пони­
мал ни в литературе, ни в драматическом искусстве, пригласил
его принять на себя должность члена репертуарной части и
учителя декламации в театральном училище. (Кажется, в это
время Шаховской поразладил с князем Тюфякиным, и он
в досаду ему выписал в Петербург Кокошкина.)
Я помню, с каким нетерпением мы ждали эту московскую
знаменитость. Несколько воспитанников и воспитанниц были
отобраны заблаговременно для его класса; я имел счастие по­
пасть в то же число. Наступил назначенный день, мы чинно со­
брались в залу. Вот в двенадцать часов утра приехал он очень
важно, настоящим московским барином в четверке, с форейто­
ром,95 лакей в басонах,96 в треугольной шляпе; двери распах­
нулись — и явился знаменитый Федор Федорович! На нем
были светло-синий фрак с гладкими золотыми пуговицами, бе­
лое жабо и жилетка, на брыжжах его манишки блистала боль­
шая бриллиантовая булавка, красновато-коричневые панталоны
из вязаного трико были в обтяжку, на ногах высокие сапоги
с кисточками; на обеих руках бриллиантовые старинные пер­
стни. Лицо необыкновенно красное и лоснящееся, толстые на­
дутые губы; небольшой, немного вздернутый нос был оседлан
золотыми очками, рыжеватые волосы были тщательно завиты
в кольца и зачесаны назад.97 Вообще момент первого появления
этого драматурга имел на нас комический эффект. Девицы
стали переглядываться, перешептываться между собою, а мы,
мальчишки, подталкивать друг дружку и подтрунивать над его
фигурой. И точно, лучшего субъекта для роли Фигурина муд­
рено было придумать.
Кокошкин важно, с чувством собственного своего достоин­
ства сел в кресла у стола, на котором был список учеников и
несколько театральных пьес для нашего экзамена, в том числе,
разумеется, и «Мизантроп» 98 его перевода. Он вынул большую
золотую табакерку, осыпанную жемчугом, поставил ее на стол
73

себе под нос и начал поодиночке выкликать прежде девиц,
потом мальчиков, и каждого заставлял прочесть что-нибудь,
беспрестанно останавливая и поправляя профанов. Тут гримасы
его ясно показывали, что он был не очень доволен. Наконец,
желая дать вес своему авторитету, он медленно, тяжеловесно
поднялся с кресел и сам начал декламировать из разных тра­
гедий и комедий. Эта декламация была неестественная и испол­
нена натянутой, надутой дикции. Первая его лекция произвела
в нашем кружке разноголосицу: иные были безотчетно озада­
чены его самоуверенной мишурной важностью, другие видели
в нем московского педанта на барских ходулях и смеялись над
ним, как над педантом, который хотел запустить им пыли
в глаза. На меня он произвел тоже неприятное впечатление.
Впоследствии он ставил у нас несколько домашних спектак­
лей,— и тут-то мы вполне его раскусили и увидели, что в Пе­
тербурге нельзя справлять праздников по московским святцам,
и убедились — что славны бубны за горами. Между тем у не­
которых москвичей и до сих пор Кокошкин пользуется репута­
цией знатока, вполне понимавшего театр. Его некрологи напол­
нены всевозможными похвалами, и московские его ученики
с благодарностью его вспоминают. Он действительно был доб­
рый человек и страстно любил театр; дом его был как полная
чаша с московским старинным хлебосольством. К словам Чац­
кого
Да и кому в Москве не зажимали рты
Обеды, ужины и танцы —

можно прибавить, что щедрым угощением можно легко набрать
себе и поклонников и крикливых хвалителей.
Кокошкин, кажется, не более двух лет пробыл в Петер­
бурге и, воротясь в Москву, занял должность директора тамош­
него театра вместо Майкова, который переведен был директо­
ром театра в Петербург; князь же Тюфякин уехал за границу
и умер через десять лет в Париже.
Аполлон Александрович Майков был старинный приятель
князя Шаховского, и при нем Шаховской сделался постоян­
ным учителем декламации в нашей школе. Князь Шаховской
был такой же фанатик своей профессии, как и Дидло, так же
готов был рвать на себе волосы, войдя в экстаз, так же плакал
от умиления, если его ученики (особенно ученицы) верно пере­
давали его энергические наставления; он был так же неутомим,
несмотря на свою необыкновенную тучность. Почти ежедневно
74

он бывал у нас в школе по вечерам и занимался прилежно
своими учениками, потому что утром, обыкновенно вплоть до
обеда, он не выходил из своего рабочего кабинета, где одна кон­
ченная пьеса сменялась другой беспрерывно.
Хотя он и не был чужд некоторых педантических странностей,
но вообще можно сказать, что он сделал много пользы русскому
театру. Из-под его ферулы вышло немалое число прекрасных
учеников и учениц, сделавшихся впоследствии замечательными
артистами. С дурным, шепелеватым произношением, с пискли­
вым голосом, он умел, однако, всегда ясно растолковать мысль
автора и передать самую интонацию речи. С нетвердой ро­
лью не смей ученик к нему показываться, он тотчас выго­
нял его из класса. Никто из русских авторов больше его
в то время не писал театральных пьес. . . И как, бывало, он лю­
бил, чтоб около него на репетициях собирался кружок любо­
пытных зрителей! Нужды нет, кто бы они ни были: хористы,
фигуранты, даже хоть плотники или лампщики. Он тогда бес­
престанно обертывался и наблюдал, какой эффект производит
на них его комедия или драма; он, подобно Мольеру, готов был
читать свое сочинение безграмотной кухарке.
Репутация князя Шаховского как учителя, драматурга, так
и человека была довольно двусмысленна: иные в нем души не
слыхали, другие, напротив, бранили, как бездушного интри­
гана и недоброжелателя. И те, и другие, по-моему, были не
вполне справедливы: он имел, как и всякий человек, недостатки
и слабости, но отрицать в нем достоинства как драматурга, так
и драматического учителя было бы несправедливо. Актриса
Ежова с юных лет сделалась подругой его жизни и, надо при­
знаться, много вредила ему во всеобщем мнении. Хотя она
тоже была не злая женщина, но, живучи с ним, имела сильное
влияние на его слабый характер. Он, как Сократ, побаивался
своей Ксантиппы.
Вообще она была необразованная, сварливая женщина, ко­
торая любила, чтоб ей приносили все закулисные новости, ме­
лочные интрижки и сплетни, которыми театральный мир искони
преизобилует. Во время директорства Нарышкина князь Ша­
ховской довольно долго был не только членом репертуарной
части, но по своей силе мог считаться чуть ли не вице-директо­
ром, и в эту-то пору, как говорит театральное предание, бы­
вало много несправедливостей и пристрастия, в которых зача­
стую была не безгрешна его подруга жизни. Пристрастие к лю­
бимым своим ученикам (особенно ученицам) было иногда

75

в ущерб другим артистам, которые не имели счастия у него
учиться. Часто случалось, что об новом своем ученике он пу­
стит заблаговременно рекламу, что это-де талант необыкновен­
ный, который убьет наповал и того, и другого, а на деле выхо­
дило, что сам дебютант повалится при первом дебюте.
Как человек очень умный и довольно хорошо образованный,
он действительно знал театральную технику в совершенстве и
мог по тогдашнему времени назваться профессором по этой
части, хотя его методы и имели рутинные свойства.
Иногда случалось, что по болезни он не мог быть у нас
в школе; тогда его учениц (и учеников за компанию) привозили
к нему на дом для уроков (в сопровождении, разумеется, гу­
вернантки). Большая часть его учениц были молоденькие и хо­
рошенькие, стало быть, имели и своих театральных поклонни­
ков, которые на сей конец знакомились с Шаховским и как
будто нечаянно приезжали к нему в гости во время этих классов.
Впоследствии эти воспитанницы живали у него на даче, чтобы
на летнюю пору не прекращать уроков.
Князь Шаховской умел мастерски пользоваться не только
способностями, но даже недостатками артистов своего времени;
он умел выкраивать роли по их мерке. Например, К. И. Ежова
была актриса довольно посредственная, но имела грубый, рез­
кий голос, и он для нее всегда сочинял очень эффектные роли
сварливых, болтливых старух. И точно: где в пьесе была нужна,
что называется, бой-баба, там Ежова была совершенно на своем
месте. Одновременно с нею служил актер Щеников, игравший
когда-то роли вторых любовников и постоянно смешивший
публику своей неловкостью и неуклюжей фигурой. Для него
князь Шаховской написал две роли: Адельстана в «Иваное»
(«Айвенго»)99 и Калибана в «Буре»,100 в которых Щеников был
весьма удовлетворителен.
Хотя брат мой и сделался ренегатом, выйдя из его студии,
но я как воспитанник принадлежал к числу eVo учеников, и он
меня очень любил и ласкал.
Одно лето я даже провел у него на даче, тогда он жил на
Емельяновке (по петергофской дороге) недалеко от взморья.
Помню я, как однажды в темную бурливую ночь в половине
августа князь долго не возвращался из города. Вода от силь­
ного морского ветра выступила из берегов. Катерина Ивановна
(Ежова) была в страшном беспокойстве, она взяла фонарь и
пошла со мною на дорогу его встречать. Тучного князя вез ку­
чер шажком; при сильном ветре лес шумел, буря свирепство-

76

вала и мешала нам слышать приближающийся конский топот.
Вдруг из-за угла лошади его наткнулись прямо на фонарь,
зажженный пламенной любовью Катерины Ивановны. Лошади
в испуге бросились в сторону, дрожки опрокинулись, и князь
свалился в канаву.
— Какой тут черт пугает фонарем моих лошадей?—кричал
испуганный князь, лежа в канаве.
— Это я, я вышла к тебе навстречу, чтобы тебе удобнее
было проехать.
— Кто тебя просил тут, Катенька, соваться? Ты чуть не
убила меня своей нежностью.
Кучер в это время, остановя лошадей, слез с козел, и коекак мы трое вытащили из канавы насквозь промокшего князя.
Вода страшно лилась с его платья, а брань с языка. Катерина
Ивановна сама была и перепугана, и огорчена этим происшест­
вием, и не знала, как успокоить своего друга. Они были оба
правы, но на грех мастера нет. Вот так-то и добрые намерения
имеют иногда дурные последствия.
В то старое доброе время переводчиков с французского и
немецкого языков для театра было очень немного, а драмати­
ческих сочинителей еще менее, и потому редкий бенефис обхо­
дился без содействия князя Шаховского; не говорю уже о бе­
нефисе Ежовой, для которой он ежегодно повинен был написать
оригинальную пьесу, с хорошей для нее ролью, и вообще со­
ставить заманчивую афишку.101 Тут, разумеется, выгоды их
были обоюдны, их касса, вероятно, была одна; князь Шахов­
ской сам не имел никакого состояния. Если у него и были не­
которые слабости и нравственные недостатки, то его положи­
тельно нельзя было упрекнуть в корыстолюбии. Я не помню ни
одной его пьесы, которая бы не шла в бенефис артистов; разу­
меется, эти пьесы отдавались им без всякого вознаграждения,
и какие-нибудь неважные подарки предлагались князю после
бенефиса за его труды. Между тем как он, будучи с директором
театра всегда в дружеских отношениях, мог бы легко продавать
свои пьесы в казну и иметь от этого большие выгоды. Едва ли
он также получал жалованье как драматический учитель: он
был им просто из любви к искусству. Домашнее министерство
финансов было в руках Катерины Ивановны. Князь же, как
член Российской Академии и Общества любителей русского
слова, состоял по министерству народного просвещения и хло­
потал только о том, чтоб у него была свечка или лампа в его
рабочем кабинете, а что делалось в столовой, гостиной и даже
77

детской, это было не по его части. Наружность князя была
очень оригинальна и даже карикатурна: он был высокого роста,
голова большая, совершенно лысая, нос длинный с горбом,
брюхо необъятной величины, и вообще вся фигура необыкно­
венной тучности, голос же, напротив, был тонок и писклив.
Замечательно, что, дослужась до чина действительного стат­
ского советника, он не имел решительно ни одного знака от­
личия.
Живучи у него на даче и после часто бывая у него, я имел
случай коротко ознакомиться и с его характером, и вообще
с домашним его бытом. Князь был необыкновенно богомолен:
ежедневно целый час он не выходил из своей молельни, где чи­
тал молитвы и акафисты и делал обычное число земных покло­
нов; так что на верхней части лба у него постоянно было тем­
ное пятно вроде мозоли (впрочем, это гимнастическое упраж­
нение было полезно для здоровья при его тучности и сидячей
жизни, хотя гимнастика тогда еще не входила в употребление).
В первое число каждого месяца, каждый день рождения или
именин его самого или близких его домашних бывали у него на
дому молебны; в церкви же по большим праздникам он обык­
новенно почти всю обедню или всенощную стаивал на коленях,
глубоко вздыхая, и со слезами повторял молитвы священника
или псалтыри дьячка и пел вместе с хором (крайне фальшиво,
у него не было никакого слуха). Все посты соблюдал очень
строго, говел ежегодно. Антагонисты его положительно не ве­
рили его религиозности и утверждали, что все это обман и ли­
цемерие— и называли его Тартюфом. Но какая же была цель
этого лицемерия? Какая польза? Кого же он хотел обмануть
этой набожностью?
В монастыре подобное лицемерство имело бы и смысл, и
значение, но в театральном мире (где он всю жизнь свою про­
вел), в этих антиподах монастырским обычаям все такие про­
делки не имели ни смысла, ни цели, ни значения. Тогда, разу­
меется, я верил искренности князя, и теперь не могу признать
справедливыми обвинения его противников.
Положим, что вера без дел мертва, и что некоторые дела
этого человека были не совсем в христианских правилах, но
ведь и не всякий же верующий монах может побороть свои
страсти и дурные наклонности: «дух бодр, да плоть немощна».
Нет, я убежден, что князь Шаховской не был Тартюфом, но он
ложно понимал религию и думал наружными обрядами загла­
живать внутренние недостатки.

78

Катенин и Грибоедов были тогда большие вольнодумцы
(особенно первый) и любили подтрунивать над князем насчет
его религиозных убеждений, тут он выходил из себя, спорил до
слез — и часто выбегал из комнаты, хлопнув дверью.
Князь Шаховской как драматический писатель по справед­
ливости должен занять почетное место в истории русского те­
атра; он написал более ста пьес: трагедий, драм, комедий, опер
и водевилей, но едва ли и половина из них была тогда напеча­
тана; в настоящее же время они сделались библиографической
редкостью, и их теперь не только не отыщешь в книжных лав­
ках, но сомневаюсь, чтоб они вполне уцелели и в театральной
библиотеке.102
По возвращении моем с дачи князя Шаховского * у нас
в школе произошли некоторые перемены: к нам определили
двух-трех новых учителей; между ними был некто — профес­
сор русской словесности Северин, который проходил с нами
риторику и отечественную литературу; я был у него из самых
прилежных учеников; он заставлял нас делать небольшие сочи­
нения и часто хвалил меня за них.
Класс фехтования мне тоже очень нравился; тогда был у нас
учителем по этой части Вальвиль, служивший при театре фехтмейстером. (Впоследствии он учил весь гвардейский корпус и
дослужился до майорского чина). В тогдашнее время почти ни
одной мелодрамы, оперы или балета не обходилось без военных
эволюций, и я был в числе самых отчаянных бойцов. Бывало,
редкое театральное сражение проходило без кровопролития, и
резкие царапины на лбу или на руке служили знаками нашего
усердия к службе и удальства.
Хотя я и продолжал участвовать в балетах в должности не­
счастного фигуранта, но мне тогда начинали уже давать неболь­
шие роли в комедиях: крестьянских парней, пажей, слуг, раз­
бойников, солдат и тому подобные. На школьном же театре я
играл роли позначительнее.
К этому же периоду времени я должен отнести и первую
свою школьную любовишку. Разумеется, что, живучи вместе,
оба пола не могли не иметь нежных увлечений. Дело естествен­
ное. Кто же не был молод! Многие из моих товарищей, избрав
предмет своей страсти, сиживали, бывало, в майский вечер под
окошком и поднимали глаза к небу или, лучше сказать, гла­
зели на окна третьего этажа, откуда бросали им благосклонные
* Осенью 1819 года.

79

взгляды их нежные подруги сердца; в темные же осенние ве­
чера иной влюбленный Линдор бренчал у растворенного окна
на унылой гитаре, купленной в табачной лавке, и на эти сиг­
нальные аккорды являлась у своего окна миловидная Розина 103
с белым платочком на голове, который имел двойное назначе­
ние: во-первых, чтоб не надуло в уши, а во-вторых, по белому
платку легче было Линдору увидеть ее впотьмах. Часто жесто­
кая дуэнья в виде надзирательницы прогоняла от окна Розину,
запирала с шумом окно,104 и нежные аккорды влюбленного
Линдора жалобно перерывались!
Табак в то время начинал входить во всеобщее употребле­
ние; у нас в школе также появились трубки, и часто влюблен­
ный юноша, подобно восточному мусульманину, с чубуком в зу­
бах, в красной феске на голове, сидя у окна, пускал отчаянные
клубы дыму с придачею нежных вздохов. Они неслись к завет­
ному окну, из которого умильно посматривала гаремная ода­
лиска. Им не нужно было восточного селяма (языка цветов),
у них была балетная пантомима, и ни один взгляд, ни малейший
жест не проходил мимо — они хорошо понимали друг друга.
Был у нас еще один взрослый воспитанник (некто Ефре­
мов), который тогда уже готовился к выпуску из школы; он
приспособил странную манеру для своих любовных проделок.
Без дела сидеть у окна неловко; итак, чтобы отвлечь внимание
любопытных, он, стоя у окна, обыкновенно чистил свои боль­
шие сапоги на колодке, предмет же его страсти садилась у своего
окошка с шитьем и задумчиво смотрела на влюбленного шута.
Ее нежные взгляды, как в черном зеркале, отражались в бле­
стящих голенищах ее любезного, руки которого хотя и были за­
пачканы ваксой, но все-таки — это была чистая любовь! И по
выходе из школы он предложил ей свою руку и соединился
с нею законным браком. Иная влюбленная пара садилась
у окна с книгами в руках; перевернется листок в верхнем
окошке, перевернется и в нижнем. Она закроет книгу и он за­
кроет свою. Между ними хоть был и книжный разговор... но
тут была своя грамота.
Пришла и моя пора — и мне судила судьба испытать пер­
вую любовь. Мальчику шестнадцати лет, окруженному такими
соблазнительными картинками, мудрено было не увлечься. Я
не играл на гитаре, не курил еще табаку, не чистил сапогов на
подоконнике, но стал так же поглядывать на окошко третьего
этажа, в котором изредка появлялась избранная мною кра­
савица.
80

П. А. Каратыгин. Гравюра. 1843

Здание Александрийского

театра. Гравюра первой половины XIX века

П. А. Каратыгин и И. И. Сосницкий в ролях Загорецкого и Репетилова
в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума». Гравюра по рисунку
П. Бореля. 1831

A. E. Мартынов. Рис. Шуровского. 1843

H. В. Гоголь на репети­
ции «Ревизора». Рисунок
П. А. Каратыгина. 1835

П. А. Каратыгин в группе актеров Александрийского театра. Литография

Д. Т. Ленский. Гравюра

Ф. В. Булгарин.
Гравюра с автографом. 1853

А. Д. Каратыгина в роли Ольги в трагедии М. В. Крюковского
«Пожарский, или Освобожденная Москва». Гравюра. 1807

В. А. Каратыгин. Литография Бергмана

Страстный Пушкин сказал в своем «Кавказском пленнике»:
Но вы, живые впечатленья,
Первоначальная любовь,
Как первый пламень упоенья —
Не возвращаетесь вы вновь!

и был отчасти прав. Первоначальная любовь бывает всегда
вспышка юного сердца, порыв души, которая жаждет нового
нежного чувства. Все это, разумеется, холостой заряд, без даль­
нейших последствий. Такие дебюты обыкновенно бывают не­
удачны. Но зато как приятны эти живые впечатления перво­
начальной любви! Какое нежное наивное чувство наполняет
тогда молодое сердце! (А наивность, замечу в скобках, есть
грация глупости!)
Ах, и я тогда, глядя на окно третьего этажа, уносился
в седьмое небо! Читая «Кавказского пленника», я воображал
себя на его месте, а она представлялась мне страстной черке­
шенкой. Я выучил тогда эту прелестную поэму наизусть: лю­
бовь без поэзии немыслима. Я был счастлив! Мне отвечали
взаимностью на мою любовь; отвечали не словами, не пантоми­
мою, нет, у любви свой язык — язык немой, но вполне красно­
речивый. Мы разговаривали одними глазами, и пословица гово­
рит: любовь начинается с глаз. Моя любовь была чисто плато­
ническая. Кто бы поверил в наше реальное время, что, любя ее
года полтора, живя в одном доме, встречаясь ежедневно, я ни
слова с ней не сказал, не смел подойти к ней на близкое рас­
стояние. Да и к чему говорить? Слова мне казались тогда так
ничтожны; они бы не высказали ей моих чувств! Но она. ..
О! как она умела говорить глазами: в них я читал и чувства
и мысли ее. Бывало, стоя за кулисами, где-нибудь в темном
уголку, следил я взорами за нею, и она в этой кордебалетной
толпе отыщет меня, взглянет долгим, пронзительным взглядом,
и я счастлив на целый день. Во время обеда я садился так,
чтоб мне можно было видеть ее, даже в церкви наши взоры
часто встречались. Бывали между нами и размолвки — иногда
причиной было то, что я долго не приходил почему-нибудь
к окну, где она меня ждала. Или мне покажется, что она кокет­
ничает с другим, тут немая ревность выражалась на моем гру­
стью убитом лице. Но один ласковый ее взгляд успокаивал мою
напрасную ревность, и я снова бывал счастлив! Эта немая лю­
бовь способствовала, может быть, развитию нашей мимики.
Мне никогда не приходилось с ней танцевать: она была со­
листка, танцевала на первом плане, я же был фигурант, первый
П.

Каратыгин

81

«от воды», как говорят за кулисами, т. е. на заднем плане, у де­
корации, изображающей море. Но что значат моря и пр'остран-’
ства для истинной любви? Она уничтожает всевозможные рас­
стояния.
Надо же мне наконец для полной моей исповеди сказать,
кто была эта она. Это была воспитанница Надежда Аполло­
новна Азаревичева, побочная дочь директора Майкова и одной
старой фигурантки (которая уже тогда была на пенсии). Ее
сестра Марья вышла вместе с нею из школы и была актрисой.
Наружность моей Лауры 105 была действительно прекрасна,
несмотря на рыженькие ее волосы и миниатюрный рост; черты
лица ее были не совсем правильны, но карие глаза ее были
полны огня, жизни и необыкновенно выразительны; их огнен­
ный блеск готов был испепелить, зажарить, как телячью пе­
ченку, мое юное, неопытное сердце.
В это же самое время брат мой Василий был влюблен
в оДну из воспитанниц по фамилии Эрикова; эта девушка была
необыкновенно малого роста. И если моя любовь была нема,
то любовь брата была слепа, потому что избранная им Дуль­
цинея не отличалась ни особенной красотой, ни умом, ни даро­
ванием. По выпуске из школы она поступила в хористки и зате­
рялась в толпе бездарностей. Над этим неудачным выбором
подсмеивались мои школьные товарищи и, видя их вместе за
кулисами, называли его Кириком, а ее Улитой.106 Брат был
огромного росту, и когда он разговаривал с нею, то должен
был сгибаться в три погибели. Но и Геркулес прял у ног Омфалы, Самсон дал себя остричь Далиле!
Крайности сходятся. Он года полтора вздыхал по ней. Но
любовь моего брата, так же как и моя, кончилась без последст­
вий. Это был пустоцвет, фальшфейер.
Приятно под старость вспомнить и детские шалости и юно­
шеские проделки! Лет через пять, когда моя обманчивая На­
дежда была уже невестой другого, мы вместе с нею простодушно
смеялись над нашей молчаливой любовью. И это немаловажная
отрада, когда ни слезы, ни угрызения совести не мучат нас при
воспоминании об увлечениях молодости.

Глава седьмая

Отец мой, будучи еще режиссером, просил капельмейстера
Кавоса учить меня пению; я раза три был у него в классе, но
так как голос мой находился еще тогда в переходном состоянии,
82

т. e. из сопрано изменялся в другой, неопределенный или, лучше
сказать, у меня тогда Кавос не доискался никакого голосу, фор­
сировать же голос в это время не только бесполезно, но даже
вредно,— и потому Кавос посоветовал мне переждать это кри­
зисное время. Не могу при этом случае не посвятить несколько
строчек памяти этого необыкновенного человека.
Грустно становится, что в нынешнее время мы не встречаем
уже более таких бескорыстных жрецов искусства, какие были
прежде. Катерино Альбертович Кавос был итальянец, уроже­
нец Венеции, и с молодых лет переселился в Россию. Он был
прекрасный композитор, отличный знаток музыки и > учитель
пения с большим вкусом и с прекрасною методою. Кроме заня­
тий своих в театре, он двадцать пять лет был учителем пения
в Екатерининском институте и Смольном монастыре. Много на­
писал он опер ,и музык для балетов, разных романсов, русских
песен и проч. Лучшие его оперы «Иван Сусанин»,107 «Князь-не­
видимка»,108 «Любовная почта»,109 «Илья-богатырь»110 и «Ва­
вилонские развалины»111. Он вполне может назваться основате­
лем русской оперы в Петербурге, потому что до него игрались
у нас оперы только иностранных композиторов.
Кто бы мог поверить, что первые оперные певцы и прима­
донны того времени не знали почти вовсе музыки и благодаря
неусыпному, тяжкому труду Кавоса пели (по слуху) в операх
Моцарта, Паэзьелло, Чимароза, Спонтини, Шпора, Керубини,
Мегюля и других первоклассных композиторов! Чего ему стоило
с каждым отдельно выдалбливать его партию, налаживать еже­
дневно, то как канарейку, то как снегиря, потом согласить их
вместе — в дуэтах, трио, квартетах, квинтетах и, наконец, фи­
налах! Непостижимый труд, дивное терпение, геркулесовский
подвиг! Зато все время дня, чуть не до глубокой ночи, он по­
свящал своим ученикам и службе.
Кавос был человек необыкновенно доброй и сострадатель­
ной души, готовый на всякую услугу.
Впоследствии, когда он сделался директором музыки, бед­
нейшие музыканты находили в нем своего покровителя и отца;
он не только всегда радушно ходатайствовал за них у началь­
ства, но зачастую помогал им своими деньгами. Этот итальянец
по бескорыстию был просто выродок из своих одноземцев.
Чтобы дать понятие, как этот человек был далек от интриг и за­
висти, которые так обыкновенны в театральном мире, я не могу
умолчать о бескорыстном участии Кавоса при постановке на
сцену оперы «Жизнь за царя» Глинки: несмотря на то что

5#

ВЗ

Кавос написал одновременно с Глинкою оперу на тот же сюжет,
под названием «Иван Сусанин», Кавос усердно принялся раз­
учивать оперу своего соперника и хлопотал о ней, как о своей
собственной. Сам Глинка печатно в этом сознался в своих «За­
писках».112

Глава восьмая
Дальнейший мой рассказ о Театральном училище и о моем
житье-бытье едва ли кому-нибудь интересен, и потому перехожу
к первому дебюту старшего моего брата Василия.
В 1820 году, 3 мая, брат мой Василий дебютировал (в бене­
фис нашего отца, на Большом театре) ролью Фингала в тра­
гедии того же названия, сочинении Озерова.
Помню я, как в этот вечер, за час до начала спектакля, все
мы собрались в маленькую уборную, окно которой выходило на
ту сторону, где был тогда комиссариат. Матушка сама одевала
брата, прилаживала костюм,* причесывала, белила и румянила
его, а на самой не было лица; руки ее дрожали — и вся она
была в сильном волнении; этот час решал судьбу ее сына! Тут
пришел и Катенин осмотреть своего ученика, туалет которого
был совсем почти кончен,— храбрый капитан тоже побаивался,
хотя и старался словами ободрять робкого дебютанта. Наконец
пришел и отец наш спросить: можно ли начинать? Готов ли
брат? Мать со слезами на глазах дрожащим голосом сказала:
«Можно» и, перекрестив сына, поцеловала его. Через несколько
минут раздалась громкая увертюра Козловского, и невольная
дрожь пробежала по жилам дебютанта и его единокровных.
Брат в полном вооружении, в шлеме на голове вышел из убор­
ной, и мы все со страхом и трепетом пошли за ним. Театр, не­
смотря на прекрасную майскую погоду, был полон сверху до­
низу. Все наше семейство осталось за кулисами, никто из нас
не имел бодрости пойти посмотреть представление из зритель­
ной залы, а бедная матушка наша со страху убежала за самую
заднюю декорацию.
Вот, наконец, Старн прочел монолог, предшествовавший по­
явлению Фингала:
Но плески в воздухе народа раздались...
Конечно, к сим местам царь шествует Морвена и проч.

* Полный костюм со всеми аксессуарами отец наш сделал на свой
счет, потому что директор, князь Тюфякин, отказал дебютанту в новом
костюме; князь, как я уже выше говорил, был большой эконом.

84

Еще минута — и Фингал является на сцену. Единодушный
гром рукоплесканий зрителей также раздался в воздухе, и де­
бютант, а за ним и мы вздохнули свободнее. Он, по принятому
обычаю, преклонил голову перед снисходительными судьями,
и новые продолжительные аплодисменты вторично его привет­
ствуют. Наконец все умолкло, и он начал свой монолог. Голос
его дрожал. Слышно было, что он не может с ним совладать, не
может пересилить свою робость. Но когда он произнес оконча­
тельные стихи первого монолога: «И страх врагам! Сей меч
главы их должен стерть»,— громкие рукоплескания на этот раз
были уже не знаком ободрения дебютанту, но наградой и одоб­
рением!
Первый акт прошел с успехом. Мы вполовину были успо­
коены; но в первом акте одна декламация; второй акт этой тра­
гедии самый трудный, он требует и душевного жара, и силь­
ного чувства, и сценических движений. Новые мучительные
ожидания, новые опасения!
Второй акт сделал эффекту больше первого; во многих ме­
стах его роли публика не давала ему окончить своей речи, и
взрывы аплодисментов и крики «браво» были лестною награ­
дой счастливому дебютанту. По окончании трагедии, разуме­
ется, его вызвали несколько раз. И дебют брата, по справедли­
вости, должен быть внесен в театральную хронику как самый
удачнейший на русской сцене.113
Само собою понимается, что брат мой не мог быть без по­
грешностей и недостатков, но первые роли в трагедиях требуют
столько важных условий, что мудрено их удовлетворить начи­
нающему актеру. Кроме чувств, душевного жара, ясного произ­
ношения, правильной дикции, звучного органа, игра физионо­
мии и пластика должны составлять необходимую принадлеж­
ность хорошего трагического актера.
Восемнадцатилетний юноша не вполне еще тогда сложился,
хотя его рост был высок не по годам, орган также не окреп еще
для выполнения сильных трагических ролей; был заметен не­
достаток сценической ловкости, которая приобретается опыт­
ностью, но при всем том все данные говорили в его пользу,— и
по первому дебюту можно было тогда судить о будущих его
успехах.
В третьем акте я смотрел из первой кулисы. Подле меня
стоял старший театральный плотник Фролов, который лет со­
рок служил в этой должности; он оборотился к другому плот­
нику, низенькому черноволосому парню, и вполголоса сказал

85

ему: «Ну, брат, Васюха, насмотрелся я на дебютантов-то, переви­
дал их на своем веку, но помяни мое слово, что этот молодец
далеко пойдет и будет важный ахтер! После Алексея Семено­
вича (Яковлева) мне не доводилось встречать здесь такого
лихача!»
Парень, к которому относились эти слова, был Василий Жу­
ков, который тогда служил также плотником на Большом те­
атре. Через несколько времени он вышел из театра, открыл та­
бачную лавку и впоследствии сделался фабрикантом, купцом
1-й гильдии, миллионером, градским главой, коммерции совет­
ником и кавалером нескольких орденов.*
По окончании спектакля я отпросился домой ради нашего
семейного праздника. И точно, это был самый веселый празд­
ник в нашем семействе. Из театра к нам собралось несколько на­
ших коротких знакомых поздравить брата с успехом. Первый
почетный гость был, разумеется, Катенин; с ним пришел также
его двоюродный брат Александр Андреевич Катенин,** товарищ
моего брата по гимназии, бывший тогда еще юнкером Преобра­
женского полка. Но так как юнкерам в то время не дозволялось
ходить в театр, то он, переодевшись в статское платье, забрался
куда-то в верхнюю галерею. Не мог не быть тут же и наш не­
изменный друг Сумбатов, у которого на лице было написано
полное удовольствие; он только молча потирал руки и добро­
душно улыбался. Весело, шумно сели мы за ужин, выпили здо­
ровье учителя и ученика, которому желали дальнейших успе­
хов. Майская ночь в Петербурге и так коротка, но для нас она
промелькнула незаметно. Давно уже взошло солнце, но никто
из нас не думал о сне! Мы еще не могли наговориться, нарадо­
ваться. Припоминали, в каких местах были рукоплескания, где
* К чести Василия Григорьевича Жукова надо сказать, что он не
только не скрывает своего прежнего звания и горемычной бедности, но, как
человек правдивый, чуждый тщеславной гордости, зачастую вспоминает
о ней в кругу своих гостей, и, вероятно, многим из его знакомых доводи­
лось слышать от него самого о рассказанном мною закулисном анекдоте.
Старик Фролов в одном Василье (моем брате) угадал будущего знаме­
нитого артиста по первому выходу, но какой прозорливый мудрец мог бы
тогда предвидеть, глядя на Васюху Жукова в грязном зипуне, что он сде­
лает себе такую блестящую фортуну, будет ходить в мундире, вышитом
золотом, и с регалиями на шее. Такие превращения почище театральных.
** А. А. Катенин впоследствии был генералом-адъютантом, командиром
Преображенского полка, потом дежурным генералом, товарищем военного
министра князя Долгорукова, и, наконец, Оренбургским военным генералгубернатором.

86

кричали «браво», шумели, перебивали друг друга, но надо же
было наконец дать отдохнуть и дебютанту, измученному потря­
сениями прошлого дня; надо было дать покой отцу и матери,
которые, вероятно, не менее его были истомлены вчерашними
хлопотами и мучительным ожиданием рокового спектакля, и ду­
шевными потрясениями, и избытком радости.
Смолкнувший на время уличный шум возобновился, по мо­
стовой начали снова дребезжать экипажи, раздавался людской
говор, послышались крики мясников, разносчиков и зеленщи­
ков с их обычными возгласами: «Вот салат, шпинат, петрушка.
Редиска молода!» Поэтические восторги артистов должны были
уступить жизненной прозе, и энергическая беседа и разговоры
о будущих лаврах Мельпомены были заглушены профанамизеленщиками. . .
Глава девятая
На следующее утро, по обыкновению, собрался театральный
люд на репетицию. Составились отдельные кружки актеров,
актрис, танцоров и проч. Разумеется, о чем же им говорить, как
не о вчерашнем спектакле. Дебют новичка дело не ежедневное,
он всегда служит предметом толков, суждений и споров. Боль­
шая часть закулисных судей хвалила дебютанта, но дело, ко­
нечно, не могло обойтись без оппозиции. Эту оппозицию со­
ставляли, разумеется, ученики князя Шаховского, во главе ко­
торых находился актер Брянский, которому, конечно, тоже был
не очень приятен успешный дебют моего брата. Он имел неко­
торый авторитет между своими товарищами, во-первых, как че­
ловек, учившийся чему-то, во-вторых, он поступил к театру из
чиновников, и вообще слыл за умного и образованного малого;
тогда он был уже десятый год на сцене.* Брянский остался по­
ложительно недоволен моим братом. Дело понятное. Такой
дебютант был для него не свой брат. Брянский по смерти Яков­
лева, как я уже говорил, занял решительно все его роли и сде­
лался первым трагическим актером; не мудрено ему было пред­
видеть в брате моем по первому дебюту будущего опасного себе
соперника. Брянский и товарищ его по оружию Борецкий, тоже
ученик князя Шаховского, были главными антагонистами вче­
рашнего дебютанта. (Борецкий был природный дворянин,
* «Брянский дебютировал в 1810 году, сентября 7 ролью Шекспира
в комедии «Влюбленный Шекспир» 114 (журнал моего отца).

87

воспитывался в Горном корпусе и, выйдя из военной службы,
имел обер-офицерский чин. Настоящая его фамилия была Пу­
стошкин). Оба они не скупились тут на насмешки и разбирали
по косточкам новичка: небольшой кружок около них составлял
хор, который они налаживали на свой лад с чужого голоса.
Хор этот был весь из учеников князя Шаховского. На меня,
как на мальчишку, разумеется, они не обращали никакого вни­
мания, и вот некоторая часть тех разговоров, которую мне тогда
довелось случайно услышать.
— Ну, что ты скажешь о вчерашнем долговязом крикуне?—
спросил один другого.
— Что ж! ничего,—- отвечал тот,— молодец. Чай, одинна­
дцать вершков, настоящий преображенец 1-го батальона, еще
с правого фланга. Его хоть в тамбурмажоры, он года через два
пожалуй и Лычкина * перерастет.
Кто-то из толпы, желая, конечно, польстить Брянскому, за­
метил, что Давиду нечего бояться Голиафа.
— Да кто же его боится? — возразил Борецкий.— По
первому дебюту судить нечего. Известно, что вчера преображенцы не положили охулки на руку, я думаю, все охрипли, се­
годня на ученье и командовать не могут.
Он хотел намекнуть этой остротой на то, что Катенин, ве­
роятно, подсадил вчера своих однополчан в театре, чтоб под­
держать своего ученика.
— Ну, да и публика наша хороша,— заметил кто-то,— ей
лишь бы только было новое лицо, она всему обрадуется, никто
и шикнуть не думал.
— Уж не говори — прибавил другой,— я вчера в этой тра­
гедии от души посмеялся: все думал, кто кого перекричит? Де­
бютант публику или публика дебютанта?
— Ничего, брат, молодо-зелено; прокричится еще, надор­
вется; как спадет с голосу, так спадет и спесь. Видали мы эта­
ких! Лучп1е бы Катенин поберег ученичка для своего баталь­
она, там бы он был на своем месте, или хоть бы выпустил его
дебютировать в Илье-богатыре, вот эта роль ему по плечу!
Еще несколько подобных насмешек было отпущено на счет
и учителя, и ученика, и все они сопровождались громким хохо­
том окружающей толпы. Я не сомневался, что этот дуэт с хо* Известный всему Петербургу великан-тамбурмажор Преображенского
полка (полная его обмундировка доныне хранится в арсенале лейб-гвардии
Преображенского полка, у Таврического сада).

88

ром был настроен по камертону князя Шаховского, и, может
быть, даже все эти остроты были буквальным повторением его
разговоров. Грустно мне было все это слышать: я ушел за ку­
лисы и старался не показываться противникам моего брата. Обо
всем слышанном мною я, разумеется, никому не сказал из моих
домашних; впрочем, брат знал и прежде, что Шаховской со
своей партией явно не благоволит ему, и не ожидал себе ника­
кого снисхождения.
В начале двадцатых годов наша петербургская пресса была
весьма ограничена; тогда издавалось всего две-три газеты и
тоже не более трех журналов: «Сын отечества», «Северный
архив» и «Благонамеренный». В двух или трех газетах отозва­
лись о дебюте моего брата с похвалою, но вскоре появилась
так называемая ругательная статья в «Сыне отечества»; статья
была подписана Александром Бестужевым (впоследствии из­
вестным писателем, под псевдонимом Марлинского), который
был давнишний противник Катенина и принадлежал к партии
Шаховского. На эту статью напечатал антикритику Андрей
Андреевич Жандр, и завязалась продолжительная полемика.115
Не имея теперь под руками этих статей, я, конечно, не могу и
судить, на чьей стороне оказался перевес.
Между тем брат мой продолжал неутомимо работать и го­
товиться ко второму дебюту, который для него был важнее
первого во многих отношениях. В первый раз он играл в бе­
нефис своего отца, который более двадцати пяти лет' был уже
известный актер, стало быть, сын мог ожидать себе от публики
некоторого снисхождения и благосклонности. К тому же и по­
словица говорит: «первую песенку, зардевшись, спеть. . .»
Вообще в первый дебют публика бывает не слишком взы­
скательна, второй же дебют непременно должен быть лучше
первого, чтобы расположить публику в свою пользу. Большая
ошибка начинающего актера, если он для первого дебюта выбе­
рет себе сильную и блестящую роль, а во второй окажется сла­
бее, чем в первой; он тогда много проиграет в мнении публики.
Всякий поймет, что к первому дебюту готовятся долго, стало
быть, дебютант имеет возможность выработать и приготовить
свою роль так, чтоб исполнить ее с некоторою отчетливостью
и успехом.
Так, например, актер Борецкий дебютировал в «Эдипе»*,
трагедии Озерова; роль сильная, эффектная, блестящая и, как
* В 1818 году, 25 января.

89

говорится, благодарная; и успех был блестящий, но зато он
в этой роли как бы истратил весь запас своего дарования и уже
не пошел далее. Во всех последующих ролях проглядывал тот
же слепой Эдип; лучше этой первой роли он решительно ничего
не сыграл в продолжение своей двадцатилетней службы.
Второй дебют моего брата был 13 мая в роли Эдипа (в тра­
гедии «Эдип-царь», сочинении Грузинцова). Эта роль счита­
лась самою трудною из всего репертуара классических траге­
дий, она требует много чувств, силы и пластики. В этой траге­
дии Эдип — еще молодой человек. Страшная, карающая его
судьба ему еще не известна. Он еще не знает, что он убийца
своего отца — и муж своей матери. Обо всем этом он узнает
в продолжение трагедии; легко вообразить, какого таланта и
труда требует выполнение такой роли. Во втором акте начинает
открываться страшная катастрофа злополучного Эдипа, и ужас
его возрастает при каждом новом известии. В 5 акте он явля­
ется на сцену с выколотыми глазами, осуждая себя на вечное
изгнание из отечества, прощается со своими детьми.
Его рост и красивая наружность в великолепном греческом
костюме много говорили в его пользу при первом появлении.
Принят он был прекрасно: тот же восторг и аплодисменты, как
и в первый раз; все сильные и трудные места его роли имели
блестящий эффект, и второй дебют удался против ожидания,
потому что мать наша, как опытная актриса (игравшая прежде
роль Иокасты, когда Яковлев играл Эдипа), боялась, что у него
не достанет ни силы, ни искусства для выполнения такой энер­
гической сильной роли. Третий дебют был 27 мая в роли Танкреда (трагедия в 5 действиях, сочинение Вольтера, перевод
Гнедича). Это роль, соответствовавшая как нельзя более и
средствам его, и фигуре. Он был одет в светло-желтый испан­
ский колет, обшитый черным бархатом, на голове был сталь­
ной шлем с забралом и страусовыми перьями; вообще весь
этот рыцарский костюм шел к его высокому росту. Роль эта не
так сильна, как две первые, но очень эффектна, симпатична и
выгодна для дебютанта: личность благородного, честного и не­
счастного Танкреда возбуждает в зрителе невольное к нему со­
чувствие. В этом спектакле дебютант был принят публикой с та­
ким же восторгом, как и в предшествовавших ролях.
По принятым правилам театральной администрации судьба
дебютанта обыкновенно решается или после первого дебюта,
если дебютант окажется положительно человеком бесталантливым, или после третьего, если в нем дирекция найдет дарова-

90

ние. Не знаю, почему — только от брата потребовали четвертого
дебюта, который и был 11 июля, в роли Пожарского (в траге­
дии сочинения Крюковского). Замечательно, что все его де­
бюты происходили в самое невыгодное время для театральных
представлений. В летнюю пору, как известно, мало охотников
посещать спектакли, стало быть, надо сильно заинтересовать
публику, чтобы заманить ее в театр; но во все его дебюты были
почти полные сборы.
28 июля определен он был на службу и подписал контракт
на три года, с жалованием 2000 рублей ассигнаций, казенная
квартира, десять сажен дров и бенефис один в три года. Тогда
был директором театра князь Тюфякин.

Глава десятая
Между тем занятия мои в школе шли себе своим обычным
однообразным порядком: поутру классы, потом репетиции, ве­
чером спектакли, в которых я часто участвовал то как актер
в ничтожной роли, то как бессловесный статист, то как теряв­
шийся в толпе фигурант.
Шаховской продолжал у нас заниматься и приготовлял
к дебютам своих учеников и учениц.
В 1821 году 2 мая дебютировала воспитанница Дюрова,116
любимая ученица князя Шаховского (сестра Николая Дюра,
о котором я говорил выше), ролью Агнессы в комедии «Школа
женщин», сочинении Мольера (перевод Хмельницкого).
Выбор роли был очень удачен для начинающей актрисы;
эта роль не требует ни ловкости, ни сценического апломба,
в этой роли даже и обычная робость дебютантки служит в ее
пользу. Дебют ее удался как нельзя более.
Наружность молоденькой дебютантки была самая счастли­
вая для сцены; она была высока и стройна; тоньше ее талии
ни у кого из актрис тогда не было, лицо правильно и вырази­
тельно, глаза черные, полные блеска, жизни и энергии, темные
каштановые волосы, зубы необыкновенной белизны, губы не­
много толстые, но очертание их имело привлекательную форму.
Ее улыбка дышала простодушием и милой наивностью, голос
звучный, гибкий и приятный, произношение ясное и твердое.
Такого выговора, какой был у нее и у ее брата (который и ли­
цом несколько походил на сестру свою, хоть и был блондин)
мне не случалось встречать ни у кого из русских артистов. Речь

91

ее рассыпалась как жемчужины, и ни одно слово, ни одна,
можно сказать, буква не пропадала.
Со сцены она казалась совершенной красавицей.
Второй дебют ее был в комедии Дюваля «Молодость Ген­
риха V», она играла Бетти. В этом спектакле (6 мая) был и
мой дебют, я играл пажа Эдуарда. Так как я появлялся на
сцене до того несколько уже раз в маленьких ролях, стало быть,
мой дебют уже не мог иметь обычного значения, но князь Ша­
ховской настоял на том, чтоб я дебютировал как его ученик, и
на афише было сказано: «В оной комедии во второй раз бу­
дет дебютировать воспитанница театрального училища г-жа Дюрова в роли Бетти, а в первый раз воспитанник оного же учи­
лища г. Каратыгин меньшой в роли пажа».
В этот спектакль пальма первенства по справедливости при­
надлежала прекрасной дебютантке. Роли веселых, наивных и
простодушных девушек были торжеством ее таланта. Мой же
дебют прошел так себе. При первом моем появлении мне апло­
дировали за выход, как и всякому дебютанту, но в продолжение
всей роли не помню, чтоб я заслужил особенные знаки одобре­
ния публики. Впрочем и роль моя немного требовала, она не
имела в себе ничего особенного. Я был недурен собой в ко­
стюме пажа, толков, приличен — вот и все.
По окончании комедии Шаховской заставил меня при вы­
зове выйти вместе с Дюровой, но, по совести говоря, кажется,
меня не вызывали. Дебют мой, однако ж, не избавил меня от
монополии Дидло, и играя во второй раз мою дебютную роль,
я все-таки должен был участвовать в тот же вечер в балете
(«Ефтимий и Ефхариса») и толочься в толпе вместе с фигуран­
тами. Год спустя, когда я уже начал чаще играть в комедиях,
Дидло дал мне наконец отпускную и уволил меня от грустной
и забавной должности безгласного толкушки.
Я понемногу начал втираться в репертуар: не отказываясь
ни от какой роли, играть зачастую на выручку, т. е. по болезни
другого актера; случалось часто, что мне присылали поутру
роль, а вечером я должен был играть ее (у меня была острая
память). Могу сказать, что года через три я сделался самым
необходимым актером, потому что занимал такие роли, которых
никто не хотел играть; воспитанник тогда не имел права отго­
вариваться невозможностью. Бывало, часов в двенадцать по­
утру присылают роль, а вечером в тот же день должен играть —
без репетиции, где тут обдумывать роль, хлопочешь только
о том, чтоб самому не спутаться и не спутать старших артистов.
92

Способность слушать суфлера приобретается уже опытностью,
а тут от страха душа в пятки уходит; ничего не видишь и не
слышишь,— трясешься, как в лихорадке, и представляешь из
себя самую жалкую фигуру. Казенного костюма нам не давали,
а играй, в чем хочешь, и потому, бывало, получа роль, бро­
сишься просить городского платья или у Сосницкого, или
у кого-нибудь другого. Чужое платье, разумеется, не в пору:
и талья не на месте, и рукава длинны. Да тут уж нечего фран­
тить, лишь бы роль спустить с рук!
В общественном быту счастливым любовникам, конечно,
многие могут позавидовать, но счастливые любовники в коме­
диях и драмах самые несчастные создания: они каждый вечер
повторяют свои стереотипные объяснения в любви, тянут бес­
прерывную канитель и надоедают зрителям до тошноты своими
приторными сладостями, а театральные любовники в старину
были еще приторнее нынешних. В прежних комедиях, по боль­
шей части, авторы выводили двух любовников: один, повеса —
негодяй и вертопрах; а другой — нравственный, скромный и
благовоспитанный молодой человек; первый из них обыкно­
венно тешит публику смешными фразами и комическим своим
положением; а второй, кроме скуки, ничего не выжмет из своей
роли, за что и получает в конце пьесы обычную награду и,
как счастливый соперник, соединяется со своей возлюбленной.
Вот этих-то счастливцев мне и суждено было изображать почти
лет десять кряду, пока судьба не вытолкнула меня на другое
амплуа, более подходящее к моему веселому характеру, а может
быть и способностям.
В первые два года своей службы брат мой играл постоянно
с актрисой Колосовой, которая в то время перестала уже учи­
ться у князя Шаховского. Против их обоих составилась до­
вольно сильная партия — в лице Шаховского и его учеников и
учениц.117 Знаменитая же трагическая актриса Семенова тогда
уже не служила.
Здесь кстати заметить, что в доброе старое время было ин­
триг, кабалей 118 и злоупотреблений закулисных не менее ны­
нешнего. Трагические актрисы наши были постоянно яблоком
закулисных раздоров; так. например: Семенова с первого де­
бюта трагической роли (Антигона в «Эдипе» в 1804 году) сдела­
лась любимицей публики; в 1807 году поступила на сцену Валберхова; началась в публике партизанская война между поклон­
никами двух актрис: начальство поддерживало одну, публика
другую; наконец, в одно из представлений трагедии «Китайская
93

сирота» (перевод князя Шаховского)119 Валберхову оши­
кали, и она в 1811 году сошла со сцены.120 В 1815 году она
опять поступила к театру и дебютировала в роли Лелевой в ко­
медии «Липецкие воды» князя Шаховского, представленной
в первый раз, и играла уже только в комедиях, не соперничая
с Семеновой. В 1818 году поступила на сцену Колосова; Семе­
нова не могла ей уступить своих ролей, и опять начались раз­
доры и несогласия, и вследствие каких-то неудовольствий с кня­
зем Тюфякиным, который протежировал Колосову, Семенова
сошла со сцены в 1820 году. В 1821 году вместо князя Тюфякина сделан был директором Майков, и Семенова снова посту­
пила на сцену в 1822 году (играла она в бенефис Валберховой
Клитемнестру в трагедии «Ифигения в Авлиде».121 Сбору было
12 000 рублей, и восторг публики необыкновенный). Опять по­
шла старая история. Тут уж уступила ей Колосова; они повздо­
рили из-за какой-то роли, и Колосова была уволена. В том же
году она уехала с матерью своею в Париж; по возвращении
оттуда в 1823 году она снова определилась к театру и уже
играла больше в комедиях.
Таким образом, эти три актрисы постоянно- враждовали
между собою, и каждая, в свою очередь, вытесняла соперницу,
каждая из них отходила и снова возвращалась на сцену.
Впоследствии хотя они и служили три вместе, но всесильное
время прекратило уже их вражду: Валберхова, устарев, пере­
шла на амплуа благородных матерей, Семенова уходилась, Ко­
лосова, побывавши за границей,— уездилась.
Здесь, кстати, я приведу несколько эпизодов из этого до­
брого старого времени.
Директор Тюфякин напоминал собою наших удельных кня­
зей, с их грубой татарщиной. Сластолюбивый невежда, нетрез­
вый аристократ, он ничего не понимал ни в литературе, ни
в искусстве; его одалиски фигурировали и на сцене, и в заку­
лисном мире. Его деспотизм не укрощался никаким приличием.
Так, например, в 1819 году актера Булатова (который имел
чин титулярного советника) за то, что он отказался от какой-то
ничтожной роли, он посадил на съезжий двор на три дня.
Свежо предание, а верится с трудом.
Эта грустная история, разумеется, глубоко оскорбила и воз­
мутила всю труппу, и старшие актеры (в том числе и отец мой)
решились идти к грозному директору просить его отменить это
приказание, которое унижало звание придворного артиста; но
монгольский князь принял этот справедливый протест за яв94

ный бунт, воспылал гневом и погрозил им, что доложит об их
дерзости государю и что их всех в Сибирь законопатят. Бедные
старики артисты убрались по добру, да по здорову от сиятель­
ной грозы, повеся горемычные головы, а Булатов, высидев не­
сколько дней в арестантской, на съезжем дворе, вышел в от­
ставку (поступи опять в гражданскую службу, он впоследствии
дослужился до тайного советника).
Был у нас в то время машинист Шемаев, нетрезвого пове­
дения; его через четыре года по выпуске из театрального учи­
лища за какой-то проступок приказано было высечь в нашей
школе.
Однажды маленький воспитанник театральной школы, лет
восьми или девяти, нечаянно пробежал где-то позади сцены во
время какого-то балета; князь выскочил из своей директорской
ложи, велел позвать к себе бедного мальчугана и подбил ему
глаз своей подзорной трубкой, которая у него тогда была в ру­
ках. На счастье мальчугана, тогда еще не были в употребле­
нии бинокли, и потому у него остался синяк только под одним
глазом. .. И много, много было подобных выходок этого воспи­
танного князя, камергера двора императора Александра! Здесь,
кстати, расскажу еще об одном происшествии, которое случи­
лось уже в директорство действительного статского советника
Майкова.

Глава одиннадцатая 122
Однажды (это было в 1822 году 9 марта, на четвертой не­
деле великого поста), был у нас в школе спектакль (под руко­
водством князя Шаховского), в котором я также участвовал.
Брат мой Василий пришел посмотреть на меня.
По окончании первой пьесы, в которой я играл, мы вышли
вместе с ним в соседнюю залу, где тогда поместили учебные
столы и скамейки, которые были сдвинуты на самый конец
залы. Мы, отойдя к стороне, прислонились к одному из этих
столов и начали разговаривать; он мне делал некоторые замеча­
ния насчет моей роли. Во время антракта зала наполнилась на­
шей домашней публикой; на другом конце этой залы были
князь Шаховской и директор Майков. Мы в толпе их вовсе
не заметили и продолжали спокойно разговаривать. Вдруг
Майков подбежал к нам и с резким выговором обратился
к брату: как он смел сидеть в его присутствии?

95

Брат, озадаченный такою неожиданностью, несколько скон­
фузился и отвечал, что он, во-первых, не сидел, а стоял, при­
слонясь к столу, и, во-вторых, вовсе не видел его.
Майков не хотел слышать никакого оправдания, выходил из
себя и явно старался своею грубостью вызвать моего брата на
дерзость.
— Ты мальчишка,— говорил он,— я научу тебя уважать
начальство! Ты не смотри на то, что я хожу в грязном фраке,
я все-таки не позволю тебе забываться перед собою!
Все это было сказано громко и при всех.
Брат побледнел от негодования и твердо отвечал ему:
— Повторяю вам, ваше превосходительство, что я не видел
ни вашего фрака, ни вас самих.123
— Хорошо, хорошо! я проучу тебя за эту дерзость!— Сказал
он, отошел от нас и начал опять разговаривать с князем Ша­
ховским вполголоса.
Мы с братом были озадачены такой нелепой выходкой Май­
кова, тем более, что он был вовсе невзыскателен к другим на­
счет наружных знаков уважения. Брат вскоре ушел домой.
Следующий затем день прошел без всяких последствий, и
мы полагали, что тем и кончится эта вздорная история. На тре­
тий день 11 марта, часу в десятом вечера, приехал к нам на квар­
тиру квартальный надзиратель Кречетов с предписанием во­
енного генерал-губернатора графа Милорадовича взять брата
моего и немедленно отвезти его под арест, куда же именно, он
не хотел ему сказать. На этот раз, по счастью, матери нашей
не было дома. Брат наскоро должен был собраться, простился
с отцом, который дал ему на всякий случай денег; он сел на
санки с квартальным и поехал. Дорогой этот благородный ис­
полнитель правосудия сказал брату, что он имеет предписание
отвезти его прямо в Петропавловскую крепость и что, если
с ним есть деньги, то пусть отдаст их ему, потому что у каж­
дого арестанта в крепости их отбирают, но что он непременно
после найдет случай ему их доставить. Брат поблагодарил его
и отдал ему 100 рублей ассигнациями, которые дал ему отец.
В десять часов вечера за ними затворились крепостные ворота,
и его представили коменданту Сукину, который, не зная настоя­
щей вины арестанта, приказал отвести его в каземату под та­
ким-то номером.
Страшную ночь должен был провести молодой человек, не
знавший за собой никакой вины, которая бы требовала такого
жестокого наказания; его грустное положение увеличилось еще
96

более мыслью, как должно это испугать нашу матушку, когда
она наконец узнает об этом несчастии.
Матушка воротилась домой часов в одиннадцать (разуме­
ется, от нее скрыли это происшествие). Она по обыкновению во­
шла в комнату моих братьев; постель брата Василия была пост­
лана, но его отсутствие ее не удивило, она знала, что он всегда
поздно возвращается от Катенина, и, ничего не подозревая, по­
шла в свою спальню. На следующее утро, часов в шесть, отец
наш поехал к Евгении Ивановне Колосовой, известной в свое
время знаменитой пантомимной танцовщице, давнишней прия­
тельнице матушки, сообщить ей об этом грустном происшествии
и посоветоваться с нею, какие тут принять меры. Она часов
в восемь приехала к нам и вошла в спальню нашей матери, ко­
торая еще не вставала с постели.
Накануне этого дня умерла танцорка Новицкая, жившая над
нами в том же доме в третьем этаже. Эта бедная страдалица
была вопиющею жертвою грубого самовластия нашей тогдаш­
ней театральной администрации.
Девица Настасья Семеновна Новицкая была в то время пер­
вая танцовщица, несравненно талантливее Истоминой, воспетой
Пушкиным; но она была не очень красива, лет двадцати пяти
или двадцати шести, и поведения безукоризненного. Она была
учительницею танцев в Смольном монастыре, Екатерининском
институте и пользовалась особенною благосклонностью вдовст­
вующей императрицы Марии Федоровны. Тогда граф Милора­
дович ухаживал за танцовщицей Телешовой. Дидло приготовил
какой-то новый балет, в котором главную роль назначил Теле­
шовой, а второстепенную, ничтожную — Новицкой. Последней
это показалось обидно; она просила Дидло избавить ее от этой
роли, а дать ей протанцевать отдельно какое-нибудь pas. Дидло
сказал об этом графу Милорадовичу; тот призвал Новицкую
к себе и объявил ей, что, если она не будет танцевать в назна­
ченной ей роли, то он, граф, посадит ее в смирительный дом.
Эта угроза так сильно подействовала на Новицкую, что она на
другой же день захворала нервическою горячкою и все время
бредила, что ее одели в арестантское платье с <латкой» на
спине. Императрица Мария Федоровна, узнав о тяжкой бо­
лезни Новицкой, прислала к ней своего лейб-медика Рюля, ко­
торому мать бедной девушки объяснила причину болезни своей
дочери. Рюль оказал ей медицинское пособие и обо всем слы­
шанном от матери Новицкой довел, разумеется, до сведения го­
сударыни Марии Федоровны. Это дошло до графа Милорадо-

97

вича, и он, желая чем-нибудь загладить свой жестокий посту­
пок и успокоить больную, приехал сам навестить ее. Новицкой
в это время сделалось несколько получше: она пришла в па­
мять. Но едва ей сказали о приезде графа, как с нею, от испугу,
сделался новый бред; болезнь усилилась, и через несколько
дней Новицкой не стало.
Матушка удивилась такому раннему посещению Колосовой,
но полагала, что она приехала посмотреть Новицкую, и ска­
зала ей:
— Ты слышала, Евгения Ивановна, об нашей соседке? Как
жаль ее бедную. ..
— Да, жаль,— отвечала Колосова,— но теперь нечего об
ней говорить. Что тебе чужое горе? Вставай поскорее, теперь не
время прохлаждаться.
— Да что же такое случилось?— спросила матушка.
— Вставай, говорю тебе, пойдем вместе выручать Базиля!
— Как? Что это значит?
— А то, что он со вчерашнего вечера сидит где-то под
арестом!
Всякий поймет, что должна была чувствовать в эту минуту
мать, нежно любившая своего сына. Ей подробно рассказали
обо всем, и она залилась слезами.
Колосова поехала к правителю канцелярии губернатора
Хмельницкому, с которым была знакома, узнать, где сидит под
арестом брат мой. Хмельницкий долго не хотел говорить, как
бы боясь открыть государственную тайну, но наконец она вы­
молила у него, и он сказал, что брат в крепости. Колосова во­
ротилась к нам. Мать была в совершенном отчаянии. В это
время приехал и Катенин, который был тоже извещен о нашем
домашнем горе. Все начали советоваться, как поступить в таком
случае, и решили, чтобы матушка наша лично просила графа
Милорадовича о помиловании. Катенин тут же написал прекрас­
ную просьбу, и матушка вместе с Колосовой поехали к Мило­
радовичу.
Этот храбрый генерал, герой 1812 года, русский Баярд,
как его называли, имел репутацию доброго человека.124 Хоро­
шенькие девушки и миловидные женщины пользовались по­
стоянно его благосклонностью, перед ними русский Баярд го­
тов был преклонить колено с рыцарскою любезностью. В те
годы он почти ежедневно бывал у князя Шаховского и крепко
ухаживал за его побочной родственницей — воспитанницей Те­
атрального училища Телешовой; все наши домашние полагали,

98

может быть, и ошибочно, что князь Шаховской в отмщение
моему брату вооружил генерал-губернатора против него.
Все эти подробности необходимы, чтобы разъяснить посту­
пок графа Милорадовича, поступок, который вовсе не делал
чести ни его уму, ни сердцу.
Матушка наша, поддерживаемая Колосовой, едва могла
войти в приемную графа. Он вышел; мать бросилась к его но­
гам и, рыдая, подала ему просьбу. Русский Баярд закричал ей:
— Меня слезы не трогают, я видел кровь!
Эта неуместная фраза 125 была сказана с строгим выраже­
нием лица и с полным убеждением, что он сказал очень умно.126
Что он видел кровь, в этом, конечно, никто не сомневался,
но какое это имело отношение к слезам отчаянной матери, при­
шедшей умолять о пощаде своего сына?
Он начал читать просьбу моей матери и еще более обнару­
жил негодования. Ударив рукой по бумаге, сказал:
— Вот за это одно слово его надо отдать в солдаты!
Русский Баярд на этот раз сказал решительную нелепость.127
Мать подает просьбу о помиловании сына. Что бы ни было на­
писано в этой просьбе, сын ее ни в коем случае не может быть
тут ответчиком. Но и французские рыцари были люди безгра­
мотные, мудрено ли, что и наш русский Баярд не сумел понять
смысла поданной ему просьбы.128
Матушка от слез и душевного страдания ничего не могла
говорить; но тут Колосова, которая была неробкого десятка,
вступилась за нее и энергично начала упрекать графа за его
жестокости и несправедливости. Граф наконец умилостивился,
начал успокаивать матушку и, посадив ее,, сказал:
— Этот урок был нужен молодому либералу, который на­
брался вольного духу от своего учителя Катенина; впрочем, ны­
нешний же день велю его освободить.
Матушка воротилась домой несколько успокоенная обеща­
нием графа; однако ж брат мой был возвращен из крепости на
другой уже день вечером. В каземате он просидел сорок два часа.
Немного для ежедневного рапорта коменданта; но слишком до­
статочно для того, чтобы дать понятие, как в доброе старое
время умели ценить и поощрять талантливых артистов.
Матушка наша была одна из тех робких, мягкосердечных и
впечатлительных натур, воображению которых зачастую самые
обыденные житейские неприятности представляются в преуве­
личенном виде. Что же она, бедная, должна была перечувство­
вать в продолжение этих двух суток!
99

Господь дал ей силы перенести эти ужасные потрясения, но
такая строгость, ничем не вызванная со стороны моего брата,
могла бы стоить ей жизни. Добродушный комендант Сукин,
отпуская моего брата из крепости, сказал ему:
— Я, по моей должности, никогда не бываю в театре, но
слышал от моих знакомых, что вы артист даровитый; вот те­
перь, как вам придется представлять на сцене какого-нибудь
арестанта, вы, побывши у нас, конечно, еще натуральнее сы­
граете свою роль. Прощайте, сударь. «До свидания» я уж вам
не скажу,— смеючись прибавил он. — Як вам в театр не езжу,
так, дай бог, напредки и вам не посещать нас, грешных. Желаю
вам успехов. Не поминайте нас лихом.
Легко себе вообразить, в каком мы были восторге, когда
брат воротился из крепости: мы не помнили себя от радости.
По той же, вероятно, причине и господин квартальный надзи­
ратель позабыл возвратить брату деньги, полученные им от него
в самые грустные минуты; он, конечно, не хотел напоминать
ему прошлого горя.
Недели через две или три брат мой письменно просил Кречетова о возвращении своих денег; но так как расписки в полу­
чении их квартальный не давал, то, конечно, и не считал себя
обязанным возвращать их. Когда же отец наш написал ему,
что будет жаловаться обер-полицеймейстеру, то отец Кречетова
пришел к нашему отцу и умолял пощадить его сына, не срамить
его перед начальством, и что он сам, наконец, дает честное
слово уплатить вместо своего сына всю сумму сполна. Отец мой
не жаловался, а отец Кречетова не возвратил денег. Благород­
ный же сын его получил года через два чин высокоблагородия
и был долгое время частным приставом в нашей части.

Глава двенадцатая
В 1822 году начала играть на деревянном Малом театре так
называемая Молодая труппа (под руководством князя Шахов­
ского), составленная большею частью из воспитанников и вос­
питанниц Театрального училища, как сказано было в афише.
Первый спектакль был 23 мая — «Урок дочкам», «Ахметпаша» и «Комическая опера»^ оперетка. Я играл во второй
пьесе. 13 июня играл в комедии «Игра любви и случая» (Ма­
риво) и во многих других.129 Наша молодая труппа несколько
месяцев продолжала играть на том же театре. Первые роли за-

100

нимали Дюрова, Монруа (после по мужу Шелехова), Рыкалова (по мужу Марсель), Азаревичева и другие. Изо всей этой
молодой труппы, полной тогда энергии, жизни и надежд,
в настоящее время (1857) никого не осталось на сцене, кроме
меня!
Иных уже нет, другие странствуют далече.130
В том же 1822 году П. А. Катенин был выслан из Петер­
бурга; и вот что вызвало на него эту опалу. Знаменитая траги­
ческая актриса того времени, Катерина Семеновна Семенова,
вторично вступя на сцену, долго не хотела удостоить моего
брата чести играть с нею и вообще отзывалась о нем с пренеб­
режением. Все трагедии она играла тогда с Брянским. Главная
причина ее нерасположения к моему брату была, во-первых,
его дружба с Александрой Михайловной Колосовой, ее сопер­
ницей по театру;* а во-вторых, будучи сама прежде ученицею
князя Шаховского, она принадлежала к его партии и крепко не
жаловала Катенина за его злой язык и строгую критику.
В первый раз она начала играть с моим братом в трагедии
«Поликсена», сочинении Озерова,** 18 сентября (А. М. Коло­
сова тогда отошла от театра и была в Париже).131 Семенова
играла Гекубу, брат—Пирра, а роль Поликсены занимала мо­
лодая воспитанница театрального училища Азаревичева, ученица
Семеновой. Эта шестнадцатилетняя девушка не имела никаких
средств — ни внешних, ни внутренних — для сильных трагиче­
ских ролей и, разумеется, была очень слаба и неудовлетвори­
тельна (впоследствии она перешла на роли служанок). Семе­
нова, по окончании трагедии, при вызове собственно ее, вывела
вместе с собою и свою ученицу. Такая закулисная протекция
показалась многим неуместна, потому что этой воспитанницы
никто не думал вызывать. Надо заметить, что вызовы тогда
* Несогласие и даже вражда артистов, занимающих одинаковое амплуа,
дело обыкновенное в закулисном мире на всех возможных театрах. Но не­
сколько лет спустя, когда Александра Михайловна выходила замуж за
моего брата, обе эти артистки не только сблизились между собою, но иск­
ренне смеялись над прежней своей враждой.
** Это была последняя его трагедия, за которую он не получил от
театральной дирекции никакого вознаграждения; эта несправедливость не
только имела сильное влияние на его уже слабое тогда здоровье, но, может
быть, послужила одной из причин трагической его кончины. Подробности
об этой злополучной трагедии рассказаны в прекрасной статье князя
П. А. Вяземского в «Русском архиве» 1869 года, стр. 2032. Первое пред­
ставление «Поликсены» было в 1809 году 14 мая. Тогда роль Поликсены
играла Семенова, а Гекубы — моя матушка.

101

имели важное значение и считались большою наградою арти­
стам. Раздалось шиканье. Катенин сидел в первом ряду кресел,
и так как он имел в то время значительный авторитет в кругу
истых театралов,* так, вероятно, был главным тут зачинщиком;
он закричал:
— Семенову, одну!
Гордая Семенова, не привыкшая к такого рода протестам,
возмутилась этой демонстрацией и на другой же день фор­
мально пожаловалась графу Милорадовичу, который, по своей
неограниченной власти, запретил Катенину посещать театры.
Понятно, что такое лишение сильно раздражило страстного лю­
бителя театрального искусства; он не скрывал своего негодова­
ния и не стеснялся в своих резких отзывах на счет губернатор­
ской власти, что, вероятно, не могло не дойти до графа.
Но этим дело еще не кончилось. Покойный государь Алек­
сандр Павлович был тогда в отсутствии, кажется, за границей.
Прошло месяца полтора после этого рокового спектакля и в про­
должение этого времени граф Милорадович, по всем вероятиям,
донес государю о поступке Катенина; может быть, даже увели­
чил’ его вину.
Как бы то ни было, только в одно «прекрасное утро» (и
именно 7 ноября) я пришел к Катенину часов в одиннадцать
и просил прослушать меня в какой-то новой роли; он занялся
со мною,— вдруг входит слуга и докладывает^ что приехал по­
лицеймейстер Чихачев. Катенин очень удивился.
— Это что за посещение? Что ему от меня надобно?— ска­
зал Катенин, велел его пригласить в гостиную и вышел к нему.
Я остался один в кабинете и вскоре услыхал оттуда до­
вольно крупный разговор; хотя слов я не мог расслышать, но
по тону Катенина ясно было, что с ним творится что-то недоб­
рое. Чрез несколько минут он вернулся в кабинет с воспален­
ным лицом в сильном раздражении.
— Ну, поздравь меня, Петруша: меня высылают из Пе­
тербурга!
— За что?
* Нынче о театралах драматических представлений что-то не слышно,
но если б даже они и скрывались где-нибудь, то, не в обиду будь им ска­
зано, мудрено бы им было потягаться в понимании и оценке драматиче­
ского искусства с теми судьями, которых мне зачастую случалось видеть
в нашем театре. Я, как теперь, вижу в первых рядах кресел Ив. Анд. Кры­
лова, Грибоедова, Пушкина, Жуковского, князя Вяземского, Оленина, Гнедича, князя Шаховского и других.

102

— Не знаю.
— Когда же?
— Сию минуту; мне не дают даже законных двадцати че­
тырех часов: Чихачеву приказал граф Милорадович теперь же
вывезти меня за заставу; он там ждет; я сейчас должен дать
ему форменную подписку — не въезжать в обе столицы.
Говоря это, он сел к письменному столу.
— Прощай,— сказал он, поцеловав меня,— кланяйся брату
и всем своим.
Я вышел из кабинета, увидал Чихачева и опрометью бро­
сился домой с этим печальным известием. (Мы жили тогда на
одной улице с Катениным). Брата моего тогда не было дома,
а отец и мать мои были изумлены этим неожиданным проис­
шествием. Через час карета Катенина, запряженная в четверню,
промчалась мимо нашего дома; он высунулся из окошка и по­
клонился нам, а позади его скакал Чихачев на своей паре. В то
время это происшествие не только нас, но всех лиц, знавших
Катенина, сильно поразило.
Все удивлялись строгости наказания за такой далеко не
важный проступок отставному гвардейскому полковнику, храб­
рому и заслуженному офицеру, пользовавшемуся благосклон­
ностью императора, как хороший и исправный служака и та­
лантливый писатель.* Впоследствии я слышал от некоторых
моих знакомых, что его подозревали принадлежащим к како­
му-то тайному обществу, что многие были уже на замечании
у правительства и что Александр I, не желая делать огласки и
наказывать явно опасных либералов, дал секретное предписание
петербургскому и московскому генерал-губернаторам — следить
за ними и при случае дозволял им, придравшись к этим госпо­
дам, высылать их немедленно из столицы. Так было и с Кате­
ниным.**
* Катенин после представления «Эсфири» Расина, им переведенной
года за два до этого злополучного происшествия в театре, был приглашен
во дворец к высочайшему столу.
** Едва ли эти слухи были справедливы относительно Катенина, потому
что он, по просьбе своей, в августе 1825 года получил высочайшее разре­
шение возвратиться в Петербург; а потом его и не думали призывать
в следственную комиссию по делу 14 декабря. В начале 1830-х годов он
снова поступил на службу, получил чин генерал-майора и был несколько лет
комендантом крепости в Кизляре (Ставропольской губернии). Выйдя вто­
рично в отставку, он умер в своем имении в мае 1853 года, только двумя
месяцами пережив своего друга и ученика моего брата Василия.

103

Он, по высылке из Петербурга, остановился в одном из
трактиров на Петергофской дороге, известном под названием
«Красного кабачка», устроить свои дела и распорядиться до­
машним хозяйством: надо было сдать городскую квартиру, про­
дать экипажи, лошадей, перевезти свое имущество, мебель и
огромную библиотеку в свое родовое имение, куда он должен
был переселиться. (Его деревня и село, с барским домом, на­
ходились в Костромской губернии, недалеко от Чухломы.) Все
эти комиссии принял на себя наш отец; мало этого, он, желая
чем-нибудь отблагодарить учителя своего сына, вызвался со­
провождать Катенина в его деревню и разделить с ним на пер­
вое время скучное его одиночество и изгнание из столицы.
Жертва была немаловажная, ибо он в первый раз в жизни ре­
шился оставить жену и свое многочисленное семейство; до тех
пор он положительно никуда не выезжал из Петербурга. Мы
с братьями и с отцом нашим, а также многие полковые това­
рищи Катенина, друзья и знакомые несколько раз навещали его
в Красном кабачке. Наконец был назначен день отъезда,— тя­
жело было нашей матушке и нам расставаться с отцом нашим!. .
В Красном кабачке был заказан прощальный обед; нас было
человек двадцать, в числе которых были Андрей Андреевич
Жандр, Николай Иванович Бахтин и много преображенских
офицеров: Хвощинский, Хрущов, Яков Волховской и двоюрод­
ный брат Павла Александровича, Александр Андреевич Ка­
тенин, который тогда еще был прапорщиком. После обеда уса­
дили мы горемычных наших путешественников в дорожный во­
зок, пожелали им счастливого пути и грустные воротились
домой. С этого времени брат мой остался без учителя и должен
был все свои новые роли приготовлять уже сам собою. Помня
уроки своего наставника, он продолжал неусыпно работать и
с каждою новою ролью все более и более приобретал расположе­
ние публики.
Чтобы не наскучить моим почтенным читателям рассказами
в минорном тоне, я перейду в мажорный.

Глава тринадцатая
Кому из нас в детстве своем не доводилось читать в учеб­
ных книжках наивно-трогательного анекдота о необыкновенной
собаке кавалера Обри-Мондидье? Из этого анекдота или исто­
рического происшествия французский борзописец Жильбер-Пик-

104

серекур в 1819 году состряпал театральную пьесу, которая
в переводе была играна немецкими актерами в Петербурге под
названием «Обриева собака» (историческая мелодрама в 3-х дей­
ствиях), где, разумеется, главное действующее лицо была чет­
вероногая артистка, как уже видно и по заглавию пьесы. Эта
мелодрама имела на немецкой сцене большой успех. Актер Толченов попросил тогдашнего переводчика Шеллера перевести
эту пьесу для своего бенефиса.* Какой-то петербургский немец
выучил своего белого пуделя для этой роли и получал за него
поспектакльную плату, которой никто из двуногих артистов
тогда еще не получал. Немец был, конечно, очень доволен, что
мог получать гонорарий с обоих театров за своего воспитанника.
1820 года, 26 апреля, был назначен бенефис Толченова.
В конце афиши, по настоянию собачьего антрепренера, было
напечатано: «Дабы рукоплескания не устрашили сию собаку,
просят почтеннейшую публику не аплодировать при ее по­
явлении». Толченов, чтобы приучить к себе пуделя, с которым
у него в третьем действии была эффектная сцена, упросил
немца взять его к себе на квартиру (чуть ли даже и немец
вместе с собакой не переселился к нему).
Репетиции делались при полном освещении, и все шло как
следует: собака играла свою роль так же хорошо на русской,
как и на немецкой сцене; одно только последнее явление треть­
его действия, где собака, узнав чутьем убийцу своего госпо­
дина, бросается на него с лаем и хочет его искусать,— не ла­
дилось.
.
На немецкой сцене роль убийцы играл известный в то время
трагик Вильде и ловко отбивался от разъяренного пса, что про­
изводило большой эффект; но наш Павел Иванович Толченов
был очень неловок и неповоротлив и никак не умел приноро­
виться к собаке. Зычный ли его голос, напоминающий иногда
собачий лай, или русская речь, к которой еще не привыкла не­
мецкая собака, только дело не ладилось. Толченов лез из кожи,
а пудель на него не бросался; тявкнет раза два, да и успоко­
ится, завертит хвостом и побежит назад — и преступление ос­
тается не наказанным!
Как тут быть? Сцены этой нельзя было исключить, пото­
му что на ней основана развязка мелодрамы; и потом такое
* Александр Иванович Шеллер в то время считался лучшим теат­
ральным переводчиком; он был человек весьма образованный и очень удачно
переводил с итальянского, французского и немецкого языков.

105

исключение было бы оскорбительно для самолюбия русского
артиста, что он, по своей неловкости, не может подделаться под
собаку и должен уступить немцу. Раз двадцать пробовали эту
роковую сцену, но дело решительно не ладилось. Наш Павел
Иванович раскраснелся, как вареный рак, и сам измучился, как
собака, а результат был один и тот же. Но немец, говорят,
обезьяну выдумал, как же ему было не придумать тут какогонибудь кунштюка! И вот собачий антрепренер подбежал к Толченову и говорит ему:
— Подождите, Павел Иванович, я придумал, что надо будет
сделать! И в ту же минуту бросается со всех ног из театра.
Репетиция остановилась на несколько минут; все были
в недоумении: куда исчез? Что такое он придумал? Нако­
нец немец возвратился с торжествующим лицом и с колбасою
в руке.
— Вот возьмите ее, Павел Иванович, эта штука нас выру­
чать будет.
Павел Иванович разинул рот, взял колбасу, но никак не
мог взять в толк, зачем тут явилась колбаса?
— Да что же я с нек) буду делать? — спрашивает раздра­
женно трагик.
— А вот извольте посмотреть,— отвечает немец.
Он дал собаке понюхать колбасу, и та от удовольствия за­
вертела хвостом, навострила уши и начала бегать за своим хо­
зяином. Тот отправляется за кулисы и, держа колбасу в пра­
вой руке, перебегает через сцену и отмахивается от собаки,
а она с неистовым лаем кидается на него, желая выхватить со­
блазнительную колбасу. Эта поспектакльная плата, разумеется,
ей была вкуснее той, которую получал за ее труды собачий
эксплуататор. Толченов попробовал этот кунштюк, как показал
ему немец,— и сцена вышла очень эффектна, даже страшно
было смотреть: с таким остервенением Обриева собака броса­
лась на злодея; казалось, что она его в клочья разорвет, бла­
годаря этой спасительной колбасе.
Толченов успокоился: потирал руки от удовольствия и уже
заранее предвидел, какой громадный эффект произведет эта
раздирательная сцена завтра, в день его бенефиса. Одно только
его огорчало, что почтеннейшую публику на афише просят не
аплодировать собаке, а потому и он из-за нее должен лишиться
заслуженного аплодисмента. По совету немца, он дал собаке
съесть колбасу, чтобы она знала наперед, какую награду по­
лучит за свою роль; но, однако, решено было назавтра, в день

106

представления, вовсе ее не кормить, чтобы голодный пес в точ­
ности и с большим успехом исполнил эту сцену.
На следующее утро, на последней репетиции, все прошло
как нельзя лучше. Бенефициант был в полном удовольствии,
потому что все билеты были распроданы; собачий антрепре­
нер поглаживал своего воспитанника и рассчитывал заранее,
сколько он получит поспектакльной платы. Один только голод­
ный пес был не в духе; он, вероятно, недоумевал, за что люди
так несправедливо и жестоко с ним обходятся, и почему же, за
все его старание, со вчерашнего вечера не дают ему ни куска
хлеба? Вспоминая вчерашнюю колбасу, он часто подходил к бе­
нефицианту: поглядит на него жалобно, повертит хвостом, по­
нюхает и пойдет прочь!
"
— Потерпи, Тромпет (так звали Обриеву собаку), по­
терпи! Если ты попал на эти доски, надо же и тебе принести
некоторую жертву для искусства.
Наконец наступил роковой вечер. В первом действии у со­
баки нет роли. Хозяина ее, Обри Мондидье, убивает Макер
(Толченов), его однополчанин, из зависти, и где-то в лесу за­
рывает его в землю. Второе действие театр представляет леси­
стую местность, с высокими вдали горами и с хижиной на пер­
вом плане. Глухая ночь; при поднятии завесы музыка играет
аллегро, и немного погодя появляется Обриева собака; пере­
бегает с горы на гору, наконец перескакивает через плетень и
прямо бросается к хижине, у дверей которой привязан шну­
рок от колокольчика; она его дергает, лает изо всей мочи и ца­
рапает лапами двери.
Дело, изволите видеть, в том, что она по следам нашла мо­
гилу своего господина, разрыла ее и прибежала к знакомой
ей старушке известить ее об этом несчастии.* Старушка выхо­
дит с фонарем и спрашивает ее:
— Что случилось, Тромпет?
Но Тромпет, конечно, не может ей рассказать все в подроб­
ности: он только лает и тащит ее к себе за платье; старушка
ничего не понимает. Наконец, собака хватает поставленный на
пол фонарь и бежит со сцены. Старушка, напоследок смекнув,
что, верно, случилось какое-нибудь несчастие, следует за нею.
Сцена, как видите, очень эффектна, но публика, предупреж­
денная афишкой, вела себя, в то старое доброе время, очень
* Надо заметить; что Обри был постояльцем у этой старушки.

107

сдержанно и не нарушала тишины. Я уверен, что нынче непре­
менно бы вызвали собаку за эту сцену.
В третьем действии, хотя правосудие и видит, что кавалер
Обри умер насильственною смертию, но преступника не могут
отыскать; подозревают одного крестьянского мальчика, немого
от рождения, племянника той старушки; все улики против
него, в числе которых окровавленный заступ нашли в сарае, где
он спал в эту ночь. Но немой ничего не может сказать в свое
оправдание.
Вот тут-то и должна была разыграться знаменитая сцена
с колбасой. Этой сцены, кроме бенефицианта, я думаю, больше
всех ждал голодный Тромпет. Он за кулисами не отходил от
злодея Толченова, все протягивал нос к его правой руке.
Но, увы! и бенефициант, и собачий антрепренер обманулись
в своем ожидании, и в этой кровавой драме судьба сыграла
с ними собачью комедию.
Покойный Яков Григорьевич Брянский (тогда еще молодой
человек) изображал кавалера Обри и, как я уже сказал, был
убит в конце первого действия; и вот ему вздумалось от нечего
делать за кулисами пошкольничать: он послал купить себе кол­
басы и поджидал, спрятавшись, выхода Толченова. Дело под­
ходит к развязке. За кулисами послышался испуганный крик
преступника и отчаянный лай Обриевой собаки. Все действую­
щие лица бросаются с любопытством к решетке сада, мимо ко­
торой следует пробежать Толченову со своей собакой. Вот он
появился, размахивает руками и кричит во все горло:
— Отбейте от меня эту собаку, она меня растерзает!
Собака, стараясь схватить целый день ожидаемую колбасу,
которую держит Толченов в руке, прыгает и неистово лает.
Злодей Толченов для большего эффекта остановился посреди
сцены и продолжает махать руками, как бы отбиваясь от разъ­
яренного животного; но в эту самую минуту Брянский, спря­
тавшись в укромном местечке, почмокал из-за кулис и выставил
свою руку с колбасой. Собака оглянулась и растерялась. Две
колбасы разом! Выбрать одну из них было делом двух или трех
секунд. Толченов поднимал руку с колбасой выше своей го­
ловы, а Брянский держал колбасу чуть не на полу. Тромпет
обернулся к убийце хвостом и повернул назад в кулису.
Надобно было видеть бедного Толченова в эту ужасную
минуту! Он не знал, что ему делать. Бежать за собакой — не­
ловко, потому что он сам бежал от нее. Окончательно растеряв­
шись, не менее собаки, он попробовал было снова закричать:
108

— Отбейте от меня эту собаку! ..
Но ее действительно уже отбили от него, а вместе с нею
отбили у него и лучший эффект из его роли! Как только он
произнес эту несчастную фразу, публика расхохоталась; все
действующие лица тоже не могли удержаться от смеха. Сло­
вом сказать, дело вышло дрянь; полное fiasco, как говорят
итальянцы. На беду тут и немец не мог ничего поделать; когда
он выпустил из-за кулис своего воспитанника, так в ту же ми­
нуту побежал на другую сторону сцены, чтобы взять своего
пуделя и вознаградить колбасой за его старание: но, прибежав
туда, он не менее Толченова был поражен плачевным резуль­
татом. Немец бесился, Толченов свирепствовал, а на противо­
положной стороне Обриева собака с жадностью уплетала свою
поспектакльную плату. Толченов до того расходился за кули­
сами, что чуть не опоздал выйти на сцену в последнем своем
явлении, которое, разумеется, вызвало новый смех.
Короче сказать, собачья комедия, сыгранная с ним, много
повредила успеху мелодрамы. А все немец виноват: колбаса
все дело испортила. Кое-как кончили пьесу, в которой, разу­
меется, добродетель торжествует, а порок наказан. Лишь только
опустилась завеса, как поднялся на сцене шум, крик и сума­
тоха. Толченов и немец выходили из себя. Главное, они хотели
добиться: откуда взялась другая колбаса? Кто ее подбросил
голодному псу? Стали расспрашивать, искать закулисного зло­
дея, но все напрасно. Преступление осталось покрыто мраком
неизвестности! За неимением виноватого, Толченов накинулся
на правого — на бедного немца: зачем-де он перебежал на дру­
гую сторону и этим дал возможность злонамеренности — под­
бросить другую колбасу. В повторение этой пьесы, разумеется,
уже не могла повториться эта злодейская шутка, и колбаса
вполне достигла своей цели. Немец стоял настороже, собака
сделала свое дело на славу, и мелодрама в то время дала не­
сколько полных сборов. Но курьезная история с собакой еще
не окончилась. Она, как я уже выше говорил, была взята
к себе Толченовым на квартиру; иногда он с нею прогуливался,
а в свободное время вместе с нею проходил на дому эффектную
свою сцену.
Но вот, в одно роковое утро, когда вечером того дня должна
была идти эта собачья мелодрама, собака пропадает! Весь дом
пошел вверх дном. На дворе шум, крик, беготня. (Мы жили
тогда с ним в одном доме.) Это было в начале сентября; все
повысовывались из окошек.

109

— Что случилось? Уж не пожар ли? — спрашивают друг
дРУга<
„
Наконец появился на дворе и Толченов, растрепанный,
в беспорядке и впопыхах. Дело объяснилось: пропала Обриева
собака! И надо же быть такому несчастию: пропала именно
тогда, когда она стоит на афишке! Случись подобная катаст­
рофа с актером, его бы роль выучил другой, и дело бы пошло
своим порядком, а как найдешь другого ученого пуделя? Просто
придется отменить спектакль.
Можете себе представить, что чувствовал в эти ужасные ми­
нуты бедный Толченов! Собака чужая, он взял ее на свое по­
печение, он должен за нее отвечать, заплатить, и какую еще
сумму потребует с него собачий антрепренер! Как угорелый
бросается он за ворота, бежит по улице, озирается во все сто­
роны, расспрашивает встречного и поперечного,— все напрасно!
Чуть где услышит собачий лай на дворе — заглянет туда. Нет,
нигде нет, пропал и со шкурой четвероногий артист! Наконец
он увидел будку, у дверей которой спокойно дремал будочник,
опершись на свою классическую алебарду. Толченов подбежал
к нему, неистово толкнул его; будочник спросонья рот разинул
от страха и пододвинул к плечу свою алебарду.
— Не видал ли белого пуделя?—говорит ему Павел Иванович.^-Не пробежал ли он здесь?
Будочник хотя и оторопел, но весьма логично отвечал ему:
— Мало ли тут собак бегает; всех не разглядишь.
— Да! много ты увидишь во сне, черт тебя возьми! К чему
вас здесь ставят, дураков; вы ни за чем не смотрите, дрыхнете
на часах,— я вот на тебя пожалуюсь квартальному.
И, облаяв бедного будочника ни за что ни про что, побе­
жал далее.
Будочник, с своей стороны, разумеется, отсыпал ему вдо­
гонку горсть порядочной руготни и, может быть, подумал: «Делать-то вам, господам, нечего, так вы вот только по улицам
собак гоняете».
Наконец, после долгих исканий и беготни, Толченов ре­
шился отправиться к немцу, чтобы сообщить ему об этом ужас­
ном происшествии. И какова же была его радость: беглянка
первая его встретила в дверях. По всем вероятностям, собаке
наконец надоело проходить с Толченовым каждый день свою
роль, и она удрала к своему хозяину.
Теперь, для полной характеристики моего героя, я не лиш­
ним считаю сказать о нем еще несколько слов.

110

Павел Иванович Толченов был из купеческого звания; на­
чал он свою актерскую службу на московском театре, но во
время нашествия французов, в 1812 году, переселился в Пе­
тербург.* Он был человек добрый, хотя и занимал всю жизнь
свою амплуа злодеев, тиранов и интриганов, а поэтому по при­
вычке он постоянно хмурил брови и смотрел зверем, как будто
каждого хотел пугнуть своим грозным взглядом. Характера он
был вспыльчивого и раздражительного, с достаточной дозою
самолюбия, что и служило иногда поводом его молодым това­
рищам дразнить его и подчас школьничать с ним; подобных
проделок, какую с ним сыграл Брянский, можно бы еще много
привести, но я отложу это до другого раза. Толченов имел
одно важное достоинство: он был, как говорят в школах, твер­
дая,— всегда отчетливо выучивал свои роли и отчеканивал их
с буквальною точностию каждое слово.
Горячился.на сцене он вообще довольно холодно, не увле­
кался и любил рисоваться на сцене; особенно это ему было
сподручно, когда разыгрывал классические трагедии из грече­
ской или римской истории: тут его ходульная игра была во всей
своей забавной красоте, хотя в его физиономии ни греческого,
ни римского не было положительно ни одной черты. Он был
очень богомолен: не только во все праздники, но чуть ли не
каждое воскресенье певал в домовой церкви Театрального учи­
лища на клиросе; знал твердо все гласы, тропари, ирмосы, кандаки и проч, не хуже иного соборного дьячка.
Любил он иногда в какой-нибудь двунадесятый праздник,
когда много бывало народу в церкви, щегольнуть своим зыч­
ным голосом; возьмется читать Апостола, кончит и самодо­
вольно, с торжествующим лицом отправляется на клирос, по­
глядывая на всех, как будто хочет сказать:
— Да, пусть-ка так дьячок прочтет!
Еще у него была странная слабость: он не пропускал почти
ни одного пожара; не только в том околотке, где он проживал,
но готов был скакать на извозчике и в отдаленную часть
* Одновременно с ним начали здесь свои дебюты и другие москов­
ские артисты, как-то: Мочалов (отец известного трагика Павла Степано­
вича), Злов, Шушерин, Лисицыны (муж и жена), Соколов, Борисова и
Сандунова. Эта последняя артистка начала свое сценическое поприще
в Петербурге, была знаменитая оперная певица и любимица императрицы
Екатерины II. Потом, по выходе замуж, вместе с мужем перешла на мос­
ковскую сцену. Некоторые из этих московских артистов года через два
возвратились на свое родное пепелище, другие же продолжали свою службу
в Петербурге; в числе последних были: Злов, Сандунова и ТолчеНов.

111

города. Я помню, как-то случился пожар в банях Таля, у Крас­
ного моста. На другой день, на репетиции, я подошел к Толченову и спросил его:
— Что, Павел Иванович, были вы вчера на пожаре?
— Был,— отвечал он с недовольным лицом,— да что это
за пожар? Не успел я приехать, как уж все потушили.
— Ну, что ж, и слава богу,— сказал я.
Но Павел Иванович, полушутя, возразил на это мне:
— Велика важность! Таль человек богатый, не разорился
бы, если б и все бани сгорели.
Вот он какой был злодей... на словах. Это, я полагаю, от
его зверского амплуа, оттого-то он и любил сильные ощущения.
В уборной с ним была постоянная потеха: тут он всех рас­
пекал поочередно: портные, сапожники и парикмахеры никогда
ему не могли угодить и бегали от него, как от огня. Бывало,
не смей никто из молодых актеров подойти к тому зеркалу,
против которого он расположится. Однажды он, завитой в па­
пильотки, сидел перед своим зеркалом и с нетерпением ожи­
дал парикмахера, чтоб он его припек. Несколько уже раз по­
сылал он портного за ним. Наконец подбегает к нему со всех
ног парикмахерский мальчик со щипцами.
— Тише, тише, болван. Что ты точно с цепи сорвался,
этак меня обожжешь,— ворчит раздраженный трагик.
— Помилуйте, Павел Иванович, щипцы совсем почти про­
стыли.
— Так ты меня холодными хочешь припекать? — вскричал
он и прогнал мальчугана из уборной.
Впрочем, находили на него подчас и добрые минуты; это
случалось по большей части тогда, когда ему доводилось иг­
рать в новом костюме: тут он одевался прежде всех и, важно
охорашиваясь, разгуливал по сцене. Станет, бывало, перед кемнибудь из товарищей подбоченясь и, молча глядя ему в глаза,
начинает покачиваться с боку на бок. Помолчит, помолчит и,
не дождавшись от него ни слова, скажет наконец:
— А ведь новый-то костюм хорош.
И отойдет в сторону.

Глава четырнадцатая
Я помню еще то патриархальное время нашего закулисного
мира, когда артисты, вместо нынешних так называемых разо-

112

вых (т. е. поспектакльной платы), получали каждый вечер
просто по две восковые свечки, которые обыкновенно они и
зажигали у собственного своего зеркальца. Тогда в довольно
обширной уборной стояло только одно большое зеркало, а по­
тому физически невозможно было всем воспользоваться им для
своего туалета и гримировки. Само собою разумеется, что не
все же артисты без исключения получали эти поспектакльные
свечки: было много и таких, которых игра, как говорится, не
стоила свеч.
Помню я, как некоторые из актеров, которые относились
к своей личности не слишком кокетливо, предлагали эти свечки
своим товарищам сыграть на узелки; иные же, из экономии,
зажигали одну только свечку, а другую сберегали для домаш­
него обихода. Нынешняя поспектакльная плата, конечно, очень
выгодна для артистов, особенно для тех, у кого большой репер­
туар; но если взглянуть с нравственной точки зрения, то эта
поденная плата много приносит вреда искусству; для этой при­
манки иной первоклассный артист хлопочет не о качестве,
а о количестве своих ролей. Корыстолюбивый расчет заставляет
его иногда брать на себя ничтожные роли, отнимая таковые
у второстепенных актеров, которые получают незначительную
плату в сравнении с ним, и тем, конечно, возбуждает справед­
ливое негодование с их стороны. Короче — это закулисное яб­
локо раздора. О нем многое можно бы сказать, но зачем?
Я пишу не современные записки, а вспоминаю старину.
Начало поспектакльной платы в нашей драматической
труппе относится к далекому прошлому. В конце 1810-х годов
знаменитая трагическая актриса Катерина Семеновна Семенова
первая начала получать ее и вот по какому поводу: эта арти­
стка, при громадном ее таланте, была немного ленива, а подчас
и капризна, так что зачастую под предлогом болезни отказы­
валась от своей должности, отчего, разумеется, страдали и ре­
пертуар, и выгоды дирекции. Чтоб как-нибудь заинтересовать
актрису с материальной стороны, дирекция при возобновлении
ее контракта, увеличив оклад ее жалования, включила в усло­
вие: сыграть не менее определенного числа спектаклей в про­
должение года, получая за каждое представление добавочную
сумму, так что чем бы более она сыграла, тем более получила
бы вознаграждения. Эта мера имела обоюдную пользу, потому
что Семенова пользовалась любовью публики, и появление ее
на сцене давало почти всегда полные сборы. Вот с этого-то
времени и началась у нас поспектакльная плата. Пример
^

П.

Каратыгин

113

Семеновой побудил и других первоклассных артистов заключать
с дирекцией контракты на тех же условиях.
Здесь я посвящу несколько строк памяти этой гениальной
артистки, которая, конечно, должна занять почетное место в ис­
тории русского театра. Катерина Семеновна Семенова воспи­
тывалась в Театральном училище, которое было основано в цар­
ствование императрицы Екатерины II при содействии знаме­
нитого артиста Ивана Афанасьевича Дмитревского в 1779 году.
Оно находилось тогда в Большой Миллионной, подле Зимнего
дворца, где теперь Преображенские казармы. Это здание назы­
валось в то время лейб-кампанским корпусом.
Катерина Семеновна, будучи еще воспитанницею, дебютиро­
вала (в 1803 году, 3 февраля) в комедии «Нанина», под руко­
водством Дмитревского, который занимал тогда должность учи­
теля драматического искусства; второй ее дебют был в 1804
году в трагедии «Ермак» (сочинение актера Плавильщикова),
в роли Ирты, которую она приготовляла при содействии са­
мого автора.
Следующие ее дебюты были в трагедиях: «Эдип в Афинах»
Озерова, в том же году, и в «Росславе», сочинении Княжнина
в 1805 году; в первой она играла Антигону, во второй — Зафиру; обе эти роли она приготовляла под руководством князя
Шаховского.
С появлением трагедий Озерова сценические успехи Семено­
вой стали быстро возрастать, и вскоре она могла по справед­
ливости назваться любимицей публики. В этот период времени
она оставила прежнего своего учителя, князя Шаховского, и
проходила свои роли с Николаем Ивановичем Гнедичем (из­
вестным переводчиком «Илиады»). Этот высокообразованный
литератор, строгий эллинист и классик способствовал своими
умными советами развитию ее природного таланта.
В 1807 году поступила на сцену Мария Ивановна Валберхова (дочь балетмейстера), новая ученица Шаховского, и де­
бютировала также в роли Антигоны. Хотя эта умная и обра­
зованная актриса и не имела средств, необходимых для траги­
ческих ролей, но князь Шаховской во что бы то ни стало
силился создать из нее опасную соперницу оставившей его уче­
нице. Тут истые театралы разделились на два враждебных ла­
геря: начальство, во главе которого был тогда Шаховской, под­
держивало одну, а публика — другую.
Эта партизанская война продолжалась года четыре, но на­
конец, в одно из представлений трагедии «Китайский сирота»,
114

переведенной князем Шаховским, Валберхова была ошикана и
в 1811 году сошла со сцены.*
С этого года по 1820 год Семенова безраздельно первен­
ствовала в трагедиях. В этот последний год, по причине ка­
ких-то неудовольствий с тогдашним директором театра князем
Тюфякиным, она не хотела продолжать своей службы и вышла
в отставку.
В 1822 году, когда вместо Тюфякина занял должность ди­
ректора Майков, она снова поступила на сцену и играла в пер­
вый раз роль Клитемнестры в трагедии «Ифигения в Авлиде»
в бенефис прежней своей соперницы Валберховой, что, конечно,
делает большую честь ее доброму сердцу. Около этого времени
скончался отец Валберховой, оставя огромное семейство безо
всяких средств; жены своей лишился он задолго еще до своей
кончины, и, таким образом, главой осиротелой семьи осталась
старшая его дочь, Мария Ивановна, которая впоследствии за­
менила чадолюбивую мать своим братьям и сестрам.** Я живо
помню этот замечательный спектакль; восторг публики при по­
явлении Семеновой на сцену был необычайный, сбор по тому
времени небывалый: он простирался до 12 тысяч ассигнациями.
В моей памяти не только сохранились все лучшие роли в ее
репертуаре, но я сам удостоился чести играть вместе с нею.
В 1825 году была переведена с французского трагедия «Габ­
риэль де Вержи».132 Покойный брат мой играл роль графа Фаэля, мужа Габриэли, а я (по назначению Катерины Семеновны)
исполнял роль графа де Куси, возлюбленного Габриэли. Мне
в то время было лет девятнадцать, а ей далеко уже за сорок,
но она и тогда еще не утратила своей изящной красоты. Во­
обще природа наделила ее редкими сценическими средствами:
строгий, благородный профиль ее красивого лица напоминал
древние камеи; прямой пропорциональный нос с небольшим
горбом, каштановые волосы, темно-голубые, даже синеватые
глаза, окаймленные длинными ресницами, умеренный рот — все
* В 1815 году она вновь поступила на службу и дебютировала в ко­
медии князя Шаховского под названием «Липецкие воды», имевшей ог­
ромный успех в свое время; с тех пор она заняла первые роли в комедии,
но уже не имела притязания соперничать с Семеновой.
** Эта безупречной честности женщина и добросовестная артистка по
справедливости заслужила всеобщее уважение: она в цветущей своей моло­
дости добровольно отказалась от брачного союза для своего семейства, и
вся жизнь ее была посвящена заботам и нежным попечениям о своих род­
ных. Она скончалась в преклонных летах, искренне оплакиваемая родными
и близко знавшими ее.

6*

115

это вместе обаятельно действовало на каждого при первом
взгляде на нее. Контральтовый, гармоничный тембр ее голоса
был необыкновенно симпатичен и в сильных патетических сце­
нах глубоко проникал в душу зрителя. В греческих и римских
костюмах она бы могла служить скульптору великолепной мо­
делью для воспроизведения личностей Агриппины, Лукреции
или Клитемнестры. Но вот в чем еще важная заслуга нашей
русской артистки: знаменитая Рашель играла в трагедиях Ра­
сина и Корнеля, звучные и плавные стихи которых и теперь
еще цитируют как образец классической версификации; а наша
Семенова играла эти самые пьесы в переводах Лобанова, По­
морского или, что еще хуже, графа Хвостова. Признаться, надо
было много иметь таланта, чтобы, признося на сцене такие ду­
боватые вирши, приводить в восторг зрителей своей игрой. Это
все равно, если бы теперь, например, заставить гениальную
Патти пропеть дикую ораторию абиссинского маэстро.
Приведем для образчика несколько этих неудобовыговариваемых стихов.
Гермиона, в трагедии «Андромаха», перевод графа Хво­
стова:
Где я? что делаю? что делать остается?
Почто сей жар в груди? почто так сердце рвется?
Я по чертогам сим, скитаючись, бегу. ..
Люблю иль злобствую — сама знать не могу.

Или:
Держа в руке кинжал, в себя вонзила меч!

А вот стихи из трагедии «Ифигения в Авлиде», в переводе
Лобанова, который тогда считался лучшим переводчиком:
О змей, ужаснейший Мегеры лютых чад,
Чудовище, что к нам извергнул в гневе ад!
И небо не гремит и зрю ее не мертву,
Но где, несчастная, найти мечтаю жертву?

Или, в той же трагедии:
Мой дух трепещет!
То кровь царя богов, что гром с Олимпа мещет!

Федра, Клитемнестра, Медея, Семирамида, Камилла
(в «Горациях»), Антигона и Меропа — были торжеством
таланта К. С. Семеновой.133
Не знаю почему, но одно место в трагедии «Медея» так
сильно на меня подействовало, так глубоко врезалось в моей
памяти, что даже по прошествии более пятидесяти лет я как
116

теперь ее вижу, слышу звук ее обаятельного голоса; это было
именно последнее явление в пятом акте, когда Медея, зарезав
своих детей, является в исступлении к Язону; в правой руке
она держит окровавленный кинжал, а левой — указывает на
него, вперив свирепые глаза в изменника, й говорит ему:
Взгляни. . .вот кровь моя и кровь твоя дымится!

Этот стих, произнесенный ею, постоянно производил по­
трясающее действие на зрителей и вызывал гром рукоплеска­
ний. Здесь мне пришло на память одно грустное происшест­
вие, случившееся с Семеновой в Москве, которую она не раз
посещала.
В один из этих приездов назначена была для первого вы­
хода Катерины Семеновны трагедия «Семирамида».134 Разуме­
ется, за несколько дней до представления все билеты были
разобраны нарасхват; но накануне этого спектакля московский
актер Кондаков, который занимал в этой трагедии роль Ассура, сильно захворал. Через великую силу он кое-как пришел,
однако, поутру на репетицию и предупреждал режиссера, чтобы
он на всякий случай принял какие-нибудь меры, потому что он
играть, кажется, не в состоянии. Режиссер бросился к дирек­
тору с этим неприятным известием. Директором московского
театра был тогда Майков; он немедленно приехал в театр
взбешенный и не хотел слышать никаких отговорок; отменить
такой интересный спектакль, которого ждет половина Москвы,
он ни за что не соглашался. Призвали доктора. Театральный
эскулап пощупал пульс у больного, прописал ему что-то и ска­
зал, что ничего особенно важного не предвидит и полагает, что
к вечеру больной поправится; Майков, со своей стороны, пуг­
нул беднягу и дал ему заметить, что если из-за его ничтожной
болезни спектакль не состоится, то за это не поздоровится ему
во всю его жизнь; даже грозился отставить его от службы.
Нечего делать! Бедный Кондаков был человек пожилой, семья­
нин, запуганный, скромный по природе, хотя и изображал на
сцене классических злодеев; он покорился необходимости;
кое-как окончил репетицию, вечером явился в театр, облачился
в мишурную хламиду и, как гладиатор, пошел на смертную
арену по приказанию начальства.
Первый акт прошел благополучно, но во втором акте, в сцене
с Семирамидой, он должен стать перед нею на колени. Он
стал... и упал мертвый к ее ногам! Завесу опустили; публика
поднялась. Из-за кулис все бросились к нему. Но — он уже

117

покончил свою жизненную драму! Апоплексический удар был
следствием его болезни.
Можно себе представить, какой потрясающий эффект про­
извела в театре эта роковая катастрофа.
Мертвеца отнесли в уборную и совлекли с него мишурное
облачение. Тот же эскулап, который поутру не предвидел ни­
чего опасного в болезни, пустил ему кровь, но никакие меди­
цинские меры не могли возвратить жизнь бедному труженику.
Публика более четверти часа оставалась в недоумении; на­
конец пришли ей возвестить, что спектакль, по внезапной бо­
лезни актера Кондакова, не может быть окончен. Начался,
конечно, шум, говор, суматоха; кто требовал назад деньги; кто
спрашивал капельдинеров, можно ли оставить билеты до буду­
щего представления «Семирамиды»; нашлись, может быть, и
такие господа, которые думали, что покойный просто был пьян.
Впрочем, подробные последствия этого злополучного спектакля
мне неизвестны. Но вот еще какая драма разыгралась за кули­
сами после этой неоконченной трагедии. Товарищи Кондакова,
чтобы не испугать его жены и семейства, решились оставить его
труп до утра в театре, положили его в уборной на стол, по­
крыли простыней и зажгли на другом столе лампадку. После
«Семирамиды» назначен был дивертисмент, в котором следо­
вало участвовать танцовщику Лобанову; он давал тогда уроки
танцования во многих домах, так точно и в этот вечер занят
был где-то на уроке и, рассчитывая, что представление «Семи­
рамиды» продолжится, по крайней мере, часа три, не торопился
на службу. Вот часов около десяти отправляется он спокойно
на извозчичьей кляче в театр, но вдруг издали замечает, что
вокруг театра фонари погашены. У танцора душа ушла в пятки.
Он тузит в спину своего ваньку, кричит, чтобы тот скакал
во всю мочь, и хоть он был в разгоряченном состоянии после
своих уроков, но его бросило в озноб от страха.
«Что это значит?—думал он.— Неужели уж кончился
спектакль? Неужели я опоздал? Возможно ли, чтобы так рано
отыграли «Семирамиду»?»
С ужасом он представляет себе, какая страшная гроза
стряслась над его головой! Наконец он подъезжает к театру;
кругом все пусто: ни будочников, ни жандармов; нет даже ни
одной театральной кареты у подъезда. Опрометью вбегает он
наверх. Повсюду тьма, ни одной живой души: не у кого спро­
сить. Кое-как ощупью добрался он до своей уборной (именно
той, где был положен покойник), отворил дверь: видит—лежит
118

кто-то на столе, закрытый простынею. Полагая, что это должен
быть сторож (который, как на грех, в это время вышел куда-то),
он тормошит покойника и кричит ему:
— Фадеев, Фадеев! проснись! вставай поскорее! Давно ли
кончился спектакль?
Сдергивает простыню и видит посинелого мертвеца, с сло­
женными накрест руками, к которым прислонен маленький
образок.
Легко вообразить себе, что было с танцором в этот мо­
мент! С криком бросился он из уборной, сбежал вниз, за кули­
сами хватился лбом об стену, едва мог отыскать выходные двери
и, как полупомешанный, выбежал на улицу. Квартира его нахо­
дилась довольно далеко от театра, но он шагу не мог сделать:
ноги у него подкашивались, он готов был упасть у самого подъ­
езда. По счастию, извозчику, который привез его, он впопыхах
забыл отдать деньги, и тот ждал у подъезда его возвращения.
Кинувшись в сани, он едва мог выговорить, куда его везти. По­
сле этого происшествия бедняк Лобанов недель шесть пролежал
в горячке и чуть не отправился вслед за виновником своего
смертельного испуга.
Катерина Семеновна окончательно оставила сцену в начале
1826 года; вскоре после того она вышла замуж за сенатора,
действительного тайного советника, князя Ивана Алексеевича
Гагарина и переселилась на жительство в Москву, где, будучи
княгинею, иногда играла на домашних театрах. Овдовев, она
несколько раз приезжала в Петербург и также участвовала
раза два в любительских спектаклях в конце 40-х годов, в доме
известного тогда капиталиста Александра Карловича Галлера.
Последний раз в 1847 году она решилась сыграть для публики
и приняла участие в спектакле, данном с благотворительною
целью в доме Энгельгардта, где теперь помещается купеческий
клуб.135 Все эти спектакли мне привелось видеть.
Но, боже мой! кем она была окружена! Это были трагикилюбители, в числе которых первенствовал и, тряхнув стариной,
свирепствовал наш мученик драматического искусства преслову­
тый Александр Иванович Храповицкий. Понятное дело, каково
ей было возиться с такими Агамемнонами, Тезеями и Язонами.
И все-таки, несмотря на окружающий ее персонал, на преклон­
ные ее лета (ей было тогда уже шестьдесят два года), были
минуты, когда как будто прозвучат давно-давно знакомые мне
звуки ее дивного голоса; как будто из-под пепла блеснет на
мгновение искорка того божественного огня, который во время

119

оно воспламенял эту великую художницу! Мне, по крайней
мере, так казалось; но молодежь, не видавшая этой гениальной
артистки в лучшую ее пору, насмешливо смотрела на эту вер­
ховную жрицу Мельпомены и говорила:
— Помилуйте, неужели эти развалины могли быть когда-ни­
будь знаменитостью?
Да, может быть это были и развалины, но развалины Коли­
зея, на которые художники и теперь еще смотрят с благогове­
нием.
Семенова скончалась в 1849 году от тифозной горячки
в Петербурге, куда приехала на время по случаю какой-то се­
мейной тяжбы136 и нанимала скромную квартиру в третьем
этаже в угловом доме у Обухова моста, где она и жила вместе
со старшей своей дочерью.
Похороны ее были также очень скромны и немноголюдны.
Брат мой, Александра Михайловна, жена его, Сосницкий,
Брянский, я и еще несколько современных ей артистов, конечно,
за долг себе поставили проводить на кладбище эту великую
художницу.
Но вот что осталось по кончине ее странной и до сих пор
неразъясненной загадкой. Состояние К. С. Семеновой, по сло­
вам близких к ней людей, простиралось до полутора миллиона
рублей ассигнациями. Кроме ее собственного капитала, при­
обретенного ею в продолжение двадцатилетней службы при те­
атре, покойный ее муж еще при жизни своей продал дом свой
в Большой Миллионной, дачу на Аптекарском острове, огромное
подмосковное имение, и все деньги, полученные от этой про­
дажи, отданы были ей. Где этот капитал сохранялся, был ли
он положен в банк или ломбард? Никто этого не мог узнать.
Если бы даже этот капитал был положен на имя неизвестной,
как тогда зачастую делалось, или был отдан в частные руки,
то куда же девались билеты, расписки или квитанции на такую
огромную сумму? Короче сказать, ни духовного завещания, ни
денег, ни квитанций нигде не оказалось — все исчезло без вся­
кого следа!

Глава пятнадцатая

Однако пора сказать слово и о себе самом.
Не могу теперь припомнить ничего особенно любопытного
касательно моего сценического поприща. После моего дебюта
играл я, как уже сказал, жалкие роли молодых любовников, но
120

какие успехи можно было оказать в ролях этих бездушных, при­
торных созданий, изъяснявшихся в любви или варварскими
стихами старинного репертуара, или тяжелой, бесссмысленной
прозой.
В школе у нас хотя был уже постоянный театр, но на нем
играли только в великом посту и иногда в успенский пост,
а прочее время он стоял в стороне без употребления, и мы
устраивали иногда спектакли' из пьес собственного изделия.
В 1823 году учителя декламации в школе не было, потому что
тогда главных учениц князя Шаховского уже выпустили на
волю, и он перестал ездить в школу, а занимался со своими
ученицами у себя на дому. Таким образом, училище осталось
без учителя, а театр наш без употребления; тогда мы задумали
устроить в свободное время домашние спектакли собственными
средствами.
Инспектором школы был тогда доктор Иван Самойло­
вич Бок, человек добрый, но слабый и трусливый донельзя;
он не позволял играть воспитанницам вместе с нами. «Иг­
райте,— говорит,— одни, а я об этом директора не смею про­
сить». И мальчики играли женские роли. Меня мои товарищи
однокашники выбрали своим режиссером, и мы играли по боль­
шей части пародии, недозволенные цензурой, как, например,
«Митюха Валдайский» (пародия на «Дмитрия Донского»),
«Трумф» И. А. Крылова и другие. В это время, желая по­
мочь моим товарищам, я написал пародию «Нерон» в стихах и
водевиль «Сентябрьскую ночь», сюжет которой заимствовал
из рассказа А. Бестужева, помещенного в «Литературных при­
бавлениях» к «Сыну отечества». Две эти пьески были без жен­
ских ролей и имели на нашей миниатюрной сцене большой ус­
пех. Само собою разумеется, что наша домашняя публика была
невзыскательна и снисходительно относилась к доморощенному
автору. Главные в них роли играли мои совоспитанники Гри­
горьев и Воротников. Петр Иванович Григорьев, впоследствии
известный актер и сочинитель, готовился тогда быть музыкан­
том и уже начинал играть на виолончели в театральном орке­
стре. Я уговорил его принять участие в наших спектаклях; он
согласился попробовать свои средства и, сыграв удачно не­
сколько ролей, пристрастился к сценическим занятиям; вскоре
выполз он из оркестра на сцену, оставил свой инструмент
и решился сделаться актером. Через год после того он
начал учиться у князя Шаховского и дебютировал на публичной
сцене.

121

Грозное 7 ноября 1824 года живо в моей памяти, хотя уже
полстолетия прошло с тех пор. Еще ночью, накануне того зло­
получного дня, мы слышали впросонках бурное завывание
ветра, от сильных порывов которого дрожали рамы в нашей
спальне, но петербургским жителям такая музыка в привычку,—
она с малолетства зачастую нас убаюкивала. Поутру в обычный
час собрались мы в зале на молитву и тут, подойдя к окнам,
увидели необыкновенное возвышение воды в Екатерининском
канале; барки с дровами готовы были вылезть за перилы, из
подземных труб били на улицу фонтаны. Нас это сначала
забавляло; с иных прохожих срывало ветром шляпы и фу­
ражки в канаву, и они напрасно хлопотали достать их оттуда,
что возбуждало общий смех; мы еще никак не предполагали,
что через несколько часов разыграется такая страшная драма!
В то утро учители не пришли к нам в класс, и мы не отхо­
дили от окошек. Между тем буря ежеминутно усиливалась, и
вода мутными волнами хлестала через край за решетку из
канавы, наконец с шумом хлынула на улицу, и перед нашими
глазами образовалось широкое озеро. Весь наш двор залило
водою. Кто-то из воспитанников посадил в корыто кошку и
пустил ее плавать по двору. Молодежь наша все еще легко­
мысленно забавлялась, не предчувствуя близкой опасности. Но
вскоре мы догадались, что дело идет не на шутку; на улице
мимо наших окон неслись будки часовых, бревна, дрова, раз­
битые лодки, барки и разный хлам. Кое-где виднелась утопаю­
щая лошадь или собака; люди спасались на заборах, на крышах
одноэтажных домов. Общее бедствие начало нам представляться
в страшных картинах; тогда лица наших балагуров и смельча­
ков вытянулись и побледнели. Густые серые тучи быстро нес­
лись по небу; изредка выглядывало солнце, чтобы осветить
всеобщую гибель и разрушение.
Наш домовый священник Петр жил тогда в нижнем этаже,
к нему побежали некоторые из моих товарищей просить пойти
в церковь и отслужить молебен об укрощении бури, но он, бед­
няга, был в страшных попыхах и, совсем растерявшись, отве­
чал: «После, после, а теперь помогите мне лучше вытаскивать
мои пожитки и мебель в верхний этаж!» И они начали помо­
гать ему выбираться из его квартиры, залитой уже водою.
Другие из воспитанников бросились в кухню, которая тоже
находилась внизу и спасали хлеб и съестные припасы. Двор
наш, вполовину заставленный обыкновенно дровами, представ­
лял в это время ужасную картину; дрова все расплылись и буг122

рами колыхались из стороны в сторону. Шум ветра, людской
крик, детский плач был слышен повсюду.
Воспитанницы помещались в третьем этаже и беспрестанно
высовывались в форточки. Бедная кошка все еще плавала
в корыте и неистово мяукала. Воспитанница Прилуцкая, за
которой тогда ухаживал покойный Григорьев Петр Иванович,
со слезами всех упрашивала спасти ее любимую кошку. Гри­
горьев в угоду своей Дульцинее по-рыцарски решился на от­
важный подвиг. Тогда с двух сторон нашего двора помещались
дрова. Он вскочил на них и начал перебегать из стороны в сто­
рону, стараясь ухватить корыто. Но в это самое время вода под­
мыла дрова, они расплылись и притиснули его: он очутился по­
среди двора, по горло окруженный дровами, и хотя он отлично
плавал, но тут не было ему никакой физической возможности
выкарабкаться наверх.
В третьем этаже послышался ужасный визг, плач, крик и
стон. Разумеется, Прилуцкая кричала больше всех. Могла ли
она не сострадать отважному рыцарю, который для ее любимой
кошки решился на такое самоотвержение! Где-то достали длин­
ную толстую веревку и бросили ему с крыльца; он кое-как
ухватился за нее, и мы все притянули его к крыльцу. Его тот­
час раздели, уложили в постель, вытерли вином и напоили
горячим чаем с ромом, который принес ему наш инспектор.
Благодаря молодости и необыкновенно крепкой его натуре ни­
каких дурных последствий с ним не было; он проспал до утра
и встал как встрепанный. Зато прелестная его Дульцинея
вполне оценила его рыцарское мужество и самоотвержение и сде­
лалась с тех пор к нему благосклоннее. Но увы! школьная лю­
бовь так же, как и дружба, непрочна; первая любовь, как пер­
вый блин, бывает зачастую комом! По выходе из училища При­
луцкая вышла замуж за другого, а Григорьев женился на
другой.
После этой катастрофы с Григорьевым мы побежали опять
смотреть, что делается на улице. В продолжение этого времени
вода уже настолько поднялась, что затопила нижний этаж. Тут
вдруг подъехал на лодке к нашему дому один из наших теат­
ральных чиновников и, ухватясь за балкон, что-то кричал нам;
но шум ветра и двойные рамы препятствовали нам его расслы­
шать. Мы живо вынули зимнюю раму и вышли на балкон.
— Дайте мне хлеба. — кричал он нам.
Мы начали его уговаривать лучше влезть к нам через бал­
кон, обогреться и поесть вместе с нами; но чудак все твердил

123

свое, чтобы дали ему хлеба. Нечего делать, принесли ему це­
лый караваи ржаного хлеба; он, поблагодарив нас, поплыл
в своей лодке дальше. Откуда его принесло? Где он взял
лодку? В какую экспедицию теперь отправился, господь его
знает. Этот чиновник, не тем будь помянут (его давно уже нет
на свете), не мог похвалиться воздержанием, и чуть ли он не
был в этот страшный час в таком отважном настроении, когда
человеку, как говорится, море по колено. Дальнейшее его стран­
ствование по невским волнам мне неизвестно; но этот удалец
не только не погиб, но на другой же день сидел в конторе за
обычным своим столом как ни в чем не бывало. Кошка тоже
спаслась от погибели: когда расплылись дрова, корыто оста­
лось на поверхности, и ей удобно было, прыгая по ним, до­
браться до крыльца.
В третьем часу вода наконец начала немного сбывать, мы
это заметили в наших сенях, где двери были заперты, и, стало
быть, колыхаться от ветра воде было невозможно: в эти сени мы
беспрестанно сбегали для наблюдений, делали разные заметки
на стене и тут увидели, что вода действительно сбыла на пол­
вершка. Мы бросились наверх с радостной вестью! Все сбежа­
лись на лестницу, чтоб удостовериться. Через несколько ми­
нут ясно было, что вода начала значительно сбывать, и наша
радость выразилась общим криком; иные благоговейно крести­
лись и обнимали друг друга.
Брат мой в этот день должен был играть Эдипа-царя и от­
правился в десять часов на репетицию в Малый театр, и наша
матушка была в мучительном беспокойстве до самого вечера,
когда уже часу в седьмом он воротился домой; отца нашего не
было тогда в Петербурге.
Едва только была малейшая возможность выйти на улицу,
я побежал в дом Голлидея, где жила матушка; вскоре приехал
и брат мой. После минувшей опасности и сильных душевных
потрясений радость наша в кругу своего семейства была не­
выразима. Брат вместе с другими собравшимися в театре акте­
рами провел этот печальный день довольно спокойно: на Нев­
ском проспекте вода выступила не более полуаршина.
Наводнение, как ватерпас, ясно обозначило низменную и
возвышенную местность Петербурга. За Аничковым мостом,
например, не было почти вовсе воды; на Песках, на Охте и не
подозревали этого бедствия; на Петербургской и Выборгской
стороне вода возвысилась более сажени; в Галерной Гавани она
доходила до самых крыш одноэтажных домов. На Смоленском
124

кладбище многие свежие могилы были размыты водою, и не­
сколько гробов всплыли из подземной утробы, и отошедшие
братия, по воле буйного ветра, снова понеслись, если не в житей­
ское море, то на взморье. Брат нам рассказывал, как их забав­
ляла в театре возня подпольных крыс и мышей, которые под­
няли пронзительный писк, прыгали по креслам, лазали на
стены и искали спасения в верхних ложах. На следующий день
сделался сильный мороз, что, конечно, увеличило бедствие оби­
тателей нижних этажей: сырые стены оледенели, печки по боль­
шей части разрушились, и бедные страдальцы, дрожа от холода,
остались без пристанищ. Правительство приняло тогда самые
энергичные меры для облегчения участи этих несчастных:
в каждой части города немедленно устроены были комитеты
для пособия неимущим, развозили по улицам хлеб и теплую
одежду, учредили временные приюты в больницах и частных
домах; но бедствие было так велико, что едва ли была физиче­
ская возможность всех удовлетворить.
9 ноября театры по высочайшему повелению были закрыты.
24 ноября был первый спектакль в пользу бедных, пострадав­
ших от наводнения. Была играна трагедия «Пожарский» и
«Принцесса Требизондская», комедия-балет, сочинение князя
Шаховского.
Поутру 8 ноября я пошел по некоторым улицам. Тут увидел
все ужасы вчерашнего бедствия: многие заборы были повалены;
с иных домов снесены крыши; на площадях стояли барки, гальоты и катера; улицы были загромождены дровами, бревнами и
разным хламом. Словом сказать, повсюду представлялись кар­
тины страшного разрушения.
Рассказам и анекдотам не было конца. Хотя плачевная
действительность вовсе не нуждалась в прибавлениях, но и
тут досужим людям открывалось широкое поле для их фан­
тазии.
Так, например, говорили, что некая молодая вдова, прожи­
вавшая в одной из дальних линий Васильевского острова, на­
кануне похоронила своего старого супруга, над прахом которого
не расположена была плакать и терзаться, потому что покой­
ный сожитель мучил ее своей ревностью. Проводив его на ме­
сто вечного упокоения, она также думала найти наконец душев­
ное спокойствие; но каков же был ее ужас, когда вечером роко­
вого дня она увидела гроб своего сожителя у самого крыльца
ее дома! Нечего делать, пришлось бедной вдовушке вторично
хоронить своего неугомонного мужа.
125

Но вот еще один возмутительный факт: на Петербургской сто­
роне, по Каменноостровскому проспекту, был тогда дом какого-то
Копейкина. Этот скряга сидел во время наводнения у себя на
заборе, с багром в руках, и, пользуясь даровщинкой, ловил при­
плывающие к нему дрова. Иные несчастные, застигнутые водою
на улице, искали спасения и карабкались на его забор,— и он
не только не подавал им помощи, но с жестокостью спихивал
их багром в воду. Этот отвратительный скаред не остался, од­
нако, без наказания; по приговору суда он был посажен
в тюрьму и лишен доброго имени.
О петербургском наводнении столько уже было писано
в свое время в журналах, газетах и повестях, что мудрено ска­
зать здесь что-нибудь новое.
По прошествии полустолетия после этого ужасного дня не­
много уже в Петербурге остается старожилов, которые были
очевидцами этого народного бедствия; да избавит бог не только
нас и молодое поколение, но и потомков наших от подобного
зрелища!
Бессмертному нашему поэту роковое событие подало мысль
написать своего чудного «Медного Всадника». И точно, мудрено
себе вообразить более грозную и поэтическую картину, которая
представлялась в тот злополучный день на Сенатской площади,
где посреди бунтующей стихии величественно возвышалось мед­
ное изображение чудотворного строителя Петербурга.
Здесь невольно приходят на память стихи превосходной по­
эмы Пушкина:
Вражду и плен старинный свой
Пусть волны финские забудут
И тщетной злобою не будут
Тревожить вечный сон Петра.

Глава шестнадцатая

Странен покажется доброму моему читателю переход от
страшной катастрофы к воспоминанию о бессмертном творце
«Горя от ума». Как быть! Со времени первой моей встречи с по­
койным много воды утекло (и кроме наводнения), многое из­
гладилось из моей памяти, многое кануло в Лету. Но воспоми­
нание о незабвенном Грибоедове неизгладимо, а время ближай­
шего моего с ним знакомства совпадает с эпохою наводнения.
Хотя я в это время и находился еще в училище, но, как
старший воспитанник уже на выпуске, пользовался совершен126

ной свободой и большей частью жил в доме моих родителей.
Тут я имел случай познакомиться с Александром Сергееви­
чем Грибоедовым, знаменитая комедия которого начала тогда
появляться в рукописи у всех грамотных людей. В печати были
тогда только две или три сцены из нее, помещенные в аль­
манахе под названием «Русская Талия», изданном Булгариным;
но вся комедия была в то время запрещенным плодом. Я также
тщательно переписывал ее, и сам Грибоедов своеручно держал
корректуру. Эту драгоценность у меня зачитали: один из моих
знакомых попросил ее прочесть, и она, переходя из рук в руки,
пропала потом безвозвратно.
В школе тогда бывали иногда домашние спектакли, и я снова
был избран товарищами главным режиссером. Вместе с братом
я часто бывал у Грибоедова, и мы не раз слышали, как он читал
в небольшом кружке знакомых чудную свою комедию. Разуме­
ется, что по строгости тогдашней цензуры нельзя было и поду­
мать представить ее на публичной сцене, но Грибоедов желал
бы ее увидеть хоть на домашнем театре; мы с Григорьевым
(который тогда также бывал у него) ухватились за эту мысль и
предложили разыграть ее на школьном театре. Грибоедов был
в восторге от нашего предложения.
Большого труда нам стоило упросить доброго инспектора Бока
дозволить и воспитанницам принять участие в этом спектакле.
Наконец он согласился, и мы живо принялись за дело: в не­
делю расписали роли, в другую неделю их разучили, и дело по­
шло на лад. Григорьев должен был играть Чацкого, воспитан­
ник Чайчиков — Фамусова, я — Репетилова, Экунин — Скало­
зуба, Софию — Прилуцкая, Лизу — Лебедева (впоследствии она
вышла за танцора Шелехова), Хлестову — Ковалева (впослед­
ствии классная дама в Театральном училище), других не при­
помню.
Сам Грибоедов ходил к нам на репетиции и учил нас. Надо
было видеть, с какой детскою радостью он потирал руки, видя
свое «Горе от ума» на нашем детском театре, которое мы разы­
грывали, разумеется, с горем пополам. Но он был очень дово­
лен нами, а мы были в восторге, что могли угодить ему. На
одну из репетиций он привел с собою однажды А. Бестужева и
Кюхельбекера,— и те также хвалили нас.
Наконец комедия была уже совсем приготовлена, на следую­
щий день должна была идти. Но, увы, все наши хлопоты и
надежды лопнули, как мыльный пузырь. Накануне самого пред­
ставления, во время последней репетиции, пришел к нам

127

инспектор школы Бок и объявил нам грозный фирман графа Ми­
лорадовича, который имел тогда главное начальство над импера­
торскими театрами и которому кто-то донес об наших затеях,
чтобы мы не смели так либеральничать, и что пьесу, не одобрен­
ную цензурой, нельзя позволить играть в Театральном учи­
лище.
Все мы повесили носы от этого неожиданного известия, и
пришлось нам, горемычным, повторить два стиха из запрещен­
ной комедии:
Ни беспокойства, ни сомненья,
А горе ждет из-за угла.

Да, действительно, мы все были в страшном горе, а наш
простодушный Бок перетрусился не на шутку: он, кажется, бо­
ялся, чтоб за свою слабость к нам не попасть в крепость. Но
дело ограничилось одним только выговором.
Я с Григорьевым отправился к Грибоедову с этим печаль­
ным известием, которое, разумеется, его очень огорчило. Итак,
поэту не суждено было видеть на сцене — даже и в таком горе­
мычном исполнении, как наше,— своей бессмертной комедии.
Тут все тогда подозревали в этой штуке князя Шаховского:
чуть ли не он подбил графа Милорадовича.
Наши школьные спектакли очень нравились Грибоедову, и
он часто их посещал; я помню, как он был доволен моими пье­
сами «Нероном» и «Сентябрьскою ночью» и уговаривал меня
эту последнюю пьесу поставить на публичном театре, но я в то
время не смел и мечтать об этой чести.*
Вместе с Грибоедовым посещал наши спектакли Александр
Бестужев. Один раз мне случилось играть на школьном же те­
атре роль Хрустилина в водевиле «Пурсоньяк» (князя Шахов­
ского). В нашем театральном гардеробе мундиры были больно
безобразны, и я выпросил у А. Бестужева его адъютантский
мундир со всеми к нему принадлежностями. И как же я был
тогда доволен, что мог на сцене пощеголять в настоящей гвар­
дейской форме! — что, разумеется, не дозволено было на пуб­
личном театре.
Думал ли я, что играю в том самом мундире, в котором не­
сколько времени спустя декабрист Бестужев разыгрывал опас­
ную роль в кровавой драме на Сенатской площади и за кото­
рую его вызвали в Петропавловскую крепость?
* В 1830 году этот водевиль был игран в Большом театре, в бенефис
актера Рязанцева.*37

128

В 1825 году я был выпущен из Театрального училища, но
начало действительной моей службы приказано было директо­
ром считать с 1 марта 1823 года. Вот копия с предложения
конторе:

Конторе Дирекции императорских театров
Предложение:

Воспитанник Петр Каратыгин отличным поведением, при­
мерным усердием своим и ревностью, оказанными во многих
экстренных случаях при переучивании ролей в самое короткое
время, обратил на себя особенное внимание начальства и по­
тому в вознаграждение его, поощрение и для примера другим,
предлагаю конторе Дирекции выпустить его из школы в актеры
Российской труппы по драматической части с употреблением его
по усмотрению Дирекции, а как он более уже 2-х лет занимает
на сцене амплуа молодых любовников, то на основании правил
высочайше конфирмованного в 28 день декабря 1810 года по­
становления— считать действительную его службу и выпуск
с 1 марта 1823 года.
О назначении и производстве жалованья дано будет особен­
ное предложение в течение предстоящего марта месяца.
Февраля 20 дня 1825 года.
Подлинное подписал в должности директора
театральных зрелищ А. Майков.

В этом предписании директора о моем таланте или даже
даровании нет и помину того, что весьма справедливо: таланта
я тогда решительно не имел никакого, дарования же мои были
в сильном подозрении. И все это заменялось, как видно из
бумаги, усердием, старанием и ревностью к слубже. Конечно,
и это похвально за неимением лучшего. Откровенно говоря, спо­
собности мои тогда были слишком ограничены; средства не
очень выгодные для сцены, но зато я не имел и глупого само­
любия и вполне чувствовал, что я не больше как золотая посред­
ственность, aurea mediocritas, и был убежден, что честным
трудом, постоянным старанием бог поможет мне со временем
выдвинуться вперед из ничтожной толпы.
По выходе из училища у меня, разумеется, было гото­
вое помещение в доме моих родителей. Вскоре мне назначили

129

жалованье 800 рублей, 200 рублей на квартиру и 200 рублей ас­
сигнациями на экипировку и семь саженей дров. «Деньги не
щепки»,— говорят расчетливые люди; а в мое время дрова
в нашем закулисном мире были чем-то вроде денежных суб­
сидий. Все эти деньги отдавал я моему отцу, у которого жил
на всем готовом; а он, смотря по надобности, выдавал мне
деньги на одежду и прочие необходимости; цифра карманных
денег ограничивалась пятью рублями ассигнациями.
У нас было пять комнат, из которых две занимали мы
с братьями, чиновники братья Александр и Владимир — в од­
ной, а мы с братом Васильем — в другой. Мы всегда жили очень
дружно. Тайны наши и табак были общие. Странно покажется
в настоящее время тогдашнее наше патриархальное житье. Отец
наш, как я уже говорил, был человек глубоко нравственный и
строгих правил; порядок в дому был постоянно его заботою.
Мы всегда говорили поутру, дома ли мы будем обедать и куда
идем; позже одиннадцати часов редко мы возвращались, разве
встретится особенный случай, о котором мы всегда предупреж­
дали отца или мать.
В этот-то период времени часто бывал у нас Грибоедов,
а мы с братом еще чаще бывали у него. Он был отличный
музыкант на фортепьяно и большой знаток музыки. Моцарт,
Бетховен, Гайден и Вебер были его любимые композиторы.
Кроме его остроумной беседы любил я слушать его, когда он,
бывало, сядет за фортепьяно и начнет фантазировать. Сколько
тут было вкуса, силы, дивной мелодии!
Однажды я сказал ему: «Ах, Александр Сергеевич, сколько
вам бог дал талантов! Вы поэт, музыкант, лихой кавалерист
и, наконец, отличный лингвинист (он кроме пяти европейских
языков отлично знал по-персидски и арабски). Он улыбнулся,
взглянув на меня умными своими глазами из-под очков, и ска­
зал мне: «Поверь мне, Петруша, у кого много талантов, у того
нет одного настоящего».
Он был скромен и снисходителен в кругу друзей, но сильно
вспыльчив, заносчив и раздражителен, когда встречал людей
не по душе; он был готов придраться к ним из пустяков, и
горе тому, кто принимал подобный вызов автора «Горя от ума».
Соперник бывал разбит в пух и прах, потому что его сарказмы
были неотразимы. Вот один из таких эпизодов.
Однажды Грибоедов обещал Николаю Ивановичу Хмель­
ницкому прочесть свою комедию, которая тогда еще не появля­
лась публично в рукописи. Хмельницкий пригласил его к себе

130

на обед и позвал также несколько литераторов и артистов, кото­
рым хотел доставить это удовольствие, в числе последних были
Сосницкий, мой брат и я. Хмельницкий жил тогда барином на
Фонтанке, у Симеоновского моста, в собственном доме. В назна­
ченный час собралось у него небольшое общество. Обед был
роскошен, шумен и весел. После обеда все вышли в гостиную,
подали кофе, закурили сигары. Грибоедов положил рукопись
своей комедии на стол; гости в нетерпеливом ожидании начали
придвигать стулья; каждый старался сесть поближе, чтобы не
проронить ни одного слова.
В числе гостей был некто Василий Михайлович Федоров,
сочинитель драмы «Лиза, или Следствие гордости и обольще­
ния» и других, давно уже забытых пьес. Он был человек очень
добрый, простой, но имел претензию на остроумие. Физиономия
ли его не понравилась Грибоедову или, может быть, старый
шутник пересолил за обедом, рассказывая неостроумные анек­
доты, только хозяину и гостям пришлось быть свидетелями не­
приятной сцены. Покуда Грибоедов закуривал сигару, Федоров,
подойдя к столу, взял комедию (которая была переписана до­
вольно разгонисто), покачал ее на руке и с насмешливой улыб­
кой сказал: «Ого, какая полновесная! Это стоит моей «Лизы».
Грибоедов посмотрел на него из-под очков и сказал:
— Я пошлостей не пишу.
Такой ответ озадачил Федорова, и он, стараясь показать,
что принимаёт его за шутку, простодушно засмеялся и при­
бавил:
— Никто в этом не сомневается, Александр Сергеевич.
Я не хотел обидеть вас сравнением со мной и готов первый
смеяться над своими произведениями.
— Да над собой-то вы можете смеяться сколько угодно,
а надо мной я не позволю.
— Помилуйте, я говорил не о достоинстве наших пьес,
а только о числе листов.
— Достоинства моей комедии вы еще не можете знать, а до­
стоинства ваших всем давно известны.
— Право, напрасно вы это говорите: я повторяю вам, что
вовсе не думал вас обидеть.
— О, я уверен, что вы сказали не подумавши, а обидеть
меня вы никогда не можете.
Хозяин от этих шпилек был как на иголках и, желая шуткой
как-нибудь замять размолвку, которая принимала нешуточный
характер, взял за плечи Федорова и, смеючись, сказал ему:

131

— Мы за наказание посадим вас в задний ряд кресел.
— Вы можете посадить его куда угодно,— ответил Г рибо­
едов— только при нем я своей комедии читать не стану.
Федоров покраснел до ушей и был похож на школьника,
который силится схватить ежа и где ни тронет его, везде уко­
лется.
Очевидно, что хозяин был поставлен в щекотливое положе­
ние между своими гостями, не зная, чью сторону принять, и
старался как-нибудь потушить эту вздорную ссору, но Грибо­
едов был неумолим и ни за что не соглашался при Федорове
начать чтение. Нечего было делать: бедный автор добродетель­
ной «Лизы» взял шляпу и, подойдя к Грибоедову, сказал:
— Очень жаль, Александр Сергеевич, что невинная шутка
была причиною такой неприятной сцены. И я, чтобы не лишать
хозяина и его почтенных гостей удовольствия слышать вашу
комедию, ухожу отсюда.
Грибоедов с жестким равнодушием отвечал ему: «Счастли­
вого пути»,— и Федоров скрылся.
Итак, драматургу из-за своей несчастной драмы пришлось
играть комическую роль, а комик чуть не разыграл драмы из
своей комедии.
По уходе Федорова чтение началось,— и нужно ли говорить,
какой эффект произвела эта комедия на слушателей!
Здесь, для контраста, приведу другой случай из его домаш­
него быта. У него был камердинер его крепостной человек и
молочный брат, который с малолетства был к нему приставлен
для прислуги и вместе с ним вырос; он был при нем безотлучно
во всех его путешествиях, и он его очень любил и баловал, и
слуга часто фамильярничал с барином. По какому-то странному
случаю этот слуга прозывался Александр Грибов и Грибоедов
называл его тезкой.
Однажды Грибоедов ушел в гости на целый день. Грибов
по уходе его запер двери на ключ и сам куда-то отправился.
Часу во втором ночи Грибоедов воротился домой, звонит, сту­
чит,— дверей не отворяют. Он еще сильнее, нет ответа. По­
мучившись напрасно с четверть часа, он отправился ночевать
к своему приятелю Андрею Андреевичу Жандру, который жил
неподалеку.
На другой день Грибоедов приходит домой. Грибов встре­
чает его как ни в чем не бывало.
— Сашка, куда ты вчера уходил?—спрашивает его Грибо­
едов.

132

— В гости.
— Но я во втором часу воротился, и тебя здесь не было.
— Почем же я знал, что вы так рано воротитесь,— отвечал
он таким тоном, как будто вся вина на стороне барина, а не
слуги.
— А ты в котором воротился?
— В три часа.
— Да,— сказал Грибоедов,— ты прав, ты точно в таком
случае не мог мне отворить дверей.
Несколько времени спустя Грибоедов сидел вечером в своем
кабинете. Александр пришел к нему и спрашивает его:
— А что, Александр Сергеевич, вы не уйдете сегодня со
двора?
— А тебе зачем?
— Да мне бы нужно было сходить часа на два или на три
в гости.
— Ну, ступай, я останусь дома.
Александр Грибов расфрантился, надел новый фрак и отпра­
вился. Только что он за ворота, Грибоедов снял халат, оделся,
запер на ключ квартиру, взял ключ с собою и ушел опять
к А. А. Жандру ночевать.
Время было летнее. Грибов воротился часу в первом, стучит,
звонит, двери не отворяются. Грибов видит, что дело плохо,
стало быть, барин надул его. У Грибова поблизости никого не
было знакомых, и он ложится у самых дверей и засыпает бога­
тырским сном.
Грибоедов рано поутру воротился домой и видит, что его
Сашка, как верный пес, лежит у дверей своего господина. Он
его разбудил и, потирая руки, самодовольно говорит ему:
— А? что, франт-собака? каково я тебя надул? Славно от­
платил тебе? Вот, если б у меня также не было поблизости
знакомых, и мне пришлось бы на прошлой неделе так же ноче­
вать по твоей милости.
Грибов вскочил как встрепанный и, потягиваясь, сказал ему:
— Куда как остроумно придумали, есть чем хвастать.
Однажды, при мне Грибоедов садится за фортепьяно, у ко­
торого одна ножка была без колеса, и для подпорки подстав­
лялся какой-то брусок. На этот раз бруска не оказалось, и
фортепьяно шаталось во все стороны. Грибоедов зовет своего
Грибова и говорит ему:
— Сашка, ты верно опять сегодня играл на фортепьяно?
— Играл немножко,— отвечал он фамильярно.

133

— Ну, так и есть! а куда девался брусок из-под этой ножки?
— Не знаю.
— Ну, а что ты играл?
— Барыню.
— Ну-ка, сыграй.
Слуга без церемонии садится за фортепьяно и одним паль­
цем наигрывает известную песню:
Барыня-сударыня,
Протяните ножку!

Грибоедов прослушал его с полминуты, покачал головою и
сказал ему:
— Ох ты, дрянь этакая! Понятия не имеешь, как надо иг­
рать, а портишь мне фортепьяно! Пош-шел! играй лучше
в свайку или в бабки!
Эти два анекдота ясно обрисовывают простодушный харак­
тер Грибоедова.
Этот Грибов был с ним в Персии в последнее время и погиб
вместе со своим господином в 1829 году. Тогда говорили, что
он-то и был причиной страшной катастрофы, скрывши в посоль­
ском доме свою любовницу, которую хотел взять насильно ее
муж. Грибоедов не отдал ее буйной черни, окружившей его
дом. Кровавое это происшествие было описано и в журналах
того времени, и в его некрологе.
В половине 1825 года Грибоедов воротился на Кавказ, где
тогда служил в канцелярии главнокомандующего А. П. Ермо­
лова, который его очень любил.
Глава семнадцатая
В начале 1825 года с нашим театральным кружком сбли­
зился капитан Нижегородского драгунского полка Александр
Иванович Якубович, о котором я упоминал в начале моих запи­
сок; личность его была весьма замечательна. Очень часто я
встречал его в доме князя Шаховского. Это был настоящий
тип военного человека: он был высокого роста, смуглое его
лицо имело какое-то свирепое выражение; большие черные на­
выкате глаза, всегда словно налитые кровью, сросшиеся густые
брови, огромные усы, коротко остриженные волосы и черная
повязка на лбу, которую он постоянно носил в это время, при-

134

давали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэти­
ческое значение.
Кроме военного мундира его нельзя было вообразить в дру­
гом костюме.
Любили мы с братом слушать его красноречивые рассказы
о кавказской жизни и молодецкой, боевой удали. Это был его
любимый конек, тут он был настоящий Демосфен! Дар слова
у него был необыкновенный, речь его лилась безостановочно;
можно было думать, что он свои рассказы прежде приготовил и
выучил их наизусть; каждое слово было на своем месте и ни
в одном он не затруднялся. Когда он сардонически улыбался,
белые, как слоновая кость, зубы блестели из-под усов его, и
две глубокие черты появлялись на его щеках, и тогда его
улыбка имела какое-то зверское выражение.
Если бы 14 декабря (где он был один из действующих лиц)
ему удалось говорить народу или особенно солдатам, он бы
представительной своей личностью и блестящим красноречием
мог сильно подействовать на толпу, которая всегда охотница
до эффектов.
Мы с братом часто у него бывали. Он жил тогда очень
хорошо (у Красного моста, на Мойке), у него собиралось боль­
шое общество, и мы встречали у него много молодых людей,
которые впоследствии получили печальную известность под
именем декабристов. Тут бывали Рылеев, А. Бестужев, Кю­
хельбекер, князь Одоевский и др.
Иногда после обеда кто-нибудь из гостей (а чаще других
Рылеев) просил моего брата прочесть что-нибудь из театраль­
ных пьес,— и брат часто декламировал лучшие монологи из
любимых его трагедий и мастерским чтением своим доставлял
всем большое удовольствие.
Помню я, как однажды, незадолго до рокового 14 декабря,
мы сидели у него за обедом, и денщик его подал ему пакет из
Главного штаба. Он побледнел, шумный разговор умолк. Яку­
бович прочел бумагу, и глаза его еще более налились кровью.
Он передал бумагу Рылееву, который сидел подле него; к нему
наклонились другие... и читали молча, некоторые перегляну­
лись между собой и, видимо, были сильно переконфужены. Мы
с братом, не посвященные в их тайны, ничего тогда не могли
понять. Наконец Якубович разразился полным негодованием.
Дело было в том, что дежурный генерал прислал к нему за­
прос: почему он так долго остается в Петербурге и не возвра­
щается на Кавказ? Вероятно, срок его отпуска был уже
135

окончен. Якубович смял в комок эту бумагу и бросил ее
на пол.
— Чего еще им нужно от меня, черт их возьми?! — вскри­
чал он.— Разве они не знают, зачем я проживаю в Петербурге?
Разве на лбу моем не напечатана кровавая причина?
При этом он сорвал повязку со своего лба: широкий пла­
стырь прикрывал его разбитый череп.
— Я могу им представить свидетельство от Арндта, он мне
два раза делал трепанацию. Какого же им еще черта надобно?
Ведь я для царской же службы подставлял этот лоб! Чем же
я виноват, если у них у всех медные лбы.
Александр Бестужев тоже сострил что-то по этому случаю,—
и беседа пошла по-прежнему шумно и весело, как ни в чем не
бывало.
После обеда мы с братом сели на диван и закурили трубки,
а некоторые из гостей в другой комнате составили отдельные
кружки и тихо начали разговаривать между собой. После 14 де­
кабря нам сделалось все ясно: тут мы поняли, какое важное
значение имела эта бумага, присланная из Главного штаба,
а тогда мы, конечно, ничего не могли заподозрить.
Помню также: когда в городе носились уже слухи о тяжкой
болезни императора Александра I и начались толки, кто при­
мет корону — Константин или Николай, кто-то спросил у Яку­
бовича:
— Которого бы из двоих ты желал лучше видеть царем?
— Если уж нельзя ни того, ни другого, так уж, конечно,
лучше давайте Константина; этот хоть по крайней мере старый
кот, попадешься ему в когти, так разом задушит, а не станет,
как котенок, играть с мышкой.
В конце ноября было получено известие о неожиданной
смерти Александра. Это событие всех сильно поразило. Все по­
чти непритворно об этом плакали и в преемнике его Констан­
тине немного ожидали доброго. Появились гипсовые бюсты,
портреты Александра с печальными эмблематическими изобра­
жениями; траурные кольца с надписью «наш ангел на небесах»;
все это покупалось тогда нарасхват. Прошли смутные, тяжелые
две недели междуцарствия, в продолжение которых успели на­
литографировать портреты Константина Павловича с надписью
«император всероссийский». Приближалось грозное 14 декабря.
В народе носились зловещие слухи, что общественное мнение
сильно разделено относительно преемника престола. На рынках
и в мелочных лавках, куда стекаются из низших слоев народо-

136

населения разные городские сплетни и толки, распространялись
темные слухи. Так и наша прислуга слышала 13 декабря, что
завтра назначена войскам присяга, но что многие не хотят при­
сягать новому императору Николаю Павловичу.
Разумеется, мы этому ничему не верили и запретили при­
слуге повторять такие нелепости.
Наступило утро рокового дня; казалось, что все шло своей
обычной чередой; на улицах ничего особенного не было заметно.
В этот день был именинник наш директор Аполлон Александ­
рович Майков, который хотел справлять свои именины у доче­
рей своих Азаревичевых, живших с матерью в казенной квар­
тире в доме Голлидея на втором этаже (в том самом доме, где
и мы жили). Над ними была квартира Катерины Телешовой,
с которой граф Милорадович был в коротких отношениях. Ча­
сов в десять с половиной графская карета в четверке подъехала
к крыльцу со двора, и Милорадович в полной парадной форме,
в голубой ленте вышел из нее и пошел, по обыкновению, пре­
жде наверх к Телешовой, потом обещал зайти на пирог к Май­
кову.
Видя генерал-губернатора в этот день спокойным, мы тоже
начинали успокаиваться и были почти уверены, что нелепые вче­
рашние слухи не имели никакого основания, иначе как бы мог
в такой важный день и час генерал-губернатор столицы быть
в гостях у частного лица? Неужели бы эти зловещие городские
слухи не дошли до него? Но не прошло и четверти часа по
приезде графа, как во двор наш прискакал жандарм, соскочил
с лошади и побежал наверх в квартиру Телешовой. Через
несколько минут карета графа подъехала к крыльцу, и он, бы­
стро сбежав с лестницы, торопливо сел в карету, дверцы кото­
рой едва успел захлопнуть его лакей и которая тотчас же по­
мчалась за ворота. Мы побежали смотреть в окна, выходившие
на Офицерскую улицу, и тут увидели батальон гвардейского
экипажа, который шел в беспорядке, скорым шагом, с барабан­
ным боем и распущенным знаменем; ими предводительствовал
знакомый нам капитан Балкашин. Уличные мальчишки окру­
жали солдат и, прыгая, кричали ура\
Быстрый отъезд графа и эта последняя картина мало доб­
рого обещала. Мы с братом начали собираться со двора, чтобы
узнать в чем дело, но матушка наша взяла с нас слово, что мы
далеко не уйдем, и чтобы не совались в толпу и были осторож­
нее. Мы пошли по Большой Морской и тут встретили Сосниц­
кого, который пошел вместе с нами; мимоходом втроем зашли
137

мы к Якубовичу, чтоб от него, как от военного человека, что-ни­
будь узнать обо всей этой сумятице. У него был приготовлен
завтрак, но он был что-то не в себе, в тревожном состоянии,
поздоровался с нами и сказал нам:
— Закусите, господа, да пойдемте вместе на Сенатскую пло­
щадь: сегодня присяга новому царю, посмотрим, что там дела­
ется.
Но нам не шел кусок в горло, и мы отказались от завтрака.
Он велел подать себе шинель, и мы четверо вышли на улицу.
С Гороховой шел Московский полк, также с барабанным
боем и распущенными знаменами, и густые толпы разного
сброда и особенно мальчишек окружали солдат и горланили:
«Ура!» Якубович пожал руку моему брату и, побежав вперед,
вскоре скрылся из наших глаз. Поворотя за угол, мы увидели
Якубовича уже без шинели, с обнаженной саблей впереди полка;
он сильно кричал и махал своей саблей. Мы взялись с братом
за руки, чтобы толпа не оттерла нас друг от друга, и прошли
на Дворцовую площадь и там увидели нового императора в пол­
ной парадной форме перед батальоном Преображенского полка.
Он был бледен, но на лице его не было заметно ни малейшей
робости; он распоряжался молодцом, и с этой торжественной
минуты он вселил во мне искреннее к себе уважение.
Все виденное нами была только шумная увертюра перед
кровавой драмой, которая через час должна была разыграться
на Петровской площади. Известно всем, что это несвоевремен­
ное представление на Руси имело несчастное fiasco благодаря
твердости и мужеству молодого императора.
Со всех улиц густые толпы народа всякого звания и возра­
ста стекались ко дворцу и к Сенату. Там скакала кавалерия,
тут бежала пехота, дальше видна была артиллерия. Вся эта об­
становка ничего не обещала доброго, и потому мы с братом ре­
шили лучше по добру да по здорову убраться восвояси. Брат
мой хоть и разыгрывал героев во многих народных трагедиях
и площадных мелодрамах, но представление на Петровской пло­
щади было нам обоим не по вкусу, и мы должны были оставить
свое неуместное любопытство, за которое могли поплатиться
жизнью, потому что пуля — дура не разбирает ни правого, ни
виноватого.
На обратном пути мы увидали карету графа Милорадовича
без кучера и форейтора, посторонние люди вели лошадей под
уздцы, говорят, что в кучера и форейтора народ бросал по­
леньями и избил их.
138

Мы воротились домой часа в два и рассказали отцу и ма­
тери все, что видели.
День был пасмурный, перепадал мелкий снег, и к трем ча­
сам значительно стемнело; мы все сидели у окошек и видели
беспрерывную народную беготню; то проскачет казак, то жан­
дарм, то фельдъегерь промчится во всю прыть. Часу в четвер­
том, с той стороны, где Петровская площадь, что-то мелькнуло,
и через секунду раздался пушечный выстрел, другой, третий...
И в наших сердцах болезненно отозвались эти зловещие выст­
релы. Матушка наша перекрестилась и заплакала. Тут кто-то
из знакомых прибежал к нам прямо с площади и рассказал
о бунте, разумеется, с преувеличенным прибавлением, и что
граф Милорадович смертельно ранен, и в бунтовщиков стре­
ляли картечью. Матушка наша никого из домашних не отпус­
кала от себя. Обеденный стол давно был накрыт, но никому из
нас и в голову не приходило идти в столовую, и мы целый ве­
чер провели в мучительной неизвестности.
Едва только совсем смерилось, как начали разъезжать ка­
зацкие объезды по всем улицам и переулкам, им приказано было
разгонять народ, если он будет собираться кучками или толпою.
Ночью на площадях Сенатской и Дворцовой были разло­
жены огни, и стояли пикеты, около дворца ночевала часть ар­
тиллерии.
На другой день мы пошли с братом на Сенатскую площадь
и увидели кровавые следы вчерашней драмы. Оконные стекла
в Сенате большею частью были разбиты вдребезги первым вы­
стрелом из орудия по приказанию великого князя Михаила.
Одна из колонн была обрызгана мозгом и кровью; говорили,
что тут кто-то из любопытства хотел посмотреть на площадь
и поплатился за это головой. Около Сената во многих местах
снег был смешан с кровью. Остатки ночных костров чернелись
повсюду. Конногвардейские отряды разъезжали по главным
улицам и около дворца. Я подошел к одному из них и спросил
унтер-офицера о князе Одоевском, который был корнетом
в этом полку. Унтер-офицер посмотрел на меня подозрительно
и грубо отвечал мне:
— Ты спрашиваешь, где князь Одоевский? Ну, где он бу­
дет, еще бог весть!
Брат мой взял меня за руку, отвел меня в сторону и сказал
мне:
— Зачем ты спрашиваешь? Видишь, стало быть, и князь
тут попался.
139

Этот Одоевский был другом Грибоедова, и мы у него позна­
комились с ним. Ему было с небольшим двадцать лет, он был
очень красивой наружности, прекрасно образован, кроткого,
доброго характера, но энтузиаст с пылким воображением, его
легко было увлечь в заговор. Шиллер был его любимым авто­
ром, и вообще он восхищался немецкой литературой. В роко­
вой вчерашний день он оставил свой полк и перешел в ряды
бунтовщиков. По следствию оказалось, что он уже полгода на­
зад был в числе заговорщиков.
В тот несчастный вечер, когда мятежники были рассеяны
и бунт усмирен, князь Одоевский, переодевшись в партикуляр­
ное платье, прибежал к Андрею Андреевичу Жандру, который
жил тогда в казенной квартире на Мойке, где помещался его
департамент. На следующее утро его начали искать, и, зная,
что он хорошо знаком с Жандром, к нему приехал полицмей­
стер, но Жандр запер Одоевского в шкаф и сказал, что он
у него не был. Он переночевал у него, и на другой день Жандр
убедил несчастного князя, что скрываться ему мудрено, бежать
невозможно и что лучше самому нести повинную голову, что
он и сделал. Между тем укрывательство князя Одоевского
в квартире Жандра не могло укрыться от строгого розыска по­
лиции, и Жандр был по высочайшему повелению арестован и
посажен на гауптвахту; он просидел там несколько дней и на­
конец был призван во дворец, в кабинет государя.
Он лично объяснил ему все, как было дело, и Николай
сказал ему:
— Если все это справедливо, что ты мне сказал, ты посту­
пил как честный человек и ни в чем не виноват, но если ты
солгал мне хоть в одном слове, не жди от меня никакой пощады!
Вскоре его освободили, а через месяц он получил крест
св. Анны 2-й степени, к которому он был представлен еще до
14 декабря.
Розыски и допросы следственной комиссии продолжались
несколько месяцев. Часто случалось нам в продолжение этого
времени видеть фельдъегерскую тройку с каким-нибудь несчаст­
ным, которого везли к допросу из-за заставы, или иногда под
вечер стоявшую у крыльца какого-нибудь дома карету с жан­
дармом. Из дома выходил кто-нибудь, закутанный в шубу,
и садился с жандармским офицером в карету, и жандарм по­
мещался на козлах с кучером. Тяжелое, грустное было время!
Думали ли мы с братом, что месяц тому назад мы обедывали
посреди самых рьяных заговорщиков?
140

Матушка наша боялась, чтоб и нас не позвали к допросу
за компанию, но на нас, слава богу, не обратили никакого вни­
мания. Еще бы! Мы народ смирный и храбрый только на сцене.
Несколько времени спустя привезли из Тифлиса Грибоедова,
которого тоже подозревали причастным к заговору. Он был
с фельдъегерем привезен в Петербург, и его посадили в Главный
штаб и не велели никого к нему допускать. Невинность Грибо­
едова скоро была признана, и его выпустили. Говорили тогда,
что когда приехал за ним фельдъегерь в Тифлис, то Ермолов,
любивший Грибоедова, пошел сам к нему на квартиру и велел
при себе сжечь все бумаги и письма, которые бы могли подать
повод к подозрению в его участии в заговоре. Правда ли это,
бог весть.
Что он со многими из них (с Кюхельбекером, Бестужевыми,
Рылеевым) был в переписке, в этом нет сомнения; но едва ли
участвовал в заговоре.138 Если бы оно было так, то возможное
ли дело, чтобы он заставил пошляка Репетилова говорить по­
добные фразы:
У нас есть общества и тайные собранья
По четвергам; секретнейший союз...

Потом:
Но государственное дело,
Оно, вот видишь, не созрело и т. д.

Это было написано за два года до события 14 декабря.
Мог ли бы Грибоедов так глумиться над заговорщиками, если
бы он сам был членом Тайного общества? А его письма к Бул­
гарину из-под ареста, эта добродушная шутливость и детская
веселость при неприятном положении, не свидетельствуют ли
о полнейшем незнании Грибоедова об умыслах декабристов?
Знакомство с ними не могло подать повода к серьезным обви­
нениям, при всей строгости следственной комиссии. Мы с бра­
том были знакомы со многими из участников в печальном собы­
тии 14 декабря, однако же ни его, ни меня не потревожили не
только арестом, даже и простым допросом. Грибоедов, сидя
в Главном штабе, написал четырехстишие, которое нам после
читал смеючись:
По духу времени и вкусу,
Я ненавижу слово раб;
За что посажен в Главный штаб
И там притянут к Иисусу.139

141

Однажды — это было уже в июле месяце — пришел к нам
денщик Якубовича, который в то время сидел уже в крепости,
и сказал брату, что его господин велел доставить ему на па­
мять свои вольтеровские сафьянные кресла, которые всегда ему
так нравились. Матушка наша до смерти перепугалась и слы­
шать не хотела об этом подарке.
— Сохрани тебя господи, Базиль, брать эти кресла! — го­
ворила она.— Может быть, в них запрятаны какие-нибудь бу­
маги, которые могут тебя погубить!
Брат хоть и посмеялся этому предположению, однако ж не
взял кресел, чтобы не навлечь на себя подозрение. Мы стали
расспрашивать денщика, когда и как был арестован Якубович,
и он нам подробно все рассказал, что вечером 14 декабря Яку­
бович воротился домой, зарядил карабин, поставил его на
окошко и велел крепко запереть двери с подъезда и никого не
впускать. Часу в первом ночи приехал к нему полицмейстер Чихачев с жандармами и требовал, чтобы его впустили; ему долго
не отпирали дверей, но когда он грозился их выломать, Якубо­
вич приказал отпереть двери. Все бумаги его были сложены
в наволочку, и он беспрекословно позволил взять себя. Тут его
денщик очень наивно прибавил:
— Бог их знает, зачем они изволили зарядить карабин? Он
так, не тронутый, и простоял на окошке.
В самом деле поступок Якубовича был очень загадочен.
Никто, конечно, не сомневался в его храбрости, и, глядя на его
энергичную личность, казалось, что этому человеку жизнь —
копейка. Быть может, он еще надеялся оправдаться, а может
быть, у него не хватило духу пустить себе пулю в лоб, несмотря
на то, что черкесская пуля уже проложила туда дорогу.
Долго еще после 14 декабря ходили по городу разные анек­
доты и рассказы — ив драматическом, и в комическом роде.
Так, например, всем известно, что увлеченные к бунту солдаты
положительно не знали настоящей причины возмущения; на­
чальники и предводители их, заставляя их кричать: «Да здрав­
ствует конституция!», уверяли солдат, что это супруга Констан­
тина Павловича.
Некоторые из солдат, стоявшие около Сената, захватили
тогда в свой кружок какого-то старого немца-сапожника, зе­
вавшего на них поблизости из любопытства. Они его заставили
ружейными прикладами вместе с ними провозглашать консти­
туцию. Бедный немец надседался до хрипоты, но наконец вы­
бился из сил, сказал им:
142

— Господа солдаты, ради бога, отпустите меня, возьмите
свежего немца, у меня больше голосу нет, я совсем не могу про­
возглашать русскую конституцию.

Глава восемнадцатая
27 ноября 1825 года было получено известие из Таганрога
о кончине императора Александра Павловича; разумеется, на
другой же день театры были закрыты. Настало грустное, тя­
желое время. Вскоре после того театральная дирекция прекра­
тила выдачу жалованья артистам. Остановка производства
жалованья объясняется тем, что при тогдашних грустных обстоя­
тельствах положительно некому было ходатайствовать у госу­
даря за бедных артистов. Граф Милорадович, председатель те­
атрального комитета, умер; министерства двора тогда еще не
существовало, а директор Майков не имел ровно никакого зна­
чения при дворе. Легко вообразить, каково было тем из арти­
стов, которые не припасли денежки на черный день,— особенно
людям семейным; они, бедняги, должны были входить в долги,
занимать деньги под жидовские проценты, закладывать свои
вещи сколько-нибудь поценнее и перебиваться кое-как со дня
на день. В то время не было такого изобилия на каждой улице
вывесок с заманчивой надписью: «Гласная касса ссуд», «Кон­
тора для заклада движимости», «Выдача денег под залог» и
проч. Но тогдашние ростовщики были, конечно, не лучше ны­
нешних, и с ними борьба за существование приходилась многим
не под силу. Некоторые петербургские старожилы, вероятно,
и теперь еще помнят, например, известного в то время богатого
индийского ростовщика Моджерама-Мотомалова, который с не­
запамятных времен поселился в Петербурге и объяснялся порусски довольно порядочно. Эту оригинальную личность можно
было встретить ежедневно на Невском проспекте в своем на­
циональном костюме: широкий темный балахон был надет
у него на шелковом пестром халате, подпоясанном блестящим
кушаком; высокая баранья папаха, с красной бархатной вер­
хушкой, была обыкновенно заломана на затылок; бронзовое
лицо его было татуировано разноцветными красками, черные
зрачки его, как угли, блистали на желтоватых белках с крова­
выми прожилками; черные широкие брови, сросшиеся на самом
переносье, довершали красоту этого индийского набоба; в пра­
вой руке у него была постоянно длинная бамбуковая палка
с большим костяным набалдашником, а в левой он держал

143

перламутровые и янтарные четки. Он был тогда уж очень стар,
приземист и, ходя, пыхтел от своей безобразной тучности. К те­
атральным он вообще был как-то особенно благосклонен; не
потому, чтобы он любил театр, куда никогда, конечно, не за­
глядывал; но он пользовался особенной привилегией у теат­
рального казначея и вычеты из жалованья своих должников
получал беспрепятственно по предъявлении их расписок. Каж­
дый месяц 1 числа он аккуратно являлся спозаранку в теат­
ральную контору с целым ворохом векселей и расписок, са­
дился около казначея и, потирая руки от удовольствия, под­
жидал своих горемычных заемщиков.
В конце 1820-х годов этот благодетель страждущего чело­
вечества покончил свое земное странствование и, по индусскому
обряду, бренные его останки были торжественно сожжены на
костре на Волковом поле. Конечно, многие из его должников
почли весьма приятною обязанностью отдать ему последний
долг, и этот печальный обряд мог вполне назваться погаше­
нием долгов, потому что Моджерам, кажется, не оставил после
себя наследников, и все неудовлетворенные обязательства и
недоимки рассыпались вместе с его прахом.
В числе обычных его должников был известный в то время
оперный певец Климовский, большой кутила, с прекрасным го­
лосом и с неблаговидной страстишкой занимать у всех деньги
без отдачи, вследствие чего он был всегда в неоплатных дол­
гах. Репутация его по этой части была всем известна, а потому
почти никто из его товарищей не сдавался на его просьбы, как
бы он сладко ни напевал им, уверяя их в своей исправности.
Однажды он пришел к актеру Яковлеву и попросил у него
25 рублей «до первого числа». Это была казенная фраза, с ко­
торой он обыкновенно начинал свои просьбы.
— Будьте уверены, Алексей Семенович,— говорит он ему,—
что вас-то я ни за что не обману; относительно других моих
товарищей, я точно, может быть, иногда был неисправен, но
вы, перед талантом которого я благоговею, вы — совсем дру­
гое дело! Даю вам честное, благородное слово, что первого
числа, до которого теперь осталось всего две недели, прямо из
конторы явлюсь к вам и с благодарностью отдам эти деньги,
которые теперь мне нужны просто до зарезу!
К Яковлеву он обратился еще в первый раз с подобной
просьбой, и тот, зная его благородную привычку, вполне был
уверен, что этого первого числа никогда не дождаться ему; но
чтоб наконец отвязаться от докучливого просителя, он пошел

144

В. А. Каратыгин в роли Гамлета. Гравюра

Я.

Г. Брянский

А. М. Колосова в роли Заиры
в трагедии Вольтера «Заира». Портрет
маслом неизвестного художника

A. M. Колосова и Я. Г. Брянский в сцене из водевиля. Акварель

В. А. Каратыгин в роли Кориолана.
Гравюра Ф. Иордана по рисунку
М. Теребенева

П. А. Катенин. Портрет маслом
неизвестного художника. 1824

И. А. Дмитревский. Портрет маслом

неизвестного

художника

А. А. Шаховской.
Литография В. Баранова. 1815

Ш. Дидло. Гравюра В. Баранова. 1815

Е. С. Семенова.
Портрет К. Брюллова

И. И. Сосницкий. Портрет
маслом неизвестного художника

Л. О. Дюрова в водевиле. Акварель

в свою конторку и вручил ему 25 рублей. Тот, уходя, повторил
ему свое обещание и с чувством глубокой благодарности по­
жал его руку.
Наступило первое число. Яковлев, конечно, забыл и думать
о своем должнике, но часов в двенадцать того дня, как снег
на голову, является к нему Климовский и торжественно отдает
занятые им деньги. Яковлев, разумеется, удивился этой необык­
новенной, неожиданной исправности и поблагодарил его.
Проходит после этого месяца два, и вот, в одно прекрасное
утро, Климовский опять явился к нему.
— Алексей Семенович, благодетель, выручите меня, пожа­
луйста. Просто мертвая петля на шее. Живодер Моджерам за­
ломил такие дьявольские проценты, что нет никакой возможно­
сти иметь дела с этой индийской чучелой. Вы знаете, как я вас
уважаю. Ни за 1000 рублей не соглашусь быть перед вами под­
лецом. Я доказал вам на опыте, как я умею держать свое слово;
дайте мне, ради бога, 200 рублей до 1 числа. Клянусь вам всем
на свете, что 1 числа прямо из конторы...
Но Яковлев не дал ему докончить своих уверений и сказал
полушутя:
— Нет, любезный Климовский, извини меня, но ты меня
один раз уж обманул, так в другой-то раз я не попадусь.
— Как обманул? — воскликнул он от изумления.— Разве
я вам не заплатил в срок? Разве я не сдержал моего слова?
— Ты-то сдержал его, но и я держусь своих правил: 25 руб­
лей куда ни шло, потеря была бы небольшая, если б я их и не
получил от тебя, и, коли дело пошло на правду, так знай, мой
любезный, что, отдавая тебе эти деньги, я считал их пропа­
щими. Но 200 рублей другое дело: это почти мое месячное жа­
лованье, и потому я теперь не хочу рисковать своими трудо­
выми деньгами!
Климовский смекнул, что дело вышло дрянь, что его стратегема не удалась, что он ошибся в своем хитром расчете, и
отправился ублажать жестокосердого Моджерама.
Теперь возвратимся к прерванному рассказу.
Шумный Петербург присмирел и погрузился в безмолвное
уныние: балы, вечеринки, маскарады прекратились, свадьбы
были без музыки и танцев; даже шарманщикам было запре­
щено заниматься своей уличной профессией. Наступили святки,
и никто не смел наряжаться, хотя эта старинная забава сред­
него сословия, а в особенности купцов, тогда еще не вышла из
обычая.
в

П.

Каратыгин

145

Здесь мне припомнилась забавная сцена с покойной нашей
актрисой Гусевой, которая не имела соперниц в ролях кухарок
и грубых сварливых старух. Эта женщина была вообще весе­
лого характера и тогда от скуки сговорилась с одной из своих
подруг, фигуранткой, нарядиться. Она достала из гардероба
мужской турецкий костюм и вместе с нею отправилась вече­
ром к Сосницкому. Подходя к крыльцу квартиры Сосницкого,
обе они надели маски и только что хотели подняться на лест­
ницу, как вдруг, откуда ни возьмись, явился перед ними гроз­
ный квартальный надзиратель в серой енотовой шубе и нахло­
бученной треуголке.
— Позвольте, сударыни,— сказал он им густым басом,—
позвольте, вы, кажется, наряженные?
У бедной Гусевой душа ушла в пятки. Она было хотела
закрыть голову своим большим платком, но улика была на лицо
и запираться было поздно; квартальный без церемонии рас­
пахнул ее салоп, и блестящий турецкий костюм вполне изобли­
чил ее.
— Кто вы такие? Как вы могли нарушить приказание оберполицмейстера? Разве вы не знаете, что нынче запрещено на­
ряжаться?
Бедная Гусева ударилась в слезы, клялась и божилась, что
ничего не знала об этом запрещении.
— Снимите ваши маски и отвечайте: кто вы такие?
Гусева дрожащим голосом отвечала, что она придворная
актриса, а подруга ее — фигурантка такая-то.
— Если вы действительно придворные артистки, тем более
это вам непростительно! Извольте сейчас же со мной отпра­
виться в квартал, где вы должны будете заплатить большой
штраф.
Гусева начинает умолять квартального пощадить ее; но он
ничего слышать не хочет и требует, чтоб они обе, без отгово­
рок, шли за ним на съезжий двор.
— Ради бога, не срамите нас. Мы готовы заплатить штраф,
но только избавьте нас от огласки и от съезжего двора!
Квартальный наконец, после долгих упрашиваний, смяг­
чился.
— Так и быть,— сказал он ей,— я хоть и строго исполняю
свою обязанность, но для вас, придворных артисток, сделаю
исключение: дайте мне 25 рублей и бог с вами.
— Но у меня нет с собою столько денег; я вам завтра не­
пременно их доставлю, скажите только ваш адрес.

146

— Стара штука, сударыня,— сказал он.— Здесь ведь сви­
детелей нет; завтра вы отопретесь, и я останусь ни при чем.
— Ну, так пойдемте со мною на мою квартиру, там я вам
отдам деньги,— упрашивает она его.
— Так и быть, пойдемте,— пробасил квартальный.
Бедная оштрафованная актриса, повеся голову, отправилась
вместе со своей подругой и с квартальным домой и дорогой
проклинала свою несчастную затею, за которую ей приходи­
лось заплатить, может быть, свои последние деньжонки.
Впопыхах она вбежала в свою переднюю и велела кухарке
поскорее подать огня и вместе с фигуранткою пошла в свою
комнату, квартальный, не снимая ни шубы, ни шляпы, остался
в передней. Прошло несколько минут, пока она отыскивала
деньги в своем комоде; в это время старуха кухарка, прижав­
шись к печке, с невыразимым ужасом смотрела на высокого
квартального и смекнула, что с ее хозяйкой случилось что-то
недоброе. Наконец в дверях является бедная Гусева с собран­
ными кое-как 25 рублями в руках и просит квартального войти
в комнату. Квартальный входит, снимает шляпу, распахивает
шубу, и Гусева остолбенела от удивления: перед нею стоял ак­
тер Экунин, который узнал от Сосницкого, что она собиралась
прийти к нему наряженная, взял от своего брата фельдъегеря
шубу и треуголку и сыграл с нею эту комедию.
Можно себе представить, что было в эту минуту с бедной
Гусевой. Экунин хохотал во все горло, а та готова была выца­
рапать ему глаза.
— Будь ты проклят, анафема! — закричала она ему нако­
нец,— чтоб тебя самого на съезжую посадили вместе с каторж­
ными! Ведь ты знаешь ли, что я вытерпела, знаешь ли, что со
мной было? Сказать даже стыдно! Провались ты, окаянный!
Экунин вместе с фигуранткой продолжал смеяться и угова­
ривал Гусеву успокоиться.
— Век не прощу тебе, мошенник! — кричала раскраснев­
шаяся от досады Гусева.— Ведь на сцене-то ты двух слов поря­
дочно не умеешь сказать,* а тут откуда рысь взялась, такого
страху нагнал, что мне и в голову не могло прийти, что это не
настоящий квартальный!
* Экунин действительно был плохой актер и отличался только двумя
достоинствами: он всегда одевался по последней моде и ловко танцевал
мазурку, в которой всегда производил эффект, играя Скалозуба в комедии
«Горе от ума». Знаменитая в свое время танцовщица Истомина вышла под
старость за него замуж. Она умерла от холеры в 1848 году.

8*

147

— Что ж делать, Алена Ивановна (так звали Гусеву),
видно я еще не попал на свое настоящее амплуа,— ведь и вы,
говорят, прежде были тоже плохая актриса, пока не начали иг­
рать кухарок. Ну, да что было, то прошло; помиримтесь и от­
правимся к Ивану Ивановичу (Сосницкому). Уж коли дело по­
шло на правду, так ведь он меня и подбил сыграть с вами эту
штуку.
— Он? Экой разбойник! Пойдемте же к нему, я его разру­
гаю на чем свет стоит,— сказала она, снимая свой турецкий
кафтан.
— Зачем же вы разоблачаетесь? Ступайте в этом костюме.
— Ну, нет, брат, спасибо; я и от подложного-то кварталь­
ного страху натерпелась, а как встретишь настоящего, так
с ним не разделаешься так дешево, как с тобой!
Траур продолжался ровно девять месяцев. Коронация по­
койного императора Николая Павловича, как известно, совер­
шилась в Москве 22 августа 1826 года, но так как тогда еще не
было ни железных дорог, ни телеграфов, то официальное из­
вестие об этом торжестве было получено у нас 25 числа, в пять
часов пополудни. На следующий день, 26 августа, последо­
вало в Петербурге открытие спектаклей. Избрана была траге­
дия «Пожарский», сочинение Крюковского, как пьеса, имеющая
аналогичное значение, где говорится о восшествии на трон пер­
вого царя из дома Романовых. Брат мой играл Пожарского,
а жену его — Катерина Семеновна Семенова; потом дан был,
как гласила тогдашняя афиша, аналогичный дивертисмент, под
названием «Возвращение князя Пожарского в свое поместье»,
сочинение балетмейстера Огюста. В этом дивертисменте участ­
вовали все первые артисты оперы и балета. Василий Михайло­
вич Самойлов, не утративший еще тогда своего чудного голоса,
пел куплеты, сработанные кем-то из современных пиитов на
этот торжественных случай. У меня удержались в памяти
только первые четыре стиха:
Весть радостная, весть священна
С берегов Москвы гремит молвой:
Свершилась благодать небесна
Над юною царя главой! и проч.

Понятное дело, что в трагедии все аппликации, имеющие от­
ношение к настоящему событию, вызывали гром рукоплеска­
ний и крики «ура!» Дивертисмент также произвел огромный
эффект. Петербург ликовал и веселился на славу и был бли148

стательно иллюминован в продолжение трех дней. 31 августа
в Таврическом дворце дан был маскарад для первых шести
классов и для купечества; в иллюминованный же сад, где было
несколько оркестров полковой музыки, был открыт вход для
всех сословий. 2 сентября купеческое общество давало маска­
рад в доме графа Безбородко, в Почтамтской улице.
Наступила осень, обычная пора бенефисов, и театральная
администрация была в большом затруднении: она не могла
удовлетворить всех претендентов, не получивших, по случаю
продолжительного траура, своевременно следующих им бене­
фисов, а потому и предложила им бросить между собой жребий.
Кому судьба поблагоприятствовала, те получили свои бенефисы
в зимний сезон, а остальным пришлось их брать в летнюю пору.

Глава девятнадцатая
Теперь я оставлю городские происшествия и государствен­
ных преступников в стороне и обращусь к нашему домашнему
быту. Этот период времени, который я теперь описываю, имел
сильное влияние на судьбу мою. В тот год жила в одном с нами
доме, даже на одной лестнице актриса Любовь Осиповна Дюр
(или, как ее называли при театре, Дюрова). Мы вместе с нею
воспитывались в Театральном училище,— она вышла из школы
в 1823 году, стало быть двумя годами ранее меня. Она была
веселого, живого характера и очень остроумна; голос ее был
звонок, полон жизни, веселости и энергии; произношение имело
такую ясность, какой я не встречал ни у одной актрисы. Этим
достоинством отличался и ее родной брат, Николай Осипович,
впоследствии наш знаменитый комик.
Она была любимицей публики и занимала первые амплуа.
Любимейшая ученица князя Шаховского, Дюрова посто­
янно пользовалась его советами при изучении новых ролей; он
же отечески заботился об ее образовании, руководя молодую
артистку при выборе чтения и снабжая ее книгами историче­
ского либо научного содержания. Следующее письмо князя мо­
жет дать читателю ясное понятие о добрых, приязненных от­
ношениях учителя к его любимой ученице.

14 августа 1826 года. Нескучное.
Благодарю тебя, мое милое дитя, за письмо твое. Оно, по
обыкновению, сделало мне большое удовольствие; ты пеняешь
149

мне, что я тебя забыл, но это только придирки; не может быть,
чтоб ты в самом деле думала: ты меня очень знаешь и должна
быть уверена в моей вечной дружбе, которой ты стоишь. Я ра­
дуюсь, мой милый друг, что ты полюбила чтение, и мне очень
приятно, что ты, как кажется, очень прилепилась к В. Скотту:
этот шотландский скот не похож на наших скотов, которые
иногда тебя занимали и мешали тебе заниматься своею голо­
вою и душою, без которых они могут обойтиться, а тебе никак
нельзя. Мне очень хочется, чтобы ты читала «Антиквариуса»:
он тебе напомнит некоторые сцены между мною и племянником
князем Иваном. Признаться, Вальтер Скотт задел немного
меня в своем романе; но долг красен платежом: я сам изуродо­
вал его в «Таинственном карле» 140 — так мы и квиты. В Петер­
бурге и здесь открываются театры, как кажется, «Аристофа­
ном»; 141 здесь он идет лучше, нежели в воображении: Л-ва 142
очень неглупа; но она не имеет того, что тебе бог дал: недоста­
ток наружности и души немного портят наше дело; Мочалов
не так умен, как Брянский; Кавалерова очень недурно дразнит
Катерину Ивановну; 143 а прочие все, в особливости Клеон,144
не ударят лицом в грязь; платья и декорации славные; балет
не «диделотовский», однако ж хорош,— и, кажется, пьеса пой­
дет на удивление московской публике, которая не узнает своих
актеров. Прощай, пока еще милая Любовь Дюрова; дай бог,
чтоб я мог прибавить к Любови что-нибудь, написать иное,
и чтоб ты пристала скорей в прочную пристань, а не плыла
челноком в бурное море. Прощай, бог с тобою, не забывай и
пиши к истинному твоему другу Шаховскому.
Катерина Ивановна уже словесно отвечала тебе на твое
письмо.
Намек князя Шаховского на перемену фамилии Дюровой
относится именно к предполагавшемуся тогда нашему браку.
Хотя мне очень часто приходилось играть на сцене ее лю­
бовников и мужей, но, откровенно говоря, я тогда не чувство­
вал к ней никакого особенного влечения. Во время же продол­
жительного траура (1825—1826 годы), когда театры были за­
крыты, она как-то сблизилась с нашим семейством, начала
ходить к нам в гости, и мы вместе коротали скучные зимные ве­
чера,— игрывали в лото, в карты или на биллиарде,— и тут
незаметным образом наша склонность друг к другу начала
усиливаться день ото дня.

150

Теперь мне бы хотелось оживить в моей памяти то счастли­
вое время моей юности, когда чистая любовь наполняла мое
молодое сердце, в голове было столько светлой мечты, будущ­
ность рисовалась в розовом цвете! — но мудрено под старость,
когда голова покрыта сединами и кровь с годами охладела,
описывать прекрасное прошлое, давно минувшее, как сно­
видение!
Одинаковость наших характеров много способствовала на­
шему сближению. Помню, как однажды я подарил ей выточен­
ные мною из карельской березы подсвечник и стаканчик. Она
поставила их на свой столик, где помещались драгоценные ее
вещицы: браслеты, бриллиантовые кольца, сережки и проч.
Мы как-то утром сидели с ней вдвоем, и я, полушутя, сказал ей:
— Вот, Любовь Осиповна, теперь мои ничтожные подарки
вы поместили на почетном месте, а придет пора, когда цена им
поубавится: вы их отдадите кому-нибудь из знакомых или про­
сто велите вашей горничной убрать их с глаз долой.
— Почему вы так думаете?
— Потому что на свете нет прочного счастья; вы во время
траура, от нечего делать, сошлись с нашим семейством, подру­
жились со мной; я забавляю вас иногда анекдотами, балагурю,
шучу. Но наконец вам это наскучит! Откроются театры, обы*
денная ваша жизнь примет прежний свой характер; новые
роли, новые сценические успехи, светские развлечения увлекут
вас в свой коловорот, и мы тогда хоть и будем по должности
ежедневно видеться, но продолжится ли наша теперешняя
дружба?
— Как теперь, так и всегда.
— Ах, если б я всегда был так счастлив, как теперь!
— А кто же вам в этом помешает?
— Если не вы сами, так ваши поклонники, обожатели, те­
атралы.
— Какие пустяки!
— Все на свете начинается с пустяков. Но если вы назы­
ваете меня другом, то будьте откровенны, признайтесь, разве
эти блестящие светские обожатели ваши не кружили вам го­
лову?
— Кружили, да не закружили.
— Это вы говорите о прошлом, а кто поручится за бу­
дущее?
Она замолчала на минуту, потом взглянула на меня с улыб­
кой и сказала:

151

— Кто так, как вы, успел в настоящем, тому можно наде­
яться и на будущее...
— Покорно вас благодарю; но я не так самолюбив, чтобы
шутку принять за истину.
— Ах, боже мой, не давать же мне вам клятвенного обе­
щания!
— Разумеется. Где клятва, там и преступление.
В это время коляска громко застучала по мостовой. Она по­
дошла к окошку и поклонилась кому-то из своих знакомых —
театральных поклонников, которые довольно часто кружили
мимо нашего дома. Я тоже взглянул в окно: это был один из
гвардейских офицеров, который сильно ухаживал за нею. Эта
противная коляска, как черная кошка, пробежала между нами.
— Ну, Pierre, что же вы замолчали? — спросила она меня,
садясь на прежнее место.
— Я и то много сказал вам лишнего.
— Вы сегодня какой-то странный; вы хотите разыгрывать
резонера...
— О, в двадцать два года мудрено играть друзей-резоне­
ров; их обыкновенно или вовсе не слушают, или смеются над
ними.
— Полноте интересничать, вы сегодня мне ни в чем не хо­
тите верить.
— Хорошо, если б это было только сегодня.
— Вот как! Стало быть, это будет долго?
— Да, может быть, до тех пор, пока вы перестанете любо­
пытствовать, кто проехал мимо ваших окошек.
— Вот это забавно! Разве по нашей улице ездят только для
меня одной?
— Конечно, нет; эта улица называлась Офицерской го­
раздо прежде, нежели вы переехали в этот дом!
Она, улыбаясь, пригрозила мне пальцем и сказала:
— Pierre, кажется ваша дружба хочет переменить амплуа.
— О, это ни к чему бы не повело. Мы последнее время
сошлись с вами, потому что наши характеры сходны между со­
бою, мы шутим, острим, но из нашей дружбы, вероятно, ничего
не выйдет серьезного. Вам, с вашим талантом, предстоит бле­
стящая карьера на сцене, а я на ней занимаю амплуа жалких
любовников, и едва ли мне когда-нибудь удастся выбраться из
золотой посредственности. Да если б вы даже и начали ко мне
чувствовать что-нибудь более дружбы, так это мало бы при­
несло мне пользы. Вас окружает столько соблазнов; ваши по152

други, которые сумели обеспечить свою будущность, стали бы
смеяться над вами и отговаривать от такой невыгодной
партии.
Так или почти так мы говаривали с ней, когда речь каса­
лась наших отношений друг к другу. Бывали зачастую у нас
и ссоры, в которых, разумеется, ревность играла главную роль.
Не могу теперь припомнить, когда и как мы признались
в нашей любви, но к открытию театров после траура наши вза­
имные чувства не были уже для нас тайною, и мы поклялись
принадлежать друг другу. Хотя мы еще не говорили ни отцу,
ни матери о наших взаимных отношениях, но это не могло ук­
рыться от них, и они, казалось мне, одобрительно смотрели на
нашу привязанность друг к другу. Любушка (как они ее назы­
вали тогда) приобретала с каждым днем новые знаки их рас­
положения к себе.
Домашний же быт Любушки имел тогда довольно грустную
обстановку: родной матери она лишилась в детстве; отец ее
был человек грубый, несносного и даже жестокого нрава, осо­
бенно когда загуливал, а это с ним случалось зачастую. Он не
имел никакой должности и требовал у своей дочери денег бес­
престанно, а ее жалованье было тогда весьма незначительное.
Женившись на второй жене, глупой, необразованной женщине,
которая, хотя была уже в летах, но безостановочно наделяла
своего сожителя новыми членами семейства, случалось, что они
всем домом с грудным ребенком переселялись к ней на квар­
тиру, состоявшую из двух небольших комнат.
Этот беспорядок, крик ребенка выживали ее самое из дому,
и она, чтобы учить роли, принуждена была уходить к комунибудь из своих подруг. Часто у нее также гостила ее бедная
тетка по мачехе, старая, сварливая дева, которая также выпра­
шивала себе подачку. Нередко заставал я Любушку в слезах
от этих домашних удовольствий.
Надобно было ей иметь много нравственности и силы ха­
рактера, чтобы, подобно своим подругам (которые жили тогда
в роскоши, благодаря неразборчивости средств к приобретению
богатства), не решиться подражать им. Скользок был ее путь!
Дурные примеры в двадцать лет так соблазнительны! Нужда
и домашние огорчения могли бы ей казаться оправданием, но
она осталась тверда в своих честных убеждениях.
Брат мой Василий был давно неравнодушен к актрисе Алек­
сандре Михайловне Колосовой; ее мать Евгения Ивановна при­
ходилась родной теткой Любушки по матери, так что если бы

153

мы прежде объявили об нашем желании вступить в брак, то
брату по закону нельзя бы было жениться на Колосовой без
разрешения митрополита, которое казалось тогда сомнитель­
ным (Колосова была двоюродная сестра моей невесты). Но нас
предупредили, и это огорчение выпало на нашу долю.
Помню я тот тяжелый день для нас, когда Колосовы при­
ехали к нам, объяснились между собою, и отец с матерью дали
свое согласие на брак старшего моего брата. Мы сидели за обе­
дом, подали шампанское и начали поздравлять друг друга с по­
молвкой. Все были веселы, об моих отношениях к Любушке
тогда никому не приходило в голову; я, разумеется, также позд­
равил жениха и невесту, но у меня болезненно сжималось
сердце; может быть, незаметная слеза канула в то время в за­
здравный бокал! Счастье одного брата было препятствием
к счастию другого.
Лишь только мы встали из-за стола, я в ту же минуту по­
бежал наверх к Любушке сказать ей эту радостную и ужасную
новость. Мы обняли друг друга, поцеловались,— и горько,
горько заплакали. Нам казалось тогда, что -непреодолимая
бездна разлучает нас навеки.
В тот же самый вечер — как теперь помню — мы должны
были вместе играть в комедии «Интрига через письма». Каково
нам было разыгрывать на сцене веселых, счастливых любовни­
ков, когда мы так страдали и боялись за свою будущность!
Тяжелое, мучительное время мы тогда проводили. Любушка
почти совсем перестала ходить к нам, потому что положение ее
в нашем семействе было очень щекотливо. Родителям моим я
еще не говорил о нашей взаимной любви; и могла ли она быть
у нас веселой, как прежде? Я сам большею частью проводил
время у нее, мы горевали и придумывали, как бы помочь
беде.
Мать и отец не могли не заметить этой перемены в нас
обоих. Мы наконец признались им, и они уговаривали нас не
отчаиваться. У батюшки моего был старинный знакомый, некто
Богомолов, который прежде служил секретарем в Синоде; мы
пошли к нему за советом; рассказали ему все обстоятельно.
Он, как человек опытный по этой части, начертил на бумаге
родословные наши линии и говорил, что дело можно поправить,
только надо лично просить митрополита и, разумеется, подма­
зать секретаря. По совету Богомолова мы принялись усердно
хлопотать об этом. Брат мой, женитьба которого служила по­
мехой нашему соединению, обещал также с своей стороны со154

действовать мне. Но месяца через два сыграли его свадьбу,
брат мой был счастлив,— а счастье родной брат или сестра
эгоизму...
На свадьбу к брату приехал из Варшавы мой крестный отец
Александр Андреевич Жандр, любимец князя Константина Пав­
ловича. Евгения Ивановна Колосова, старинная и очень близ­
кая его приятельница, тетка моей невесты, была в то время не
слишком расположена к ней; причиной тому был князь Шахов­
ской, учитель Любушки, которого она и дочь ее терпеть не
могли и приписывали его влиянию, что она будто бы недо­
вольно к ним почтительна,— и они обе чуждались ее и были
почти в ссоре; вероятно, старуха Колосова попросила Жандра
отговорить меня от преднамеренной женитьбы.
Однажды утром отец мой сказал мне, что Жандр хочет меня
видеть и чтоб я завтра же пошел к нему. Я ничего хорошего не
ожидал от этого приглашения и на следующее утро явился
к нему в Мраморный дворец, где он временно тогда помещался.
Он поздоровался со мной довольно холодно и спросил меня:
— Ты, Петруша, говорят, хочешь жениться на Дюровой?
— Хочу, Александр Андреевич.
— Не рано ли, мой милый?
Его превосходительство, вероятно, полагал, что я еще не­
довольно возмужал с тех пор, как он принял меня от купели
(мне тогда было двадцать два года). Это вступление меня оза­
дачило, и я ничего ему не ответил, помню только, что я по­
краснел, как будто в самом деле затевал что-нибудь непозво­
лительное. Он взглянул на меня насмешливо и продолжал:
— Подумай хорошенько, мой милый! Во-первых, уверен ли
ты в искренности ее любви, а во-вторых, чем вы будете жить?
У вас обоих небольшое жалованье. Потом нужно хлопотать
в консистории. Еще удастся ли, бог весть. Лучше бы оставить
это дело. Я тебе советую по-дружески.
Его превосходительство говорил это в полной уверенности
в логичности своих доводов. Пожилые люди вообще, а генералы
в особенности, проведшие свою молодость не совсем нравст­
венно, большие охотники давать наставления молодым людям.
Он продолжал еще несколько времени меня убеждать и от­
говаривать от необдуманности моего намерения и при этом не
счел нужным пригласить меня сесть, что еще более придавало
стойкости моему упорному противоречию. Наконец, видя, что
его убеждения не действуют на меня, он сказал мне заключи­
тельную фразу:

155

— Ну, бог с тобой, делай, как знаешь, если не хочешь по­
слушать доброго совета твоего крестного отца. Прощай!
Я поклонился и ушел от него.*
Наступило лето 1827 года. Мы несколько раз бывали с Бо­
гомоловым в консистории, кланялись, просили, дарили, и на­
конец было получено разрешение от митрополита. Нужно ли
говорить, как мы были тогда счастливы? Нам назначили ту
самую казенную квартиру, в которой жила прежде Телешова.
Мы хлопотали о бенефисе в пособие нам на первое время и об­
ратились за советом к князю Шаховскому, от которого Лю­
бушка получила следующий ответ:

Зыковка, июля 26 дня 1827 года.

Ежели б ты знала, мой сердечный друг Любушка, какое
удовольствие ты мне доставляешь своими письмами, то я умо­
лял бы, чтобы ты, несмотря на свой недосуг, писала ко мне
всякую почту, которая только один раз в неделю сюда отходит
и приходит ровно через две недели, и то по хорошему пути.
И так я боялся, чтобы ответ мой не задержал твоей просьбы
в Дирекцию и дачи вам бенефиса. Просьбу эту нечего замыс­
ловато сочинять, а написать просто на имя конторы или коми­
тета, как у вас теперь водится, следующим образом: получа
соизволение начальства на брак наш, мы осмеливаемся покор­
нейше просить (комитет или контору) удостоить милостивым
воззрением на бедность нашего состояния, на службу и усердие,
всегда оказываемое в исполнении наших должностей, для
пользы Дирекции, и по примеру прочих воспитанников, всту­
пающих в брак, удостоить нас наградою за прошедшее и в обод­
рение к будущему нашему служению назначение^ бенефиса
в нашу пользу. Сия высокая милость благотворительного на­
чальства избавит нас от необходимости войти в долги и обеспе­
чит вначале наше хозяйство от всех затруднений и хлопот, ко­
торые могут вредить самому усердию нашему в исполнении
обязанностей, требующих от артистов посвящения всего вре­
мени на усовершенствование их дарований и спокойного от
посторонних неприятностей исполнения должности. Мы наде­
емся сугубыми трудами нашими удостоверить почтеннейшее
начальство, что сия справедливая благотворительность обра­
тится на людей, умеющих чувствовать во всей силе благодар* Этот самый генерал Жандр был убит в Варшаве в первый день поль­
ского мятежа в 1830 году.

156

ность и совершенно предавших себя пользе Дирекции.— Вот
в каком смысле вам должно подать прошение; вы можете вы­
ставить в пример имена тех, которым при свадьбах дирекция
давала бенефисы, а этих примеров было много при Александре
Львовиче и даже после. Не худо будет, если вы, при подаче
просьбы съездите сами к князю Дашкову, или к Волконскому,
как найдете приличным, или как у вас теперь делается. Как
скоро вы получите позволение и узнаете время бенефиса, то
дайте мне знать, и если я сам не успею написать водевиля, то
у меня есть приятель, Писарев, у которого в запасе с полдю­
жины, и очень хороших; он тотчас доставит вам любой с ди­
вертисментом. Сделай одолжение, принудь себя обнять за меня
Петрушу и скажи ему, что я его всегда любил как доброго и
умного малого, а теперь еще буду более любить как мужа
своего дитяти, милой моей Любушки, которую, я надеюсь, он
сделает счастливою, а она не посрамит своего душевного отца
и верно никогда не нанесет ни малейшего прискорбия своему
душевному и телесному мужу. Прощай, бог с тобою, будь все­
гда добра, рассудительна. Не забывай и пиши к истинному
другу твоему Шаховскому.

Просьба наша была уважена: кроме бенефиса* нам дали
еще и денежное пособие.
За несколько дней до нашей свадьбы Любушка поехала со
своей горничной на Смоленское кладбище отслужить панихиду
по своей матери, похороненной там. Подъезжая к кладбищу,—
как она мне после говорила,— она сильно испугалась «мертвой
головы» над воротами, так что ей сделалось дурно, и она со­
шла с дрожек. Впоследствии, когда я часто начал посещать
это грустное место, я припомнил ее испуг, но не видал над во­
ротами никакой мертвой головы. На том месте был образ Смо­
ленской божьей матери (Одигитрии); заменил ли этот образ
прежнюю эмблему или это была грустная игра воображения,—
я до сих пор не могу дать себе отчета.
Семь месяцев спустя после свадьбы моего брата, именно
28 сентября 1827 года, мы сыграли свою, очень скромно, без
музыки и танцев: ни квартира, ни ограниченные средства наши
не позволяли нам роскошничать.
* Бенефис был дан 5 сентября; играли «Гамлета» Висковатова, во­
девиль М. А. Яковлева «Вдовец на час» и дивертисмент «Свадебный
сюрприз».

157

Целый год счастья промелькнул как медовый месяц.
14 марта 1828 года мой кумир Грибоедов прибыл в Петер­
бург с Туркманчайским договором. Взысканный почестями и
царскими щедротами, Александр Сергеевич не позабыл своего
«Петрушу» и, посетив нас, молодых супругов, от всего своего
доброго и чистого сердца пожелал мне с Любушкою счастья.
Побывал он у нас и до обратного своего отъезда в Тегеран.
Мы с женою поздравляли его и с царскою милостью, и
с блестящей карьерой (он тогда только что был назначен по­
сланником и полномочным министром при персидском дворл).
На наше радушное приветствие он отвечал как-то грустно,
точно предчувствие щемило его вещее сердце: «Бог с ними,
с этими почестями! — говорил он,— мне бы только устроить
и обеспечить мою старушку матушку, а там я бы опять вер­
нулся сюда... Дайте мне мое свободное время, мое перо и чер­
нильницу, больше мне ничего не надо!» Когда же я заговорил
об его высоком назначении, он отвечал мне: «Не люблю я пер­
сиян,— это самое коварное и предательское племя». Потом,
когда он собирался уходить, жена моя сказала ему: «Неужели,
Александр Сергеевич, бог не приведет вам увидеть свою чуд­
ную комедию на нашей сцене?» Он грустно улыбнулся, взгля­
нул на нее из-под очков и сказал ей: «А какая вы бы были
славная Софья!» Грустно было на этот раз наше прощание
с ним... Не прошло и году после нашей разлуки, как его не
стало: он погиб в Тегеране 30 января 1829 года.
23 июля 1828 года бог дал нам с Любушкой сына, кото­
рого мы назвали в честь ее брата — Николаем. Все шло хорошо
и благополучно; в девятый день она встала с постели; но дня
через четыре, именно накануне крестин, которые мы назначили
через две недели после родов, разные домашние хлопоты, мо­
жет быть, простуда, были причиною, что она с вечера стала
дурно себя чувствовать, и в ту же ночь сильно занемогла;
у ней сделалась грудница. Страдания ее были ужасны! При­
званы были лучшие доктора, употребляли все средства. Ничто
не помогало: болезнь с жестоким упорством день ото дня уси­
ливалась. Наконец грудница прекратилась, и развилась в ней
чахотка.
Здесь не могу умолчать об одном странном обстоятельстве,
которое отдаю на суд людей, чуждых предрассудков. В начале
июля, недели за две до родов, жена пошла брать ванну, а я
отправился немного прогуляться. Возвращаясь домой, я с улицы
взглянул мимоходом на наши окна, которые были открыты:
158

около одного из них летал воробушек; сам не знаю, под гнетом
какого-то нелепого суеверного страха я поспешил скорее войти
в комнату, чтобы предупредить это зловещее посещение. Во­
шел,— но уже было поздно: он летал по комнате и бился из
угла в угол! Я запер окошко, поймал его и тут же по какому-то
малодушному побуждению хотел его задушить, но другой воро­
бей с улицы, может быть, его матка, подлетал к окну и прон­
зительно пищал. Мне стало жаль бедного птенца, я отворил
опять окно и выпустил его. Разумеется, я по приходе жены ни
слова не сказал ей об этой дурной примете, потому что она
и без того сильно боялась приближения родов. И если уже
мужчина не изъят от суеверий, то какая же женщина не верит
слепо предвещаниям?
На свете жизнь и смерть идут рука с рукою;
От жизни смерть, как тень, на шаг не отстает...
И женщине она грозит своей косою,
Когда младенцу жизнь младая мать дает.

Скоро я, однако, забыл об этом случае, но когда болезнь
моей жены сделалась уже очевидно опасною, я невольно вспом­
нил и этого проклятого воробья, и ту мертвую голову на во­
ротах Смоленского кладбища, которая так испугала ее нака­
нуне свадьбы!
Бедная страдалица мучилась целых четыре месяца, а в это
время я должен был играть довольно часто и — что еще невы­
носимее— учить новые роли! Но такова должность нашего
брата актера: публика не может, да и не хочет знать его заку­
лисного горя — она заплатила деньги и требует, чтобы ее за­
бавляли, смеялись перед ней нечеловеческим смехом. Она права;
но и актер не виноват.
В начале октября 1828 года театры закрылись по случаю
траура по императрице Марии Федоровне, и тут уже я мог
быть безотлучно при моей несчастной жене. Сколько бессон­
ных ночей, сколько грустных безотрадных дней провел я у бо­
лезненного ее одра! Бурное осеннее время еще более усиливало
ее страдания и мое горе. С каждым днем она таяла и, видимо,
приближалась к гробу, но переносила все с христианским тер­
пением. За неделю до кончины она пожелала исповедаться и
причаститься,— и тот же самый священник, Петр Успенский,
который с небольшим год назад венчал ее со мной, напутство­
вал ее к вечному покою. После святого таинства страдания ее
несколько облегчились; вера укрепила ее душу, но не было
никакой надежды на ее выздоровление. Наконец, 4 декабря

159

в восемь часов вечера она попросила меня приподнять себя;
лишь только я исполнил это, она с трудом перекрестилась и
едва слышно сказала:
— Господи, прости мои согреш...
Слова замерли на ее устах... Она опустила голову и тихо
скончалась.
Эти последние ее слова я велел вырезать на ее надгробном
памятнике.
В том же доме, стена об стену с нами, была казенная квар­
тира актера Величкина. В этот день были именины его дочери
Варвары, и у него шел пир горой. Играла музыка, и гости
шумно танцевали. Не помню, кто-то из моих родных постучал
к нему в двери и просил перестать. Величкин прибежал ко
мне в каком-то карикатурном костюме с распачканным лицом,
бросился целовать меня и заплакал вместе со мною.
К чему описывать тогдашнее мое положение? Четырехме­
сячного моего сына вместе с кормилицей за несколько дней
прежде моя матушка взяла к себе. Меня также насильно увели
из дому. На панихидах в продолжение трех дней я не мог пла­
кать,— горе как тяжелый камень придавило мне сердце. Помню
только, что когда в церкви при отпевании запели: «Со святыми
упокой», тут в первый раз обильные слезы полились из глаз
моих, я бросился на гроб и зарыдал, как ребенок. Отпевал ее
престарелый священник — родственник по матери; когда он
начал читать напутственный листок, он едва мог окончить и
прослезился. И тот же самый священник (Петр Успенский),
который с небольшим год назад венчал нас с нею, положил на
ее голову погребальный венец.
Ее похоронили на Смоленском кладбище, подле ее матери,
недалеко от большой церкви. Я не мог оставаться на своей
квартире и переехал в дом моих родителей (они жили тогда
у Поцелуева моста в доме Немкова).
Прошли мучительные дни и недели, началась тихая грусть,
и обычная моя прогулка была на ее могилу. Много было про­
лито слез над нею, и, возвращаясь домой, я искал утешения
в моем сыне. Вот все, что мне от нее осталось...

Глава двадцатая

Но оставим грустные воспоминания.
Мало-помалу всеисцеляющее время начало благотворно на
меня действовать. Отец, мать и все наши родные старались
160

ежедневно развлекать меня; служебные мои занятия пошли
своим чередом. Новые роли, значительнее прежних, дали мне
средства выдвинуться на сцене несколько вперед. Я начинал
дублировать Сосницкого в ролях молодых повес. Помню, как
было лестно моему самолюбию, когда публика первый раз вы­
звала меня за роль Ариста в комедии «Молодые супруги». Но и
эту радость отравили мне две горькие мысли: «Как бы моя Лю­
бушка порадовалась моим успехам»,— думал я, возвращаясь за
кулисы после вызова. Другая мысль — об авторе комедии,
о моем Грибоедове, истерзанном в Тегеране,— приводила меня
в ужас.
Приятнейшим для меня разлечением в первый год вдовства
были посещения итальянской оперы,145 которая началась у нас
с 1828 года при превосходном персонале; он состоял из певиц
Мелас, Шоберлехнер, из певцов Замбони, Николини, Марколини и других замечательных талантов, приводивших в восхи­
щение тогдашних петербургских меломанов. Кроме музыки, лю­
бимейшим моим развлечением была живопись. В свободное
время я занимался рисованием акварелью и довольно удачно
писал портреты с некоторых моих знакомых. Живописи я ни­
когда не учился («Тебе же хуже!»—сказал мне на это однажды
покойный Карл Павлович Брюллов), но до сих пор сохранил
способность улавливать сходство лиц, встречаемых мною хоть
однажды и производящих на меня какое-либо впечатление. Это
занятие акварельными рисунками подало повод к забавному со
мною приключению.
4 августа 1829 года, вскоре после кровавого происшествия
в Тегеране, где погиб наш незабвенный Грибоедов, прибыло
в Петербург персидское посольство во главе с Хозровом-Мирзой, внуком Фет-али-Шаха, с поручением умилостивить спра­
ведливый гнев государя за зверское умерщвление Грибоедова.
Хозров-Мирза был юноша лет шестнадцати или семнадцати,
очень красивый собою; он сделал большой эффект в петербург­
ских обществах; особенно дамы были от него в восхищении и
не давали ему проходу на гуляниях. Его обласкали при дворе
и приставили к нему генерал-адъютанта графа Сухтелена, ко­
торому поручено было показывать персидскому гостю все за­
мечательное в нашей столице. Хозров-Мирза бывал очень
часто в Большом театре, и в один спектакль, когда он сидел
в средней царской ложе, я, стоя в местах за креслами, набросал
карандашом его профильный портрет и после перерисовал его
акварелью на кости, довольно порядочно.
161

Когда я принес этот портрет в театр на репетицию и пока­
зал его моим товарищам, все находили, что сходство было
необыкновенное. Один из моих товарищей, Петр Иванович Гри­
горьев, начал уговаривать меня поднести этот портрет принцу
в следующий же раз, когда он приедет снова в театр. Я, не
придавая важности моей ничтожной работе, никак не решался
на такое щекотливое дело, но Григорьев не отставал от своей
мысли и сказал мне:
— Ну, если ты сам не хочешь, я возьмусь это сделать; я
подам портрет графу Сухтелену в театре, а он верно его пока­
жет принцу.
Другие товарищи мои убеждали меня принять совет Гри­
горьева. Я решился и отдал обделать портрет в красивую
рамку. Когда портрет был совсем готов, я вручил его Гри­
горьеву, и он мне сказал:
— Смотри же, если принц пришлет тебе за это несколько
червонных, то половину — мне за хлопоты.
Я охотно согласился на этот уговор.
На следующий день Хозров-Мирза приехал в Большой те­
атр. Григорьев тотчас же отправился в залу перед царской
ложей и ждал антракта, во время которого принц обыкновенно
выходил курить свой кальян и пить чай и шербет. Тут Гри­
горьев подал графу Сухтелену портрет и сказал ему, что этот
портрет работы его товарища актера Каратыгина, который тут
же в театре срисован с его светлости.
Портрет был показан принцу, и он был в восхищении. (Ли­
тографированные его портреты появились тогда гораздо поз­
же.) Персидский министр и прочие чиновники его свиты ахали,
изумлялись; не понимая, конечно, ни на волос художества, они
от удовольствия гладили свои .длинные волосы и вроде ХаджиБабы начали друг за другом повторять «Аллах! маш-Аллах»
и положили в свои рты пальцы от удивления.
Разумеется, мое пачканье только и могло заставить удив­
ляться персиян, у которых живопись не лучше китайской. Гри­
горьев прибежал за кулисы и рассказал мне об эффекте, про­
изведенном моим портретом, и, потирая руки, заранее поздра­
вил меня с будущею благостыней.
Дня через два Григорьев на репетиции спрашивает меня:
- Ну, что, брат, ничего еще не присылали?
— Нет, ничего.
Прошло еще три дня. Григорьев не вытерпел, пришел ко
мне наведаться.
162

— Ну что? все еще нет?
— Нет, да, вероятно, ничего и не будет,— заметил я ему.
— Как это можно, портрет превосходный! Посмотрел бы
ты, как эти невежды все разахались, глядя на твою работу.
Наконец, недели полторы спустя прислана была в дирек­
цию золотая табакерка от принца на мое имя. Григорьев, ра­
зумеется, прежде меня это пронюхал и прибежал ко мне не­
сколько сконфуженный. Когда доставили мне табакерку, он,
смотря на этот подарок, повесил нос. Он ожидал червонцев,
а табакерку разделить пополам было довольно затруднительно,
и порешить тут мудрено, кому крышка, кому дно.
Григорьев, нахмурясь, начал щипать свою волосяную боро­
давку на подбородке, что было постоянной его привычкой при
затруднительных обстоятельствах.
— Как же ты думаешь насчет нашего уговора? — спросил
он меня наконец.
— Мне бы не хотелось продавать табакерки — отвечал я
ему,— я сберегу ее на память.
— Прекрасно, но в таком случае, как же мы с тобой разде­
лаемся?
— Очень просто, пойдем к золотых дел мастеру,— сказал
я ему.— Пусть он ее оценит, и по его оценке я заплачу тебе
половину.
— Ну, так и быть, пойдем же вместе.
— Пойдем.
Мы пошли, как теперь помню, в Большую Морскую, и я
моему товарищу предоставил выбирать любого мастера. При­
шли к одному из них; он оценил табакерку, кажется, в 230 руб­
лей ассигнациями, но Григорьев начал с ним спорить и ут­
верждать, что табакерка стоит гораздо дороже; он прибавил
золотых дел мастеру очень наивно, что мы-де вовсе не желаем
продавать, а, напротив, сами хотим купить ее, и потому нам
необходимо знать настоящую ей цену. Мастер снова положил
табакерку на вески и вторично сказал, что она не стоит больше
того, как оценил ее прежде. Мы вышли из магазина, и Гри­
горьев начал бранить немца:
— Он обманывает нас, мошенник; пойдем к другому.
Мой товарищ походил на таких людей, с которыми, по по­
словице, и найдя, не разделишь.
— Зайдем вот к этому,— сказал он мне, показывая на вы­
веску другого золотых дел мастера.
— Зайдем.

163

Этот, на его горе, оценил табакерку еще дешевле. Гри­
горьев бесился и без церемонии разругал его ни за что, ни
про что.
— Пойдем к третьему,— сказал он.— Зачем же мошенни­
кам позволять обсчитывать себя?
Пошли к третьему, который, на грех, был еврейского про­
исхождения и сбавил цену табакерки еще на несколько руб­
лей. Григорьев, выходя из этого магазина, просто вышел из
себя и сказал мне, с каким-то ожесточением: «Ну, сам посуди:
можно ли верить жидам, они и Христа оценили в тридцать
сребреников!»
Пошли к четвертому, пятому — та же история. Наконец мне
наскучило это шатанье, и я сказал ему решительно, что надо
чем-нибудь кончить.
— Зайдем к последнему, и что он скажет, так тому и быть.
Григорьев согласился, и мы по ему выбору вошли в сле­
дующий магазин. Но, увы, последняя лесть была горше первыя:
этот мастер оценил табакерку в 220 рублей ассигнациями, Гри­
горьев поморщился, но он дал мне слово остановиться на по­
следней оценке, и мы кончили наше мытарство.
Осуждать Григорьева за его желание получить на свою
долю побольше не следует. Он в то время был человек моло­
дой и получал скудное жалованье: оно было простительно;
к тому ж я все-таки ему был обязан за этот подарок; без его
содействия я бы ни за что не решился поднести принцу моей
ничтожной работы. Вскоре, собравшись с деньгами, я отдал
Григорьеву по нашему уговору 110 рублей ассигнациями, и онтаки после утверждал, что немцы и жиды, плуты и мошенники,
только надувают честных людей. Эту спорную табакерку впос­
ледствии по нужде я должен был продать — не дороже назна­
ченной цены.

Глава двадцать первая

16 июня того же 1830 года мне и Григорьеву был назначен
бенефис. После наших похождений с табакеркою ХозроваМирзы я побаивался, чтобы и тут нам не остаться с носом.
Принялись мы с ним хлопотать соединенными силами. Мы об­
ратились с просьбою к P. М. Зотову, и он в самое короткое
время переделал для нас с немецкого трехактную драму
«Ленора» (заимствованную из баллады Бюргера), переимено­
вав ее в «Людмилу» и включив в нее стихи из известной бал164

лады Жуковского. Так как без дозволения автора нельзя было
этого сделать, то Зотов поручил мне с Григорьевым лично по­
просить у Жуковского его согласия.
Василий Андреевич Жуковский жил тогда в Царском Селе,
и мы с Григорьевым ранним утром отправились туда. Знаме­
нитый поэт принял нас очень ласково, и мы передали ему нашу
просьбу. Разумеется, этот добрейший, благороднейший чело­
век нам не отказал и тут же вручил письменное свое согласие.
Эта удача поощрила нас и на другую попытку. Покойный Гри­
боедов предоставил Булгарину полное право распоряжаться
«Горем от ума». Комедия эта в 1830 году уже игралась отрыв­
ками на нашей сцене: первое действие было играно в бенефис
Сосницкого; третье — в бенефис Александры Михайловны Ка­
ратыгиной. Желая взять четвертое, мы написали Булгарину,
жившему в своем Карлове, самое чувствительное письмо и
вскоре получили от него письменное дозволение. К чести Бул­
гарина должно сказать, что он поступил с нами весьма вели­
кодушно, не взяв с нас ни гроша, хотя через два года после
того Брянский должен был заплатить Булгарину 1000 рублей
ассигнациями за дозволение сыграть «Горе от ума» в свой бе­
нефис 146 в полном составе.*
В бенефис наш с Григорьевым шла драма «Людмила» 148 и
третье и четвертое действия комедии «Горе от ума». И несмотря
на знойные Петровки, театр был совершенно полный, по возвы­
шенным ценам. Вот как были тогда распределены роли:
Чацкий — Каратыгин 1-й, Фамусов — Рязанцев, Софья —
Семенова,** Платон Михайлович — Брянский, Наталья Дмит­
риевна— Каратыгина (Александра Михайловна), Загорецкий — Григорьев, Молчалин — Дюр, Лиза — Монготье, Скало­
зуб— Экунин, Хлестова — Ежова; Репетилова играл я, по­
тому что Сосницкий был тогда болен и лечился в Одессе. По
возвращении же его из отпуска он занял принадлежавшую ему
* Брянский, однако, ошибся в расчете и не сделал полного сбора.
Назначив слишком высокие цены на места, он не принял в соображение
того, что три акта этой комедии (первый, третий и четвертый) уже были
играны в продолжение целого года,147 стало быть, в его бенефис новостью
для публики был только один второй акт.
Странная судьба этой бессмертной комедии: почти сорок лет она
представлялась на сцене и печаталась со значительными выпусками, и
только в 1869 году (в мой бенефис) было дозволено цензурою играть ее
вполне в том виде, как она написана.
** Эту актрису не должно смешивать с ее однофамилицей — знамени­
той трагической актрисой, которая тогда уже сошла со сцены.

165

по всем правам роль, а я с тех пор стал играть Загорецкого.
Рязанцев был очень забавен в Фамусове; но, по-моему, лучше
Щепкина едва ли можно сыграть эту роль.
Здесь я бы желал высказать несколько личных моих мне­
ний о тех спорных пунктах, которые и теперь иногда появ­
ляются в театральных рецензиях, когда речь идет о комедии
«Горе от ума». Не помню, кто-то из нынешних критиков ут­
верждал положительно, что Молчалин должен быть старше
Чацкого. На чем же было основано это странное мнение? На
одном стихе, который говорит Фамусов:
Дал чин асессора и взял в секретари.

Этот критик не сообразил того обстоятельства, что в то
старое доброе время чиновники записывали своих сыновей на
службу чуть ли не с двенадцати лет; так что же мудреного,
что Молчалин на двадцатом году мог получить этот чин по
протекции Фамусова? Если же этого не было, то как же по­
нимать стихи Чацкого:
Подумайте: всегда вы можете его (т. е. Молчалина)
Беречь и пеленать, и посылать за делом;
Муж — мальчик, муж — слуга, из жениных пажей и проч.

Потом сам Молчалин говорит о себе:
В мои лета не должно сметь
Свое суждение иметь.

Не ясно ли это доказывает, что Молчалин человек еще
очень молодой?
Другой критик утверждает, что Чацкому должно быть не
более двадцати лет, потому что он вместе с Софьей рос и вос­
питан, а Софье, по словам Чацкого, семнадцать лет. Тут явно
оказывается большая несообразность в их метрических свиде­
тельствах. Если б Чацкому было действительно двадцать лет,
то каким же образом три года он пробыл за границей? До того
времени по крайней мере три года прослужил в кавалерии вме­
сте с Платоном Михайловичем? Потом Молчалин, в сцене
с Чацким, говорит ему:
Татьяна Юрьевна рассказывала что-то
Из Петербурга воротясь,
С министрами про вашу связь...
Потом разрыв...

Из этих слов следует заключить, что Чацкий, оставя воен­
ную службу, служил потом по статским делам, и потому, как

166

ни рассчитывай,— Чацкому минимум должно быть лет два­
дцать пять или двадцать шесть.
Из биографии Грибоедова видно, что он писал свою коме­
дию в продолжение двух лет; легко может быть, что тут вкра­
лась маленькая неточность в хронологии; так же точно, как
в манускрипте автора, а потом во всех печатных изданиях «Горя
от ума» есть стих, явно ошибочный. Чацкий говорит Платону
Михайловичу:
Не в прошлом ли году в конце
В полку тебя я знал и проч.

Мог ли Чацкий в прошлом году его знать, когда сам три
года был за границей?
По моему мнению, стоило бы только Грибоедову прикинуть
три года или четыре Софье Павловне, тогда и спора никакого
не было о годах действующих лиц.
Теперь о костюмировке. Многие из театральных критиков,
и в Москве, и в Петербурге, требовали непременно, чтобы ко­
стюмы действующих лиц соответствовали тому времени, в ко­
торое была написана эта комедия. Я не навязываю никому
своего мнения, но полагаю, что тратиться дирекции на старо­
модные костюмы не только бесполезно, но это даже будет
в ущерб самой пьесе. Известно, что давно отжившая мода бы­
вает карикатурна и возбуждает невольный смех; что же будет
хорошего, если Чацкий явится во фраке — с широчайшим во­
ротником, упирающимся в затылок, с рукавами в обтяжку,
с поднятыми буфами на плечах, с тальей чуть не под мышками,
с узкими фалдами,— в коротком жилете, в высоком галстухе,
с торчащими на щеках воротничками, в высоких сапогах с кис­
точками и т. д. Я уверен, что при первом его выходе большая
часть публики не удержится от смеха и, того гляди, своим сме­
хом рассмешит и самого актера. Софья Павловна покажется
еще забавнее: с тальей чуть не под мышками, в узком обдерну­
том платье, в уродливой прическе, с высокой черепаховой гре­
бенкой в косе и прочими карикатурными принадлежностями.
Мода меняется ежегодно, и зачастую прежний покрой платьев
снова входит в моду; за нею не угоняешься, стало быть, и хло­
потать не из чего.
Грибоедов написал свою комедию в последние годы царст­
вования Александра I. Если б театральная дирекция пожелала
исполнить требование наших критиков, то была бы в большом
затруднении при выборе модных картинок того времени, ко­
торую из них предпочесть — не ту ли, которая посмешнее?
167

Мужской бальный наряд (черная пара) был точно такой
же тогда, как и теперь; разница только в покрое. Правда, что
франты двадцатых годов являлись на балы в узком нижнем
платье (pantalon collant), в черных чулках и башмаках; но
ведь у Фамусова вовсе не бал,— Софья Павловна ясно гово­
рит Скалозубу:
Вы на вечер к нам будете?
.. .Съедутся домашние, друзья
Потанцевать под фортепьяно,
Мы в трауре, так бала дать нельзя!

Само собой разумеется, что Скалозуб должен быть в форме
александровского времени (треугольная шляпа с черным сул­
таном, ботфорты); князь Тугоуховский, Фамусов и, пожалуй,
два-три старика из гостей также должны быть одеты в ста­
ромодные платья. (Я помню, например, графа Хвостова, Димит­
рия Львовича Нарышкина, князя Голицына, артиста Дмитрев­
ского и некоторых других, носивших до самой смерти старо­
модные наряды. На академической выставке 1837 года был
портрет князя А. Н. Голицына, писанный с натуры Брюл­
ловым, на котором князь изображен был в сером фраке, со звез­
дами, в белом галстухе, черных атласных штанах, черных шел­
ковых чулках и в башмаках с пряжками. В Москве подобных
личностей, придерживавшихся старых мод, было, конечно, еще
более.) Старухе Хлестовой непременно следует быть в костюме
прошлого века: эта барыня ни за что не надела бы современ­
ного наряда. Что же касается до прочих персонажей, то рядить
их в шуты вовсе не следует:
Да, в «Горе от ума», по моему понятью,
Карикатурные наряды ни к чему...
Ну, можно ль, например, того встречать по платью,
Кого мы провожать привыкли по уму?

В 1869 году 14 декабря я брал в свой бенефис «Горе от
ума», выхлопотав предварительно в цензуре разрешение играть
эту комедию без пропусков. Но, к сожалению, не мог угово­
рить Сосницкого включить в свою роль запрещенные прежде
стихи: он, по своей слабой памяти, боялся спутаться и остался
при прежней бессмыслице. В 1874 году, в бенефис Сазонова,
за болезнью Бурдина я играл Репетилова и в первый раз ис­
полнил эту роль в том смысле, в каком она написана автором.
Замечательно, что в Москве еще в 1878 году продолжали иг­
рать комедию Грибоедова с пропусками, сделанными чуть ли
не пятьдесят лет тому назад.

168

В заключение замечу, что с 1830 по 1877 год «Горе от ума»
было сыграно на нашей сцене двести четырнадцать раз. Желаю
моим читателям дожить до пятисотого представления.*

Глава двадцать вторая

При всем желании соблюсти хронологический порядок я
в моих воспоминаниях невольно делаю «шаг вперед, да два
назад».
В 1825 году, в начале июля, приехал в Петербург в первый
раз покойный Михаил Семенович Щепкин и с первых своих
дебютов имел большой успех, несмотря на летнее время, весьма
невыгодное для дебютантов, и на соперничество нашего петер­
бургского комика Боброва, о котором я уже упоминал в преж­
них главах. Хотя эти два артиста и занимали одинаковое
амплуа, но во многом между ними было различие. Бобров наив­
ной, комическою своею личностию, толстой, неуклюжей фигу­
рой и своеобразной, безыскусственной речью был олицетворен­
ная простота и добродушие; он, казалось, никогда не имел на­
мерения смешить публику, а слушая его простую речь и смотря
на него, невозможно было удержаться от смеху. Этим бессоз­
нательным комизмом наш покойный Мартынов во многом по­
ходил на него. В мольеровском «Мещанине во дворянстве»,
Скотинине («Недоросле»), «Бригадире» Фонвизина и во мно­
гих других пьесах позднейшего репертуара нельзя было, каза­
лось, представить себе другой личности, более подходящей
к этим ролям. Щепкин, напротив, благообразный, кругленький
старичок, живой, веселый, поворотливый, иногда плутоватый,
всегда симпатично действовал на зрителей; к этому надо при­
бавить, что, при огромном его комическом таланте, он был
наделен с избытком драматическим элементом. Он был умнее
Боброва, серьезнее относился к своему искусству и, тщательно
* Беседа о бессмертной комедии Грибоедова приводит мне на память
странную судьбу его письма к П. А. Катенину. Письмо это, в котором
Грибоедов сам критически анализирует «Горе от ума», было мною напе­
чатано в мало распространенном журнале «Всемирный труд» (на 1865 г.),
и на это письмо, драгоценный материал для истории отечественной лите­
ратуры, никто не обратил внимания. Явление у нас очень обыкновенное
и мне нимало не досадное. Гораздо обиднее то, что подлинник письма,
подаренный мне покойным Александром Андреевичем Катениным, неве­
домо кем и когда был у меня украден. Пусть это заявление примет во
внимание то лицо, в чьих руках ныне находится этот автограф.149

169

обдумывая свои роли, все их детали до мелочной подробности
передавал с безукоризненной тонкостью и искусством. Еще
важное имел преимущество Щепкин перед своим петербургским
соперником в том, что репертуар его был разнообразнее: он иг­
рал в водевилях и мастерски передавал куплеты; а в ту пору
водевили князя Шаховского, Писарева и Хмельницкого начи­
нали уже приобретать себе право гражданства на русской сцене.
Как жаль, что этим обоим комикам не пришлось ни разу
сойтись в одной пьесе; любопытно было бы полюбоваться на
их благородное соревнование.
Другие петербургские комики того времени, конечно, ни­
как не могли идти в сравнение с московским знаменитым ар­
тистом; хотя актер Величкин, тогдашний любимец райской пуб­
лики, и занимал роли Щепкина в комедиях и водевилях, но
расстояние между ними было в несколько раз более того, какое
находится между партером и райком.
Когда уже сделалось известным в нашем закулисном мире,
что Щепкин собирается в Петербург, актер Боченков (один из
посредственных комиков) как-то раз на репетиции подошел
к Величкину, который сидел, повеся нос, и сказал ему:
— Плохо нам с тобой приходится, Миша; в Москве дрова
рубят, а к нам щепки летят! Ну да не горюй, нас с тобой гости­
нодворцы не выдадут!
— Ну, еще посмотрим,— отвечал ему язвительно Велич­
кин,— недаром же другая пословица говорит: «Славны бубны
за горами»...
Щепкин дебютировал 2 июля на Малом театре ролью Транжирина в комедии «Чванство Транжирина», сочинении князя
Шаховского, и в водевиле «Секретарь и повар»; 150 на другой
день он играл Арнольфа в «Школе женщин» Мольера, и с каж­
дой новой ролью успех его возрастал.
В последующие его поездки в Петербург репертуар его ро­
лей значительно увеличился, и петербургская публика всегда
была рада дорогому гостю. Лучшего исполнителя комедий
Мольера мне, в продолжение моей долголетней службы, не слу­
чалось видеть на нашей сцене.
В Фамусове он был неподражаем и умер, не оставив после
себя достойного преемника ни в Петербурге, ни в Москве.
Несколько выше, упоминая о нашем русском водевиле два­
дцатых годов, я сказал, что водевиль начал тогда приобретать
право гражданства на русской сцене. Но, увы! недолго он поль­
зовался этим правом.

170

В настоящее время, когда этот род сценических произве­
дений измельчал и почти окончательно утратил свой игривый,
веселый характер, или, лучше сказать, не доживи веку, соста­
рился, мне бы хотелось в защиту его высказать несколько лич­
ных моих мнений, которые, может быть, несколько пояснят при­
чины его упадка в наше время. Во всяком случае, относиться
к нему с презрением не следует уже потому, что в былое время
он играл значительную роль в развитии таланта таких пре­
красных артистов, какими были Щепкин, Дюр, Мартынов, Ря­
занцев, Асенкова, Репина, Надежда Самойлова и другие.
Следующий отрывок из моих воспоминаний был мною на­
писан лет двадцать пять назад, а потому, может быть, иным чи­
тателям он покажется теперь подогретым ужином, но авось дру­
гие будут снисходительны к старому отставному водевилисту.
Нечто о водевилях вообще и о русском
в особенности
Тут речь зашла про водевиль,
Да, водевиль есть вещь, а прочее все гиль.

Я выбрал эпиграфом известное изречение Репетилова не по­
тому, чтоб был с ним согласен, но полагаю, со своей стороны,
что водевиль хотя и не важная вещь, однако ж и гилью ему
быть не следует. В настоящее время русскому водевилю при­
шлось терпеть горе, только не от ума, а, как говорится, напро­
тив того. Во всех почти журналах и газетах, где речь зайдет
про водевиль,
Град колкостей и шуток тотчас грянет.

В современных повестях и романах встречаются такого
рода сравнения:
«Он был бестолков, как водевиль». «Это плоско, как воде­
виль». Короче сказать, водевиль и пошлость сделались сино­
нимом.
Бедный водевиль! Сколько он терпит напраслин: его прези­
рают, его чуть не топчут в грязь, его называют незаконным
порождением искусства, забывая старинное правило одного из
французских классиков, что «все роды хороши, кроме скуч­
ного». Ему, бедняжке, не дают у нас на Руси последнего уголка
в литературе. Но неужели более заслуги написать длинную
скучную драму или комедию, нежели забавный водевиль?

171

Разумеется, многие скажут, что драма и комедия (несмотря на
то, как бы они ни были скучны и пусты) все-таки вещи серьез­
ные, а водевиль — шутка, детская игрушка. Но слушать остро­
умного ребенка, конечно, приятнее, нежели глупого старика.
Сколько у нас можно насчитать оригинальных драм, где
лица действуют как марионетки; сколько комедий, имевших
в свое время блестящий успех, где одни карикатуры вместо ха­
рактеров, где настоящий юмор заменен грубым фарсом, где нет
ни толку, ни связи, ни идеи, но все-таки их называют коме­
диями. Драмы, говорят, писали Шекспир, Шиллер, Гете; коме­
дии— Мольер, Шеридан, Грибоедов, Фонвизин, Гоголь; а во­
девили пишут все. Их как блины пекут, и они сделались чуть
не масленичной забавой. И точно, их расплодилось слишком
много, и больше дурных, нежели хороших; но все-таки самый
водевиль не виноват, что бездарность сделала из него балаган­
ное гаерство, фарс и буффонаду. Трагедия, комедия, драма,
опера так же нерусские наименования, как и водевиль, но от­
чего же они получили на русской сцене право гражданства?
Зачем же это гонение на один водевиль? Почему же он не мо­
жет у нас иметь одного значения с небольшой, легкой коме­
дией? Вся его вина, что он поет; но остроумный куплет дела
не портит:
•
Пой лучше хорошо щегленком,
Чем худо соловьем, ■— 151

как сказал дедушка Крылов.
Веселая, остроумная шутка совсем не так легка, как с пер­
вого взгляда кажется; она была подчас камнем преткновения
многим знаменитым писателям. Не говоря уже о живых, мы
только вспомним покойного Полевого, писателя, конечно, с не­
сомненным талантом, который более или менее имел успех во
всех родах, в продолжение своей литературной деятельности,
но водевильная шутка ему не далась, и он сам печатно созна­
вался в своей неудаче.
Для остроумной шутки вовсе недостаточно одного ума, ну­
жен особый склад дарования. Водевилисту тяжело совладать
с драмой, а драматургу не под силу легкая, игривая шутка.
Немцы люди очень серьезные и положительные, но их воде­
вильные шутки, поссе и вицы 152 могут быть забавны только их
землякам. Немец шутить не любит или не умеет. Державин и
Пушкин признаны в свое время великими поэтами, но их сце­
нические попытки далеко уступают их собственным произве-

172

дениям в других родах поэзии.153 Шиллер был гениальный
драматург, но его комедии не имели никакого успеха: у всякого
свой талант или способности.
Рассмотрим же теперь, что было причиною опального остра­
кизма на наш доморощенный водевиль. Часто случается читать
и слышать такого рода приговоры, что водевиль — чисто фран­
цузский продукт, южное растение, которое не может быть ак­
климатизировано на нашей северной почве; что самая его форма
противоречит нашим нравам, свойству языка и даже народному
духу. Но кто сколько-нибудь способен наблюдать, тот, без
сомнения, замечал, что наш простой народ не менее любого ино­
странца склонен к юмору, и не пропустит случая побалагу­
рить или ввернуть красное словцо. Он поет, когда ему весело,
поет и от скуки, затягивает песню, когда тянется с обозом, та­
щит бревно или камни ворочает, он и сваи вколачивает со своей
разудалой песенкой. «Мешай,— говорит,— дело с бездельем,
так с ума не сойдешь.» А наш русский солдат — краса и честь
русского человека, он идет на приступ с песенниками впереди.
Он всегда весел и боек на словах и на деле. В каждой роте
есть непременно свой остряк или балагур, который в свобод­
ный час потешает своих товарищей сказочкой, песенкой или
анекдотцем своего сочинения. Короче сказать, беспечная весе­
лость не только не противна нашим нравам, но есть отличитель­
ная черта славянского племени. Что же касается до языка, то
хотя, разумеется, он не так окончательно обработан, как у фран­
цузов, но зато так богат, что под пером талантливого писа­
теля может быть легок, гибок и разнообразен до бесконечности.
Никто не спорит, что французу легче написать игривый куп­
лет; но где больше труда, там больше и заслуги. Итак, все ска­
занное мною невольно приводит меня к такому заключению,
что причина журнальной опалы на этот род сочинения заклю­
чается не в самом водевиле, а в господах водевилистах, потому
что нет ничего несноснее и скучнее пошлого остряка: он скорее
нагонит скуку, нежели развеселит. Это то же, что тупая бритва,
которая вызывает у нас всегда болезненную гримасу. Теперь,
оканчивая мою длинную запоздалую иеремиаду, следует ска­
зать, что наши доморощенные Скрибы для потехи райка до­
вели этот веселый, остроумный род театральных пьес до та­
кой пошлости, что истинный любитель театра с грустью смот­
рит на него, как на безжизненный остров, и, конечно, не узнает
в нем живого французского шутника; он может, как Гамлет,
глядя на безобразный череп, повторить его грустную фразу:
173

— Бедный Йорик! Где твои остроты? Где твои шуточки?
Неужели у тебя не осталось хотя одной, чтоб посмеяться над
самим собою!
В 1827 году появилась на петербургской сцене известная
мелодрама Дюканжа «Тридцать лет, или Жизнь игрока» 154 и
произвела необыкновенный фурор; ее давали почти ежедневно.
В этот период времени романтизм начал серьезно угрожать
классицизму. Хотя и прежде наш репертуар имел много мело­
драм с бенгаликой и трескучими эффектами, но они не были
опасны классическим трагедиям, и гордая Мельпомена с пре­
зрением смотрела на свою соперницу и не имела причины
бояться за свою традиционную самостоятельность. Но с появ­
лением «Жизни игрока» повеяло какой-то заманчивой новиз­
ной, и вкус публики к классицизму с того времени начал за­
метно ослабевать. Я помню, как начало этого сценического рас­
кола возмутило наших истых поборников классицизма: Гнедича,
Катенина, Лобанова и других, как они соболезновали о жалком
упадке современного вкуса; даже дедушка Крылов, который,
конечно, был поэтом реальной школы, но и тот с презрением
отзывался об этой возмутительной, по его словам, мелодраме.
На другой день после первого ее представления он говорил
моему брату:
— Помилуйте, что это за безобразная пьеса! Теперь ос­
тается авторам выводить на сцену одних каторжников или га­
лерных преступников.
Через несколько времени после этого начали у нас появ­
ляться переводные драмы Виктора Гюго, Дюма и других. Пло­
довитый князь Шаховской, потерпевший неудачи в классиче­
ских трагедиях, принялся также за романтический род сочине­
ний и начал перекраивать драмы из романов Вальтер Скотта.
Шекспир в буквальном переводе появился на нашей сцене
несколько позже, а до тех пор его пьесы переводились с фран­
цузского; так, например, «Гамлета» перековеркал Висковатов;
«Лира», или, как его тогда называли, «Леара», перевел Гнедич;
«Отелло» переиначил Дюсис и т. д. Все эти пьесы были безоб­
разно урезаны и втиснуты в классическую форму, которая тре­
бовала на сцене неизменных трех единств.
С гениальным Шекспиром обращались тогда без церемо­
нии, и чопорные французские переводчики воображали, что
изящный вкус публики и сценические условия требовали не­
пременно их услужливой редакции.

174

«Жизнь игрока» была поставлена тогда великолепно и ра­
зыгрывалась с большим ансамблем, но пальма первенства, по
общему мнению, была отдана моему покойному брату.
Однажды при представлении этой мелодрамы разыгралась
у нас на сцене грустная катастрофа: роль Жермани (отца) иг­
рал тогда актер Каменогорский (артист весьма приличный и
толковый в ролях благородных отцов и резонеров). В конце
первого действия отец, узнав о преступлениях своего сына, го­
ворит ему длинный монолог, проклинает его и, пораженный
апоплексическим ударом, падает на пол, чем и оканчивается
его роль. Я тогда играл роль Адольфа и находился подле Ка­
меногорского. Только что опустили завесу, я вижу, что Каме­
ногорский не шевелится. Я тотчас же подошел к нему, чтобы
помочь ему встать; но он лежал в совершенном беспамятстве.
Все другие артисты окружили его, приподнимают и видят, что
с ним в действительности сделалась апоплексия. Бедного ста­
рика понесли в уборную, раздели; прибежал доктор, который
употреблял все возможные средства и хотя кое-как привел его
в чувства, но тут оказалось, что язык у него отнялся, и одна
сторона его тела была парализована. Его осторожно отвезли
в карете домой, и месяца через два или три он скончался.

Глава двадцать третья
В это же время стал я продолжать мой первый водевиль
«Знакомые незнакомцы», из которого иные сцены и куплеты
я написал прежде и читал их моей покойной жене. Мотивом
для эпизодической сцены двух журналистов послужила мне
бывшая в то время ожесточенная вражда Булгарина и Поле­
вого. Хотя личности, выведенные мною, нисколько не были на
них похожи относительно их частной жизни, но публика по­
няла этот намек,— тем более, что актер Рязанцев, игравший
Сарказмова (петербургского журналиста) фигурой своей, ли­
цом и голосом очень походил на Булгарина. Оконча мой воде­
виль, я представил его в дирекцию и долго не получал ника­
кого ответа. Тогда директором был князь Сергей Сергеевич
Гагарин, человек очень гордый, галломан, и русская литература
была для него вещь посторонняя. Состоящий при нем чиновник
для особых поручений, некто Н. П. Мундт, которому я отдал
мой водевиль, безусловно, доложил Гагарину,— и тот велел мне
сказать, что если я согласен отдать свою пьесу безвозмездно,

175

то он прикажет ее поставить на сцену. Я отвечал ему, что и не
смел мечтать ни о каком вознаграждении, а желаю только, чтоб
ее сыграли на публичном театре.
Водевиль мой был принят, и приступили к постановке его.
Николай Дюр подобрал музыку для куплетов, и вскоре нача­
лись репетиции. В нем участвовали все лучшие комические ар­
тисты того времени. Вот как были розданы роли по моему
назначению: Палубин— Григорьев; Лиза — Шелехова; Черему­
хин— Шемаев; Сарказмов — Рязанцев; Баклушин — Дюр; За­
хар — Воротников.
Все артисты были довольны своими ролями и пророчили
большой успех моему первому детищу,— и это детище меня са­
мого занимало, как ребенка, но отцовское сердце замерло от
страха, когда я увидел на афишке:
«На новом театре у Симеоновского моста, завтра, в среду
12 февраля, Российскими придворными .актерами представлена
будет в 1-й раз «Знакомые незнакомцы» — новая комедия-во­
девиль в одном действии».
Имени автора не было выставлено по моему желанию. И дей­
ствительно, следовало бы положить за правило не выставлять
никогда имени начинающих сочинителей. Расчет простой и бла­
горазумный: понравится пьеса, публика его вызовет, не понра­
вится— и знать его не следует; но в настоящее время молодые
авторы знать этого не хотят и с первого дебюта печатают на
афише свое имя и отчество и фамилию буквами: знай-де наших!
Деревянный театр у Симеоновского моста (на том месте,
где теперь сквер), о котором я упомянул выше, был выстроен
для цирка Турньера, который долго там давал конные свои
представления; впоследствии дирекция купила его и переделала
арену и преобразила его в императорский театр.
В день представления моего водевиля, конча последнюю ре­
петицию, бывший тогда инспектор нашей труппы Александр
Иванович Храповицкий позвал нас всех к себе на блины (тогда
была масленица). Жил он по соседству к театру на Моховой
в собственном доме.
Этот Храповицкий был человек добрый, но крепколобый, он
был старинный театрал и слыл даже в кругу своих знакомых за
отличного актера. У него были часто домашние спектакли, где
он свирепствовал в трагедиях и драмах классического репер­
туара. Знаменитая актриса Семенова иногда игрывала с ним,
и он всегда с гордостью вспоминал об этом.
Много было забавных анекдотов у него на домашних спек176

Группа актеров Александрийского театра. В центре: А. А. Шаховской,
Е. С. Семенова, В. А. и П. А. Каратыгины и др.
Акварель П. А. Каратыгина

В. И. Рязанцев в роли актера Шумского в пьесе
Н. И. Хмельницкого «Актеры между собой, или Первый
дебют актрисы Троепольской»
Гравюра П. Семечкина. 1840

H. С. Семенова.
Литография Зонненфельда

А. С. Яковлев в роли.
Гравюра С. Галактионова
по рис. Эстеррейха

Н. О. Дюр
Портрет маслом
неизвестного художника

В. Н. Асенкова.
Скульптура И. П. Витали

A. E. Мартынов. Акварель

М. Тальони. Литография братьев Риго по рис. А. Лакоши

Г. Зонтаг.
Гравюра Вегера и Сингера
по рис. Винтерхальтера

Ф. Эльслер в балете Ж. Перро «Мечта художника». Гравюра

П. А. Каратыгин. Фото. 1873

таклях — люди благоразумные называли его просто шутом, но
он и жена его были хлебосолы и досыта угощали свою не­
разборчивую публику и спектаклями, и ужинами. Его даже во
время оно дирекция пригласила быть учителем декламации
в театральной школе, и тут-то было обширное поле скакать ему
на любимом коньке. Дюр, бывши в школе, также учился
у него. Всего комичнее было то, что он в каждом мальчике ви­
дел будущего трагика — и заставлял их кричать напропалую.
В былое время я много на него написал эпиграмм, но он был
незлопамятен и прощал мне мое балагурство. О нем после
я расскажу несколько анекдотов.
Придя в гости к Храповицкому, мы сели за стол, подали
блины; и хозяин и гости вместе выпили за успех моего воде­
виля. Я поблагодарил их за доброту, но тут кто-то из нас про­
лил масло. Актриса Шелехова заметила, что это дурная при­
мета, но жена Храповицкого, хотя была женщина с предрассуд­
ками, заметила, что на масленице пролить масло ничего дур­
ного не предвещает. Рязанцев тут прибавил, что, напротив, это
означает, что водевиль мой пройдет как по маслу. «Дай-то
бог, только бы мой первый блин не вышел комом»,— отвечал
я ему.
Позавтракав у Храповицкого, мы разъехались по домам.
С мучительным нетерпением ждал я рокового вечера. Явившись
в театр, у меня духу не хватило идти в партер, и я остался за
кулисами. Заиграли увертюру,— и она ужасной фугой отозва­
лась в моем сердце. Начался мой водевиль. Первое явление про­
шло благополучно; после первого куплета публика закричала
«фора» и заставила его повторить. Я вздохнул свободнее. Сле­
дующий куплет тоже повторяют, и там, что далее, то принимают
все лучше; каждая новая сцена возбуждает общий смех и едино­
душные аплодисменты. Все почти куплеты были повторены.
Явился Рязанцев, и дело пошло как по маслу, по его же пред­
сказанию. Короче сказать, водевиль был разыгран на славу —
и сделал необыкновенный успех. По окончании начали громко
вызывать автора, и я вышел на сцену. Когда публика увидала,
что автор — актер (что было тогда большой редкостью), меня
вызвали вторично; затем стали вызывать всех артистов. Я был
в восторге.
Вообще успех первого представления пьесы не есть еще
ручательство за ее достоинство, потому что тут бывают по боль­
шей части знакомые автора, которые за долг себе поставляют
в этот вечер разыгрывать иногда роли клакеров, но у меня
1Û

П.

Каратыгин

177

тогда решительно таковых не имелось, и мои «Знакомые
незнакомцы» были одобрены вовсе незнакомыми мне зрите­
лями.
Второе представление этого водевиля было через день. В этот
раз фамилия автора была уже выставлена на афише. Водевиль
принимался с таким же одобрением, и опять вызывали меня.
Этому первому моему детищу очень посчастливилось: его потом
играли в Эрмитаже, для открытия Михайловского театра.
Хотя актеры выполняли свои роли прекрасно, но пальма
первенства принадлежала Рязанцеву. Это был замечательный
артист, краса и гордость нашей сцены; он перешел с московской
сцены на петербургскую в 1828 году и с первых своих дебютов
сделался любимцем публики и товарищей. Он дебютировал
4 апреля 1828 года ролями Балабанова в комедии «Ошибка» 155
и Шумского в водевиле «Актеры между собою».156
Это был действительно замечательный комик. Он был не­
большого роста, толстенький, кругленький, краснощекий, с ли­
цом полным жизни, с большими черными выразительными гла­
зами, всегда весел и натурален — он всегда симпатично действо­
вал на зрителей. Такой непринужденной веселости и простоты
я не встречал ни у кого из своих товарищей в продолжение
моей службы. При появлении его на сцену у всех невольно по­
являлась улыбка, а комизм его возбуждал в зрителях едино­
душный смех.
Жаль, что этот преждевременно погибший необыкновенный
артист был подвержен нашей национальной слабости, обыкно­
венной спутнице русских самородных талантов. От ранней раз­
гульной жизни голос его утратил свою звучность, и она много
вредила ему серьезно изучать искусство. Ему случалось зача­
стую выходить на сцену с нетвердой ролью, но зато он имел
необычайную находчивость и способность слушать суфлера.
Вот один закулисный анекдот, который даст о его сметке и
находчивости достаточное понятие.
Однажды мы играли трехактную комедию под названием
«Жена и должность», переведенную с французского секретарем
дирекции Мундтом. На последней репетиции Рязанцев не от­
ходил от суфлерской будки, и, как говорится,— «ни в зуб толк­
нуть». Бывший тогда инспектором труппы Храповицкий, кото­
рый всегда сидел во время репетиции у суфлерской будки, в этот
раз морщился, вздыхал, пожимал плечами, тер затылок и вер­
телся на стуле, как на иголках. Наконец, в третьем акте тер­
пенье его лопнуло, он вскочил и сказал Рязанцеву:
178

— Что это значит, братец? Как же ты будешь играть се­
годня вечером?
— Утро вечера мудренее, Александр Иванович, сыграю
как-нибудь.
— Как-нибудь! — вскричал Храповицкий в бешенстве.—
Нет, любезный, ты меня извини, но всему есть мера. Эта коме­
дия переведена Мундтом, он завтра скажет директору, что я ни
за чем не смотрю, и мне будет нахлобучка. Не прогневайся, лю­
безный, я хоть тебя очень люблю, но не намерен за тебя отве­
чать. Дружба дружбой, а служба службой. Я сегодня приглашу
князя Гагарина в театр — полюбоваться, как ты занимаешься
своей должностью!
С этими словами он ушел с репетиции, не досидев до конца,
чего никогда с ним не случалось. Рязанцев хладнокровно ска­
зал по уходе его:
— Дудки! Он не первый раз меня этим стращает, да на­
шего директора к нам в театр и калачом не заманишь.
Действительно, князь Гагарин весьма редко удостаивал нас
этой чести; он являлся в русский спектакль по экстренной ка­
кой-нибудь надобности, например, когда государь приезжал
в театр, или если после пьесы шел какой-нибудь дивертисмент,
где танцевали танцовщицы. Во французских спектаклях и бале­
тах он присутствовал почти постоянно. Вообще наша аристо­
кратия не охотница была и тогда до национального.
В тот вечер перед нашей комедией шел какой-то водевиль.
Я оделся, вышел за кулисы и, увидев князя Гагарина в его
директорской ложе, побежал сказать Рязанцеву об этом неждан­
ном госте.
— Ну, брат Вася, плохо! Князь Гагарин приехал! Он,
верно, явился для нашей комедии; видно, Храповицкий сдер­
жал слово.
— Вот это подло!—сказал Рязанцев,— ну, будет же
история.
Тут он начал торопливо одеваться и позвал к себе в убор­
ную нашего суфлера Сибирякова, которого заставил начиты­
вать ему свою роль. Рязанцев продолжал одеваться, раскраши­
вать свою физиономию, а суфлер читал около него, как дьячок.
Тут режиссер позвал всех на сцену и Рязанцев сказал Сибирякову:
— Ну, смотри, Иван, держи ухо востро, не зевай, выручи
меня из беды; надо его сиятельству туману напустить. Смотри
же, чтоб я знал роль! Завтра угощу тебя на славу!

10*

179

Началась наша комедия, довольно, впрочем, сухая. Первые
явления были без Рязанцева; но лишь только он вышел на
сцену, публика оживилась, симпатичность его вступила в свои
права, и дело пошло на лад; он играл молодцом, весело, живо,
с энергией, не запнулся ни в одном слове и брал, как гово­
рится, не мытьем, так катаньем. Публика была совершенно
довольна, смеялась от души, вызывала его и других артистов, и
комедия удалась вполне. Даже его сиятельство два или три
раза хотел улыбнуться.
По окончании комедии князь Гагарин, выходя из ложи, про­
цедил сквозь зубы Храповицкому, которого он не очень жаловал:
— Что же вы мне давеча наговорили об Рязанцеве? Дай
бог, чтоб он всегда так играл.
Он как будто хотел этим сказать: стоило ли меня беспо­
коить по пустякам? Ошеломленный Храповицкий пришел к нам
в уборную и сказал Рязанцеву:
— Ну, брат Василий, черт тебя знает, что ты за человек
такой? Ты так играл, что я просто рот разинул.
— Да зато чего же мне это и стоило, Александр Ивано­
вич!— отвечал Рязанцев, утирая лившийся с него пот и пере­
меняя белье.— Видите, я от волнения и усердия промок, как
мокрая мышь.
Я тут заметил ему, что, по пословице, иные люди выходят
сухи из воды, а он так наоборот: из этакой суши, как наша
комедия, вышел мокрехонек!
Возвращаюсь к моему водевилю; его сыграли перед закры­
тием театров два или три раза с большим успехом, как я уже
говорил, но наш директор, разумеется, не удостоил посмотреть
его, если не для поощрения молодого автора, то хотя бы из
любопытства: как-де пописывают его подчиненные — актеры?
Но князь Гагарин, как птица высокого полета, гордо носился
в высших слоях аристократической атмосферы; литература же
была для него темная вода во облацех.
Прошел великий пост, прошло даже два с половиной месяца
после представления моего водевиля, и мне благосклонное наше
начальство даже спасибо не сказало. Такое невнимание мне
было очень прискорбно.
По открытии театров после пасхи встретил меня Булгарин
на Невском проспекте и, погрозив пальцем, сказал мне:
— Ага! молодой человек! вы в наш огород камешки бро­
саете; задеваете нашу братию — журналистов? Берегитесь!
Ведь мы народ бедовый. Смотрите не обожгитесь.
180

Я сконфузился и начал оправдываться, что об нем ничего
у меня не сказано оскорбительного; но он, взяв меня за руку,
сказал:
— Полноте, полноте! Я пошутил; я не такой человек и сам
готов смеяться над своими слабостями, а у кого же их нет?
Смеяться, право, не грешно
Над тем, что кажется смешно.157

— А Рязанцев, собака, говорят, мастерски меня скорчил.
Я не видал еще вашей пьесы, но люди, которым я верю, ее хва­
лят; я на днях непременно пойду посмотреть ее и сам напишу
о ней статью, только уж не прогневайтесь, какая случится, в ли­
тературном деле у меня нет ни свата, ни брата; мне тетка — Вар­
вара, а правда — сестра.*
Неделю спустя после этой встречи играли мой водевиль на
Малом театре, с прежним успехом. По окончании спектакля
Булгарин пришел к нам в уборную в восхищении, хвалил меня и
актеров; а Рязанцева, который хотел представить его лицо, рас­
целовал и назвал своим двойником и от души хохотал.
В то время у нас журналов было очень немного, а газет
еще менее. «Северная пчела», издаваемая Гречем и Булгари­
ным, тогда имела очень много подписчиков и была, можно ска­
зать, единственная официальная газета. Сам Булгарин был то­
гда в полном развитии своей журнальной деятельности и поль­
зовался некоторым авторитетом. Через четыре дня после его
посещения появился в «Северной пчеле» его разбор моего
водевиля; вот что он писал:
(«Северная пчела», 1830 г., апрель 19, суббота).
«Русский театр. «3 накомые незнакомцы»,
новая комедия-водевиль в одном действии,
соч. актера г. Каратыгина меньшого, пред­
ставление 15 апреля.

На нашей сцене весьма мало таких миленьких оригинальных
водевилей, и мы поздравляем молодого автора с полным успе­
хом. Первый его опыт показывает решительное дарование. Не­
поддельное остроумие, веселость, легкость разговорного языка
* Это была любимая его поговорка (из романа Свифта). Не знаю,
была ли у него тетка Варвара, но что касается до сестры, так об этом
бабушка надвое говорила.

181

и прекрасные, забавные куплеты — вот достоинства сего воде­
виля. Завязка несколько слаба, но при веселом ходе пьесы и
этот недостаток незаметен и вознаграждается сторицею. Уди­
вительно, как автор мог собрать столько русских каламбуров,—
и заметьте, не тех, которые веселят раек и заставляют скром­
ность потуплять глаза, но каламбуров приятных и остроумных.
От начала до конца пьесы улыбка не сходит с уст зрителей,
и часто общий хохот прерывает игру актеров, так автор сумел
расположить сцены и выказать смешное в действующих лицах.
Одно незанимательное и как будто лишнее лицо есть Баклу­
шин, проезжий журналист, который является на время и исче­
зает без помину; но появление его и мировая с другим журна­
листом — также проезжим и действующим в завязке пьесы,
представляют забавные сцены и остроумные куплеты.
Характеры станционного смотрителя, отставного штурмана,
дочери его, ее любовника канцеляриста обрисованы весьма ори­
гинально. Пьяный слуга смешон, а журналист Сарказмов, хотя
карикатурен, но забавен до крайности.
Наша публика не может насмотреться на французские воде­
вили, из коих десятая часть не занимательна. Советуем ей по­
смотреть этот водевиль, и ручаемся, что все понимающе по-рус­
ски нахохочутся досыта.
Советуем г. Каратыгину не ограничиваться этим одним
водевилем: мы даем ему наше журнальное благословение и с отверзтыми объятиями принимаем в авторскую семью. В добрый
час! Все актеры играли превосходно. Автор был снова вызван.
Публика приняла этот водевиль чрезвычайно хорошо, и по­
всюду раздавались похвалы автору, которые «Северная пчела»
собирает всегда тщательно, как мед, и с величайшим наслажде­
нием передает по принадлежности...»

Эта первая журнальная похвала тогда очень польстила мо­
ему самолюбию и заставила не только многих обратить на меня
благосклонное внимание, но даже наш директор догадался, что
молодой автор, так успешно дебютировавший, заслуживает не­
которого поощрения. Через несколько дней князь Гагарин при­
слал мне золотые часы (рублей в 200 ассигнациями). Я вполне
убежден, что без похвального листа Булгарина я не получил бы
этого подарка.
Я напечатал мой водевиль на свой счет, и в полгода он весь
разошелся, потом я напечатал его вторым изданием и, наконец,
третьим. В счастливую эпоху первого моего литературного ус182

пеха я встретил в Смирдинской библиотеке А. С. Пушкина и
удостоился услышать из уст великого поэта лестный отзыв
о моем водевиле.
— В число книг, которые вы мне пошлете,— сказал он
Смирдину,— включите и водевиль Каратыгина.
— Позвольте же мне, Александр Сергеевич, вручить его
вам с моей надписью.
— Обяжете! —отвечал он, пожав мне руку.
Полевой в своем «Московском телеграфе» также отозвался
об ней довольно благосклонно, несмотря на то, что московский
журналист выведен у меня ничтожною личностью. Полевой
между прочим писал:
«Говорят, что автор «Знакомых незнакомцев» хотел нас вы­
вести в лице журналиста Баклушина, но мы нисколько на это не
в претензии, напротив, очень рады, если наша личность послу­
жила ему типом для милого и остроумного водевиля».158
Другие журналы и газеты также расхвалили его. Один
только рецензент, некто Михайло Яковлев, который был из­
давна постоянным антагонистом моим и моего брата, не помню
в какой-то газете, где он был сотрудником, подсмеивался над
Булгариным, что он с распростертыми объятиями принимает
меня в литературную семью. Этот задорный критик, под фир­
мою М. Я., в каждой почти статье о театре бранил меня бес­
пощадно, что заставило меня в моем водевиле его кольнуть
в свою очередь и написать на него куплетец.159 Это, разуме­
ется, еще более усилило неприязнь ко мне; но о нем речь будет
впереди.
Итак, первый мой блин, игранный на масленице, не вышел
комом.
В тот же год 23 сентября водевиль мой был игран в при­
сутствии покойного государя Николая Павловича и всей царской
фамилии. Государь смеялся в продолжение всей пьесы и остался
очень ею доволен. Через несколько дней я получил от него
прекрасный бриллиантовый перстень в 1200 рублей ассигна­
циями. Это была уже в полном смысле высочайшая награда.
Царская милость имела, разумеется, большое значение и
в нашем театральном кружке.
Петербургская аристократия тогда очень редко посещала
наш русский театр; она постоянно бывала в итальянской опере,
во французских спектаклях и балетах; но в этот раз, узнав еще
накануне, что государю угодно видеть русский водевиль, за долг
себе поставила запастись билетами, а потому весь бельэтаж и
183

первые ряды кресел в этот вечер были заняты лицами высшего
общества.
Я помню, как Храповицкий после спектакля сказал мне:
«Знаешь ли ты, братец, в какое время тебе посчастливилось
доставить удовольствие государю императору, ему, батюшка, те­
перь не до веселья. Завтра, говорят, он уезжает в Москву, где
появилась холера».160
Действительно, на другой же день он уехал в Москву, где
неожиданный его приезд оживил упавших духом москвичей и
предупредил, может быть, народное волнение.
В следующем году 1 февраля мой водевиль был игран по
высочайшему повелению на Эрмитажном театре; и за этот
спектакль Рязанцев, я, Григорьев и Шелехова получили по­
дарки.
В 1833 году 8 ноября открывали Михайловский театр, пред­
назначавшийся, собственно, для французских спектаклей, но
для открытия его был приготовлен новый балет «Воспитанница
Амура», а перед ним (по приказанию покойного государя) был
игран мой водевиль. Его играли в Москве, также с большим
успехом, на домашних театрах и в особенности в корпусах он
бывал часто игран. Вообще моему литературному первенцу не­
обыкновенно посчастливилось.
В последующие два года мой литературный первенец про­
должал пользоваться вниманием публики и моего высокого дер­
жавного покровителя. Граф А. X. Бенкендорф рассказывал
в доме графа Василия Валентиновича Мусина-Пушкина сле­
дующий случай, которым я, по справедливости, мог гордиться.
Однажды государь Николай Павлович, отпуская графа Бен­
кендорфа от доклада, на котором шла речь о помиловании ка­
кого-то политического преступника, сказал с улыбкой:
Наш долг велит прощать врагам:
Прощайте, господин Баклушин!

Это было двустишие из моего водевильного куплета!161

Глава двадцать четвертая
В 1830 году в начале августа приехала в Петербург знамени­
тая немецкая певица Генриетта Зонтаг, тайно обвенчанная
с графом Росси. Она давала свои концерты на Малом театре.
Она была тогда в полном цвете сияющей красоты и блеске сво-

184

его чудного таланта, ей было двадцать пять лет. Нежнее и увле­
кательнее голоса этой певицы я в жизнь мою ничего не слыхал.
Мы с Рязанцевым не пропускали ни одного ее концерта и были
в восторге от нее.
Никогда я не забуду этого дивного впечатления, какое она
производила на меня арией из «Фрейшюца»,162 вариациями Роде
и «Соловьем» Алябьева. Эти три пьесы она исполняла с изуми­
тельным совершенством! Надо было видеть в этих концертах
капельмейстера Кавоса — он не мог стоять равнодушно у своего
пюпитра: он таял от восхищения и до того иногда увлекался чуд­
ной примадонной, что забывал дирижировать своим оркестром.
В продолжение моей жизни я слышал много первоклассных при­
мадонн, но только две изумляли меня гениальным своим талан­
том,— это Зонтаг и современная дива Патти.
Хотя итальянская опера в это время уже прекратилась, но
в Петербурге еще оставались некоторые певцы, и, по желанию
покойного государя, графу Михаилу Юрьевичу Виельгорскому
удалось составить небольшой итальянский персонал для при­
дворного спектакля, и она играла с ними в Царском Селе на
придворном театре в опере «Севильский цирюльник» и
«Отелло». Покойная жена Сосницкого, Елена Яковлевна, при­
гласила меня и Рязанцева поехать туда вместе с нею, на второй
спектакль. Об железной дороге тогда и помину не было;
она наняла карету, и мы отправились насладиться удовольст­
вием, которое доступно было тогда только придворной аристо­
кратии.
Еще дорогой я предупредил моих спутников держаться
в почтительном отдалении от нашего любезного директора и не
попадаться ему на глаза. (Тогда директором был князь Гага­
рин, с которым я уже несколько познакомил моих читателей
в предыдущих главах моих записок.) Но она назвала меня тру­
сишкой и сказала, что хотя она никогда не находила удовольст­
вия встречаться с его сиятельством, но и прятаться от него не
намерена. Приехав в Царское Село, мы поместились за кули­
сами и в антрактах выходили в сад, чтобы не попасться на
глаза директору, который, вероятно, по своей любезности, из­
волил бы рассердиться, что мы осмелились приехать на при­
дворный спектакль без его разрешения. Так и случилось: перед
началом спектакля его сиятельство пришел на сцену и, увидя
Сосницкую с Рязанцевым, едва кивнул им головой и с неудо­
вольствием от них отвернулся, меня с ними тогда не было;
я почел за благо укрыться в отдаленных кулисах.
185

По окончании действий я в антрактах уходил в сад, чтобы
не обращать на себя гневного взгляда его сиятельства; но,
видно, по пословице: «резвый сам набежит, а на смирного бог
нашлет» — я перед началом третьего действия в какую-то не­
счастную минуту нечаянно-негаданно наткнулся на грозного на­
шего начальника. Разумеется, я отвесил ему подобающий пок­
лон, но его сиятельство не только не кивнул мне, но, оглядев
меня с ног до головы, прошел мимо, потом, сделав несколько
шагов, подозвал к себе гоф-фурьера и сказал ему что-то впол­
голоса с повелительным жестом. Этот гоф-фурьер подошел ко
мне и с придворною любезностью передал мне приказание
князя — сию же минуту уйти из театра. Это глубоко, почти до
слез меня оскорбило. Если мы втроем имели несчастие навлечь
на себя его сиятельный гнев, то все трое должны были подверг­
нуться одной участи,— за что же исключение обрушилось на
мне одном? Положим, Сосницкая была уже тогда заслуженная
артистка, а талантливый Рязанцев был любимец публики; но
ведь и я был не статист,— я тогда только месяца два назад по­
лучил от его сиятельства золотые часы за первый мой водевиль
(«Знакомые незнакомцы»), при бумаге за его собственноручною
подписью, что он желает, чтобы этот подарок поощрил меня на
дальнейшие литературные занятия. Хорошо поощрение, нечего
сказать!
Я передал моим товарищам о диком приказании директора,
но они меня уговаривали не обращаться в постыдное бегство и
дослушать оперу до конца. И точно, для такого наслаждения,
какое мне привелось испытать в этот вечер, можно было пере­
нести не только оскорбительную выходку этого гордого барина,
но даже рискнуть и на дальнейшие от него неприятности.
Третий акт «Отелло» был венцом знаменитой певицы. Из­
вестный романс Дездемоны: «Assise à pic d’un salice»* она ис­
полнила с таким глубоким чувством, с такой душевной грустью,
что у нас у всех троих невольно выступили слезы на глазах.
Эта несравненная артистка посетила вторично Петербург
лет через десять или пятнадцать; но она была уже графиня
Росси, супруга сардинского посланника и, кажется, лишь од­
нажды, по просьбе покойного государя, играла «Сомнамбулу» 163
на Эрмитажном театре вместе с некоторыми любителями из
высшего общества.
* Сидя на ветвях ивы (франц.).

186

Странная, грустная судьба постигла эту необыкновенную
художницу и безупречную женщину: говорят, граф Росси впо­
следствии проиграл все ее состояние, приобретенное ее артисти­
ческою деятельностью, и она, почти из крайности, должна была
снова явиться на театральных подмостках; но так как в Европе
обедневшей графине неловко было обратиться к покинутой ею
профессии, то она решилась отправиться в Америку, где и скон­
чалась от холеры, несколько лет тому назад.
Дикая выходка князя Гагарина была не первою и не послед­
нею. Вообще он умел поощрять молодых артистов. Я помню,
как незадолго до приключения со мной он приказал посадить
актера Н. О. Дюра, который тогда уже начинал пользоваться
любовью публики, под арест в уборную за то, что он не послу­
шал Храповицкого, который требовал, чтобы он в каком-то ди­
вертисменте в роли молодого ямщика непременно наклеил себе
бороду, а тот наклеил только усы. Храповицкий пожаловался,
а директор, усматривая из того, что Дюр и в ус не дует на­
чальству, присудил его к аресту. Он дня три или четыре был
под арестом за это преступление! И этот милый господин еще
слыл за доброго человека!
Храповицкий часто нас потешал своими курьезами и наив­
ностью. Храповицкий был несносный формалист и бюрократ и
при своей непозволительной безграмотности страстный охотник
писать рапорты, отношения, требования и тому подобное,— без
бумаги у него часу не проходило. Исходящих номеров его бумаг
в продолжение года бывало более двух тысяч, несмотря на то,
что по неграмотности его они стоили ему головоломного труда;
о всяких пустяках у него писались отношения, рапорты, пред­
писания и донесения в театральную контору то директору, то
начальнику репертуара, то актерам. Особенно он надоел сво­
ими рапортами директору.
Князь Гагарин, господин тоже с причудами, любил озадачи­
вать Храповицкого самыми оригинальными ответами на его
рапорты и отношения.
Когда ввели во французской труппе обыкновение колоколь­
чиком сзывать артистов из их уборных на сцену, князь Гагарин
приказал то же делать в русском театре. Храповицкий по этому
важному случаю написал в контору требование, что-де нужно
купить большой валдайский колокольчик. Князь Гагарин, лю­
бивший всегда что-нибудь сделать Храповицкому наперекор,
написал собственноручно на его бумаге: «Купить колокольчик,
только не валдайский». Храповицкий задумался. Где же ему

187

приобрести большой колокольчик не валдайского произведе­
ния?
Здесь мне припомнился еще один анекдот с Храповицким
по части его бумагомании.
Однажды актриса Азаревичева просит его доложить дирек­
тору, что она желала бы, чтобы ее бенефис, назначенный в та­
кое-то число, был отложен на несколько дней позже. Все дело
было в двух словах, но Храповицкий важно отвечал ей, что он
без бумаги не может ходатайствовать об ее просьбе.
— Ах, Александр Иванович,— говорит Азаревичева,— где
мне писать бумаги! Я не умею.
— Ну, все равно надо соблюсти форму; здесь на пробе вам
ее напишет Семихатов.
(Это был его секретарь из актеров). Он позвал его, усадил
и начал ему диктовать:
— Пиши: «Его высокоблагородию коллежскому Советнику
и кавалеру г. инспектору русской труппы Александру Ивано­
вичу Храповицкому от актрисы Азаревичевой прошение». Да­
лее было изложено приказным слогом, в чем заключалась ее
просьба. Конча диктовку, он велел ей подписать бумагу, кото­
рую взял и отдал ей, чтоб она передала ему по форме. Азаре­
вичева, едва удерживаясь от смеха, потешила его, подала ему
бумагу. Храповицкий прочел ее вслух и серьезно сказал ей:
— Знаете ли что: ведь его сиятельство никак не согласится
на вашу просьбу; и я не могу напрасно его беспокоить; я вам
советую лично его попросить — это другое дело.
И тут же разорвал только что продиктованную им бумагу.
Азаревичева глаза вытаращила и сказала ему:
— Что же это за комедия? Вы бы мне сначала так сказали,
а то зачем же заставили меня подписывать бумагу?
— Сначала я не сообразил,— глубокомысленно отвечал
он,— а вы, матушка,— девица и потому не понимаете формы.
Как-то раз начальник репертуара, Рафаил Михайлович Зо­
тов, присылает ему записку, в которой пишет, что Такую-то но­
вую пьесу придется, верно, положить в Лету. Храповицкий
опять задумался, подозвал меня и говорит:
— Посмотри, пожалуйста, что это такое пишет мне Зотов:
тут, верно, ошибка, и надо было написать «отложить к лету»;
но летом такую большую пьесу нам ставить вовсе невыгодно.
Когда же я ему объяснил, что мифологическая Лета значит
«река забвения», он очень этим огорчился и саркастически за­
метил, что в деловых бумагах мифология вовсе не у места.
188

Наивность Храповицкого была иногда очень забавна. Од­
нажды на масленице он заметил, что один из наших капельди­
неров был пьян; Храповицкий позвал его к себе и серьезно усовещевал его и говорил ему:
— Ну, боишься ли ты бога? Есть ли в тебе совесть? Пьешь
на масленице, когда у нас по два спектакля в день! Не мог по­
дождать. Ну вот придет великий пост, пей сколько хочешь, ни­
кто тебя не осудит!

Глава двадцать пятая
Осенью 1830 года я написал другой водевиль под названием
«Сентябрьская ночь» для бенефиса Рязанцева. (Эта безделка
была играна еще на школьном театре; но я ее переделал и при­
бавил к ней куплеты.) Имени автора я также не решился выста­
вить на афише. В нем участвовали: Рязанцев, Григорьев, Дюр и
Воротников, те же самые персонажи, которым я был обязан ус­
пехом первого своего водевиля.
Он очень понравился публике, и она вызывала автора, но я
не решился выйти — по ложной скромности, по другому ли ка­
кому побуждению — и просил сказать, что автора нет в театре.
Рязанцев хотел меня насильно вытащить, но я убежал наверх
в уборную и спрятался там.
Рязанцев, после напрасных поисков, анонсировал, что автора
нет в театре.
В дневнике покойного отца этот вечер (15 сентября 1830 го­
да) помечен так: «Публика вызывала, но по глупости своей не
выходил, и говорено, что автора здесь нет».
Сделал я это потому, что считал, что эта пьеса была слабее
первой, и я не считал себя достойным чести быть вызванным.
«Сентябрьскую ночь» в то время очень часто играли с успе­
хом; в этом водевиле нет ни одного женского лица, и потому его
часто избирали для домашних спектаклей в кадетских корпу­
сах. В иных журналах его похвалили, но один только М. Я(ковлев), мой противник, разбранил его наповал 164 и продолжал
ожесточенную войну против меня и моего брата.
Наконец мой антагонист вывел меня из терпения, и я ре­
шился отомстить ему и сыграть с ним аристофановскую шутку,
разумеется, в карикатуре. Я написал на него шутку-водевиль
под названием: «Горе без ума».
В этой шутке главное лицо представляла его личность, под
именем «Дмитрия Яшуткина», сотрудника петербургской

189

газеты, называемой «Полярный шмель». (Он тогда писал свои
театральные фельетоны в «Северной пчеле».)
Этот Мих. Яковлев был сын петербургского купца, торговав­
шего в Серебряном ряду; он воспитывался в коммерческом учи­
лище и по выходе из него, вопреки желанию отца, не хотел за­
ниматься торговлей и определился в статскую службу. Он в то
время служил столоначальником в министерстве иностранных
дел.
Этот задорный критик был вместе с тем записной кутила; и
можно было положительно сказать, что большая часть его ре­
цензий писалась им не в нормальном состоянии. Он ежедневно
бывал в театре и имел привычку в каждом антракте выходить
со своими приятелями в буфет; возвращаясь оттуда, лицо его,
постоянно красное, с каждым разом принимало все более и бо­
лее багровые оттенки; случалось ему нередко там засиживаться
и пропускать следующую пьесу, но это не мешало ему в своих
разборах без церемонии бранить или хвалить ее, как очевидцу.
Иногда к концу спектакля глаза от буфетных посещений начи­
нали слипаться, и тут уже без разбору он каждому актеру кивал
головой одобрительно. Постоянными его сотрудниками по бу­
фету, между прочим, были купчик из Серебряного ряду Сизов
и Егор Аладьин, издававший тогда журнал под названием
«С.-Петербургский вестник».
Этот водевиль отдал я Н. Дюру на его бенефис, который
был 25 мая 1831 года. Разумеется, что противник мой давно
уже знал, что в этот спектакль собирается гроза над его осо­
бою, но тем не менее пришел в театр и по обыкновению сел на
свое кресло во втором ряду с правой стороны. Еще перед нача­
лом пьесы некоторые из его знакомых подходили к нему и го­
ворили:
— Сегодня- что-то против вас здесь готовится, Михаил
Алексеевич?
— Знаю, знаю,— отвечал он,— сегодня мыши собираются
кота хоронить; только еще удастся ли?
Приятели его дали ему слово не выдавать его и освистать
наповал этот дерзкий пасквиль.
Это представление могло назваться в нашем закулисном
мире генеральным сражением против нашего общего врага;
большая часть моих товарищей была вооружена также против
него, потому что он в своих рецензиях хвалил только тех, кото­
рые его угощали; особенно семейство Самойловых пользова­
лось его постоянным расположением.

190

Когда началась моя пьеса, он хотел публично разыграть
роль великодушного врага и снисходительно улыбался. Дюр,
представлявший его лицо, мастерски подделался под его фигуру
и личность: свекольно-красное лицо, походка, прическа, приемы,
обычная его синяя венгерка, золотые очки — все было схвачено
до малейшей подробности. Появление его на сцену произвело
всеобщий хохот. Мудрено было не узнать копии, когда ориги­
нал сидел перед глазами! Все обернулись к нему; из лож уста­
вились на него трубки, бинокли и лорнетки, и хохот еще больше
усилился; но противник мой выдержал мужественно первый
залп: он вместе с другими смеялся над своим прототипом и, на­
рочно высоко подняв руки кверху, громко аплодировал. Но
когда эта шутка стала принимать уже нешуточную физионо­
мию, когда вместо аттической соли посыпалась на него крупная
едкая соль, это его огорошило, у него опустились руки, лицо
его вытянулось и окончательно побагровело, он начал утираться
белым платком и корчился, как вареный рак!
Некоторые из его приятелей начали было шикать, но эта
оппозиция только усилила одобрение публики: их заглушил
громогласный приговор большинства. Каждый куплет был по­
вторен, и хохот продолжался беспрерывный. Разбитый и осме­
янный наш критик не мог досидеть до конца пьесы и вышел из
залы с двумя неизменными своими приятелями. Тут некоторые
из зрителей говорили ему вслед: «Что, любезный? Хорошо по­
парили? Будет с тебя?»
Пьеса произвела решительный фурор; игравшие в ней ар­
тисты Ежова, Марсель, Рязанцев, Григорьев, Дюр и другие
исполнили свои роли con amore,* — с полным одушевлением
и ансамблем. По окончании пьесы громко начали вызывать
автора. Хотя имени моего также не было выставлено на афише,
но на этот раз я уже не хотел прятаться за кулисами, чтобы
противник мой не заподозрил меня в трусости и не подумал, что
я бросаю в него камень из-за угла! Я решился лицом к лицу
выйти с ним на суд публики,— и победа осталась на моей сто­
роне.
Прошла неделя, появился в «Северной пчеле» обычный
фельетон М. Я(ковлева) о театре, но о бенефисе Дюра не было
ни слова; в следующих статьях о моей пьесе и обо мне не было
помину, заметно было только, что критик наш в этих статьях
отзывался об актерах гораздо скромнее прежнего. Наконец, уже
* С любовью (итал.).

191

в июле месяце появился разбор бенефиса Дюра в «С.-Петер­
бургском вестнике»165 (издаваемом Аладьиным), в котором мой
водевиль был, разумеется, отчаянно разруган! Досталось и
актерам, участвовавшим в нем.
Забавнее всего было то, что критик (под псевдонимом Бог­
дана Пестовского) уверял, что водевиль «Горе без ума» написан
не мною, а целой компанией актеров, раздраженных против
М. Я., и что многие сцены и куплеты сочинены «Русским Таль­
мою», т. е. моим братом; далее сказано: «Впрочем, новый воде­
виль «Горе без ума» в сценах, где авторы переставали или,
правильнее сказать, уставали браниться, довольно забавен, и
не мудрено: ум хорош, два лучше, а «Горе без ума» кропали
с десяток умов». Такой отзыв, разумеется, польстил моему
самолюбию, если и враги не могли не похвалить его.
Я продал этот водевиль для печати книгопродавцу Илье
Глазунову за 250 рублей ассигнациями. Деньги были получены,
я сам держал корректуру первого листа, но следующих листов
мне не присылали. Вскоре появилась в Петербурге холера, на­
ложившая свое страшное эмбарго на все театральные, литера­
турные и коммерческие дела; тут, разумеется, некогда было за­
ниматься водевилями; но наконец холера миновалась, прошло
более полугода, мой водевиль не выходил из печати. Впоследст­
вии я узнал, что М. Яковлев упросил Глазунова уничтожить
все издание, он принял на себя все издержки по типографии
и выплатил ему ту сумму, которую я получил от Глазунова за
водевиль. Итак, моему противнику пришлось, кроме публичного
оскорбления, заплатить мне же и за бесчестие свое.
Хотя многие мне говорили тогда, что я имею полное право
требовать от Глазунова выпуска в свет моей пьесы и, если бы
он не согласился, приступить по прошествии года ко второму
изданию, но мщение мое не простиралось так далеко, и этот
водевиль никогда не был в печати.
Лет пятнадцать спустя у одного из наших общих знакомых
мы сошлись с М. Яковлевым; он был не злопамятен, и мы доб­
родушно смеялись над нашей прежней враждой.
В последних числах июня 1831 года появилась в Петербурге
ужасная индийская гостья. Невозможно описать того паниче­
ского страха, который она распространила на всех жителей сто­
лицы; медицина тогда была убеждена в ее прилипчивости,—
и мудрено было предполагать иначе, когда эпидемия уничто­
жала целые семейства. Люди зажиточные поспешили убраться
за город; директор наш князь Гагарин заперся на своей даче на
192

Каменном острове и никого не принимал к себе; ежедневные
рапорты и прочие бумаги подавались ему окуренными, в окно.
До 3 июля спектакли не прекращались, но посещали их весьма
немногие. Каково нам было разыгрывать веселые комедии и
водевили, когда такая страшная драма свирепствовала во­
круг нас!
Все мы были, больше или меньше, люди семейные. Уезжая
на целый вечер из дома, кроме страха за самих себя, у каж­
дого душа замирала за своих ближних и родных. Улицы опу­
стели; проезжая в казенной карете в театр, беспрестанно встре­
чались нам или похоронные процессии, или живые мертвецы,
которых везли в больницы.
Бедный Рязанцев наш был из первых жертв страшной эпи­
демии. 27 июня был спектакль на Малом театре, на котором
давали водевили «Бенефициант» 166 и «Горе без ума». В обеих
пьесах играл Рязанцев со своей обычной неподдельной весе­
лостью, электрически действовавшей и на товарищей по сцене,
и на публику, в ту печальную холерную пору довольно мало­
численную. По окончании спектакля, придя в уборную, в кото­
рой с ним вместе одевался Сосницкий, Рязанцев снял костюм и,
увидев у дверей квасника с большим жбаном ледяного квасу,
с жадностью осушил два стакана.
— Эх, Вася,— заметил Сосницкий,— можно ли, распотевши,
в нынешнее время пить холодное, да еще такую кислую бурду!
— А что?—сказал Рязанцев не то с недоверием, не то
с робостью. — Ничего! Не в первый раз. Надобно же чем-ни­
будь освежиться в эту жару. Я, брат, не трусливого десятка.
Минут через десять друзья распростились; Рязанцев отпра­
вился к себе на квартиру в одном из домов Канонерской улицы,
Сосницкий жил неподалеку от него, в доме Немкова, против
тюрьмы.
Часу в пятом утра, 28 июня, слуга Сосницкого разбудил
его и сказал, что присланный от Рязанцева дворник принес
весть о внезапной болезни Василия Ивановича и о том, что он
очень труден. Прибежав к своему другу, Сосницкий нашел на
постели вместо Рязанцева, несколько часов тому назад полного,
румяного,— какой-то остов, обтянутый посинелой кожей, со впа­
лыми глазами и глухим, хриплым голосом: холера на волю по­
тешилась своей жертвой!
Единственная прислуга Рязанцева, кухарка, бежала, обуян­
ная ужасом, и страдалец доживал последние свои часы оди­
нокий, покинутый. Сознавая опасность своего положения,

193

Рязанцев, однако же, как будто не догадывался, что он скошен
эпидемией; по крайней мере, увидя Сосницкого и хрипло говоря
ему о своих муках, он не произнес имени холеры, называл ее
расстройством желудка.
Подав своему несчастному другу первую помощь находив­
шимися под рукой домашними средствами и отчаиваясь в его
спасении, Сосницкий побежал в ближайшую цирульную и, едва
достучавшись, попросил хозяина отпустить кого-либо из учени­
ков для ухода за больным, предлагая за сутки 200 рублей ас­
сигнациями. Эта значительная сумма возбудила подозрение
цирюльника:
— Не холерный ли больной? — спросил он и на утверди­
тельный ответ возразил, чуть не выпроваживая Сосницкого
за двери:
— Давайте две тысячи, я и тогда не отпущу ни одного из
моих мальчишек на верную смерть!
Поиски Сосницкого за доктором были также безуспешны.
Время уходило. Убитый, до глубины души потрясенный Сос­
ницкий, возвращаясь к Рязанцеву, встретил у ворот жившего
с ним в одном доме молодого актера Семихатова. Последний
еще ничего не знал о болезни Рязанцева, которого любил, как
и все его сослуживцы. Когда Сосницкий сообщил ему роковую
весть, благородный молодой человек с истинною храбростью
самоотвержения вызвался ходить за больным, разумеется, бес­
платно.
— Ты не боишься заразы, Давид?—спросил Сосницкий.
— Никто, как бог!— отвечал Семихатов спокойно. — Я же
человек одинокий.
И он не отходил от смертного одра бедного Рязанцева и
вместе с покойною Еленой Ивановной Гусевой принял его по­
следний вздох. Вечером того же дня Рязанцев был похоронен
на холерном участке Смоленского кладбища. Все расходы по
погребению Сосницкий принял на свой счет, а на следующий
год соорудил над могилой своего друга красивый памятник.
Кроме Рязанцева, из нашего кружка холера выхватила ди­
ректора музыки Ершова и дирижера Лядова.
Смерть любимого, благородного нашего товарища всех нас
страшно поразила.
.
3 июля закрыты были все театры по повелению государя.
В это время холера свирепствовала в полном убийственном
своем развитии. Народ, как и в других европейских государ­
ствах, более нас образованных, при появлении холеры припи194

сывал смертность злоумышленным отравлениям. Начались по­
всюду волнения и беспорядки: разбивали городские больницы,
умерщвляли докторов, и только появление Николая на Сенной
площади, где он энергически упрекал народ за его буйство и
свирепость и убедил его безропотно покориться предопределе­
нию свыше и на коленях молить бога о помиловании, прекра­
тило дальнейшие ужасы и беспорядки.
К концу августа болезнь начала ослабевать.
Глава двадцать шестая
Теперь я должен сделать небольшое отступление. Мудрено
мне было в двадцать пять лет, в лучшую пору жизни, прово­
дить ее в безотрадном вдовстве и одиночестве. Кратковремен­
ное счастье первой любви промелькнуло, как мимолетный сон,
но отболевшее сердце молодого человека, по естественному за­
кону, требовало нежной взаимности.
Нравственные мои убеждения не допускали мне мысли за­
вести какую-нибудь любовную интрижку или искать покупных
наслаждений, что так обыкновенно не только в молодости, но
и в поздние годы. Всякая порочная связь казалась мне тогда
святотатственным оскорблением памяти моей жены. Не легко
мне было холодным рассудком тушить мою пылкую натуру, но,
положа руку на сердце, могу сказать, что я посреди ежеднев­
ного соблазна устоял в моих честных нравственных правилах.
Однажды (это было в начале 1830) жена актера Хотяинцева просила меня срисовать акварелью ее портрет. Хоть ри­
совал я и плоховато, но уловил сходство, и портрет ее был до­
вольно удачен. Оперная актриса Нимфодора Семеновна Семе­
нова, родная сестра трагической актрисы, увидала этот портрет
у Хотяинцевой и просила меня сделать также ее портрет. Я
нарисовал ее в два сеанса, и она осталась довольна моей рабо­
той. По ее приглашению я начал посещать ее дом.
Граф Василий Валентинович Мусин-Пушкин, бывший с ней
в коротких отношениях, жил открыто и роскошно; он был боль­
шой гастроном; круг его знакомых составляли знатные аристо­
краты, художники, артисты и литераторы, в числе последних
нередко бывали у него Крылов, А. Пушкин, Грибоедов, Гнедич, Жуковский и другие, из художников Варнек, Венецианов.
Граф был человек светлого ума, доброй души и высокого обра­
зования и имел полное право на прозвище мецената. Его взгляд

195

на литературу, художества и искусства был верен безукориз­
ненно. Он всегда радушно принимал своих гостей и бывал лас­
ков со всеми одинаково. При первом же моем посещении он
также обласкал меня и хвалил мои пьесы.
В доме графа жила тогда девица Софья Васильевна Бир­
кина, крестница Нимфодоры Семеновны; она была дочь
актера и актрисы петербургского театра Василия Степановича
Биркина и жены его Александры Карловны, урожденной Виала,
которых с особенным ожесточением ни за что, ни про что пре­
следовал директор А. А. Майков и довел до самого бедствен­
ного положения; они после переселились в Москву, потом
в Ярославль, откуда Семенова взяла к себе десятилетнюю кре­
стницу и воспитывала ее вместе со своими дочерьми (от графа
Пушкина), потом отдала ее в Театральное училище пансио­
неркой.
В то время, когда я начал ходить в дом графа Пушкина,
она уже была выпущена из училища, дебютировала с успехом
в партии Памиры в опере «Осада Коринфа» и была певицей
в русской опере; она считалась лучшей ученицей капельмей­
стера Кавоса и занимала первые роли во «Фрейшюце», «ФраДиаволо», «Осаде Коринфа», «Сороке-воровке», «Элизе и
Клаудио» и других.167 У ней был прекрасный сопрано, безуко­
ризненный слух, и в пении ее было много искусства, грации и
вкуса.
Ее наружность имела много симпатичности: скромна без
жеманства, любезна без кокетства; чистое сердце и добродушие
отражались на ее милом лице, как в светлом зеркале. В разго­
ворах со своими подругами, которые иногда любили осудить,
позлословить кого-нибудь, она не только не принимала участия,
но, напротив, всегда старалась защищать тех, кто подвергался
заочно насмешкам; она была всеми любима и в закулисных
кружках, и в доме графа. Склонность моя к ней вкрадывалась
в мое сердце незаметно для меня самого. Я любил слушать ее
пение, сидя вечером в гостиной; не пропускал ни одной оперы,
где она участвовала. Вскоре я заметил, что и она была ко мне
неравнодушна. К концу года мы полюбили друг друга.
Здесь следует мне сказать несколько слов об этой крестной
матери и благодетельнице жены моей, Нимфодоре Семеновне
Семеновой. В доброе старое время она была первой певицей
русской оперы, не имея никакого понятия о музыке, буквально
не зная ни одной ноты. Капельмейстер Кавос, которому, разу­
меется, граф Пушкин платил за уроки, проходил с нею все ее
196

партии и учил ее по слуху, как канарейку, но слух у нее был
очень туг, и она зачастую очень мило фальшивила. Надо удив­
ляться необыкновенному терпению неутомимого Кавоса, кото­
рый возился с нею с утра до позднего вечера при каждой ее
новой роли. Еще удивительнее то, что она могла петь в операх
Моцарта, Россини, Спонтини, Чимароза и других знаменитых
композиторов! Свежо предание, а верится с трудом!
Нимфодора Семеновна была в свое время совершенная кра­
савица и довольно хорошая актриса; и хотя она очень плохо
пела, но имея большой круг знакомых, ей не мудрено было бли­
стать на сцене и задавать тон в закулисном мире. Тонировать
и разыгрывать из себя grande dame * она была вообще вели­
кая охотница. Начальство, по протекции графа Пушкина, всегда
ее баловало и льстило ее самолюбию. В то время, о котором я
говорил выше, она уже сошла со сцены, прослужив на ней два­
дцать лет.
Она слыла за добрую женщину,— весь театральный люд от
первых персонажей до последних хористов обыкновенно про­
сил ее крестить новорожденных детей, и она никому не отка­
зывала, так что в продолжение ее службы, конечно, более сотни
было ее крестников и крестниц. Воспитываясь в Театральном
училище, она решительно не имела никакого образования, с тру­
дом могла читать, написать же маленькую записку скольконибудь грамотно стоило ей большого усилия. Хотя она не могла
похвастаться и природным умом, но, живя более двадцати лет
с умным и просвещенным человеком, она приобрела некоторую
светскость, изящные, милые манеры и умела иногда скрыть не­
достатки образованности.
В театре она вела себя скромно и была общежительна с то­
варищами по службе, но зато в домашнем своем быту она рас­
поряжалась довольно деспотично и не отличалась ни кротостью,
ни снисходительностью к окружающим. Избалованная графом,
фортуной и людьми, она бывала иногда нестерпимо капризна
и своенравна. Щегольство ее вошло в пословицу в закулисном
мире, не знало границ, и все модные, дорогие, заграничные на­
ряды она получала всегда из первых. Знатные модницы аристо­
кратки смотрели на нее с завистью.
Помню я, как в 1830 году, на Петергофском празднике
1 июля, она взяла с собою четыре новых великолепных платья,
одно другого наряднее, которые почти все были испорчены
* Светскую даму (франц.).

197

дождем во время гулянья и на другой же день подарены кому-то
за негодностью. Для этого праздника мадам Сихлер, известная
в то время модная мастерица, выписала из Парижа две какие-то
необыкновенные шляпки из итальянской соломы, разумеется,
баснословной цены,— и одна из этих шляпок была на императ­
рице Александре Федоровне, другая на Нимфодоре Семеновне.
Это многие заметили, и эффект, произведенный таким важным
событием, льстил тщеславию последней. Однако же эта бестакт­
ность недешево обошлась и ей, и ее покровителю. Император
Николай Павлович через графа Бенкендорфа предложил графу
Пушкину впредь быть несколько осмотрительнее при выборе
мод для его Семеновой. Quod licet Jovi. . .*
Она была почти всегда окружена подхалимками и прихлебательницами из театральной челяди, которые ей беспрестанно
льстили в надежде на подачку ее обносков; но эти обноски были
еще довольно свежи и нарядны, и они могли щеголять в них по
праздникам. Крестница этой барыни, Сонюшка Биркина была
довольно умна и благородна для того, чтобы пошлою лестью
выпрашивать себе подарки и благостыни подобно другим, и по­
тому крестная ее маменька называла Сонюшку холодной и бес­
чувственной и не оказывала ей за это особой щедрости.
Хотя она жила в ее доме на всем готовом, но скудное жало­
ванье, которое она тогда получала, обязана была употреблять
на свой гардероб, белье, обувь и проч. Дом графа, как я уже
сказал, посещался зачастую избранным аристократическим об­
ществом, и потому Нимфодора Семеновна требовала, чтобы ее
воспитанница была всегда одета не только порядочно, но даже
нарядно. Случалось, что иногда заставляли ее петь при гостях,
и сохрани бог, если б она явилась в залу не так одета, как
было угодно ее благодетельнице-щеголихе! Тянуться же за нею
и за ее дочерьми Сонюшке было вовсе не по силам. Мало того,
Нимфодора Семеновна требовала также, чтобы она все свои на­
ряды покупала именно в тех неприступных магазинах, где она
сама себе заказывала, и потому бедняжка должна была платить
за все втридорога; благодетельница ее знать не хотела, по сред­
ствам ли ей это было! Сколько она, горемычная, пролила втихо­
молку слез из-за этих дрянных тряпок, потому что угодить на
крестную маменьку, такую отчаянную модницу, было почти не­
возможно,— а ей нужна была экономия. В это время мать Со­
нюшки жила в Москве в крайней бедности; она давно уже
* Что позволено Юпитеру... (лат.).

198

овдовела и вышла вторично замуж за мещанина Ножевщикова,
от которого нажила уже двух дочерей. Сонюшка половину сво­
его ничтожного жалованья тихонько посылала к ней. Благород­
ная гордость ее не допускала сознаваться в этом своей благоде­
тельнице, а та, хотя и слышала об нищете ее матери, но не вы­
зывалась оказывать ей пособие.
Часто заставал я эту милую девушку в горьких слезах, спра­
шивал ее о причине, но она ни за что не хотела мне признаться.
Впоследствии я уже от других узнал, что ее мать писала ей
тогда о своей тяжкой болезни, просила денег, а у ней у самой
не было ни гроша! Случалось, что в эти тяжкие для нее минуты
звали ее в залу, и она, глотая свои благородные слезы, должна
была занимать гостей и распевать итальянские арии. Вообще
жизнь ее в доме так называемой благодетельницы была не
слишком в розовом цвете, хотя все окружающее было роскошно
и цветисто.
Бывало Нимфодора Семеновна вздумает (и вздумает до­
вольно поздно) сделать кому-нибудь из своих знакомых в день
именин или рождения подарок своей работы: вышить подушку,
сонетку, книжник, или что-нибудь другое. Тогда являлись в ее
гостиной роскошные пяльцы, шерсть, шелк, бисер и проч., и
Сонюшка, которая была мастерица по этой части, должна была
рассчитать узор на канве, подобрать тени и начать работу.
Нимфодора Семеновна садилась за пяльцы, но так как у нее
не хватало ни искусства, ни терпения, то пяльцы к вечеру
обыкновенно переносились в комнату Сонюшки, и она, зани­
маясь приготовлением своих ролей в продолжение целого дня,
просиживала всю ночь за пяльцами, чтобы подарок поспел во­
время. Наутро пяльцы опять появлялись в гостиной, и Нимфо­
дора Семеновна дошивала фон, который, разумеется, не требо­
вал большого искусства. Наконец работа кончена, подарок от­
дан по назначению, и счастливец именинник в восторге от
изящной работы и за долг себе поставляет отдарить Нимфодору Семеновну за ее любезность вдесятеро. И таким образом
все остается шито да крыто.
Любовь моя к этой милой девушке возрастала с каждым
днем более и более.
Я чувствовал, что не мог жить без той, кого снова избрало
мое сердце. Я чувствовал, что она вполне достойна моей чистой
любви! Взаимная наша любовь, в которой мы признались друг
другу, не могла укрыться от окружающих, но я все еще не ре­
шался формально свататься: меня останавливало, во-первых,
199

небольшое жалованье, которое мы с ней оба получали, во-вто­
рых, какой-то ложный стыд нашептывал мне, что не слишком
ли я скоро забываю первую мою любовь; а главная, хотя и не­
винная причина заключалась в моем сыне, которому тогда уже
был третий год.
Жил я с ним у моих родителей, и моя добрая матушка души
не слыхала в своем внуке, баловала и любила его до обожания,
даже до слабости. Она иногда, лаская, говорила ему при мне:
— Бедный Колинька! Что-то ждет тебя? Папа твой, может
быть, женится; будет у тебя мачеха, и будет ли она тебя так
беречь, лелеять и любить, как мы тебя любим!
Это противное слово мачеха всегда, бывало, кольнет меня
в сердце раскаленной иглой. Я иногда отвечал ей на это, что
если я когда-нибудь вздумаю жениться, то постараюсь найти
ему добрую мачеху, которая любила бы его, как свое детище. Но
у старушки тогда навертывались слезы, и она мне возражала:
— Нет, мой друг, это невозможно; когда у нее пойдут свои
дети, не Ьудет он ей мил так, как свои собственные.
С точки зрения материнских чувств добрая старушка была
права. Чем нежнее вторая жена любит своего мужа, тем бо­
лее — и почти невольно — чувствует она антипатию к детям от
первого брака, как к живым напоминаниям любви к другой жен­
щине. Исключения — к числу которых принадлежала и вторая
моя жена — очень редки! Добрая моя матушка еще могла бы
примириться с мыслью о мачехе ее любимого внука, если бы
в этот семейный вопрос не вмешивалось третье лицо — тип
бездушной наемницы, злой, глупой бабы, одного из тех гнус­
ных существ, которые находят наслаждение вселять раздор
в самые согласные семьи.
Кормилица моего сына, которая была оставлена при нем
в няньках, при этом случае всегда ей поддакивала и, обнимая
его, ничего не видя, уже его оплакивала прежде времени. Эта
нянька была из породы дворовых сплетниц, которые готовы
льстить и подличать тем, от кого ждут подачки и благостыни;
бабушка же, обожая внучка, баловала, разумеется, и няньку его.
Она жила у нас тогда в полном довольстве, даже избытке, по­
лучая от нее беспрестанные подарки, а кофей у ней не сходил
со стола,— понятное дело, что и няньке крепко не хотелось, чтобы
я снова женился: это бы могло повредить ее привольному жи­
тью-бытью. Добрая старушка, разумеется, не подозревала этой
задней мысли и простодушно верила ее бескорыстной привя­
занности к своему вскормленнику.
200

Эта нянька как-то проведала, что я слишком часто посещаю
дом графа Пушкина и, вероятно, там успела расспросить у когонибудь из прислуги, которая всегда умеет подглядывать и под­
слушивать; они меня прямо называли женихом девицы Биркиной. Это известие она, разумеется, не замедлила передать моей
матери,— и на ней лица не было от этой зловещей новости.
Мне не трудно было догадаться, глядя на мою матушку, что
роковое известие дошло и до нее. Со мною в то время сделалась
она холоднее, а ласки ее к своему внуку еще более усилились.
Но при этих ласках мне не раз случалось замечать слезы на ее
глазах: нянька, разумеется, ей вторила в минорном тоне и глу­
боко вздыхала! Матушка моя, чуждая притворства, никогда не
умела скрыть своих чувств, и малейшее неудовольствие ясно
отражалось на ее лице. Мы вполне понимали друг друга, но
у нас обоих не хватало силы для объяснения.
Бывали минуты, когда я, глядя на ее тоску, готов был по­
жертвовать своею любовью, но в двадцать шесть лет возможна
ли была подобная жертва? Умный и благородный отец мой,
напротив, когда речь касалась возможности вторичного моего
брака, всегда энергично принимал мою сторону и старался до­
казать матушке, что в мои годы неестественно отказаться
навсегда от супружеского счастья, что мне следует же­
ниться, лишь бы я нашел себе невесту Добрую, по душе и по
сердцу.
Борение мое продолжалось еще несколько времени, но на­
конец я решился открыть им свое намерение. Отец мой, быв­
ший товарищ по службе с отцом Сонюшки, радовался моему
выбору:
— Я слышал,— говорил он,— что она девушка честная,
добрая, умная и с талантом, и ты не без него, вы будете оба
трудиться, и бог благословит вас!
Матушка, подготовленная добрым отцом, тоже дала мне
свое согласие, хотя, вероятно, внутренне не слишком была рада;
ей все мерещилась злая мачеха, и она не без ужаса смотрела
на будущность своего обожаемого внука.
В тот же день я пошел объявить эту радостную весть Со­
нюшке и просил ее написать об моем сватовстве ее матушке,
чтобы она просила ее согласия на брак наш. Сонюшка запла­
кала от радости, и, вероятно, это были первые ее сладкие слезы.
Уходя от нее в этот вечер, мы улучили время без свидетелей —
запечатлеть наш уговор на будущее счастье чистым поцелуем
жениха и невесты.

201

О, память сердца, ты сильней
Рассудка памяти печальной.168

Вскоре было получено из Москвы письмо от ее матери, в ко­
тором она писала, что в восторге от моего предложения, зная
меня по слухам с хорошей стороны и любя душою мою ма­
тушку, и что, наконец, заочно шлет нам свое благословение.
Оставалось мне только явиться с формальным предложением
к ее крестной матушке-благодетельнице.
На другой же день, рано поутру, я отправился к ней
с этой целью. Это было в начале мая. Сонюшка давно уже ка­
раулила меня у окошка и выбежала ко мне навстречу в сени.
Голос ее дрожал, лицо пылало от ожидания и волнения, но руки
были холодны, и вся она тряслась, как в лихорадке. Я поцело­
вал ее руку и старался успокоить ее, сколько мог, она же, хоть
и не могла ожидать отказа со стороны своей благодетельницы,
но, запуганная ее благодеяниями, сама не в состоянии была объ­
яснить себе своего страха, как говорила мне после.
Нимфодора Семеновна приняла меня очень ласково, но при
этом заметила мне, однако ж, что частые мои посещения давно
уже обратили внимание ее домашних и знакомых, что она даже
от посторонних слышала, что я хочу посвататься к Сонюшке
и удивлялась, что я так долго мешкал. Я со своей стороны ска­
зал ей, что я ждал прибавки жалованья, без чего не мог ре­
шиться приступить к сватовству (я действительно незадолго до
того получил значительную по тогдашнему времени прибавку).
— Когда же вы думаете сыграть свадьбу?
Я предоставил это на ее волю.
Но вскоре слухи о приближающейся холере заставили нас
отложить нашу свадьбу до осени. Вечером того дня я явился
в обычный свой час, но явился уже, как нареченный жених,
и нам уже не нужно было, как прежде, избегать внимания по­
сторонних людей. Мы могли свободно разговаривать между со­
бою, и мне, как жениху, дозволено было тогда войти в ее ком­
нату. О, как мы были тогда счастливы!
На другой или на третий день Нимфодора Семеновна при­
везла мою невесту рекомендовать моим старикам. Новая тре­
вога, новые волнения для нас обоих: как-то она им понравится?
Каково будет первое впечатление? Старики мои ее приняли
радушно и непритворно обласкали. Тут я привел к ней моего
сына, она взяла его к себе на колени, нежно целовала; ребенок
также ласкался к ней,— только недовольная нянька искоса по­
глядывала на будущую свою хозяйку и старалась, вероятно,

202

прочесть в ее глазах, так ли ей будет хорошо и выгодно, как
теперь у бабушки-баловницы.
Вскоре мои старики пригласили к себе мою невесту обе­
дать — и тут я познакомил ее с моими братьями Александром
и Владимиром, которые были тогда еще холостые и жили
вместе со мною у отца. Отец мой был в восхищении от моей не­
весты и полюбил ее от души, а матушке, хоть она тоже нрави­
лась, но вероятно, противная «мачеха» у нее не выходила из
головы.
.
4 июня директор назначил моей невесте в виде пособия по­
ловинный бенефис на Малом театре. Спектакль состоял
из оперы «Севильский цирюльник», комедии «Мальтийский ка­
валер»169 и дивертисмента; в опере она играла Розину. В то
время петербургская публика, со дня на день ожидая появле­
ния страшной индийской гостьи, мало посещала театры, и бене­
фисный сбор был самый ничтожный.
Наступило знойное, зловещее лето; граф Пушкин с своим
семейством переехал на дачу. Это была дача Циммермана на
первой версте Петергофской дороги. Я там каждый день посе­
щал свою невесту, но скоро наше счастье было отравлено страш­
ным известием, что наконец эпидемия появилась в Петербурге.
Панический страх овладел жителями столицы, все верили в ее
заразительность. Люди зажиточные переселились за город, не­
достаточные запирались в домах. Буйства мятежной черни еще
более усиливали общий страх.
Я старался сколь возможно чаще видеться с моей невестой.
О, с каким нетерпением мы ждали взаимно нашей встречи — и
с какой грустью расставались! Любовь животворила наши
молодые чувства и заставляла нас забывать о смертоносной за­
разе. Каждый вечер, прощаясь друг с другом, мы боялись вы­
молвить «до свиданья», не зная, что ждет нас назавтра. Тяже­
лое, страшное было время, но теперь под старость и его я вспо­
минаю с каким-то грустным удовольствием: мы оба тогда были
молоды, мы не боялись смерти, нам была страшна только раз­
лука!
3 июля закрыли все театры по случаю свирепствовавшей
эпидемии. В половине августа, как я уже сказал, начала она
ослабевать. Из нашего театрального кружка сделались жертвою
этой болезни только двое: Рязанцев и дирижер Лядов. В ок­
тябре снова открылись театры.
В продолжение этого времени невеста моя готовила свое
скудное приданое, а жениху также не из чего было роскошни-

203

чать. Наконец 18 октября мы сыграли нашу скромную свадьбу
в доме графа Пушкина. Гостей из деликатности мы не могли
назвать в чужой дом; не было ни музыки, ни танцев, так же,
как и в первую мою женитьбу; кроме шаферов и близких моих
родных никого почти не было. Вместо родной матери невесту
мою благословила ее крестная мать, Нимфодора Семеновна Се­
менова, а посаженным отцом был наш добрый друг, князь Сумбатов.
После скромного ужина мы отправились на свое новоселье:
квартиру я нанял в том же доме, где жили мои старики (у По­
целуева моста, дом Немкова,— теперь этого дома и следов не
осталось. Ныне на его месте громадный дом барона Фитингофа).
Отец по тяжкой своей болезни не мог быть на нашей сва­
дьбе,— мы зашли к нему, и он благословил нас.
Что сказать о нашем новом житье-бытье? Мы искренно
любили друг друга и были вполне счастливы. Замечательно
только, что молодая моя жена, несмотря на то, что воспитыва­
лась в барском доме, где об экономии никто не думал, сумела
так повести наше хозяйство, что мы не вошли в долги и обхо­
дились своим скромным жалованьем. Держась этих правил,
мы так дожили и до старости, не занимая никогда ни гроша
и поставляли себе в обязанность не делать в своем хозяйстве
дефицита. В жизнь мою я не закладывал ни серебра, ни часов,
хотя и жутко бывало в иное время.
В конце этого года добрый отец наш, который уже более
двух лет страдал неизлечимою болезнью (окостенением в сер­
дце, как говорили доктора), скончался скоропостижно на улице.
26 декабря, вечером, пошел он обедать к брату моему Василию,
который жил тогда в Большой Миллионной, в доме своей тещи
Колосовой,— и уже не возвратился домой. Бедная мать наша
ждала его до второго часа, но наконец послала к брату узнать,
и там сказали, что отец наш еще в десять часов ушел оттуда.
Бросились его отыскивать; братья мои поехали к обер-полицеймейстеру, и там наконец обо всем узнали. Казаки, объезжая до­
зором, нашли на тротуаре около Зимнего дворца мертвого чело­
века и привезли его в первую адмиралтейскую часть. Ни часов,
ни кошелька у него не оказалось.
Больших хлопот стоило нам добыть со съезжего двора его
тело, которое по городскому положению готовились вскрыть.
В эту несчастную ночь было двадцать градусов морозу.
Страшно подумать, что мог испытать бедный отец наш в пред204

смертные свои минуты! Он похоронен на Смоленском кладбище,
близ малой церкви во имя св. Троицы; тут же рядом с ним
матушка наша откупила себе место, но, к отраде любящих ее
детей, оно еще долго оставалось незанятым.
На следующий год, 27 июля, бог даровал нам сына Петра;
роды были непродолжительны и совершенно счастливы, но, ис­
пуганный несчастным случаем первого брака, я не позволил
жене своей встать с постели прежде девяти дней, не отходил
от нее ни на шаг. Прошел обычный срок — благополучно: и
мать, и новорожденный были совершенно здоровы; прошли на­
конец и шесть недель; жена моя явилась на службу, начала уже
играть, раза два играла на сцене, но на седьмой или восьмой
неделе вдруг захворала, слегла в постель; вскоре показались
зловещие признаки: кашель, изнурительная лихорадка и пот
по вечерам. Короче сказать, готовилось повторение той страш­
ной катастрофы, которая постигла меня четыре года назад.
Лейб-медик Арендт, знаменитость того времени, положительно
объявил, что у нее начало чахотки и что дело может худо кон­
читься. Легко понять, каково мне было слышать такой страш­
ный приговор знаменитого медика! Грозная туча готова была
снова разразиться над моей головой! Без слез я не мог смот­
реть на мою бедную страдалицу.
Атеисты и скептики говорят, что всем на свете управляет
слепой случай; спорить с ними я не стану, но в моей жизни
было несколько таких случаев, которые привели меня к созна­
нию превосходного афоризма покойного графа Д. Н. Блудова:
«Le hazard est l’incognito de la providence»,* и которые не­
вольно желал бы отнести к провидению.
Было 26 октября, день Дмитрия Солунского. Бедной жене
моей делалось все хуже и хуже; она скрывала свои страдания,
но не могла равнодушно смотреть на мои; в этот день она ска­
зала мне:
— Друг мой, ты утомился от бессонных ночей,— вот уже
сколько времени ты не выходишь со двора; сегодня погода хо­
рошая, пройдись немножко, да по дороге зайди поздравить Хотяинцева, он сегодня именинник.
Я неохотно согласился исполнить ее предложение и грустный
вышел со двора. Придя к Хотяинцеву, он и жена его стали
меня расспрашивать об моей бедной жене, и оба убеждали меня
* Случай — инкогнито провидения (франц.).

205

пригласить другого доктора и именно штабс-лекаря Николая
Игнатьевича Браилова, который был хотя и молодой еще врач,
но по их словам счастливо лечил женские болезни. Я и прежде
был знаком с ним, но мне не могло войти в голову предпочесть
его знаменитому Арендту.
Возвратясь домой, я сказал об этом жене. Она охотно согла­
силась, и я в тот же день отправился к Браилову. Он приехал
вечером, подробно расспросил обо всем больную, но ничего ей
не прописал, обещая заехать назавтра. Приехав на следующее
утро, он сказал, что, кажется, угадывает причину ее болезни,
что это вовсе не чахотка, а просто остатки молока, которые бро­
сились на грудь, несмотря на то, что со дня родов прошло уже
три месяца. Он положительно говорил, что в его практике были
примеры, где молоко производило такие же симптомы даже
через восемь и девять месяцев. Он прописал ей какую-то до­
вольно сложную микстуру и предсказал, какие будут последст­
вия после этого лекарства.
Последствия действительно были такие, как он предсказы­
вал; и жена моя одной этой благодетельной микстуры выпила
склянок двенадцать — и с каждым днем припадки уменьша­
лись, и она видимо начала поправляться. Потом он ей посове­
товал делать теплые ванны из обрезков кожи,— и в шесть не­
дель она совершенно поправилась. Никогда в жизнь мою мне не
случалось видеть подобного радикального лечения!
Глава двадцать седьмая
Теперь на время оставлю мои домашние дела и обращусь
к своей сценической и театральной деятельности. В ту пору,
хотя я и не занимал амплуа первоклассных артистов, но был,
однако ж, и не из последних; репертуар мой значительно начал
увеличиваться, так что в продолжение месяца мне приходилось
играть раз двадцать, а иногда и более; публика делалась ко
мне благосклонее; мои водевили также задабривали ее в мою
пользу.
В это время, в 1832 году, известный и даровитый актер
Яков Григорьевич Брянский занимал должность учителя дра­
матического искусства в Театральном училище; но так как он
был довольно ленив, то и просил себе у дирекции помощника;
выбор его остановился на мне. Директор князь Гагарин предло­
жил мне занять место репетитора по драматической части при

206

училище, с производством 600 рублей ассигнациями жалованья.
Такое предложение польстило моему самолюбию и значительно
должно было пополнить мой домашний бюджет. Я, разумеется,
охотно согласился принять на себя эту должность.
Брянский, как строгий трагик старинной, классической
школы, был не очень приятен своим ученикам; он слишком
строго и педантически с ними обращался, а потому-то молодой,
веселый репетитор нового поколения скорее им пришелся по
душе. Брянский, представляя мне своих учеников, указал на од­
ного белокурого мальчика небольшого роста с оживленной, но
комической физиономией и прибавил вполголоса:
— Вот этот мальчуган учится у Каноппи живописи и про­
сится перейти в драматический класс; я заставил его выучить
одну роль, прослушал его, но, кажется, лучше ему оставаться
краскотером; выговор у него дурной, голос слабый,— кажется,
из него толку не будет.
Этот мальчик-краскотер был Мартынов, которого вскоре по
моей просьбе уволили от занятий по декорационной части и
перевели в драматический класс.
Воспитанниц учила тогда умная и весьма образованная
актриса Мария Ивановна Валберхова, но недолго; едва ли не
через полгода и она, и Брянский отказались от своих должно­
стей, и мне одному поручено было учить и воспитанников, и
воспитанниц; жалованья Брянского и Валберховой остались
в экономии, но моего оклада не увеличили.
Я ревностно, с энергией принялся за мою новую обязан­
ность и ласковым своим обращением сумел привязать к себе
своих учеников и учениц. Максимову, который был в то время
в числе моих учеников, тогда было лет шестнадцать и в нем
были видны задатки будущего jeune premier; ясное произно­
шение, оживленная, веселая физиономия и ловкость ручались
за его успехи в будущем; он довольно быстро понимал и усваи­
вал делаемые ему замечания; Мартынов же, хотя и отличался
своей подвижной комической мимикой и натурой, но был не­
сколько туг на понимание, а выговор был, действительно, у него,
как говорил Брянский, весьма неясный, так что требовал боль­
шой обработки, и мне приходилось зачастую один какой-нибудь
монолог заставлять его повторять по нескольку раз.
Из воспитанниц лучше других были Кальбрехт — с весьма
красивой наружностью, Степанова, Гринева, Бормотова, впо­
следствии по замужеству Громова, Федорова и Семенова. Фе­
дорова вскоре по выпуске из школы перешла на провинциальные
207

театры и долго на них с успехом разыгрывала первое ам­
плуа. Семенова же переведена была в Москву, была в опере
долгое время примадонной и считалась хорошей актрисой. В чи­
сле моих учеников были тогда Леонидов, Воронов, Марковецкий, Пруссаков, Прохоров, Смирнов 1-й, Краюшкин, Годунов
и другие.
Любимыми моими учениками были Максимов и Мартынов,
которые тоже полюбили меня, потому что обращение мое
с ними было больше дружеское, нежели учительское. К чести
их надо сказать, что оба они до конца своей жизни были посто­
янно мне признательны и благодарны; так что, когда через
двадцать пять лет общество первоклассных наших литерато­
ров давало обед Мартынову перед отъездом его за границу
по случаю его болезни, он посреди своих торжественных оваций
вспомнил о своем первом наставнике, как я однажды поцеловал
его за какую-то удачно исполненную им роль, и что эта первая
награда за его сценические успехи не могла изгладиться из его
памяти по прошествии такого продолжительного времени. Об
этом отзыве его обо мне было напечатано тогда в «С.-Петер­
бургских ведомостях» (см. № 58, 15 марта 1859 г.). И впослед­
ствии, когда он стал играть на большой сцене, я был постоянно
ходатаем за него и заступником.
‘
Оба они, Мартынов и Максимов, впоследствии сделались
любимцами публики и, конечно, превзошли своего наставника,
особенно первый, и получали оклады жалованья вдвое, даже
втрое против меня, но я не только никогда им не завидовал,
но, любуясь их успехами, внутренне говорил себе: «Тут и моего
меду есть частичка».
Относительно дикции я часто говаривал моим ученикам: яс­
ная, правильная речь и чистое произношение — первое и глав­
нейшее основание для хорошего актера, так же точно, как дар
слова — лучший дар, данный природою человеку. Если начи­
нающий актер пренебрегает этими основными правилами и об­
ратит все свое внимание только на одну внешность, т. е. на
мимику, жесты и ловкость телодвижений, то в таком случае
пусть он лучше переходит в балет, там он будет более на своем
месте. Я советовал им учить свои роли всегда вслух, и даже
в полный голос, без торопливости. Если вам встретится фраза
или слово,— говорил я им,— которое вам трудно выговорить,
повторяйте их по нескольку раз, пока не преодолеете эту труд­
ность; держась такого правила, вы приносите себе двойную
выгоду:

208

вы незаметно обрабатываете и орган и выговор. Здесь, кстати,
считаю я не лишним сказать несколько слов о теории драмати­
ческого искусства.

Глава двадцать восьмая
Некоторые современные театральные критики имеют до­
вольно странный взгляд на драматическое искусство и не до­
пускают в нем никакой подготовки или теории. Они говорят,
что талант не нуждается в руководителях, единственным его
учителем должна быть природа. Бездарность (прибавляют они)
как бы ни училась и ни старалась, вечно останется бездар­
ностью; а школьные правила вредят таланту. К чему изучать
драматическое искусство? Если человек грамотен, образован
и одарен приятной выразительной наружностью, звучным го­
лосом — этого достаточно. Тут все данные, чтобы быть хоро­
шим актером.
Очевидно, что подобный взгляд на драматическое искусство
весьма ошибочен.
Разберем теперь каждую фразу этих критиков-самоучек.
«Талант не нуждается в руководителях». Да главнейшая-то
цель просвещения или образованности (культуры) разве не
есть развитие и усовершенствование талантов и природных да­
рований? Разве шлифовка отнимает достоинство от драгоцен­
ных камней? Разве самородный кристалл лучше правильно ог­
раненного алмаза? Природа может быть учителем человека
только в его животных наклонностях; к искусствам же и ху­
дожествам едва ди это применимо; бывают исключения, но они
весьма редки. В искусствах, художествах и науках челрвек не­
пременно должен изучать творения предшественников, чтобы
знать, что еще остается доделать и усовершенствовать. Отри­
цайте авторитет во всем, в чем угодно, но не в художестве и
науках: в них, более нежели в чем другом, минувшее должно
быть примером для будущего.
«Бездарность, как бы ни старалась, вечно останется бездар­
ностью». Согласен, что таланта приобрести нельзя, но при ста­
рании каждый может быть хорошим актером и, таким образом,
принесет посильную пользу искусству. Бездарности совершен­
ной нет; всякий человек, если только он не идиот, может раз­
вить свои способности, как бы малы они ни были. Если усовер­
шенствование таланта можно сравнить со шлифовкой алмаза,
то недаровитого, но прилежного артиста почему же не сравнить
П.

Каратыгин

209

с хрусталем, хорошо ограненным; и в нем есть своя игра, и
у него свои радужные, красивые переливы. Не всем же быть
первоклассными талантами.
Внешние и даже внутренние данные не делают еще актера;
красивая наружность, звучный голос, даже душевный жар —
все это только сырые материалы, требующие обработки. Если
ими одарен человек, не изучающий искусство, все эти каче­
ства — только краски и кисти в руках не имеющего понятия об
основных правилах живописи. По этому принципу, стоит только
захотеть быть актером — и будешь! Так ли оно?
Возьмем для примера спектакли любителей-самоучек: участ­
вующие в них большею частью люди воспитанные и образо­
ванные, не обижены природными достоинствами; между ними
есть, может быть, и даровитые люди. Но что же из этого вы­
ходит? Для человека опытного в деле театрального искусства
подобные спектакли зачастую далеко неудовлетворительны. По­
ложим, что масса зрителей часто бывает довольна. Но суд пуб­
лики не есть суд науки! А наука-то и заметит, что в этих спек­
таклях чуть ли не каждое слово грешит против правильности
дикции, каждый шаг — неловкость; видно, что эти господа не
имеют достаточного понятия о сценической технике. Между тем,
эти же самые любители, не умеющие иногда толково говорить,
не умеющие ни войти, ни стать, ни сесть на театральных под­
мостках,— остроумны, развязны, ловки в гостиной или бальной
зале. Стало быть, драматическое искусство дается не так легко
или, вернее сказать: оно, как и всякое искусство, не приобре­
тается без науки. Как нельзя быть хорошим портным или сто­
ляром, не изучив первых правил мастерства, точно так же
нельзя быть и артистом, не изучив техники этого искусства,
то есть его теории.
Артист — сценический оратор; кафедра его — сцена. Если
его слава и известность — в руках зрителей, то и они, в свою
очередь, в его руках, все их чувства подчиняются ему. Он за­
ставляет зрителей и плакать и смеяться, он могучим талантом
потрясает их до глубины души! На нем, как на фокусе зажига­
тельного стекла, сосредоточены разнородные страсти и чувства
зрителей.
Актер действует на слух, на разум, на зрение и на сердце
своих слушателей. Чтобы приятно действовать на слух, надобно
иметь ясную, внятную дикцию, основанную на грамматических
правилах языка. Чтобы действовать на разум, актер должен
усвоить всю силу, всю сущность выражаемой идеи; мало ска210

зать усвоить,— он должен сродниться с нею. Только изучив
сердце человеческое и сокровеннейшие его изгибы, актер может
действовать на сердце слушателя. Игра физиономии, т. е. ми­
мика, благородные, умеренные жесты, пленяя зрение, довер­
шают то очарование, которое артист может произвести на зри­
теля.
’
«Прежде чем декламировать, надобно уметь говорить». Точ­
ный, ясный, чистый выговор — первое достоинство деклама­
тора. Он должен, так сказать, отчеканивать каждое слово про­
износимой фразы, от первого до последнего. От частого упраж­
нения не только выравнивается голос, но даже сглаживаются
природные недостатки произношения. Демосфен, славнейший
оратор древней Греции, был в молодости заика и избавился
от этого недостатка единственно упражнением,— и у него искус­
ство победило природу. Правильность и чистота выговора та­
кие же важные условия при декламации, как почерк в письме.
Именно выговор можно назвать почерком живой речи.
Ухо — главный проводник речи к сердцу и разуму, и по­
тому говорящий при многочисленном собрании ни на одну ми­
нуту не должен забывать о достижении до чужого слуха каж­
дого слова, чтобы слушатели без затруднения могли усвоить
передаваемую мысль. При этом Квинтилиан делает весьма
остроумное сравнение: «Ухо,— говорит он,— передняя; ежели
слова входят в нее как попало, в беспорядке, едва ли они про­
никнут во внутренние покои, т. е. в разум и сердце».
Правильность произношения — в прямой зависимости от
грамотности языка. Не надо упускать из виду, что от непра­
вильного ударения на слове нередко искажается самый смысл
речи. Торопливость — обыкновенный порок всех начинающих
учиться декламации. Конечно, при всяком чтении встречаются
места, которые следует читать с ускоренным тактом; но уско­
ренный такт не надо смешивать с торопливостью. У читающего
торопливо слова бегут вперегонку, окончания их съедаются,
звуки сливаются в какое-то утомительное для уха гудение;
он не знает, где перевести дух; где же тут думать о выра­
жении?
Итак, первая забота учащегося драматическому искусству
должна быть о звучности голоса, чистоте выговора и избежа­
нии торопливости. Жестоко ошибается тот, кто возьмет себе за
правило — руководствоваться одной только натурой: ведь бор­
мотать себе под нос или шептать — тоже дело натуральное, но
каково же тогда будет бедным слушателям?

11*

211

В недавнее еще время рьяные поклонники так называемой
когда-то «натуральной школы» не признавали в драматическом
искусстве ни пластики, ни эстетических требований, ни сцени­
ческих правил; короче — никакой науки или подготовки. Чи­
стая, а иногда и грязная — голая, безыскусственная натура —
вот их условие сценических представлений. Конечно, слишком
прикрашивать натуру не следует, но и умыть ее иногда не ме­
шает.
Приверженцы классической школы, не отвергая натуры,
требуют, однако, чтобы она была подчинена искусству. Соеди­
нение же того и другого должно выработать изящное. Мы не
принадлежим ни к той, ни к другой партии, мы для пользы
родного театра желали бы примирения обоим враждующим ла­
герям.
Натуралисты, как я уже сказал, отвергая всякую подго­
товку, требуют, чтобы актер играл по вдохновению, играл ду­
шою. Так говорили во время оно о Мочалове — этом действи­
тельно самородном, но неразвитом таланте — его поклонники.
Некоторые из них сами сознавались, что иногда покойному
Мочалову случалось играть всю роль из рук вон плохо, но
зато, по их отзывам, вырывалась у него одна вдохновенная ми­
нута, которая искупала все его недостатки и вознаграждала их
за скуку целого вечера. Странное понятие о театральном искус­
стве!
Тут, стало быть, актер уже не художник, а вдохновенная
пифия? Но я не думаю, чтоб и древняя пифия могла иметь
способность вдохновляться ежедневно.
Так называемые пафос, экстаз, восторженность — суть уже
ненормальные состояния человека: актер, дошедший до само­
забвения, естественным образом должен забыть свою роль;
а забыв свою роль, он разрушает уже очарование, произведен­
ное им на зрителя. Если высокоталантливый актер может вла­
деть сердцем зрителя, то, в свою очередь, он должен уметь вла­
деть своими чувствами, не увлекаться ими и держать их в из­
вестных границах.
Женщина по природе своей впечатлительнее мужчины; если
нервная актриса даст полную волю своим чувствам, зальется
слезами, с нею может сделаться истерика, того гляди, наконец,
упадет в обморок,— и тогда, разумеется, она не в состоянии бу­
дет кончить свою роль; тогда придется опустить завесу, по­
слать за доктором. Конечно, все это очень естественно, но едва
ли такой результат может быть приятен зрителям.

212

Здесь мне пришел на память случай, бывший со мной в Мо­
скве: однажды покойный Мочалов играл Фердинанда в драме
«Коварство и любовь», и играл, действительно, на этот раз
довольно плохо; но в одном месте вдруг весь театр разразился
взрывом аплодисментов. Мой сосед-купчик прыгал в своих
креслах, бил в ладоши, стучал неистово ногами и бесновался
громче всех. Фраза, вызвавшая такой шумный восторг, была
произнесена Мочаловым шепотом, так что я никак не мог ее
уловить. Я обратился к моему восторженному соседу и спро­
сил его:
— Что он такое сказал?
Мой сосед, хоть немножко и сконфузился, но наивно отве­
тил мне:
— Не слыхал, батюшка, извините, но играет-то ведь как,
злодей. Чудо! Чудо!
Надобно признаться, что и этот ответ был тоже довольно
чуден.
«Уж не одна ли эта из тех «минут», от которых с ума схо­
дили его поклонники?»—подумал я. Если это так, то каково
же бедному зрителю сидеть в театре четыре часа и ждать одной
вдохновенной минуты! И придет ли она? — бог весть! И, на­
конец, вознаградит ли она его за скуку целого вечера — это
еще вопрос. Ведь и у сумасшедшего бывают светлые минуты,
но каково же с ним иметь дело в ожидании этой минуты!
Я помню беспрерывные отчаянные споры театральных ре­
цензентов,170 когда на двух столичных театрах были два тра­
гика, ничем не похожие друг на друга и глядевшие на свое дело
с совершенно противоположных точек зрения. Мочалов, по сло­
вам москвичей, был вдохновенный поэт, Каратыгин, брат мой —
пластик и искусный лицедей, который никогда не мог достиг­
нуть мочаловского пафоса. Первому из них случалось нередко
выходить на сцену с нетвердой ролью, потому что он надеялся
на свою способность вдохновляться; второй строго изучал свое
искусство и до того твердо приготовлял свои роли, что обыкно­
венно просил суфлеров не сбивать его напрасным усердием.
Говорить на сцене своими словами, по-моему,— большое
злоупотребление в актере, он не имеет никакого права распо­
ряжаться чужою собственностью автора. И может ли он пору­
читься, что скажет лучше своими словами, нежели то, что напи­
сано автором в тиши кабинета, где Каждая фраза была им
обдумана и округлена, каждое слово взвешено и имеет свое
место и значение! Оттого-то иногда актер, позволяющий себе

213

эту вольность, и попадается впросак. Случалось, что упрямое
вдохновение не пришло к нему свыше, а суфлер не помог ему
снизу. Тогда и приходилось ему играть роль ленивого школь­
ника на публичном экзамене!
Впоследствии знаменитую Ристори,171 так же как и моего
брата, критики-реалисты натуральной школы упрекали в из­
лишней пластичности, ходульности, обдуманной подготовке и
в рутинерстве. Но что за дело, каким путем оба эти артиста
достигали цели? А они ее достигали с блестящим успехом.
Если б их игра была неестественна и бездушна, они бы не
могли потрясать душу зрителя, не могли бы заставить его пла­
кать! Теперь спрашивается, могли ли эти артисты оставаться
бесчувственными, так сильно действуя на чувство своих слу­
шателей? Неужели это был фокус зажигательного стекла, кото­
рое, воспламеняя, само остается холодно? Нет, сердце нельзя
обмануть никаким фокусом.

Глава двадцать девятая
В старину на всех европейских театрах каждый из артистов,
составлявших труппу, имел свое так называемое амплуа, т. е.
занимал роли, принадлежавшие ему по физическим его сред­
ствам, по его годам и таланту.
Актер или актриса, например, занимающие трагические или
драматические роли, никогда не брали на себя исполнения ко­
мических ролей, и наоборот. Понятное дело, что пожилой актер
был бы смешон в ролях jeune premier, а устарелая актриса
была бы не на своем месте в ролях невинных девиц (ingénue).
Бывали исключения, но они весьма редки; не все же актрисы
m-1 le Марс или Дежазе, которые были одарены от природы
такою наружностью, что и вторая их молодость была продол­
жением первой. С годами артисты, конечно, поневоле должны
переменять прежнее свое амплуа.
Трагический элемент совершенно противоположен комиче­
скому. Странно бы было, например, если б мой покойный брат
с его колоссальным ростом, звучным голосом, с серьезным ти­
пом лица вздумал играть Молчалива или Хлестакова; а Павел
Васильевич Васильев с его приземистою фигурою и глухим
голосом — взялся исполнять Гамлета. Впрочем, этот последний,
как говорит закулисная хроника, незадолго до своего удаления
со сцены петербургского театра хотел рискнуть на эту курьез-

214

ную выходку благодаря советам каких-то театралов, которые
уверили его, что для истинного таланта нет ничего невозмож­
ного: почему же, де, Гамлет не мог своею наружностью похо­
дить на какого-нибудь Любима Торцова (в котором Васильев
действительно был совершенно на своем месте).172 Как ни
смешно такое предположение, но комик этому поверил и не
только выучил несколько монологов и сцен из этой трагедии,
но даже в одном из наших клубов, в интимном кружке, после
обеда, продекламировал их; и эти советники и знатоки драма­
тического искусства, говорят, были в восторге. А впрочем, по­
чему же бы Васильеву не посягнуть на принца Гамлета, если
он решился играть царя Ивана Грозного,173 об исполнении
которого многие критики тогда отнеслись весьма одобри­
тельно. ..
В Москве, тоже несколько лет тому назад, покойный Пров
Михайлович Садовский поддался таким же советам театраль­
ных реалистов и в свой бенефис сыграл короля Лира;174 сбор,
конечно, был громадный, но, увы! даже самые страстные его
поклонники должны были сознаться, что талантливый артист
взялся не за свое дело, и в этот злополучный вечер он потер­
пел полное fiasco; он, кажется, не только не повторил этой
роли, но, говорят, после сам смеялся над своей трагикомиче­
скою выходкой.
Здесь мне припомнился подобный курьез, бывший очень
давно на нашей сцене.
В одном из бенефисов знаменитой трагической актрисы Ка­
терины Семеновны Семеновой вздумалось ей сыграть вместе
с оперной актрисой Софьей Васильевной Самойловой в извест­
ной комедии «Урок дочкам», сочинении И. А. Крылова.175 В ту
пору они были уже матери семейства, в почтенных летах и до­
вольно объемистой полноты. Дедушка Крылов не поленился
прийти в театр взглянуть на своих раздобревших дочек.
По окончании комедии кто-то спросил его мнение.
•
— Что ж,— отвечал дедушка Крылов,— они обе, как опыт­
ные актрисы, сыграли очень хорошо; только название комедии
следовало бы переменить: это был урок не «дочкам», а «бочкам».
Из этого анекдота легко можно вывести заключение, что и
в прежнее доброе старое время даже высокоталантливые арти­
сты не чужды были иногда сфарсить, ради бенефисной аферы.
Впрочем, к чести их надобно прибавить, что такие выходки были
очень редки. Но нынешние артисты уже не исключительно для
бенефисного интереса, а просто из желания захватить в свой

215

репертуар поболее ролей,* окончательно уничтожили значение
старинного амплуа и... и «смешались шашки»; а потому-то се­
годня вы видите актеров в ролях молодых повес и страстных
любоЁников, а завтра они же являются дряхлыми стариками;
сегодня они комики, доходящие до фарса, а завтра им Шекспир
и Шиллер нипочем.
В классических трагедиях самое жалкое амплуа занимали так
называемые наперсники и наперсницы (confidents et confiden­
tes). Эти личности изображали каких-то автоматов, которым
герои и героини пьесы поверяли свои сердечные тайны; они
с подобострастным молчанием их выслушивали, ожидая своей
реплики, и уходили со сцены по приказанию своих принципа­
лов. Во всех почти старинных трагедиях наперсником моего
брата был актер NN,176 который отличался какою-то флегма­
тичною, неподвижною физиономией; что бы ему ни гово­
рили — радостное или печальное,— ни один мускул его лица,
бывало, не пошевелится. Однажды брат мой посоветовал ему
быть немножко пооживленнее, чтобы он постарался выразить
мимикой какое-нибудь участие к его словам; тот поблагодарил
его за совет и обещал постараться; но злодей вечером скорчил
такую плачевную мину, что мой брат, при всей своей классиче­
ской серьезности, едва мог удержаться от смеха и поторопился
от него отвернуться. Затем, в следующий раз, попросил его
лучше не изменять прежней своей физиономии.
Другой трагический наперсник был в то время актер Ка­
линин, ученик князя Шаховского. Он недурно читал стихи и
мог бы назваться даровитым актером, если б не слишком увле­
кался классическою восторженностью и был повоздержаннее
насчет даров Бахуса. Здесь мне пришел на память один коми­
ческий анекдот, случившийся с этим трагиком.
Он был страстный поклонник моего брата и Брянского. Од­
нажды, кажется, в день своего рождения, он пригласил их обоих
к себе на завтрак и хвастался угостить их пельменями собст­
венного своего приготовления, так как он был сибирский уро­
женец. Жил он одиноким холостяком, и хотя у него была ку­
харка, но она стряпала только для себя, а он постоянно обедал
в трактире (Отель-дю-Норд), находившемся от него через два
дома.

* Такое рвение, при поспекТакльной плате, конечно, нельзя назвать
бескорыстною любовью к искусству.

216

Вот наступило утро, и Калинин принялся за стряпню, при­
готовил свои знаменитые пельмени, положил их на противень,
отнес на чердак (он жил в четвертом этаже) и поставил под
слуховым окном, так как, по его словам, они должны побыть
около часу в холодном месте. Бульон, со всеми снадобьями, ки­
пел ключом; стол накрыт, закуска поставлена; все, казалось,
было в порядке; хозяин только поглядывал на часы, ожидая
с нетерпением дорогих гостей. Как вдруг дверь отворилась,
и на пороге явился нежданный гость, товарищ его по Акаде­
мии художеств, некто Заборовский, пьяный до того, что надо
было подивиться, как он мог добраться до четвертого этажа.
Калинин ошалел и готов был в эту минуту послать его ко
всем чертям.
— Ну, брат Заборовский,— сказал он ему,— не вовремя
тебя принесло ко мне; у меня будут завтракать Каратыгин и
Брянский, они сейчас придут сюда с репетиции.
— Экая важность! Я им не помешаю,— возражает ему
с чувством собственного достоинства незваный гость.
— Нет, нет, убирайся пожалуйста; я тебя и трезвого-то не
пригласил бы в их компанию, а ты посмотри на себя, на что ты
похож? Приходи после, когда они уйдут.
— Нет, брат, не уйду! С друзьями так не поступают. Ста­
рый друг лучше новых двух...
Но Калинин без церемонии выпроводил старого друга в сени
и запер дверь на ключ. Оскорбленный и униженный друг не­
сколько минут постоял в раздумье, придерживаясь за замочную
ручку. Спускаться обратно по лестнице было дело рискованное;
к тому же сон одолевал его,— и изгнанный друг полез ощупью
йа чердак; там, в темноте, не разбирая места, повалился со всех
ног и заснул сном невинности. Наконец пришли званые гости,
хозяин пригласил их к закуске, в ожидании обещанных пель­
меней.
— Ну, что, Петр Иванович, за вкус не берешься, а горячо
сделаешь? — спросил его Брянский.
— Нет, извините, Яков Григорьевич,— отвечал самоуве­
ренно Калинин,— за что другое не взыщите, а уж пельмени вам
подам такие, каких никто в Петербурге не состряпает.
С этими словами он побежал на чердак. Через несколько
минут в сенях послышался шум, крик и руготня, и в комнату
вбежал Калинин, бледный, растрепанный и в совершенном ис­
ступлении. «Что случилось?» — спрашивают его гости. Он тря­
сется и от ужаса не может выговорить ни слова. Вскоре дело
217

объяснилось, когда вошел в комнату виновник этой плачевной
катастрофы, весь облепленный пельменями. С полсотни пирож­
ков присохли к его растрепанным волосам, к спине, и так да­
лее. Заборовский начал рекомендоваться гостям, которые по­
мирали со смеху; а Калинин, в отчаянии, готов был, как новый
Ватель,177 зарезаться от этого позора! Долго после этого курь­
езного завтрака бедному Калинину не было прохода за кули­
сами, и там многие его просили научить их стряпать «сибир­
ские пельмени».
Глава тридцатая
В конце 1830-х годов приехал в первый раз в Петербург
Дмитрий Тимофеевич Ленский, известный в то время остряк
и переводчик-водевилист. Года за полтора до того мы с ним
заочно познакомились: я посылал ему в Москву для его бене­
фисов мои пьесы; а он взаимно предлагал мне свои; мы даже
вели с ним постоянную переписку, но не знали друг друга
в лицо (тогда, разумеется, еще не было фотографии, не было
также и литографических наших портретов). Сосницкий подго­
ворил меня разыграть с ним «знакомых незнакомцев»: он пре­
дупредил меня, что когда Ленский будет у него обедать, он по­
зовет тоже и меня, но только непременно выдаст меня за дру­
гого. Сосницкий жил тогда на Крюковом канале, против
Никольской церкви. В условный день и час, когда Ленский
пришел к нему и собрались гости, Сосницкий послал за мною
(моя квартира была тогда недалеко от него). Это было в лет­
нюю пору; он с Ленским и с некоторыми из наших товарищей
стоял на балконе; я прохожу мимо, Сосницкий кричит мне:
•— Андрей Иванович, Андрей Иванович! что вы у меня
давно не были? — зайдите пожалуйста!
Я поклонился и поднялся к нему на лестницу. Все гости
были предупреждены об этой мистификации и едва могли удер­
жаться от смеха при моем появлении. Сосницкий отрекомендо­
вал нас друг другу; меня он рыдал за какого-то чиновника
Андрея Ивановича (фамилии теперь не помню), служащего
в Кронштадте. Подали обедать, меня посадили рядом с Лен­
ским; он был весел, шутлив и остроумен. Разговор, разумеется,
шел больше о театре; потом речь зашла обо мне. И тут Ленский
спросил Сосницкого:
— Да когда же наконец я увижу Петра Каратыгина? Вы
говорите, что он живет на даче? Завтра же поеду к нему.
218

Я просто полюбил его заочно по его письмам ко мне, по пьесам
его, наконец, по всем отзывам о нем. Мне кажется, если б я его
встретил на улице — непременно бы узнал.
Эта фраза всех рассмешила, но Ленский не обратил на это
внимания. В конце обеда подали шампанское, и радушный хо­
зяин предложил тост за здоровье московского гостя. После
обеда все мы из столовой перешли в кабинет, закурили трубки
и продолжали еще мистифицировать Ленского. Наконец, Сос­
ницкий велел подать новую бутылку шампанского и предложил
Ленскому выпить за здоровье Петра Каратыгина.
— О! с большим удовольствием,— отвечал Ленский.
И тут же первый предложил мой тост. Все выпили, кроме
меня.
Ленский это заметил и, обратясь ко мне, спросил:
— А вы-то что же, Андрей Иванович, не пьете?
— Да мне неловко, Дмитрий Тимофеевич.
— Что же это значит? Разве вы имеете против Петра Ка­
ратыгина что-нибудь?
— Напротив, я его люблю, как самого себя.
Ленский посмотрел на всех с недоумением. Тут я подошел
к нему и сказал:
— Позвольте вас поблагодарить за ту честь, которую вы
мне сделали, и выпить теперь за ваше здоровье!
Ленский опешил. Он был в то время уже немножко наве­
селе и не мог в толк взять, что такое я ему говорю.
— Позвольте, позвольте, Андрей Иванович, я ведь пил за
здоровье Каратыгина,— сказал он.
— А теперь Каратыгин пьет за ваше,— отвечал я ему.
Общий хохот совершенно его озадачил. Но наконец Сосниц­
кий вывел его из заблуждения и объяснил сыгранную с ним
комедию.
Тут Ленский бросил свой бокал об пол и, обратясь к Сос­
ницкому, сказал:
— Дослушайте, разбойник вы, Иван Иванович! Разве
можно делать такие вещи с добрыми приятелями? Ну, хорошо,
что вы напали на такого человека,— продолжал он, показывая
на меня,— о котором я, по совести моей, не могу сказать ни
одного худого слова; а если б было иначе, так какую бы глу­
пую и неприличную роль пришлось мне разыграть в этой ко­
медии!
— Это совершенно справедливо,— сказал я ему,— дело
было рискованное, и моя роль была бы едва ли не хуже вашей;
219

но теперь, благодаря шутке нашего доброго друга, я вполне
убедился в искреннем вашем ко мне расположении!
Тут мы с ним обнялись, и веселая беседа наша продолжа­
лась до восхода солнца. Ленский не мог налюбоваться нашей
петербургской ночью, которая действительно в то время была
превосходна. Сосницкий обещал ему на другой день показать
Кронштадт, и Ленский потребовал, чтоб кронштадтский чинов­
ник Андрей Иванович непременно с ним поехал; он долго не
мог без смеха вспомнить о сыгранной с ним мистификации и
тут сказал Сосницкому:
— Ай да петербургский народец! Вот вы иногда упрекаете
москвичей в двоедушии, а сами люди двуличные.
— Это почему? — спросил Сосницкий.
— Да как же,— сказал он, показывая на меня,— разве этот
злодей не в двух лицах представлялся мне сегодня?
Покойный Ленский был человек очень умный и образован­
ный, хороший товарищ и приятный собеседник; игривое шам­
панское как-то особенно возбуждало его остроумие; жаль, что
большая часть его эпиграмм, куплетов и экспромтов неудобны
для печати.
С Ленским до самой его кончины (в 1860 году) мы были
в самых добрых, приязненных отношениях. Бывая в' Петер­
бурге, он всегда посещал меня; проживая в Москве, вел со
мною постоянную переписку. Для образца его игривого слога
и остроумия привожу на выдержку одно из писем, сохранив­
шихся в моих бумагах:
20 октября 1839 года.
Благодарю, душечка Петя, за скорый ответ и участие. Ка­
жется, однако ж, несмотря на твое ходатайство, «Синичкина»178
у меня без всякой причины хотят изуродовать и верно уж те­
перь в этом успели. По письму Песоцкого, завтра должна пьеса
возвратиться; издатель пишет, что будто бы Ольдекоп пред­
ставит ее к генералу Дубельту, находя нужным сделать неко­
торые исключения, как-то: монолог о панталонах и прозвание
Федора Алексеевича Лошадки.*179 Французы у нас счастливее
меня: им Евстафий Осипович (Ольдекоп) панталоны оставил,
а мне — нет; даром, что я, еще довольно кстати, сделал аппли­
кацию из «Ревизора». Да что же общего находит почтенный
* В водевиле Ленского этот персонаж назван «Борзиковым»: намек
на одного литератора того времени.

220

'

цензор между панталонами и Федором Алексеевичем? Стало
быть, этак нельзя будет называть действующих лиц ни Ива­
ном Петровичем, ни Николаем Ивановичем? 180 Ужасные при­
дирки! Явные интриги!
Твой «Дом» *181 и на Московской стороне со всех сторон
понравился: аплодировали беспрестанно и нас с Орловым вы­
звали. Илья в Копейкине182 размалевал себе рожу донельзя,
надел красный сюртук и был ни на что не похож; но твои куп­
леты и живой, остроумный разговор нимало не пострадали от
такой балаганной проделки: золото и в грязи видно.
«Тоска по родине» ** по своему содержанию наводит тоску,
а по музыке иным очень большие способности оказывает.
И в самом деле есть нумера хорошие,— когда иногда выгля­
дывают старинные знакомые. Ну, да как же быть? Ныне
трудно без знакомства выйти в люди и сделать свою репу­
тацию.
Скажи пожалуйста, что значит твое довольно длинное рас­
суждение о водевилях-скороспелках? Уж не хочешь ли ты меня
побранить за небрежную и слишком поспешную работу? Но,
друг мой, разве я чувствую в себе литературное призвание и
дорожу своими бумажными чадами? Черт с ними! Я сам их
терпеть не могу, а пишу чуть-чуть не из крайности: ведь я жа­
лованья-то получаю всего три тысячи, а прожить необходимо
должен втрое. Так поневоле будешь промышлять куплетцами!
Впрочем, как ни тороплюсь, а здравого смысла, кажется, нигде
не пропускаю и всегда немножко думаю о том, что делаю. А уж
талант дело другое. Это богом дается!
Притом же водевиль когда был долговечным?
Глубокой старости когда он достигал?
Да если б он не лепетал
Ребенком резвым и беспечным —
Он всю бы прелесть потерял!

Прощай, будь здоров; поклонись супруге, напомни обо мне
Николе и философу*** и всем моих добрым приятелям.— Твой
душою Ленский.183
* Мой водевиль «Дом на Петербургской стороне».
** Опера А. Н. Верстовского.
*** Сыновьям моим — Николаю и Петру.

221

Глава тридцать первая

Занятия мои в Театральном училище шли обычным своим
чередом, я продолжал там заниматься раза три или четыре
в неделю.
В великий пост и в успенский, как я уже ранее говорил,
бывали там постоянно спектакли. Максимов начал уже играть
на публичном театре и года через два вышел из училища; Мар­
тынов продолжал прилежно со мной заниматься и наконец
также дебютировал на большой сцене. Он в первый раз играл
под моим руководством, в комедии «Глухой, или Полный трак­
тир» 184 роль Глупдубродова. Хотя этот дебют нельзя было на­
звать вполне удовлетворительным, но и тогда можно было ви­
деть в Мартынове добрые задатки в будущем.
Выйдя из училища, он продолжал играть неважные роли.
В ту пору Дюр был в полном развитии своего разнообразного
таланта и по заслугам мог считаться любимцем публики; стало
быть, при таком счастливом сопернике Мартынову мудрено
было выдвинуться вперед; только по смерти Дюра, и то еще
не вскоре, он начал обращать на себя внимание и занимать
первые комические роли.
Театральное начальство было довольно успехами моих уче­
ников и учениц, и после великого поста я неоднократно полу­
чал письменную благодарность директора; года через три или
четыре, по представлению директора Гедеонова, я получил от
государя золотую табакерку, но оклад жалованья мне, однако ж,
не увеличивали, и я в продолжение девяти лет получал все
те же 600 рублей ассигнациями.
В то время в числе воспитанниц была одна совершенно без­
дарная девушка лет уже восемнадцати, по фамилии Миронова,
наружности весьма незавидной; ее на следующий год предпо­
лагали выпустить из школы. Она была дочь бедных родителей,
и тогдашний инспектор школы Дмитрий Яковлевич Федоров
из сострадания к ней просил меня дать ей хоть какую-нибудь
роль, чтобы иметь предлог выпустить ее в актрисы, а не в бес­
словесные статистки, которые, разумеется, получают самое скуд­
ное жалование.
Не осуждая благотворительного побуждения этого мягко­
сердечного инспектора, я замечу мимоходом, что подобные со­
страдания и повели к тому, что из Театрального училища еже­
годно выпускают на жалованье никуда не годную бездарность
и превращают Театральную дирекцию в дом призрения убогих,
222

которые, не принося никакой пользы театру, дослуживаются до
вожделенного пенсиона.
Как бы то ни было, но я, разумеется, должен был исполнить
просьбу инспектора Федорова и назначил ей, как теперь помню,
роль горничной в старинной комедии под названием: «Хит­
рость служанки». Я поучил ее, понастроил,— и эта бездарная
девушка сыграла свою роль довольно сносно и наконец была
выпущена в актрисы. Об этом ничтожном обстоятельстве, ко­
нечно, не стоило бы и упоминать, если бы впоследствии не от­
кликнулось мое доброе дело. Эта девушка через несколько лет
вышла замуж за одного департаментского чиновника, и этот
самый чиновник попал в Театральную дирекцию — сперва ин­
спектором школы, а потом сделался членом репертуарной ча­
сти. Служил он довольно счастливо, получил чин действитель­
ного статского советника, и жена его, начавшая свое поприще
со служанки, начала разыгрывать роль барыни. Такие превра.щения, разумеется, бывают и не в одном закулисном мире.
Чиновник муж был покорный ее слуга, и она из него де­
лала все, что хотела. Лет через двадцать пять после того, как
она поступила в актрисы благодаря моему содействию, сын мой
Петр дебютировал в одном из моих бенеф1исов. Эта служанкагоспожа сидела в ложе рядом с моим хорошим приятелем, ко­
торому она изволила заметить:
— Как видно, что Петр Андреевич сам учил своего сына;
он передал ему все свои недостатки.
Не правда ли, что это замечание со стороны служанки-гос­
пожи было очень добросовестно? Сына моего не приняли к те­
атру, потому что прием его зависел, собственно, от мужа этой
госпожи. Об дебюте своего сына в следующих главах я еще скажу
несколько слов.185
В начале 30-х годов бывший режиссер Боченков вышел на
пенсию; на место его надобно было выбрать другого режиссера.
Тогдашний член репертуарной части Рафаил Михайлович Зо­
тов, с согласия директора, князя Гагарина, предложил мне это
почетное место, но я уклонился от этой чести, несмотря на то,
что вместе с этой должностью увеличился бы оклад моего жало­
ванья более нежели вдвое — режиссер тогда получал 4000 руб­
лей ассигнациями и полный бенефис.
Несколько причин побуждали меня отказаться от должно­
сти режиссера. Во-первых, должность эта была несходна с моим
уступчивым и открытым характером: режиссер — посредник
между начальством и своими товарищами; ему следует угождать
223

и той, и другой стороне, а возможно ли это? Если он,—
положим даже, по своему убеждению,— иногда склонится на
одну сторону, он непременно должен возбудить неудовольствие
в другой. Самолюбие артиста — самое раздражительное чув­
ство, а тут самолюбие двух полов,— и это в беспрерывном
столкновении между собою! Кто не знает, каково женское само­
любие? Попробуй, например, режиссер оказать предпочте­
ние талантливой актрисе, какой крик поднимут ее бездарные
соперницы! Осмелься сказать устаревшей «агнессе», что ей пора
перейти на амплуа пожилых дев или благородных матерей,—
она, в своем ослеплении, готова тебе глаза выцарапать. Заметь
какому-нибудь не больно грамотному, хотя и талантливому ак­
теру, что он говорит бессмыслицу, что другой одет не так
как следует, не понимает характер своей роли и проч... Но всех
примеров не перечесть.
Не говоря уже о женских костюмах, тряпках, которые ради
кокетства так часто искажаются на сцене, закулисных дрязгах
и мелочах, которых нет возможности перечесть. О! тут, ко­
нечно, и ангел бы стал смотреть на всех чертом. В ту пору еще
не было главнейшего яблока раздора, в полном смысле золо­
того яблока: это именно — поспектакльной платы, которая для
многих теперь — чувствительное оскорбление самолюбия. Отец
мой, как я уже выше сказал, был тоже режиссером, но занимал
эту должность не более двух лет, вероятно, по той же самой
причине, по которой и я отказался.
Во-вторых, эта хлопотливая должность оторвала бы меня
от моей семьи, в которой было все мое счастье; я бы должен
был ежедневно оставлять свою молодую жену и детей, и по­
утру и вечером; режиссер даже и ночью, как брандмейстер, не
может поручиться, чтоб его не потревожили по случаю внезап­
ной болезни кого-нибудь из артистов,— и он зачастую в пол­
ночь должен отправляться в типографию, чтобы по случаю
перемены спектакля изменить напечатанную афишу.
В-третьих, сделавшись режиссером, я бы не мог успевать,
как актер; я бы должен был отказываться от многих ролей,
потому что у меня физически недоставало бы времени для их
приготовления,— а я душой любил свое искусство.
В-четвертых, в то время брат мой и его жена занимали
первое амплуа; я легко мог быть пристрастен относительно их
обоих по родственному чувству, мог подчиниться их влиянию и
вследствие того быть несправедливым к моим товарищам, мог
даже действовать против своего убеждения. Здесь я замечу
224

мимоходом: по моему мнению, чтобы избежать упрека в при­
страстии, режиссер не должен иметь в труппе ни жены, ни де­
тей, ни свата, ни брата — короче сказать, никаких родственных
связей и отношений.
И, наконец, в-пятых, мне бы тогда надо было заниматься
только сочинением рапортов, рапортичек, требований и прочих
пустяков и бросить перо водевилиста, а писать для театра была
у меня страстишка с малолетства. Может быть, иной критик,
которому мои пьесы не доставляли никакого удовольствия, и
скажет:
— Ну, тут еще не велика потеря.
Может быть, он будет и прав,— да мне-то самому это заня­
тие доставляло удовольствие.
Итак, для этих вышеизложенных причин я не задумался от­
казаться и от почести, и от материальных выгод. Впоследствии,
при других директорах мне два раза вновь предлагали эту
должность, но я не изменил моим убеждениям.
В этот же промежуток времени я был приглашен занять
должность учителя драматического искусства в Морском кадет­
ском корпусе; такого класса до тех пор никогда не бывало ни
в одном из военно-учебных заведений. И вот по какому случаю
устроился этот класс. Однажды покойный государь Николай
Павлович заехал в Морской корпус; расспрашивая некоторых
старших гардемаринов, готовящихся к выпуску из корпуса, он
обратил внимание на дурной у них выговор и вообще на не­
ясное произношение и тут же сказал адмиралу Крузенштерну,
бывшему тогда директором корпуса:
— Иван Федорович, они у тебя дурно говорят, бормочут,
съедают слова,— нельзя ли этому пособить? Пригласи кого-ни­
будь из актеров с ними заниматься; пусть он заставляет их
читать вслух стихи или хоть театральные пьесы, чтоб обрабо­
тать их выговор.
Эти слова покойного государя были мне переданы капита­
ном Юхотиным, командиром гардемаринской роты.
Воля государя, разумеется, не могла остаться без испол­
нения, а адмирал Крузенштерн предложил мне взять на себя
эту обязанность; я согласился, и, таким образом, устроился
в корпусе постоянный класс декламации, один раз в неделю. За
каждый класс мне назначено было по 25 рублей ассигнациями.
Я занимался с гардемаринами по два или по три часа, застав­
лял их читать Пушкина, Грибоедова, Гоголя, Кукольника и
других, давал им выучивать целые сцены, а на рождестве или

225

на масленице устраивал домашние спектакли,— у меня до сих
пор еще сберегаются печатные афиши этих спектаклей. Многие
из тогдашних моих учеников в настоящее время контр- и вице­
адмиралы, как, например, Бутаков, князь Голицын, Грейг и дру­
гие, и их доблестные имена теперь красуются на страницах
истории русского флота. В числе тогдашних учеников был
Николай Иванович Путилов.
Занятия мои в Морском корпусе продолжались года пол­
тора. По смерти Крузенштерна, хотя этот класс и был отменен,
но меня ежегодно приглашали устраивать домашние спектакли
как в Морском корпусе, так равно в Пажеском, 1-ми 2-м Ка­
детском, в Дворянском и других корпусах.
В продолжение моей долговременной службы никто из моих
товарищей более меня не был приглашаем для постановки до­
машних спектаклей, начиная с высочайшего двора и аристокра­
тических домов до солдатских спектаклей в казармах включи­
тельно. Вообще об этих домашних спектаклях я поговорю
подробнее впоследствии. Теперь снова обращусь к моей сцениче­
ской деятельности.
В начале 30-х годов занятия мои шли очень скромно и одно­
образно; я почти каждый день играл, но роли мои были самые
неблагодарные: это амплуа так называемых молодых людей,
любовников, резонеров, холодных придворных и тому подобных
личностей без лиц. Особенно у меня не лежало сердце к ролям
любовников. Как я прежде сказал, это, по-моему, самые жалкие
люди на сцене,— их стереотипные любовничьи фразы надоедают
до тошноты; они повторяют ежедневно одно и то же и ни
в ком не возбуждают никакого участия.
А между тем, представляя светских молодых людей, я обя­
зан был ежедневно заботиться о своем костюме, быть в чистом
белье, в чистых перчатках, лаковых сапогах, и вообще должен
был быть приличен, чтобы не возбудить смеха своим неряш­
ливым туалетом или какой-нибудь неловкостью, а при том
скудном жалованье, которое я тогда получал, мудрено мне было
франтить на сцене; дирекция же особенных денег на городские
костюмы не назначала. Семейство мое в это время умножалось;
у меня было уже четверо детей: кроме сына от первого брака,
были и сын и две дочери от второго.
Здесь мне пришел на память грустный эпизод из моей до­
машней жизни. В 1839 году в мае месяце захворали наши дети
корью: два сына и меньшая дочь Вера лежали уже несколько
дней в постели, а старшая дочь Надя трех лет была еще на

226

ногах. Доктор не советовал нам отделять ее от других больных
детей, так как эта болезнь — дело обычное в детском возрасте.
Накануне еще эта малютка играла беспечно со своими игруш­
ками, бегала, резвилась, но на другой день и она слегла.
Бедная моя жена сбилась с ног, не отходила от детей, не
раздеваясь по целым неделям. Между тем болезнь старшего
сына моего Николая, от первого брака, была опасна в высшей
степени. Этот первенец мой был, как я уже прежде заметил, са­
мый любимый внук моей матери, которая, разумеется, навещала
нас в это время ежедневно. Жена моя, видя ее отчаяние и мою
грусть, сказала мне однажды в слезах:
— Друг мой, я вижу, что наши дети все одинаково опасны,
но если нам суждено лишиться кого-нибудь из них, то пусть
падет этот жребий на одного из моих детей, лишь бы твой
Николай остался жив!
И что же? Точно ангел смерти подслушал ее благородный
вызов. Через несколько дней бедная Надя умерла, а все прочие
дети начали выздоравливать. В тот грустный вечер я должен
был играть в новой пьесе в бенефис доброго моего товарища,
актера Шемаева, роль моя была довольно значительная; отказ
мой поставил бы его в большое затруднение, надо было бы
переменить спектакль,— и потому отказаться было невозможно.
Уезжая в театр, я поцеловал, перекрестил мою бедную
дочку, у которой уже началась предсмертная агония,— и по­
ехал «ломать комедию»! Почтеннейшая публика! Не судите
иногда слишком строго нашего брата актера, если он подчас не
так удачно вас потешает: ведь он тоже — муж, отец, семьянин;
уделите же частичку вашего снисхождения на долю и человека.
Как я играл в тот вечер, не помню, удивляюсь теперь
только, как я мог помнить тогда свою роль...
Когда я возвратился из театра, умирающее дитя мое еще
дышало, но через час мы с женой приняли ее последний вздох.
Наутро, когда ребенка обмыли и положили на стол, бедная
жена моя с рыданиями обливала слезами холодный труп милой
дочери. Я плакал вместе с нею, но чтоб несколько ее успо­
коить, сказал ей:
— Друг мой, не ропщи на провидение и покорись воле
божией. Может быть, это точно — жертва искупления. Ты пом­
нишь свои благородные и страшные слова: ты# сама вызвалась
принести жертву для моего первенца. Может быть, судьба
подслушала тебя и послала тебе испытание.
Она пожала мою руку и сказала мне:
227

— Да, да, я их помню, я не ропщу, я постараюсь быть
тверже, постараюсь удержать свои слезы, но ведь это первая
моя потеря! — и рыдания заглушили ее слова.

Глава тридцать вторая
Теперь я буду продолжать свой послужной список и опишу
постепенный мой переход на другое амплуа. В 1833 году 2 марта
я отслужил свой десятилетний срок за воспитание в Театраль­
ном училище и заключил с дирекцией первый контракт. Будучи
от природы веселого характера, моя антипатия к скучным ро­
лям любовников была весьма естественна; я только и мечтал
о том, чтобы переменить это несносное амплуа; но эта задача
была довольно трудна. Главное препятствие было, разумеется,
со стороны нашей администрации. Меня заставляли тянуть лю­
бовную канитель не потому, чтоб я был действительно хорош
в этих ролях, но потому, что другие молодые люди были чуть
ли не хуже меня.
Первая комическая роль, которую мне довелось играть, была
роль Загорецкого в «Горе от ума», если не считать роли Репетилова, которую я еще в 1830 году играл раза четыре, за от­
сутствием Сосницкого. Затем было еще несколько комических
ролей, по назначению дирекции, как-то: Маршала в драме
«Коварство и любовь», Вилькинса в драме «Она помешана»,
Флорестана в комедии «Первая любовь».186 За эту последнюю
роль я был несколько раз вызван, что в то время считалось
большой наградой.
Но в 1837 году Дюр, зять мой по первой моей жене, брал
в свой бенефис новый водевиль, под названием «Архива­
риус»,187 и уговаривал меня сыграть в нем главную комиче­
скую роль. Я долго не соглашался на его просьбу, боясь, вопервых, принять на себя ответственную роль, от которой зави­
сел успех пьесы; а во-вторых,— я никогда не пел на сцене,
а тут было несколько больших куплетов, что могло бы меня
затруднить. Но Дюр, как хороший музыкант, брался мне по­
мочь в этом деле. Наконец я решился, и роль Архивариуса уда­
лась мне против всякого моего ожидания; меня за нее вызвали
два раза и похвалили во всех журналах. Это был мой первый
шаг по веселой водевильной дорожке.
В этом же году приехала в Петербург знаменитая танцов­
щица Тальони и произвела необыкновенный фурор, так что

228

билеты на ее представления брали приступом. Это обстоятель­
ство дало мне мысль написать водевиль à propos,* — на этот
случай. В следующем, 1838 году апреля 25, назначен был мне
по t контракту бенефис. Этот бенефис составился у меня до­
вольно удачно: я взял «Русалку» Пушкина, потом «Пятнадца­
тилетний король», комедию в двух действиях, перевод с фран­
цузского, «Дом на Петербургской стороне», — водевиль, пере­
деланный мною тоже с французского, и оригинальный водевиль
à propos, под названием «Ложа 1-го яруса на последний дебют
Тальони». В обеих последних пьесах я написал для себя глав­
ные комические роли.
Спектакль удался на славу, доставил мне полный сбор, и
я получил от покойного государя Николая Павловича драгоцен­
ный бриллиантовый перстень в 3500 рублей ассигнациями. Во­
обще этот спектакль так понравился публике, что его в пол­
ном составе давали более пятнадцати раз при полном сборе, что
в это время года, когда петербургская публика обыкновенно
разъезжается за границу, по деревням или на дачу, можно было
считать тогда небывальщиной.
И точно, этот спектакль был замечателен по своему друж­
ному исполнению (ансамблю), что не всегда удается на нашей
сцене. Молодая актриса Асенкова, тогдашняя любимица пуб­
лики, была в полном развитии своего симпатичного таланта;
она играла в трех пьесах — русалку, пятнадцатилетнего короля
и Соню в водевиле «Ложа 1-го яруса»,— и все эти три роли
исполнены были ею превосходно. Об этой замечательной акт­
рисе я скажу более в следующих главах. Сосницкая, Дюр, Мак­
симов, Мартынов, Григорьев 2-й, который был неподражаем
в ролях купцов-гостинодворцев (в этой пьесе ему разрешено
было варьировать свою роль, и он почти каждый раз вставлял
в свою сцену какой-нибудь новый рассказ, городской современ­
ный анекдот и т. п. и потешал публику своим балагурством),
и Воротников много содействовали успеху моей пьесы; даже
вводные лица в водевиле — и те были все на своих местах, ис­
полняли свои маленькие роли с большим старанием и были
очень забавны.
Некоторые из них, для большего эффекта, подделывались
под личность известных в то время театралов и копировали их
очень удачно, так, например, актер Милославский карикатурил
известного в то время барина Поливанова, актер Беккер
* На случай (франц.).

229

подделывался под фигуру тоже известной личности —
Элькана.
Есть русская поговорка: «Не родись ни хорош, ни пригож,—•
а родись счастлив». Эта поговорка сбылась над моей пьесой.
И точно, можно подумать, что мысль написать эту безделку
родилась у меня в счастливую минуту. Написал я ее в продол­
жение пяти или шести дней, не более, но выгоды, которые она
мне доставила, были огромные.
Не говоря уже о полном сборе в мой бенефис и царском
подарке, эта пьеска имела большое влияние на мою театральную
карьеру: с этих пор публика начала мне оказывать свое рас­
положение, часто аплодировала при появлении моем на сцену;
директор Гедеонов также стал благоволить ко мне. И не
мудрено, моя пьеса дала дирекции огромные сборы, а она не
истратила ни гроша на ее постановку. Наконец, этой счастливой
пьесе я обязан был решительным переходом на комические роли
и, так сказать, выдвинулся из жалкой среды посредственных
актеров.
В этом же месяце 26 числа великий князь Михаил Павло­
вич приказал играть мой водевиль в Павловске. Тут, по окон­
чании спектакля, великий князь представил меня своей супруге
Елене Павловне и был к нам очень внимателен и милостив.
Потом, в ноябре месяце, два раза играли этот водевиль по
высочайшему повелению без афиши, т. е. назначался он в са­
мый день представления. Короче, эта пьеса так понравилась
государю, что он ее видел, конечно, более десяти раз.
Вот что происходило в Гатчине в 1839 или 40 году, по рас­
сказам тех лиц, которые были тогда там. Государю было угодно
устроить домашний спектакль, и он для этого выбрал опять-таки
мою «Ложу 1-го яруса»; сам роздал роли и присутствовал на
всех репетициях. Вот как были розданы роли: Чукотского иг­
рал камергер Всеволожский, жену его — фрейлина Варвара Ар­
кадьевна Нелидова, дочь ее — фрейлина Над. Бартенева,
Нюнина — граф И. М. Толстой, Таковского — граф Мих. Юр.
Виельгорский, купца — генерал-адъютант Катенин, прочих пер­
сонажей не помню.
По словам участвовавших в этой пьесе, репетиции эти были
самым веселым препровождением времени, на каждой новой
репетиции придумывали новую шутку или остроту; государь
многих поправлял, учил и вообще принял на себя роль режис­
сера. Спектакль, говорят, прошел на славу, хохот был бес­
конечный; но к довершению эффекта государь, который во время
230

второго акта сел нарочно сбоку, незаметно ушел за кулисы, на­
кинул на себя серую шинель и явился на сцену квартальным
надзирателем. Этот сюрприз до того рассмешил императорскую
семью и всех действующих лиц, что от всеобщего хохота едва
могли кончить пьесу. Многие из участвовавших долго вспоми­
нали об этом веселом вечере.
Мне говорил граф Виельгорский, что он и некоторые из
участвующих просили государя пригласить меня для постановки
этого спектакля в качестве режиссера, но государь сказал им,
что будет неловко, обидно для Гедеонова, которого он не при­
гласит на этот вечер. На память этого спектакля покойный
государь сделал подарки женскому персоналу; каждый подарок
был с надписью на имя действующего лица в пьесе, так, на­
пример, фрейлина Надежда Бартенева мне показывала свой
подарок: это был золотой браслет с бриллиантом и с над­
писью: «Софье Гордеевне, Гатчино», такого-то года, месяца и
числа.
Эту пьесу я напечатал тогда на свой счет, и два издания
разошлись в довольно скорое время; ее играли во многих
домах на любительских спектаклях. Я ставил ее в Пажеском
корпусе: тогдашние камер-пажи, участвовавшие в ней, теперь
давно уже генералы, как, например, Кушелев, Сипягин, граф
С. А. Строганов, граф Канкрин и другие.
Граф Клейнмихель, когда он был дежурным генералом, при­
гласил меня также поставить эту пьесу у себя на домашнем
спектакле, на котором присутствовал покойный государь и
великий князь Михаил Павлович. Я помню, как в этот вечер
Варвара Аркадьевна Нелидова, игравшая ту же роль, что иг­
рала и в Гатчине, перед началом спектакля просила меня под­
рисовать ее, т. е. сделать старообразной. Я, приготовляя кра­
ски, которыми обыкновенно гримируются актеры, просил у нее
предварительного извинения, если придется, вместо растушки,
провести пальцем по ее лицу; она очень любезно отвечала
мне на это, чтобы я с нею вовсе не церемонился. Когда же
она мне заметила, что я разрисовываю ее довольно робко,
я отвечал ей:
— Что же делать, Варвара Аркадьевна, мне в первый раз
в жизни приходится рисовать на такой бумаге.
Прошу извинения у читателя, если он найдет, что я слиш­
ком долго болтаю об этой ничтожной пьесе,— но что ж делать?
Счастливая удача этой безделицы имела большое влияние на
мою служебную карьеру; ей я также был обязан постоянным
231

благоволением покойного императора; с тех пор он почти при
каждой встрече со мною удостоивал сказать мне несколько
ласковых слов:
— Ну, что ты поделываешь? Нет ли у тебя чего-нибудь
нового? Чем ты меня еще потешишь?
Таковы были его обычные вопросы.
В следующем, 1839 году я для своего бенефиса написал
водевиль: «1-е июля в Петергофе» (ежегодный праздник вдень
рождения императрицы). Когда бенефис мой уже был выстав­
лен на афише, государь, увидя меня в Михайловском театре,
подозвал к себе и с улыбкой сказал мне:
— Я видел на афише твой бенефис; ты берешь сюжеты из
моих поместий? Что же тут представляется?
— Ваше величество,— отвечал я ему,— представить лицевую
сторону этого великолепного праздника на театре нет никакой
возможности,— он выше всякого описания,— и потому я взял
только изнанку его; представил задний двор и гулянку людей
среднего и простого класса.
— Ну, в этот день мне не случалось туда заглядывать,—
отвечал государь.— Что же, ты говоришь что-нибудь и об
петергофском помещике')
— Ваше величество, местность, выбранная мною, и пош­
лость действующих лиц не позволила мне упомянуть об этом.
— Приеду, непременно приеду к тебе в гости.
Я низким поклоном поблагодарил государя за обещанную
милость, и он сдержал слово — удостоил своим посещением мой
бенефис вместе с императрицей, великим князем Михаилом Пав­
ловичем, наследником и другими великими князьями.
Через неделю после бенефиса получил я бриллиантовый
перстень.
Здесь приведу я пример, как покойный император был мило­
стив и внимателен к русским артистам. Тогдашняя актриса
Варвара Николаевна Асенкова пользовалась особенною благо­
склонностью государя за свой прекрасный талант. За год до
ее кончины в 1839 году Полевой написал для ее бенефиса
драму «Параша-Сибирячка»; цензура не одобрила ее к пред­
ставлению; автор и бенефициантка были в отчаянии, остава­
лось одно средство — просить высочайшего разрешения. Асен­
кова решилась на эту опасную меру и, выбрав удобную минуту,
лично в театре просила государя об этой милости, и он потре­
бовал к себе пьесу. Времени до бенефиса оставалось уже не­
много, но ответа на просьбу Асенковой не было. Она томилась

232

в мучительном ожидании, однако ж утруждать государя вто­
ричной просьбой, разумеется, не осмеливалась.
В одно из представлений знаменитой танцовщицы Тальони
государь был в Большом театре и во время антракта вышел из
своей ложи на сцену; увидя меня, он подозвал к себе и спросил:
— Когда назначен бенефис Асенковой?
Я ему отвечал, что через две недели; тут государь с обыч­
ной своей любезностью сказал мне:
— Я почти кончил представленную мне драму Полевого,
и не нахожу в ней ничего такого, за что бы следовало ее за­
претить, завтра я надеюсь возвратить пьесу; повидай Асенкову и скажи ей об этом. Пусть она на меня не сердится, что
я задержал пьесу. Что ж делать? у меня в это время были дела
несколько поважнее театральных пьес.
Я, не досмотря спектакля, поскакал к Асенковой обрадо­
вать ее, тут же у нее в гостях случился некто Песоцкий — изда­
тель «Репертуара русского театра», который был записной те­
атрал и рассчитывал поместить новую драму Полевого в своем
журнале; он тотчас поехал передать эту радость автору, и на
другой день дан был обед у Дюссо по этому случаю. Полевой,
Асенкова, Песоцкий, Сосницкий, я и другие были на этом
обеде, и мы выпили за здоровье государя и за будущий успех
«Параши-Сибирячки».
Успех действительно был самый блестящий.188 Государь
осчастливил бенефициантку своим посещением и наградил ее
прекрасным подарком. В этот же бенефис после «Параши» шел
в первый раз мой водевиль, переделанный с французского, под
названием «Ножка», который я подарил Асенковой. Бенефи­
циантка исполнила обе роли с неподражаемым искусством и
была восторженно принята публикой.

Глава тридцать третья
Долгом себе поставлю добрым словом помянуть двух моих
товарищей, которым обязан успехом почти всех моих пьес,
написанных с 1830 по 1841 год.
Говорю о Дюре и Асенковой.
Николай Осипович Дюр, современник и постоянный сотруд­
ник Асенковой, был человек вспыльчивого и раздражительного
характера. Талантливый актер на сцене, он не мог терпеть
закулисного актерства и лицемерия. Это была одна из тех

233

честных и правдивых натур, для которой приторная лесть была
хуже полыни; он не допускал ее не только в самом себе, но
сердился, когда и ему отпускали комплименты, особенно
кто-нибудь из его собратов.
— Полноте, пожалуйста,— говорил он тут,— бросьте эту
пошлую привычку — хвалить товарища в глаза; кто же пове­
рит нашей искренности, когда все наше искусство заключается
в притворстве!
Малейшее унижение, недобросовестность кого-нибудь из его
товарищей, особенно заискивание, низкопоклонничество перед
начальством постоянно возмущали его, и он никогда не про­
пускал случая громко, при всех высказать о нем свое мнение.
Понятно, что с таким характером ему мудрено было ужиться
в закулисном мире. Сколько раз мне приходилось удерживать
его от этих выходок, чрез которые он наживал себе беспре­
станно врагов.
— Уймись,— говорил я ему,— из чего ты бьешься, ведь нам
с тобой людей не переделать.
— Знаю, Петенька,— так привык называть меня мой род­
ственник и однокашник,— знаю, да что же делать, если я сам
себя переделать не могу!
Первые годы своей молодости по выпуске из училища про­
вел он не совсем умеренно,— особенно женский пол имел впо­
следствии вредное влияние на его слабое здоровье.
Музыка была его страсть, и он прилежно ею занимался;
ничем его, бывало, так не потешишь, как попросив его написать
музыку дЛя куплета или романса; и многое у него выходило до­
вольно удачно. Во всех моих первых водевилях музыка была
всегда им составлена. Репертуар его ролей был необыкновенно
разнообразен:189 он играл в операх,* в комедиях, трагедиях и
водевилях, танцевал мастерски, как любимый ученик Дидло.
Одним словом, мог назваться артистом в полном смысле.
В 1836 году он женился на танцовщице Марье Дмитриевне Но­
вицкой, производившей в то время фурор ролью Фенеллы в из­
вестной опере «Немая из Портичи»;**190 но супружеское его
счастие было непродолжительно; года через три после его же­
нитьбы развилась у него скоротечная чахотка.
* Он был особенно хорош в «Севильском цирюльнике» (Бартоло),
в «Сороке-воровке» (Подеста) и в «Ченерентоле» (Дон Манифико).
** По кончине мужа она перешла из балетной труппы в драматиче­
скую и впоследствии была довольно приличная актриса.

234

В первый год брака он ездил в Москву, откуда мне и жене
моей не замедлил прислать весточку:

Москва, 14 июля. Вторник. 1836.
Здравствуй, кум ты мой любезный,
Здравствуй, кумушка моя!

Поздравляю вас, любезные Петр Андреевич и Софья Ва­
сильевна, с новорожденной. Дай бог вам ее вырастить, выкор­
мить, выучить и замуж выдать. Не знаю обстоятельно, когда
бог дал вам дочь Надежду: из Петербурга мне еще не писали
об этом; но мне вчера в театре донес об этом Бажанов. Не
обвиняю вас, любезный кум и брат, что вы мне еще не писали
ни крошки или ни строчки; я сам знаю, что в этих случаях не
до писем. Я посылал вам поклон каждый раз, как только пи­
сал к моей Маше. Скучно в Москве: жены нет, малютки моей
тоже, друзей вовсе, а охотников в друзья попасть — пропасть.
Здесь большая часть актеров похожа очень на В. М. С[амойло]ва: целуют, обнимают, уверяют в дружбе. А отойдут на
шаг, так ругают и смеются; а особливо Ленский. Он чуть не
задушил меня в объятиях после «Ревизора» и плакал даже
после каждой его пьесы от восторга и благодарности; само со­
бою разумеется, что Щепкин, Репина и другие тоже одной ма­
сти, и общество актеров здесь так грязно, что, ей-ей, воняет
кабаком, табаком, плутовством и глупостью. Я очень благодарен
Ф. А. Кони: он дал мне добрый совет, как вести себя с акте­
рами; я уж имел двадцать приглашений в трактир и десять
в погребок от гг. артистов; но я нигде не бывал, как только
дома и в театре. Я играю почти каждый день, даже и не имею
времени порядочно заняться ролями; меня заставляют играть
по две пьесы. Надо вам сказать, что я вышел в первый раз на
московскую сцену в «Ревизоре»: встретили прекрасно; я при­
нужден был откланиваться. Но в продолжение комедии кое-где
проявлялись шикания, и я сейчас увидел квасной патриотизм
москвичей; несмотря на это, наше взяло, и рыло в крови!
Меня вызвали. после четвертого акта, и подлецы хвалили
вслух, во все горло, а люди честные сказали мне на ушко, что
ладно. Ну и ладно! Второй спектакль был «Хороша и дурна»191
и «Заемные жены»,192 это было мое торжество, потому что они
вовсе не так играли «Заемные жены», как надо. Я все это
устроил, сам играл и показал, что и у нас есть хорошие пере­
водчики. В «Хороша и дурна» Ленского принимают здесь

235

отлично как переводчика; посмеи-ка сказать здесь, что он иг­
рает, как сапожник или как Экунин — избави боже! Камнями
закидают!
Прочие мои спектакли идут все тоже очень хорошо; всякий
раз вызывают и принимают без остервенения и исступления,
а легко, умно и приятно. Сборы весьма порядочные, заняты бы­
вают бельэтаж, 1-й ярус и кресла, а верхи пусты... Увы! я вер­
ху здесь не нравлюсь. 17 числа назначен мой бенефис и уже
поступил в продажу, и дело идет порядочно. Я беру вот что:
«Жена и зонтик»,193 «Две женщины»194 и «Ночной колоколь­
чик» 195 и дивертисмент; спектакль небольшой, но хорош; 19-го
повторяю мой бенефис, а 21-го, благословясь, в путь в наш
славный, чистый и веселый Петербург. Прощайте, любезный
кум и брат; кланяйтесь тетушке, Александре Михайловне, Ва­
силию Андреевичу и всем нашим родным. Целую ручку
Софьи Васильевны и душевно желаю благополучного выздоров­
ления.
Николай Дюр.
«Нет, недоволен я Москвой».
Простуда, полученная в августе 1838 года, поспособство­
вала скорейшему развитию гнездившейся в нем чахотки, и
к началу весны он слег в постель. Во время болезни своей он
вполне сознавал свое безнадежное положение и переносил стра­
дания с христианскою твердостью. Слух о его тяжкой болезни
скоро распространился по Петербургу, и многие вовсе незна­
комые ему люди часто присылали к нему на квартиру узнавать
о его здоровье, что всегда раздражительно действовало на
его нервы. Однажды, месяца за два до его кончины, когда он
еще не слег в постель, жена его куда-то ушла со двора, при­
слуги тоже в это время тут не случилось,— громко позвонили
у его входных дверей; он сам отворил их, и тут вошел какой-то
купчик в сибирке.
— Что вам нужно? —спросил его Дюр.
Купчик перекрестился.
— Что вам нужно? — повторил больной.
— Извините-с,— отвечал купчик, заглядывая в зало,— ведь
здесь квартира ахтера, господина Дюра?
— Ну да, здесь. Да что вам надобно? Я вас спрашиваю.
— Мы слышали, что они изволили скончаться, так я,
то есть гробовой мастер... я все предоставлю в наилучшем
виде.

236

Взбешенный от такой преждевременной услуги, он, разуме­
ется, живой рукой выгнал в шею незваного гостя. В то утро я,
по обыкновению, пришел его навестить, и он, смеючись, расска­
зал мне об этом приятном визите и тут же прибавил:
— Видите, Петенька, какая выгода быть известным арти­
стом,— его прежде времени в гроб укладывают.
В начале мая он слег в постель и не вставал уже более.
В одно из посещений моих, воспользовавшись отсутствием
своей жены, он подозвал меня к себе и просил написать письмо
на имя директора (А. М. Гедеонова) в таком смысле, что, не
дослужа нескольких месяцев до десятилетнего срока своей обя­
зательной службы по выходе из училища, он не смеет наде­
яться на какой-нибудь пенсион его малютке-дочери, но просит
директора исходатайствовать у министра хоть бенефис осироте­
лому его семейству. Я тут же с его слов написал это письмо,
которое он подписал довольно твердою рукою, потом он вынул
из-под подушки лист бумаги, исписанный карандашом, и отдал
его мне.
'
Брат и друг мой Петр Андреевич! — Когда волею всемогу­
щего творца нашего я оставлю этот мир, тогда прошу тебя име­
нем бога не оставить жену мою своими советами и утеше­
нием. Любезный брат, прими на себя труд похоронить тело
мое на Смоленском кладбище близ моей матери и детей моих;
если же это будет невозможно, то постарайся поближе к ним.
Домашнее хозяйство наше также прошу тебя приберечь. Еното­
вую шубу мою и золотые часы прошу отдать моему отцу; не­
сколько моего белья, годное для него, мое платье также ему;
но ни мебели, ни посуды, ни серебра я не имею права отдать
кому-либо, ибо эти вещи как мои, так и жены моей, и потому
претензии на них отец мой иметь не может. Я пишу это именно
для того, чтоб избежать неудовольствий и беспокойства со сто­
роны отца моего: пусть он увидит последнюю мою волю.
На другой день я доставил письмо к директору, который
обещал похлопотать у министра двора. Дюр, дня за два до
кончины своей, пожелал исполнить последний христианский
долг; и хотя прежде он не был особенно богомолен, но тут
с полным умилением, с теплой верою и с христианскою твер­
достью исповедался и приобщился святых тайн. Это было,
как теперь помню, в самый духов день. Накануне еще была
поставлена молодая березка в ногах у его кровати; в руках
тогда он держал ветку свежей сирени, принесенной ему

237

накануне из церкви. По уходе священника, когда мы окружили
его смертный одр, он взглянул на березку, поднес цветок
к горячим губам своим и, грустно покачав головою, сказал мне:
— Как нынче рано распустились цветы и как рано отцвела
моя жизнь.
Он тихо скончался 16 мая 1839 года. Похороны его также
совершились тихо: не было ни оваций, ни лавровых венков, ни
шумной многолюдной толпы. Он погребен на Смоленском клад­
бище. На скромном, далеко не изящном его памятнике вырезана
надпись: «От почитателей его таланта».
Глава тридцать четвертая
Варвара Николаевна Асенкова

В начале следующего года, в 1840 году, русский театр ли­
шился и этой прекрасной артистки: она умерла от чахотки
ровно через год после Дюра. Эти две потери были невознагра­
димы для драматической труппы. Оба они горячо и бес­
корыстно— тогда еще не было поспектакльной платы, которая из
артистов ныне делает ремесленников,— любили свое искусство
и были украшением русского театра; оба они погибли во цвете
лет и в полном развитии своего таланта.
Асенкова прослужила на сцене всего шесть лет, и только за
год до своей кончины заключила контракт, по которому ей
дирекция назначила самую ничтожную поспектакльную плату
по 5 рублей ассигнациями за каждую сыгранную роль; Дюр
не был и десяти лет на сцене и умер, не получая никакой по­
спектакльной платы.
Не говоря уже о прекрасном и разнообразном даровании
этой молодой артистки, я не могу умолчать о ее милом и лю­
безном характере — добродушие и кротость ее доходили до дет­
ской наивности. Я не замечал, чтобы она кому-нибудь завидо­
вала; не слыхал, чтоб с кем-нибудь повздорила, что так обычно
в нашем закулисном муравейнике. Если она не получила блестя­
щего воспитания, то природный ее ум заставлял забывать в ней
этот недостаток.
Покойная Асенкова, Варвара Николаевна, воспитывалась
прежде в пансионе; потом она некоторое время (не более года)
была в Театральном училище, откуда ее выключили за не­
способность. Тогдашний директор князь Гагарин в одно пре­
красное утро призвал к себе ее мать190 и сказал ей:
238

— Вы сами талантливая актриса, но у дочери вашей нет
никаких способностей для сцены; возьмите ее лучше теперь же
из школы, а если она в ней пробудет еще несколько лет, то вый­
дет оттуда на самое ничтожное жалованье и будет какой-ни­
будь жалкой статисткой, что, конечно, не может быть вам
приятно.
Мать Асенковой, получив от директора такое категорическое
решение, должна была взять свою дочь из училища и обрати­
лась тогда к Сосницкому, как опытному артисту, прося его за­
няться с ее дочерью. Сосницкий дал ей выучить несколько ро­
лей, но тоже в продолжение целого года не мог заметить в ней
особенного таланта. Но Асенкова страстно любила театр и
продолжала, несмотря на постоянные неудачи, прилежно зани­
маться со своим учителем, как будто внутреннее чувство гово­
рило ей, что страсть ее к искусству не может пропасть бес­
следно.
Проявление сценического таланта, действительно, дело зага­
дочное; иногда ученик кажется совершенной тупицей, положи­
тельною бездарностью, но вдруг одна какая-нибудь роль или
даже фраза, как искра мелькнет из-под пепла, и обнаружит
скрытое дарование,— так было и с Асенковой. Однажды Сос­
ницкий проходил с нею роль из драмы: «Фанни, или Мать и
дочь — соперницы»; тут ученица прочла монолог из своей роли
с таким чувством, с таким глубоким, правдивым сознанием, что
восхитила своего учителя, и он тут убедился в развивающемся
ее таланте.
В 1835 году, 25 января, она дебютировала в бенефисе Сос­
ницкого, в комедии «Три султанши» и в водевиле «Лорнет»,197
который я тогда перевел для нее. Успех дебютантки был самый
блестящий. Покойный государь Николай Павлович, по оконча­
нии спектакля, удостоил ее милостивым своим вниманием и
сказал ей, что такой удачный дебют ручается за будущие ее
успехи на сцене. Но дирекция, несмотря на высочайший авто­
ритет, еще долго не соглашалась заключить с нею контракта;
наконец', хлопоты ее матери разными окольными путями до­
стигли своей цели, и Асенкова поступила на сцену.
Любовь публики к этой прелестной, талантливой артистке
возрастала с каждым годом.
Собой она не была красавицей в строгом смысле, но ми­
ловидность ее была до того симпатична, что собирала около
нее толпу поклонников и вздыхателей из так называемых те­
атралов.

239

Припоминая прошлое, я с грустью обращаюсь назад;
сколько прекрасных, святых талантов преждевременно сошли
в могилу со сцены! Нынешнюю современную н^шу труппу едва
ли не приличнее назвать трупом в сравнении с тем персоналом,
которого мы лишились в последние пятнадцать-двадцать лет.
И увы! большая часть из них кончили свое поприще, не вполне
оцененные ни публикой,' ни дирекцией за свое честное и бес­
корыстное служение искусству.
В то старое, доброе время не было у публики обыкновения
присоединять к рукоплесканиям другой род награды своим лю­
бимцам. Теперь лавровые венки, роскошные букеты и ценные
подарки сделались так обыкновенны, что редкий бенефис не
только первых, но зачастую второстепенных артистов не обхо­
дится без этих вещественных доказательств расположения зри­
телей к бенефицианту, особенно к бенефициантке. В настоящее
время, после освобождения крестьян, разумеется, наши бары и
вообще дворяне далеко не так богаты, как были в 30-х годах, но
между тем теперь почти еженедельно от публики сыплются
щедрые подарки бенефицианту, — не говорю о труппах италь­
янской, французской, немецкой и балетной; иностранцам спокон веку у нас всегда бывало более почету, чем национальным
талантам; но даже слабенькие дарованьица на русской сцене
теперь награждаются щедрыми подарками от публики.
Теперь не только на придворных сценах, даже в театре
Буфф, Берга, клубных спектаклях, в цирке, на Минеральных
водах, словом, везде благосклонная публика щедрою рукою
вознаграждает любимых своих артистов. Чему же, как не од­
ной только «моде», следует приписать все эти щедрые овации.
Да, в то старое доброе время, хотя артистам не подносили лав­
ровых венков, не осыпали их цветами, а грех сказать, чтобы
тогда не процветало сценическое искусство.
Покойный брат мой, занимавший тридцать два года первое
амплуа, будучи постоянным любимцем публики, во всю свою
карьеру не удостоился получить от нее ни пуговки. Дюр, Асенкова, Бобров, Рязанцев, Сосницкий и другие тоже не получили
никакого вещественного вознаграждения. Виноват, забыл, Асенкова точно получила подарок, на который способна только рус­
ская необузданная натура: какой-то негодяй, очень юный сын
Марса (фамилию его теперь не могу вспомнить), вероятно, от­
вергнутый воздыхатель, сыграл с нею возмутительную шутку,
которая могла бы иметь гибельные последствия. Однажды этот
армейский герой решился блистательным образом отомстить не240

преклонной красавице: он, подкарауля ее у театрального подъ­
езда после спектакля, бросил в театральную карету, в которой
она отправлялась домой, зажженную шутиху.
Эта гнусная злодейская шутка могла бы ее обезобразить,
лишить зрения, но, благодаря бога, дело обошлось только ис­
пугом, легким ожогом руки и порчей сапога. По счастью, шу­
тиха попала в шубу актера Григорьева, сидевшего тут же, и он
успел ее потушить. Об этом происшествии донесли покойному
государю, который хотя строго приказал отыскать негодяя, но
розыски были напрасны, он ускользнул от заслуженного нака­
зания и скрылся во мраке неизвестности, не заклейменный
общественным презрением.
Асенкова скончалась 19 апреля 1841 года. Она похоронена
на Смоленском кладбище, недалеко от большой церкви; пре­
красный памятник с бронзовым ее бюстом до сих пор сохра­
нился во всей своей целости.198

Глава тридцать пятая
В 1840 году я написал для своего бенефиса водевиль «Авось,
или Сцены в книжной лавке». Хотя эта безделка и понравилась
публике, но не имела продолжительного успеха на сцене. По­
койный государь в одно из последующих представлений при­
ехал посмотреть эту пьесу. Несколько дней спустя, увидя меня
в театре, он опять подозвал к себе и сказал:
— Я видел твой последний водевиль. Он очень забавен.
Ты в нем вывел трех критиков-журналистов, но хочешь ли ты
иметь четвертого? Тогда я скажу тебе свое замечание.
Я, разумеется, отвечал ему, что буду очень счастлив, и он,
с обычной своей любезностью, продолжал:
— Видишь, в чем дело: ты не поскупился на куплеты; они
очень остроумны, но ты поставил их слишком близко один
к другому; от этого они вредят друг дружке, ослабляют эффект
и могут утомить слушателя; излишество во всем вредно; я не
хочу этим сказать, чтоб ты который-нибудь из них уничто­
жил, нет, на этот раз оставь их, как они у тебя написаны, но
на будущее время вспомни о четвертом критике.
Я поклонился ему и, разумеется, принял к сведению это
замечание, потому что оно было совершенно логично. Этот
случай показал мне, как внимательно государь слушал пьесы и
как точно замечал их недостатки.
П.

Каратыгин

241

В этой же самой пьесе государь в первый раз увидел
Мартынова, который тогда только что начинал свое впоследст­
вии блестящее поприще. Роль Мартынова была незначительна,
он играл купца-книгопродавца, но государь обратил на него
внимание и сказал мне:
— Вот этот молодой актер, который играл у тебя купца,
мне очень понравился; из него, кажется, выйдет хороший комик,
в нем много натуры и сценической сметливости.
Я, с своей стороны, за долг себе поставил доложить госу­
дарю, что у Мартынова есть много ролей значительнее этой,
где он несравненно лучше, и что, действительно, в нем большие
задатки для будущих успехов. Потом государь, говоря о новых
пьесах, вспомнил, что на днях видал на французском театре
новый водевиль «Banquet, pére et fils» * и тут же сказал мне:
— Посмотри на эту пьесу, она очень игрива и, мне кажется,
была бы довольно удобна для переделки на русские нравы.
Я принял к сведению и этот совет, и на следующий год при­
готовил ее для своего бенефиса,— в русском переводе она была
мною названа «Приключение на искусственных водах»: в этот
же бенефис шли еще две моих пьесы, «Чудак покойник» и «Пик­
ник в Токсове».199
Репертуар мой после смерти Дюра, от которого перешло мне
много ролей, значительно увеличился. Ссылаясь на это, я отка­
зался от моих занятий в Театральном училище, но не это было
главною причиною моего отказа. Прослужил я учителем дра­
матического искусства в училище ровно девять лет и получал
жалованье всего 600 рублей ассигнациями; выпрашивать у ди­
ректора себе прибавку я считал делом щекотливым, а он сам
не догадывался. По просьбе моей меня уволили, а преемник
мой, режиссер Куликов, у которого совесть была не так одыш­
лива, как у меня, не поцеремонился запросить жалованья вдвое
против моего, и ему, разумеется, дали. У всякого свои правила.
Куликов, как святоша, держался такого правила: «Просите и
дастся вам, толцыте и отверзется», а он умел и попросить и по­
толкаться, где следует; не брезговал забежать и с черного
крыльца, если не отворят с переднего.
Здесь мимоходом я замечу, что излишняя скромность — не­
расчетливая добродетель; с ней немного выиграешь по службе
вообще, а в театральном мире в особенности. Эту добродетель
получил я в наследство от моей покойной матери, которая так
* Банкет, отец и сын (франц.).

242

же, как и я, много теряла от своей нерасчетливости, и получила,
наконец, половинный пенсион, несмотря на то, что более два­
дцати лет занимала первое амплуа.
Что же касается до меня, то в следующих главах я буду
иметь случай для доказательства привести несколько фактов,—
вот покуда один из них. В 1842 году приходилось мне заклю­
чить новый контракт, последний перед окончанием двадцати­
летней моей службы. Года за три до того я получал уже поспектакльную плату по 3 рубля серебром. До истечения срока
контракта, за шесть месяцев, по принятому правилу, подал я
со своей стороны прошение в контору, в котором сказал, что
относительно прибавки к получаемой мною поспектакльной
плате я предоставляю на благоусмотрение начальства, как
обыкновенно в таких случаях тогда писывали.
Я полагал, что добросовестная и усердная моя девятнадца­
тилетняя служба дает мне повод надеяться получить при­
бавку, тем более, что некоторые мои сверстники и однокаш­
ники давно уже обогнали меня в окладе, а работал я тогда
более их и играл сто семьдесят и сто восемьдесят раз в год.
К тому же я полагал, что, может быть, директор обратит вни­
мание и на то обстоятельство, что я ежегодно для своих бене­
фисов сочинял по две или по три новые пьесы, за которые не
получал от дирекции; одна «Ложа первого яруса», игранная
в продолжение трех лет более ста раз, принесла дирекции поря­
дочный доход. По тогдашнему пониманию, пьесы, игранные
в бенефис, делались собственностью дирекции, и авторы не
имели права требовать за них никакого вознаграждения, не­
смотря на то, что бенефис давался пополам с дирекцией,— это
был львиный дележ. Впоследствии эта несправедливость была
уничтожена, и теперь авторы получают одинаковое вознаграж­
дение, так же точно, как бы их пьесы шли в казенное пред­
ставление.
Проходили месяцы, а о результате моего заявления не было
никакого ответа. Наконец, за месяц до заключения контракта,
я получил из конторы бумагу, где сказано, что мне назначается
к получаемым уже мною трем рублям поспектакльной платы
еще два рубля. Итого пять рублей. Хотя я и чувствовал, что
заслуживал большего, однако ж, держась моих правил, я готов
был подписать контракт на предложенных мне условиях; но
покойная моя жена, которая дорожила моими выгодами более,
нежели я сам, и мой зять, Евгений Макарович Семенов, кото­
рый служил тогда секретарем директора, уговаривали меня
12*

243

поити к директору и лично попросить его несколько увеличить
назначенную мне прибавку.
Долго я не соглашался на ее уговоры, но — семья наша уве­
личивалась, воспитание детей с каждым годом требовало боль­
ших расходов,— короче сказать, я, скрепя сердце, наконец ре­
шился попробовать счастья и дал ей слово пойти на другой же
день к директору, которого я никогда еще ни о чем не просил.
Тогда директором был А. М. Гедеонов. Здесь я сделаю некото­
рое отступление, чтобы познакомить прежде читателя с этим
господином, который более двадцати пяти лет управлял теат­
рами в обеих столицах.

Глава тридцать шестая
В 1833 году был назначен директором петербургских театров
действительный статский советник Александр Михайлович Ге­
деонов, служивший до того времени в Москве, при Оружейной
палате. Предшественник его князь Гагарин, как я уже говорил
прежде, был гордый аристократ, недоступный для подчинен­
ных. Новый директор, с первого своего шага, оказался чело­
веком совсем другого склада и характера. Когда артисты всех
трупп ему представлялись, он был одинаково приветлив, прост
и любезен с каждым из них. Можно сказать, что первым своим
дебютом он сумел расположить всех в свою пользу. Вступив
в должность, он обратил особенное внимание на драматическую
труппу, бывшую при князе Гагарине в полном пренебрежении.
Гедеонов посещал наш театр почти ежедневно, замечал успехи
молодых артистов и поощрял их или похвалой, или материаль­
ным вознаграждением. В первый же год своего директорства он
занялся переустройством Театрального училища: его ходатай­
ством и старанием было приобретено огромное здание против
Александрийского театра в собственность дирекции; 200 туда
вскоре были переведены: театральная школа, контора, швальня,
гардероб и нотная контора, находившаяся до того времени
в разных домах; тут же отведены были квартиры школьным
учителям, гувернерам и театральным чиновникам.
По его домогательству театральный бюджет был значи­
тельно увеличен. Короче сказать, хозяйственная часть и во­
обще театральная администрация изменились во многом к луч­
шему. До Гедеонова драматическая и оперная труппы не были
разделены, и оперные артисты, как-то: Осип Афанасьевич Пет244

ров, Ефремов, Шемаев и другие участвовали в драматических
спектаклях; потом он уничтожил обыкновение давать малые
комедии и водевили перед балетом, как говорится, для съезда,
что, конечно, не могло быть приятно для актеров, потому что
на их игру публика не обращала никакого внимания и хло­
пала. .. только дверями. В то время покойный И. И. Сосниц­
кий, как старший артист (которому, конечно, невесело было иг­
рать для съезда), передал мне несколько ролей из своего репер­
туара, как-то: «Воздушные замки», «Шалости влюбленных»,
«Своя семья», «Говорун»201 и другие. Кажется, Гедеонову так­
же мы были обязаны уничтожением так называемых «анонсов»,
т. е. возвещений публики о спектаклях на следующие дни. Эта
традиция, вероятно, вела свое начало с того времени, когда
еще не печатались афиши. Молодые артисты обязаны были
ежедневно, по очереди, являться в театр в черном фраке и бе­
лом галстухе, и в одном из антрактов, выйдя за переднюю
занавесь, анонсировать, что «завтра на здешнем театре представ­
лена будет такая пьеса, а на Большом — такая-то». Если при­
ходились тут бенефисы, то и об них надо было сообщить. Осо­
бенно на масленице, при утренних и вечерних спектаклях, эти
нелепые анонсы были просто нестерпимы. Старшие актеры были,
конечно, избавлены от этого удовольствия.
Впрочем, я помню, однажды в чей-то бенефис Сосницкий
играл «Говоруна» (комедию Хмельницкого). В конце пьесы он
остается один на сцене — и вместо последних стихов:
Но мне пересказать об этом остается
И всем и каждому, кто первый попадется, —

он, обращаясь к публике, заменил их следующими:
Но, чтобы, наконец, вас чем-нибудь занять,
Позвольте честь иметь теперь же вам сказать:

«Завтрашний день, на здешнем театре, российскими при­
дворными актерами представлено будет» и проч. . . .Аплоди­
сменты и общий хохот прервали эту неожиданную выходку лю­
бимого артиста, и фарс удался вполне.
В конце 1830-х годов последовал высочайший указ, по кото­
рому артисты императорских театров первого разряда, прослужа двадцатилетний срок, имеют право получать потомствен­
ное почетное гражданство. Этою милостью мы были обязаны
инициативе и ходатайству А. М. Гедеонова, и можно ска­
зать, что это было действительно капитальное доброе дело,
245

сделанное им для артистов. До того времени звание придворного
артиста не имело никакого определенного положения в обще­
стве. Хотя они и дети их не принадлежали к податному сосло­
вию, но, собственно, никакими гражданскими правами не поль­
зовались. Придворные певчие, например, получали чины по вы­
слуге положенных лет; но чиновники, поступая на сцену, не
имели права пользоваться своими чинами и лишались их в про­
должение своей службы при театре. Вследствие такого правила
князь Тюфякин (о котором я говорил в прежних главах моих
«Записок») и посадил актера Булатова на съезжий двор, хотя
он имел тогда чин титулярного советника. Понятное дело, что
царская милость не могла не вызвать в нашем закулисном мире
общего восторга,— и старшие артисты того времени почли за
долг благодарить директора, который был главным виновни­
ком этой милости, и, в память совершившегося события, пре­
поднести ему какой-нибудь вещественный знак их признатель­
ности. По испрошении предварительно через министра двора
князя Петра Михайловича Волконского высочайшего соизво­
ления, артистами был тогда заказан изящный серебряный кубок
с позолотой, приличными атрибутами и надписями, с таким же
блюдом, на котором были вырезаны фамилии артистов, участ­
вовавших в подписке для этого подарка. И вот в одно прекрас­
ное утро старшие артисты драматической, оперной и балетной
трупп явились со своим приношением к Александру Михайло­
вичу. Он был глубоко тронут изъявлением нашей благодарно­
сти, и через несколько дней мы получили приглашение к нему
на обед. Первый тост, как следует, был предложен хозяином
за здоровье государя императора и все единым сердцем про­
возгласили ему многая лета. Второй артисты не замедлили про­
возгласить за здоровье радушного хозяина, а третий тост был
выпит, по предложению Александра Михайловича, за про­
цветание искусства и за успехи русского театра.
Обед прошел шумно и весело. Вообще этот достопамятный
день имел характер какого-то семейного праздника и оставил
в нас самые отрадные впечатления и надежды. Прежние дирек­
торы не приучили артистов к подобному обхождению, держали
их в почтительном отдалении от себя, а иные держали их, как
говорится, просто в черном теле. Мы все были обворожены ла­
ской и любезностью нашего нового начальника; нам тогда каза­
лось, что судьба наконец сжалилась над русским театром и
послала нам директора, который с любовью будет стараться об
успехах нашей родной сцены, что он будет смотреть на арти246

стов, как на свободных художников, которые могли бы ему
иногда, не стесняясь, откровенно высказывать свои мнения, не
подражая Молчалину,
Что нам—(дескать) не должно сметь
Свое суждение иметь.

Да, все это, конечно, многим из нас приходило тогда на
мысль. Но, увы!! не всегда безоблачное утро бывает порукой
хорошего дня. Отдавая справедливость полезной деятельности
покойного Александра Михайловича в продолжение первых го­
дов его управления театрами, та же справедливость обязывает
меня показать и оборотную сторону медали...
Хотя и говорит латинская пословица: «De mortuis aut bene,
aut nihil»,* но если б следовать этой добродушной пословице,
тогда бы и историю нельзя было писать. Есть люди, которые,
как уверяли астрологи, явились на свет под счастливою звез­
дой или, как гласит народная поговорка, родились в сорочке.
Эти баловни природы без особенных трудов и способностей
быстро выдвигаются вперед, им все удается: задумают они же­
ниться — невесты попадаются им с богатым приданым, а если
такового не имеется в наличности, то судьба пошлет им краса­
вицу жену, которая поможет мужу занять видное место в об­
щественном положении и благодетельно посодействует его карь­
ере по службе. Так или иначе, но Александру Михайловичу по
службе постоянно везло. Все близко знавшие его должны со­
гласиться, что он был человек очень добрый; но и добрые люди
бывают своенравны, капризны, самолюбивы и упрямы, а с та­
кими качествами и от добрых людей может произойти много
зла. Недаром же сказал какой-то француз или итальянец, что
добрыми желаниями и намерениями ад вымощен. У Александра
Михайловича был очень странный характер или, лучше ска­
зать, у него не было никакого. Он был иногда вспыльчив до
безрассудства и упрям до ребячества; самолюбие его никогда
не допускало в нем мысли, что он может в чем-нибудь оши­
биться. Трудно мне теперь определить, с какого времени на­
чал он утрачивать прежнюю симпатию к себе в своих подчи­
ненных; но едва ли не с тех пор, как лишился своей доброй и
милой жены. Только положительно можно сказать, что с этого
времени он охладел к драматической и оперной труппам и об­
ратил все свое внимание сперва на балетную часть, а потом на
* О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

247

французский театр. Прелестная попрыгунья Терпсихора дала
coup de pied * и Талии, и Мельпомене, и наш александринский
пасынок опять отодвинулся на задний план. В доказательство
тому можно привести на память, как в то время монтировались
драматические спектакли; на постановку новой пьесы режис­
серу с трудом удавалось выпросить у дирекции несколько де­
сятков рублей. Грустно вспомнить, в каких жалких и разнока­
либерных костюмах, при каких безобразных декорациях пред­
ставлялись тогда «Гамлет», «Лир», «Дон Карлос», «Разбойники»
и многие другие пьесы.**
Здесь следует обратить внимание на то, что ни при одном
из директоров, предшествовавших Гедеонову, театральная ди­
рекция не имела такого огромного бюджета, получая чуть ли
не ежегодно значительные к нему прибавки, и при всем том
в конце года оказывался постоянный дефицит. Из этого можно
заключить, что Гедеонов был нерасчетливый администратор;
он тратил десятки тысяч без всякой пользы для театра и от­
казывал в нескольких сотнях рублей, в которых бывала край­
няя необходимость.
В сущности он не был злым человеком, даже способен был
иногда и на доброое дело, но большая часть его добрых дел
отзывалась или пристрастием, или потворством. В этих случаях
он смахивал на лицо, выведенное во французской комедии «Les
faux bons hommes»,*** которые делают добро или по расчету,
или из тщеславия, а иногда и для того только, чтоб пока­
зать свою силу.
В молодости своей Гедеонов служил в конной гвардии и
потом принужден был выйти из полка вследствие какого-то
картежного скандала, от которого, как говорят, пострадала его
личность; гражданскую службу он начал в Москве, где, под
покровительствбм князя Юсупова, он занимал должность чи­
новника при Оружейной палате. Скандалезная хроника гово­
рит, что он был обязан своей карьерой красоте своей дражай­
шей половины. Избалованный счастьем и легко доставшимися
* Удар ногой (франц.).
** За весь двадцатипятилетний период директорства А. М. Гедеонова
только две пьесы: «Русская свадьба» П. П. Сухонина и «Денщик»
Н. В. Кукольника202 удостоились истинно великолепной обстановки. Но и
тут вся заслуга директора заключалась лишь в его соизволении на неот­
ступные просьбы его секретаря и тогдашнего члена репертуарной части
Е. М. Семенова.
*** Дела добрых людей (фрлнц.).

248

чинами и почестями, он заразился самодурством и был свое­
нравен до пошлости, капризен до ребячества. Если, например,
приходил к нему кто-нибудь из артистов с просьбою, то пер­
вый его ответ был всегда отрицательный, как бы ни была нич­
тожна эта просьба. Дух противоречия (esprit de contradiction)
был отличительной чертой его характера, так что люди, знав­
шие его покороче, часто ловили его на эту удочку.
Кого-то из петербургских артистов приглашал Верстовский,
бывший тогда инспектором русской труппы в Москве, перейти
на московскую сцену, чего и сам артист очень желал, но без
согласия главного директора этого сделать было нельзя. Ар­
тист, зная слабую струну Гедеонова постоянно почти отказы­
вать в просьбах его подчиненных, смекнул, как надо действо­
вать, и, прийдя с грустной физиономией к Гедеонову, гово­
рит ему:
— Ваше превосходительство, я слышал, что Верстовский
просил вас перевести меня в Москву и что вы согласны на это.
— Да, ну так что же? — отвечал он.
— Сделайте милость, позвольте мне остаться,— жалобно
сказал актер.
— А ты не хочешь туда ехать?
— Нет, ваше превосходительство.
— Ну, так ты поедешь туда, здесь ты совсем не нужен.
— Как вам угодно, ваше превосходительство, на то ваша
воля, я не смею ей противиться.
— Да, да, ты поедешь в Москву; завтра же я пошлю туда
предписание.
Артист только об этом и хлопотал и ушел от него с пост­
ной физиономией, а внутренно был в восторге, что ему удалось
надуть его превосходительное самодурство.
Мой брат и его жена, Александра Михайловна, имели
в своих контрактах условие: каждые два года пользоваться,
если пожелают, отпуском в Москву, где могли дать несколько
представлений и получить там бенефисы. В одно прекрасное
утро явилась Александра Михайловна к Гедеонову заявить,
что в этот год она с мужем желает отправиться в Москву.
— А имею я право вам отказать? — спрашивает он.
— Нет, по смыслу контракта не имеете никакого права.
— Да? Ну, в таком случае поезжайте.
Таков был он относительно характера, что же касается до
других свойств, то — беспристрастно говоря — справедливость
и нравственность не были его добродетелями.
249

Глава тридцать седьмая

Театральное училище, этот рассадник юных талантов, этот
цветник, который снабжает нашу богатую аристократию при­
влекательными камелиями, было всегда под особым покрови­
тельством Александра Михайловича. Он, как добрый и чадо­
любивый отец, внимательно наблюдал, чтобы какой-нибудь
смазливый гусарик не поддел нашаромыжку неопытную невин­
ность,— тут он за священную обязанность поставлял себе от­
говорить ее от этого невыгодного падения.
— Ну, что ты на него, дура, смотришь,— он говаривал бы­
вало влюбленной неопытности,— ведь у него ничего нет, кроме
долгов и золотого мундира; он тебя через месяц прогонит.
Плюнь ты на него! Вы все только смотрите на наружность,
а не думаете о будущем своем счастии.
Такова-то была его добрая душа. Я помню, как однажды
мы с покойным братом были приглашены в гости к его сы­
новьям; мы играли вечером на бильярде, и его превосходитель­
ство, воротясь из спектакля, пришел к нам в бильярдную раз­
гневанный и изволил сказать нам:
— Какова Пименова (одна из взрослых воспитанниц)? Тан­
цует в первой паре, и так-таки без церемонии и улыбается
в кресла на правую сторону,— и добро бы смотрела на поря­
дочного человека, а то на NN, у которого гроша за душой нет.
Я велел завтра надеть на.нее затрапезное платье. Я их отучу
от этого.
Таков был он в справедливом своем гневе.
Поиграть в картишки была у него страсть еще в юную
пору, как было выше сказано, но известно, что с летами наши
слабости и пороки принимают большие размеры. Теперь, сде­
лавшись тузом, ему неприлично было загибать лишний уголок,
и потому он играл начистоту. Влюбленные театралы, особенно
из богатой гвардейской молодежи, были обычными его парт­
нерами. Тут, может быть, не одна невинная дочь Терпсихоры
ставилась на карту. И если влюбленный театрал иногда проиг­
рывал его превосходительству хороший куш, то по пословице
«кто несчастлив в игре, тот счастлив в любви». Дело улажи­
валось по обоюдному согласию, с разрешения высшего началь­
ства, и проигранная дочь Терпсихоры не была в проигрыше,
чадолюбивый отец всегда предварительно требовал, чтобы
в задаток дано было ей приличное обеспечение. Скандалез­
ная хроника прибавляет, что и при дворе он много выигрывал
250

своею ловкостью по этой части. Но это дело темное и за­
крытое.
Никогда не забуду я, как, бывши еще учителем в Театраль­
ном училище, я пришел к нему зачем-то по должности и за­
стал его за какой-то деловой бумагой.
— Вот я просматриваю реестр вещей, которые выдаются
воспитанницам при выпуске из училища,— говорил он мне,—
я теперь завел, чтобы каждой из них была дана пара тонкого
белья.
И тут же, поглаживая свои бакенбарды, прибавил, ухмы­
ляясь:
— По крайней мере, если пойдет на содержание, так хоть
на первый раз у нее было бы белье-то попорядочнее.
Меня покоробило от этой цинической предусмотрительности.
Вообще его превосходительство не любил, когда девицатанцорка по выпуске из школы выходила замуж; он тут обык­
новенно ей говаривал: «У вас, девчонок, нет никакого расчету:
ты вот выходишь за актера. Ну что у него за жалованье? Ка­
кие средства? У тебя самой ничего нет. Ну чем вы будете
жить? С первого году пойдут дети, полгода не будешь учиться
танцевать — вот и останешься вечной фигуранткой. Мне тебя
жаль, ты девушка хорошенькая и могла бы составить себе фор­
туну».
Таков он был в отеческой своей заботливости.
В одну из своих поездок за границу привез он из Берлина
певицу, некую т-11е Вейраух. Эта примадонна ни слова почти
не знала по-русски. Выбрала она для первого дебюта «Семи­
рамиду» Россини. Ей написали русский текст немецкими бук­
вами; легко себе представить, что за какофония вышла из
этого. Ни она, ни публика не понимали произносимых ею сти­
хов. Голос у нее был довольно сильный, но она фальшивила на
каждой ноте. Разумеется, ее ошикали с первого раза. Гедеонов
видит, что дело дрянь: примадонна его никуда не годится; он
велел ее зачислить в хористки, но Ш-Пе Вейраух обиделась и
не согласилась на такое унижение; она говорит режиссеру, что
заключила контракт с дирекцией на первые роли и требует
второго дебюта. Режиссер докладывает об этом директору. Он,
по доброте своей, махнул рукой и сказал режиссеру: «Ну, черт
с ней! оставьте ее», и она была оставлена на службе, числи­
лась в списках «первою» певицей и, прослужив десять лет, не
разевая рта, получила, как иностранка, половинную пенсию, ко­
торою пользуется и до сего дня, если еще здравствует.

251

Если бы эта m-1 le Вейраух была красива собою, то можно
бы заподозрить Александра Михайловича в обыкновенном
грешке. Но она сама была дурна, как смертный грех, и этот
неудачный ангажемент был сделан просто «по доброте души»
или, может быть, в угождение кому-нибудь из важных особ,
хлопотавших об этой бедной немке.
Года за три перед тем временем, о котором я теперь го­
ворю, была в Театральном училище воспитанница Елена Анд­
реянова, юная дочь Терпсихоры и единственная дщерь какогото уксусника и старой простой женщины. Ее звали Еленой...
имя знаменательно: от ее тезки погибла Троя, и Мейерберов
Бертрам (в «Роберте») из целого кордебалета прелестных дев,
восставших из могильных склепов, избрал Елену соблазнить
Роберта-Дьявола.
Хоть эту Елену и нельзя было назвать Прекрасной Еленой
(belle Helène), но она была довольно смазлива, ловка и
бойка. Его превосходительство по смерти своей жены обратил
благосклонное внимание на ее развивающийся талант и начал
сладко поглядывать на дочь уксусника. Эта юная дочь Терпси­
хоры была честолюбива и, как говорится, себе на уме; она со­
образила, что директорское покровительство — дело полезное
на службе, и им пренебрегать невыгодно. Хотя его превосхо­
дительству тогда истекал уже шестой десяток, и он едва ли
и в молодости мог похвалиться красотой, но звезды блестели
на его груди, а всесильное его могущество пророчило блестя­
щую перспективу расчетливой дочери Терпсихоры, и если она
не могла его полюбить, то продолжала с ним кокетничать в на­
дежде будущих благ. Его превосходительство был ходок на поп­
рище волокитства и, как всесильный султан, мог рассчитывать
на безмолвную покорность своих доморощенных одалисок.
Скандалезная хроника говорит, что падение избранной им
одалиски совершилось в отдельном гроте петергофского сада,
в один прекрасный июльский вечер, после придворного спек­
такля, в котором участвовали и воспитанницы. Шум петер­
гофских дубрав и сладострастное журчанье фонтанов, не в пер­
вый раз вам приходилось вторить страстным восторгам влюб­
ленной четы!
На свете нет такой тайны, которая не вышла бы на белый
свет, в каких бы потьмах она ни совершилась. Счастливый ди­
ректор в тот же год поторопился выпустить из училища юную
питомицу Терпсихоры за ее успехи в танцевальном искусстве,
и, разумеется, он назначил ей отличное содержание сравни252

тельно с ее подругами или, попросту сказать — взял ее на со­
держание,— и она с первого шага, который начался еще в пе­
тергофском саду, заняла место первой танцовщицы. И так как
эта одалиска была из бойких — была довольно хитра и смет­
лива,— то вскоре сумела взять в руки влюбленного султана.
Благодаря ее протекции многие стали пользоваться милостями
театрального деспота.
Но эта юная дочь Терпсихоры была не менее своего покро­
вителя капризна и своенравна. Тут, как говорится, нашла коса
на камень. Напоминание петергофского грота, вероятно, слу­
жило ей надежным громоотводом и укрощало самодурство
Юпитера-громовержца, которому приходилось спрятать свои
перуны в карман и показывать оттуда разве один кукиш,— ко­
роче сказать, она делала из него все, что хотела. Всесильный
султан незаметно очутился под башмаком ловкой танцорки и
сам начал плясать по ее дудке. Разумеется, многие из театраль­
ного люда искали ее протекции, и так как она делала из своего
протектора все, что хотела, то можно вообразить, как часто тут
хромала справедливость!
Получив такой прочный апломб на сцене, юная дочь Терп­
сихоры, конечно, не могла иметь соперниц, которые бы осме­
лились стать с нею на одну доску. Все новые балеты ставились,
собственно, для нее. Но увы! будучи любовницей директора,
она не могла сделаться любимицею публики, несмотря на не­
которые успехи по технической части.
Озлобленные театральные обожатели других танцовщиц,
может быть, более даровитых, нежели она,— зачастую ей
шикали, что вредило не столько ей, сколько тем из танцовщиц,
которые имели притязания быть ее соперницами.
Когда приехала в Петербург знаменитая Фанни Эльслер,
без приглашения дирекции, его превосходительство принял ее
очень холодно, зная наверно, что такой могучий талант сре­
жет с ног его фаворитку. Он сильно хлопотал, чтобы Эльслер
не была ангажирована, но покойный государь пожелал ее ви­
деть и пригласил ее дебютировать в первый раз на придворном
спектакле в Царском Селе.
В этот спектакль шли две пьесы: одна французская, дру­
гая русская, в которой я участвовал, а в антракте должна была
танцевать Эльслер свою чудную качучу. Гедеонов по своей
обязанности, конечно, должен был, скрепя сердце, присутство­
вать на этом представлении. Часа в четыре все артисты, участ­
вующие в спектакле, были приглашены в одну из дворцовых
253

комнат к обеденному столу; русские артисты заняли одну поло­
вину, французские — другую; между последними поместилась
и Фанни Эльслер.
Подле меня сидел Василий Васильевич Самойлов, и мы
с ним заметили, что французские артисты, в угоду ли дирек­
тору или из национальной гордости, как-то холодно относи­
лись к знаменитой немецкой гостье. Это возбудило в нас до­
саду. Только что налили нам в бокалы шампанское, я шепнул
Самойлову: «Хватим-ка, брат, за ее здоровье!» — и тут же оба
с ним вытянулись во весь рост и дружно гаркнули: À la santé
de la célèbre Elssler!» * Все поднялись вслед за нами, подняли
бокалы, и французское «vive Elssler!» ** слилось с русским гро­
могласным «ура!!». Может быть, французским артистам была
и не по вкусу наша выходка, но мы с Самойловым были очень
довольны тем, что нам первым довелось чествовать знамени­
тую гостью. Она, конечно, не могла не заметить, кто были за­
певалы этой овации, и наградила нас приветливым поклоном
и очаровательным своим взглядом. Фанни Эльслер, как и сле­
довало ожидать, произвела в этот спектакль фурор. Государь,
вся царская фамилия и весь двор были в восторге от знамени­
той Фанни Эльслер.
Эльслер дебютировала в Большом театре в балете «Жи­
зель»,203 который не пользовался особенною любовью публики,
и едва ли этот выбор зависел от нее самой. Может быть, ди­
рекция нашла какое-нибудь затруднение назначить другой ба­
лет, более эффектный. Я, как теперь, помню этот спектакль.
Петербургская публика иногда удивляет своими странностями:
то она поверит на слово заграничным отзывам об артисте и
примет его с шумными аплодисментами, то как-то недоверчиво
отнесется к нему, несмотря на европейскую его славу.
Последнее случилось и с Фанни Эльслер: при первом ее
выходе в упомянутом балете встретил ее ледяной холод,— ни
одна рука не пошевелилась для аплодисмента. У другой тан­
цорки ноги бы подкосились, но она была не такова. «А гос­
пода,— конечно, подумала она,— вот как. Вы не верите тому,
что было обо мне писано в Европе! Так я вам докажу, с кем
вы имеете дело!» И пошла писать на славу.
Только она кончила свое первое pas, как весь театр разра­
зился оглушительным аплодисментом.
* Да здравствует знаменитая Эльслер! (франц.).
** Ура, Эльслер (франц.).

254

Вскоре, по высочайшей воле, заключен был с нею контракт
на три года.
Понятно, что при таком светиле, явившемся на балетном
горизонте, счастливая звезда директорской метрессы должна
была померкнуть. С горя его превосходительство, который был
уже директором театров в обеих столицах, перевел ее на москов­
скую сцену, но и туда перешла она не на радость: и там повто­
рилась с нею та же история. Московские театралы, поклонники
первой танцовщицы Санковской и других, начали враждебно
преследовать петербургскую гостью, зачастую угощали ее шиш­
ками, и, наконец, в одно из представлений балета, в котором
она участвовала, какой-то московский шутник бросил ей вме­
сто лаврового венка — мертвую кошку. Мщение, конечно, пе­
решло уже границы всякого Приличия, но москвичи — народ
эксцентричный и за своих стоят горой. Виновного, разумеется,
не отыскали, но из-за этой кошки его превосходительство на­
чал зверем смотреть на московский балет и сократил расходы
на него. Можно сказать, что между московскими театралами
и петербургской администрацией пробежала серая кошка. Не­
сколько лет тому назад в одной из петербургских газет покой­
ный Павел Александрович Булгаков (родной брат известного
Константина Булгакова) сознался, что он был виновником
этой дикой шутки. Не понимаю, к чему было печатно при­
знаваться! Лучше бы было, если бы эта тайна умерла вместе
с ним.
О дальнейшем похождении Андреяновой я не помню подроб­
ности, знаю только, что впоследствии она, уехав за границу,
в Париж, кажется, там танцевала без успеха в Большой опере
и наконец умерла в Париже в 1857 году.
По слухам, она была добрая женщина и зачастую укрощала
вспыльчивого и раздражительного своего патрона, через ко­
торого, может быть, приходилось ей терпеть иногда напраслину
и клевету.
Хотя Фанни Эльслер уже не первой своей молодости по­
сетила Петербург, но дивным своим талантом, грацией и осо­
бенно мимикой могла обворожить любого юношу. О стариках
я уже не говорю, они все были от нее без ума, кроме Гедео­
нова, разумеется, который не обращал никакого внимания на
ее сценическое торжество и видел в ней только нарушительницу
своего закулисного счастья.
Балетмейстер Перро поставил для Ф. Эльслер несколько
новых балетов, с прекрасною музыкой композитора Пуни;
255

замечательнейший из них—«Катарина, дочь разбойника», где
она обнаружила в полной силе свой огромный талант. Надо
сказать, что и окружавшие ее в то время танцовщицы чуть ли
не на выбор были красавицы; знаменитый танец с ружьями
(pas de fusils) под предводительством Катарины производил
постоянный восторг в публике.
Балет «Эсмеральда», сочинение Перро, был поставлен еще
до его приезда в Петербург самою Фанни Эльслер.
Помню я еще небольшой балет сочинения Перро под на­
званием «Мечта художника», в котором наша будущая зна­
менитость Муравьева представляла амура; ей тогда было лет
тринадцать. Я видел, как за кулисами, в одно из представле­
ний этого балета, Эльслер целовала ее, как бы меньшую сестру
и наследницу ее славы. При окончании трехлетнего ангаже­
мента Ф. Эльслер, Гедеонов, по обоюдному соглашению
с Перро, пригласил из Парижа танцовщицу Карлотту Гризи
(Гризи была фавориткою Перро), а Ф. Эльслер предложил на
один сезон перейти на московский театр. В Петербурге Гризи,
сменив Фанни, не заменила ее, а Фанни в Москве производила
такой же фурор, как и в Петербурге, потому что ей не могли
помешать никакие московские знаменитости.
Глава тридцать восьмая

Для полного очертания личности его превосходительства
я должен упомянуть еще об одной черте его странного харак­
тера. У него была претензия создавать самому таланты, и хотя
его креатуры по большей части не пользовались успехами на
сцене, но всегда загораживали дорогу людям, имевшим истин­
ное дарование. На первоклассные таланты он смотрел вообще
как-то враждебно и при случае всегда готов был сделать им
что-нибудь неприятное. Так, например, Тальони, Фанни Эль­
слер, Рубини, Тамбурини, французские артисты Алланы —
муж и жена, Брессан, покойный мой брат, жена его, В. В. Са­
мойлов, сестра его Вера Васильевна и другие зачастую имели
с ним неприятные объяснения и столкновения.
На молодых же актеров и актрис, начинавших пользо­
ваться любовью публики или обративших на себя внимание
высокопоставленных особ, Гедеонов всегда косо поглядывал,
как бы в предупреждение, чтобы они не вздумали забыться
перед ним, будто желая им сказать: «Вы-де не слишком надей256

тесь на покровительство кого бы то ни было, а без меня не­
много от этого выиграете».
Здесь, кстати, я приведу один анекдот, чтобы показать, ка­
ков взгляд был этого театрального администратора на хозяй­
ственную часть.
Однажды был поставлен новый балет с его любезной Еле­
ной, на который была затрачена довольно большая сумма, но
он не имел успеха. В день третьего или четвертого представле­
ния этого балета, поутру, по заведенному обычаю, подают ему
рапортичку о сборах с обоих театров. Увидя, что на Александ­
рийском театре, где шла в тот день какая-то старая трагедия
или драма, почти полный сбор, а на балетном, где шел новый
балет, не разобрано билетов и третьей доли,— он швырнул
рапортички и яростно вскрикнул:
— Ну, чего эта глупая публика не видала на Александрий­
ском театре? Ломится на старую пьесу, а нового балета смот­
реть не хочет.
Строптивость и заносчивость его превосходительства ино­
гда вызывала чувствительно неприятные для него столкнове­
ния. Упомянув выше о Тальони, я не могу обойти молчанием
одну щекотливую историю, случившуюся с Гедеоновым во
время ее пребывания в Петербурге; рассказы об этом проис­
шествии долго гуляли по городу с разными прибавлениями.
Был у него старинный приятель, отставной заслуженный гене­
рал, георгиевский кавалер, барон Левенштерн, страстный по­
клонник Тальони; но так как он был человек вовсе не богатый,
то, пользуясь приятельскими отношениями к Гедеонову, он по­
стоянно сиживал в его директорской ложе. Однажды на вечере
у графа Воронцова-Дашкова Гедеонов бранил Тальони, гово­
рил, что напрасно эта старуха к нам приехала, что теперь за­
частую при ее представлениях театр не бывает полон, что пуб­
лика явно к ней охладела. Барон Левенштерн, бывший тут же,
вступился за нее и сказал, что он не пропускает ни одного ее
представления.
— Да, барон, это не мудрено, вы всегда у меня в ложе и
смотрите ее на даровщинку.
Такая выходка была тем более неприлична, что барон был
человек небогатый.
Раздраженный барон кинул карты, вскочил из-за стола и
бросился на своего неделикатного приятеля, прижал его к стене
и, говорят, дал волю рукам своим. Окружившие их гости, ко­
нечно, поспешили их развести, но граф Воронцов приказал им
257

обоим подать шляпы и попросил их оставить его дом и окон­
чить свою ссору не в его доме. Иные говорили, что ссора эта
едва ли не кончилась дуэлью; другие прибавляли такие ва­
рианты, что я считаю лучше о них умолчать. Но как бы то ни
было, а барон Левенштерн с тех пор не показывался уже более
в директорской ложе.204
Теперь, познакомя подробно с личностью моего начальника,
возвращаюсь к прерванному мною рассказу о моем новом конт­
ракте.
Накануне того дня, как я решился идти к нему просить при­
бавки, зашел к моему зятю Евгению Макаровичу Семенову,
занимавшему тогда должность секретаря при директоре; он
одобрил мое намерение и советовал только прийти к директору
пораньше, пока никто еще не успел его рассердить.
Случалось и еще такое обстоятельство: если накануне он
проиграет в карты,— что случалось с ним зачастую, благодаря
его упрямству и настойчивости,— тут, говорят, к нему приступу
не было.
На другой день, ровно в девять часов утра, я уже был
в канцелярии директора. Зять мой сидел за своим столом
и был уже у директора с докладом; я осведомился у моего
зятя, в каком настроении его превосходительство, и он отве­
чал мне:
— Ступай смело, сегодня он, кажется, встал с постели пра­
вою ногой, никто еще у него не был.
И точно, в это время из кабинета его превосходительства
послышалось насвистывание какого-то балетного мотива, что,
по замечанию моего зятя, обозначало доброе расположение его
духа. Я, также собравшись с духом, со скромною покорностью
вошел в его кабинет. Он пил чай и небрежно рассматривал ка­
кие-то бумаги. Увидя меня, он с благосклонной улыбкой обра­
тился ко мне и сказал;
— Здорово, брат. Что скажешь?
Его благосклонность меня несколько приободрила, и я от­
вечал ему:
— Ваше превосходительство, я пришел к вам с покорней­
шей моей просьбой.
Слово «просьба» в одну секунду изменило его физиономию
и как-то покривило его благосклонную улыбку. Он прихлебнул
чай, потер свои бакенбарды и, не глядя на меня, спросил:
— О чем же ты хочешь просить?
— Насчет моего контракта...

258

— Ну, да, так что же, тебе разве не прислали из конторы
моего предписания?
— Прислали, ваше превосходительство.
— Теперь ты будешь получать поспектакльной платы
вместо трех — пять рублей. Я надеюсь, что ты доволен?
— Ваше превосходительство, мои сверстники давно уже по­
лучают по восемь и даже по десять рублей, и вам известно,
что я работаю не менее их.
— Чего же ты еще хочешь?
— Если б вы прибавили мне еще два рубля.
— Стало быть, ты хочешь получать семь рублей. Ну, так
вы ни чем недовольны, вам что ни назначь,— все мало,— вос­
кликнул он запальчиво.
От этой любезности меня что-то кольнуло в сердце и лег­
кая дрожь пробежала по спине; я, как ошеломленный, не
мог вдруг собраться с мыслями и, помолчав немного, спро­
сил его:
— За что же вы сердитесь, ваше превосходительство?
— А вот за то, что ты недоволен тем, что я тебе назначил,
и смеешь требовать еще!
— Я не требую, я прошу вас, ваше превосходительство!
— А я тебе не даю, и не только не даю, да не дам и того,
что уже назначил; оставайся на прежних трех рублях.
Я, не глядя в зеркало, чувствовал, что начинаю бледнеть,
и холодный пот выступил у меня на лбу. Прошла минута тя­
желого молчания. Наконец, кое-как собравшись с мыслями,
снова спросил его:
— Чем же я заслужил на девятнадцатом году моей честной
службы такую немилость?
— А вот тем, что ты недоволен моим назначением и про­
сишь еще.
— Если это вас так раздражает, я отступаюсь от моей
просьбы и соглашаюсь принять то, что вы уже назначили мне.
— А я повторяю, что не даю пять рублей. Оставайся на
старом положении, без прибавки, а если ты недоволен, то мо­
жешь подать в отставку.
— Ваше превосходительство, в будущем году я получу
царский пенсион за мою двадцатилетнюю службу; я семьянин,
у меня четверо детей, так если бы вы и совсем отняли у меня
поспектакльную плату, я и тогда не подам в отставку.
— Ну, это твое дело, как знаешь, а я все-таки не дам тебе
пяти рублей. Прощай.

259

Я поклонился и едва мог выйти из его кабинета. Зять мой,
увидя меня, испугался моей бледности и, подбежав ко мне,
спросил, что со мною. Но я не имел силы ему ответить, сел
подле него и попросил стакан воды, чувствуя, что мне делается
дурно; вероятно, взбудораженная желчь напирала на мозг.
Успокоясь немного, я в коротких словах передал ему свой
разговор с директорм, и он, стараясь меня успокоить, говорил
мне, что эта превосходительная вспышка зачастую не имеет
никаких дурных последствий и что, вероятно, дело, конечно,
обделается в мою пользу; что это была одна из медвежьих
шуток его самодурства, чтобы поломаться над смирным чело­
веком. Но тут дело не в двух рублях, а в незаслуженном ос­
корблении! Он как будто, хотел разыграть со мною пословицу
в лицах: «Жалует царь, да не милует псарь». Он точно хотел
подразнить меня и, может быть, говорил внутренно: видишь,
как я силен, даром, что царь тебя ласкает, а я вот могу тебя
облаять ни за что, ни про что. Вот ты и знай, каков я, когда
захочу поломаться. Поди, жалуйся на меня!
Но если этот самодур находил, что я как актер по моему
таланту не заслуживаю лишних двух рублей прибавки, так
хоть бы он поощрил меня как автора, который тогда уже более
двадцати пьес написал для театра и не получил за них от ди­
рекции ни гроша; а из этих пьес одна «Ложа I-го яруса», иг­
ранная в продолжение трех лет около ста раз, конечно, доста­
вила дирекции сбору до семидесяти тысяч.
Все это я имел бы полное право высказать ему, но чувство
оскорбленного самолюбия было во мне так сильно, что и этой
простой мысли мне не могло тогда прийти в голову. Теперь
я предоставляю читателю рассудить меня с моим справедливым
начальником: имел ли он право, назначив мне прибавку и сде­
лав уже предписание в конторе, лишить меня этой прибавки
потому только, что я осмелился быть не вполне доволен этой
прибавкой? Не высказалось ли тут его самоуправство во всей
своей бессмыслице, во всем своем безобразии?
По возвращении моем от директора жена моя с первого
взгляда на меня увидела, что со мной случилось что-то недоб­
рое. Когда я ей рассказал, как любезно обошелся со мною
справедливый начальник, она заплакала от оскорбления, на­
несенного мне. Вообще по своей нервной натуре она была
сильно впечатлительна, и все, что касалось до меня, огорчало
ее до глубины души; даже журнальная брань, к которой я был
всегда довольно равнодушен, жестоко раздражала ее.

260

Успокоившись немного, начали мы с женой придумывать,
какая должна быть причина такой дикой выходки директора?
До того времени он обходился со мной ласково и даже иногда
любезно. Закулисного наушничанья тоже мы не могли предпо­
лагать— ни об нем, ни об его фаворитке я никогда дурно не
отзывался. Где же причина этой ничем не заслуженной опалы?
Какая же серая кошка пробежала между нами? Но самодур
тем-то и отличается от порядочного человека, что в его поступ­
ках не доберешься здравого смысла.
Жена моя, так же, как и зять мой, была одинаково уверена,
что директор, наконец, почувствует свою несправедливость, и
дело уладится в мою пользу. Того же мнения были и товарищи
мои, которым я рассказал об этом грустном эпизоде. «Не мо­
жет быть,— говорили они,— чтоб он решился отнять у тебя
прибавку, уже однажды назначенную им». Иные рассказывали,
что при заключении контрактов и с ними тоже бывало, что
с первого раза этот своенравный барин раскричится и откажет,
а потом образумится, измилуется и даст то, что у него просят;
другие советовали мне сходить к нему вторично и снова попро­
сить его, но я был слишком горд для этого, чтобы выканючи­
вать себе прибавку, тогда как я был уверен, что вполне ее за­
служиваю; забегать же с заднего крыльца или искать протек­
ции через его любовницу, как делали многие, мне и в голову
не могло прийти.
Правда, мог бы я тогда обратиться с моей просьбой лично
к министру двора,— князь П. М. Волконский был со мной
всегда ласков; мог бы, наконец, просить ходатайства великого
князя Михаила Павловича, который удостаивал меня своим
особенным вниманием,— но и это я считал делом щекотливым.
Стоило ли утруждать таких людей из-за двухрублевой пре­
тензии!
Через неделю после того потребовали меня в контору для
подписания контракта. Я пришел туда, читаю контракт и вижу,
что его превосходительство сдержал свое слово: контракт за­
ключен был на три года, в первый год я оставлен на прежних
3 рублях поспектакльной платы, на второй прибавлен мне
1 рубль, на третий еще 1 рубль — 2 рубля. Я подписал контракт.
Но его превосходительство не ограничился этой любез­
ностью. До этого времени три года кряду мне назначался бе­
нефис в начале апреля, первый по открытии спектаклей после
пасхи — время довольно выгодное. В этот же год назначен был
мне бенефис 19 мая, в прекрасную летнюю пору, когда поло-

261

вина Петербурга перебиралась на дачи,— и вследствие этого
в день моего бенефиса театр был пуст почти вполовину, и на
мою долю пришлось едва рублей 600.
Итак, в эти два года по милости справедливого директора
я недосчитался в мбем домашнем бюджете по меньшей мере ты­
сячи полторы. Но зато его превосходительство своим поступ­
ком хоть на мне одном изволил показать, что он тверд в своем
слове и человек с характером.
В заключение моих воспоминаний о покойном Александре
Михайловиче расскажу об одном обеде, данном в честь его уп­
равляющим Театральною конторой Александром Дмитриеви­
чем Киреевым. Этот обед был устроен в доме, принадлежащем
театру, на Каменном острове, где во время летних вакаций
помещаются теперь воспитанницы Театрального училища.
К обеду были приглашены близкие знакомые директора и не­
многие из артистов, в числе которых и я находился.
Разумеется, на этом чиновничьем обеде было все чинно и
прилично; говорилось много спичей и приветствий, но вообще
этот обед не оставил в моей памяти ничего особенного, что бы
могло быть интересно для моих читателей. Сохранились у меня
только — и то не в голове, а где-то в моих бумагах — стихи,
прочитанные в конце обеда Владимиром Ивановичем Панае­
вым, который в молодости писал нежные идиллии. Здесь вы­
писываю буквально эту бюрократическую идиллию:
А. М. Гедеонову.

Экспромт,* сказанный В. И. Панаевым на обеде 28 мая 1851 г.,
данном в изъявление благодарности за 18-летнее управление
дирекцией с.-петербургских театров:
Ты возвысил нашу сцену,
Новый блеск театрам дал,
Талию и Мельпомену,
Терпсихору приласкал (sic).
Привязал к себе артистов,
Им отцом, покровом был:
От Тальони до статистов
Всех к себе приворожил!
И не год, не пять, не десять:
Так прошли осьмнадцать лет:
Пусть поймут, рассудят, взвесят —
Шутка это или нет?

* Этот «экспромт» был напечатан заблаговременно и тут же, после
обеда, роздан на память всем гостям.

262

Как же нам за здравье чашу
В честь тебя не осушить?
И всех благ желанье наше
От души не повторить?!

Не припомню теперь, в котором году Александр Михайло­
вич охладел к «обласканной» им Терпсихоре: прежде или по­
сле отъезда Елены в Париж, но знаю только, что, оставив рус­
скую Терпсихору, он почувствовал слабость к французской Та­
лии: тогда на Михайловском театре фигурировала одна прелест­
ная и талантливая актриса, имя которой так и просится на
каламбур: ее звали Mila Deschamps. Хотя это новое под ста­
рость увлечение было, кажется, просто платоническое, но и
тут, в угоду миловидной актрисы, административная его спра­
ведливость начала прихрамывать, как говорит закулисная хро­
ника. Впрочем, это продолжалось года четыре, не более.
M-lle Mila, по окончании своего ангажемента, возвратилась
в Париже
А. М. Гедеонов управлял императорскими театрами — сперва
одними петербургскими, а потом и московскими — ровно два­
дцать пять лет, с 1833 по 1858 год. Выйдя в отставку, он не­
сколько лет проживал еще в Петербурге, но потом переселился
в Париж, где платоническая его любовь к m-lle Mila обрати­
лась в искреннюю дружбу, которую он сохранил к ней до по­
следних дней своих. Он скончался в Париже в конце шести­
десятых годов и погребен на известном кладбище Père Lachaise.*
Александр Михайлович Гедеонов при всех своих недостат­
ках и слабостях был действительно человек доброй души: суще­
ственного зла он, конечно, никому из артистов не сделал; но
мог бы сделать много доброго русскому театру, что он и дока­
зал при начале своего директорства, если бы не увлекался своим
чрезмерным самолюбием и умел укрощать свой строптивый и
упрямый характер; самое его мягкосердечие было иногда не­
кстати и заставляло его оказывать снисхождение людям, кото­
рые этого не заслуживали. Его легко было разжалобить сле­
зами, и многие во зло употребляли доброту своего начальника.
Как бы то ни было, но большая часть артистов, служивших при
нем, и особенно театральных чиновников, до сих пор с благо­
дарностью о нем вспоминают.
* Пер Лашез (франц.).

263

В исходе тридцатых годов, вследствие неприятностей с Ге­
деоновым, оставил службу при дирекции Рафаил Михайлович
Зотов. Как литератор он служил предметом грубых выходок
большинства наших рецензентов, хотя его романы и повести
в свое время нравились публике. Но я упомяну о нем не исклю­
чительно как о литераторе, а главным образом как о справед­
ливом начальнике и истинно добром и обязательном человеке.
Может быть, иные мои товарищи имели свои причины быть им
недовольны; но что касается до меня и некоторых других
молодых артистов того времени, то мы находили в нем всегда
доброжелателя и заступника перед высшим начальством. Когда
он от имени князя Гагарина (как я уже прежде говорил) пред­
ложил мне занять должность режиссера, я вполне понял, что
это лестное для молодого человека предложение было сделано
по его выбору и указанию, потому что князя Гагарина ни­
сколько не занимало, что происходило в нашей драматической
труппе.
Первое одолжение, оказанное мне Зотовым, было (о чем
я уже говорил выше) составление первого моего бенефиса,
в 1830 году: он безвозмездно перевел для этого спектакля
драму «Ленора».
В 1833 году он, по просьбе моей, перевел с французского
для моего бенефиса драму в стихах под названием «Пария»;
в 1840 году он сам предложил мне переведенную им с немец­
кого драму «Шекспир на родине» сочинения Гольтея. Эти две
последние пьесы были мне отданы им также безвозмездно.
В нынешнее время для сочинителей и переводчиков не
только безразлично, пойдут ли их пьесы в пользу дирекции или
в бенефис — потому что они во всяком случае получают свой
гонорарий,— даже им выгоднее, когда их пьесы ставят в пользу
артистов по той причине, что при еженедельных бенефисах ди­
рекция не имеет времени ставить пьесы в казну; а в ту пору
авторы, отдававшие свои произведения в бенефисы, не полу­
чали от дирекции никакого за них вознаграждения. Нынче
сочинитель или переводчик какой-нибудь ничтожной безделки
не даст ее на сцену даром, а потому, вспомнив бескорыстие
авторов прошлого времени, невольно скажешь:
Вы, нынешние,— ну-тка!

Зотов был в старину один из самых трудолюбивых теат­
ральных писателей: после князя Шаховского едва ли кто-ни­
будь более его сочинил, переделал или перевел трагедий, драм,
264

комедий, водевилей и опер. Переводить оперы с иностранных
языков — труд немаловажный; тут нельзя требовать от пере­
водчика гладких и звучных стихов: он хлопочет только о том,
лишь бы втиснуть их в музыкальный такт. Сколько мне пом­
нится, Зотов имел почти всегда срочную работу, писал, как
говорится, на скорую руку, потому что разучивание оперы тре­
бует гораздо более времени, нежели другие пьесы.

Глава тридцать девятая

Из всех моих оригинальных водевилей больший и продол­
жительный успех (после «Ложи 1-го яруса») имела «Булочная,
или Петербургский немец». Он был представлен в первый раз
в мой бенефис в 1843 году, 26 октября. В составе этого бене­
фиса были следующие пьесы: «Монумент», исторический анек­
дот в стихах, сочинение Кукольника, мой водевиль «Демокрит и
Гераклит» и «Генеральша», комедия с куплетами, перевод
с французского.205
Сбор был совершенно полный. Повторение этого бенефиса
было назначено на третий день, 28 числа; но тут произошло
некоторое странное обстоятельство: на другой день бенефиса,
нежданно-негаданно, последовало запрещение повторить «Бу­
лочную», и афиши об этом спектакле на 28 число появились без
«Булочной». Я никак не мог понять, за что разразилась эта
гроза над моим Иваном Ивановичем Клейстером. Кого этот
бедный немец мог обидеть? Но так как главный интерес в воз­
вещенном накануне спектакле заключался именно в этой пьесе,
то дирекция поручила режиссеру справиться в цензуре о при­
чине этого запрещения; что же по справкам оказалось? В этом
водевиле Клейстер поет куплет, в котором, между прочим, гово­
рится:
Сам частный пристав забирает
Здесь булки, хлеб и сухарей.

Частный пристав Васильевской части, где происходит место
действия, вломился в амбицию, приняв слово «забирать» в смы­
сле «брать даром», без денег; он счел это личностью и обра­
тился с жалобой к тогдашнему обер-полицмейстеру Кокошкину;
тот доложил об этом министру внутренних дел Льву Алексее­
вичу Перовскому, и, в конце концов, последовало приказание
остановить представление этого водевиля. Вот откуда сыр бор
265

загорелся! Я в день повторения бенефиса отправился к цен­
зору и как ни объяснял ему, что «забирать» — вовсе не оскор­
бительное слово для полиции, что, вероятно, многие из петер­
бургских обывателей ежедневно «забирают» на книжку и в бу­
лочной, и в других лавках с съестными припасами; он вполне
согласился со мной, но не мог действовать по своей воле и по­
советовал мне лучше вовсе исключить этот, по мнению част­
ного пристава, двусмысленный куплет. Я, конечно, не стал
спорить из-за таких пустяков, но дело все-таки ничем не ре­
шилось. Вечером того дня перед началом спектакля вдруг не­
ожиданно прислано разрешение играть «Булочную», только
без «забористого» куплета; а так как в этот день она не стояла
на афише, а заменена была другим старым водевилем, то надо
было анонсировать об этой перемене. Когда же Максимов по­
сле первой пьесы вышел за переднюю занавесь и объявил, что
вместо означенного на афише водевиля будет представлена
«Булочная»,— раздались громкие аплодисменты, и многие за­
кричали «браво!» Это имело характер некоторой демонстрации,
потому что полицейская опала не могла тогда не разгласиться.
В этот вечер «Булочная» имела еще больший успех, нежели
в первое представление.
На другой день я узнал, что «Булочная», которую я на­
печатал на свой счет и роздал на комиссию в книжные лавки,
была, по приказанию обер-полицмейстера, секвестрована у всех
книгопродавцев: ее «забирали» отовсюду и связанную препро­
вождали в полицию.
Полицейское битье по карману мне, разумеется, было не­
приятно и убыточно, но на мое счастие, 31 числа того же ме­
сяца, покойному государю угодно было приказать, чтобы этот
водевиль был представлен в Царском Селе, где тогда еще на­
ходился высочайший двор.
В тот вечер шла прежде французская комедия, а за нею
следовала моя «Булочная». В антракте пришел за кулисы ми­
нистр двора князь Петр Михайлович Волконский; он начал со
мной о чем-то разговаривать, и я, пользуясь этим случаем,
сказал ему: «Ваша светлость, позвольте мне обратиться к вам
с покорнейшею моею просьбой».
— Что такое?
— Через несколько минут мы будем иметь счастие пред­
ставлять нашу пьесу перед его величеством, но эта пьеса, мною
напечатанная и одобренная цензурой, в настоящее время нахо­
дится в полиции под запрещением. Одно другому противоре266

чит: если б в ней было что-нибудь непозволительное, она бы не
удостоилась высокой чести быть игранною перед лицом госу­
даря императора; если ж наоборот, то ей не следует подвер­
гаться полицейскому запрещению.
Князь улыбнулся и сказал мне: «Это совершенно справед­
ливо, но погоди: вот как вы сыграете пьесу, я доложу об этом
государю». Пьеса имела полный успех, и его величеству так она
понравилась, что ему угодно было оказать нам особенную ми­
лость: мы все призваны были в одну из ближайших комнат
к театру, и каждый из нас удостоился личной от государя по­
хвалы и одобрения. За этот спектакль мы с Мартыновым на­
граждены подарками, и, кроме того, я получил от государя на­
следника— ныне благополучно царствующего императора —
бриллиантовый перстень.
Через два дня после того прислали мне из Театральной
конторы бумагу следующего содержания:
«Его светлость г. министр императорского двора предписа­
нием 2-го числа сего ноября уведомил его превосходительство
г. директора, что государь император высочайше повелеть со­
изволил ваш водевиль «Булочная» оставить как было написано,
не выключая ничего, и притом не задерживать продажу печат­
ных книжек оного».
Разумеется, отобранный водевиль был тотчас возвращен
книгопродавцам, но так как его разнесли по «частям», то они
не досчитались нескольких экземпляров, которые, вероятно,
полицейскими забирателями были оставлены себе на память
этой курьезной истории. Впоследствии оказалось, что не один
частный пристав обиделся моим водевилем — нашлись и дру­
гие. В одно из представлений его на Александрийском те­
атре, после куплета:
Ну, Карлуша, не робей!

в покойного Мартынова кто-то из райка бросил пятаком; по
счастию, он промахнулся, и пятак покатился по полу. Эта ду­
рацкая шутка, вероятно, была выкинута каким-нибудь оскорб­
ленным Карлушей.
Потом вот что мне рассказывал Александр Андреевич Ка­
тенин по возвращении своем из Оренбурга, где он несколько
лет был генерал-губернатором. У них в городе была единствен­
ная немецкая булочная; по странному стечению обстоятельств
хозяина этой булочной звали тоже Иван Иванович; у него, на

267

беду, была молодая дочка; называлась ли она Марьей Иванов­
ной или иначе, Катенин этого не знал,— только вот какие вы­
шли последствия. Немец пошел в театр посмотреть «Булочную»
и до того взбесился, вполне уверенный, что пьеса написана
именно на его счет, что на третий день закрыл свою булочную
и уехал из города.
— И мы по твоей милости,— прибавил Катенин,— остава­
лись целую неделю без сухарей, пока, наконец, не образумили
Ивана Ивановича и не уговорили его воротиться!
Теперь, с 1843 года, я перешагну вперед на целое десяти­
летие, во-первых, потому, что, не придерживаясь хронологиче­
ской последовательности, о многом было мною написано пре­
жде; а во-вторых, перелистывая мой журнал, веденный мною
с первого года службы, я не нашел в нем никаких особенных
фактов, которые считал бы любопытными для моих читателей.
В это десятилетие было написано мною около двадцати пьес —
оригинальных и переделанных с французского; иные из них
имели успех и долго держались в репертуаре, как-то: «Виц­
мундир», «Школьный учитель», «Петербургские дачи»; другие
не могли этим похвалиться и сданы в театральный архив.
В этот же промежуток времени были играны две мои безделки:
оперетка «Отелло на Песках» и шутка-водевиль «Натуральная
школа», за которые мне порядочно досталось от тогдашних
критиков. Первую они сочли чуть не за кощунство,— как
будто пародии пишутся на ничтожные произведения;* а вто­
рую назвали дерзким пасквилем на реальное направление на­
шей литературы, чего у меня и в голове не было. Я смеялся
не над реальным направлением, а над теми отчаянными цини­
ками, которые в своих грязных произведениях доходили тогда
до отвратительного безобразия. Лермонтов был, конечно, не
чопорный классик, но и тот сказал:
С кого они портреты пишут?
Где разговоры эти слышут?
А если и случалось им,
Так мы их слышать не хотим.206

* Французы и немцы на этот счет снисходительнее наших строгих
аристархов — и шутку принимают за шутку, а не за оскорбление великих
писателей; у них также были пародии на «Отелло», на «Ифигению»;
есть «Фауст наизнанку», «Орфей в аду», «Прекрасная Елена» и многие
другие. У нас в старину писали пародии на «Димитрия Донского», на
баллады Жуковского; Котляревский написал «Энеиду наизнанку» и т. д.

268

Впрочем, может быть, меня бы тогда и менее бранили, если
б покойный Булгарин не оказал мне медвежьей услуги: ему так
полюбился мой куплет о натуральной школе, что он чуть ли не
в каждом своем фельетоне цитировал его и кстати и некстати.

Глава сороковая
С грустью я вспоминаю 1853 год. Тяжелые и невознаградительные утраты понесла наша драматическая сцена при самом
его начале; с его тяжелой руки, начал постепенно редеть тот
блестящий талантливый кружок артистов, которыми, по спра­
ведливости, мог гордиться тогда петербургский театр.
Накануне этого рокового года 31 декабря, мы играли коме­
дию «Русская свадьба», производившую в тот сезон положи­
тельный фурор, конечно, не внутренним своим достоинством,
но благодаря блестящей обстановке и великолепию спектакля
с прекрасною музыкой, с пением, хорами, плясками, с роскош­
ными костюмами и декорациями. В этой комедии участвовали
все лучшие силы, составлявшие тогда русскую драматическую
труппу: мой покойный брат, Брянский, Мартынов, Сосницкие
(муж и жена), Вера и Надежда Самойловы, Максимов, Марья
Дмитриевна Дюр, Гусева; тут же участвовала оперная певица
Дарья Михайловна Леонова, бывшая в ту пору в полной силе
своего прекрасного голоса. Какую слабую пьесу не мог бы под­
держать талантливый персонал!
В этот вечер пьеса прошла как-то необыкновенно удачно. Все
были в каком-то веселом настроении. По окончании спектакля,
в одиннадцать с половиной часов, к некоторым из старших
артистов было принесено в уборную шампанское. Мы все ра­
душно поздравляли друг друга с наступающим Новым годом,
дружно пожимая товарищам руки; казалось, что в эти веселые
минуты были искренно забыты все закулисные несогласия, раз­
молвки или ссоры, если у кого-нибудь таковые случались
в прошлом году. Точно некоторые из них предчувствовали, что
им уже не суждено встретить предбудущего года!
Холостая молодежь отправилась встретить Новый год в бу­
фет, а семейные люди разъехались по домам. Я вместе с бра­
том поехал к нему. Он жил тогда у Синего моста, в доме Якунчикова, в угловом бельэтаже. Нас только и ждали, чтобы сесть
за семейный ужин. Жена моя была там с вечера и вместе с же­
ной брата, дочерью и ее мужем Владимиром Егоровичем фон-дер-

269

Пален играла в преферанс. С нашим приездом карты были
оставлены, и все приготовлялись перейти в столовую. Пока по­
давали ужин, брат присел подле моей жены и, перебирая карты,
шутя сказал ей:
— Ну-ка, Sophie, загадайте на меня... Что мне ваши карты
предскажут на будущий год?
— А разве вы верите картам?— спросила она.
— Разумеется, нет; но посмотрим, сбудется ли то, что они
мне наврут.
— Вы какой король?—спросила она.
— Это уж ваше дело.
— По цвету волос вы — трефовый.
— Как знаете.
Она положила трефового короля, потом вынула из середины
колоды другую карту и положила закрытою на него; кругом
разложив остальные, начала объяснять, как умела. Наконец,
вскрыла положенную на короля карту. Оказался пиковый туз.
Брат смешал карты и сказал: «Э! глупости! Пойдемте лучше
ужинать».
Первый месяц рокового года прошел, однако, благополучно;
наступил февраль. Перед самой масленицей Брянский захворал
холерой, и через несколько часов его не стало.
Внезапная смерть такого крепкого, сильного здоровяка не
могла не поразить всех его товарищей. В этот день шла драма
«Эсмеральда»,207 где он должен был играть Квазимодо. Роль
его занял Толченов, и хотя перед началом спектакля было анон­
сировано, что за болезнию первого будет играть второй, но до
публики верхних слоев это объявление верно не достигло и по
окончании драмы сверху раздались крики: «Брянского! Брян­
ского!»
На этот вызов вышел Толченов и раскланялся публике
вместо своего товарища, отозванного уже в лучший мир!
В понедельник на масленице были похороны Брянского, на
которые, кроме его товарищей, собрались артисты и артистки
и других трупп — отдать последний долг заслуженному и та­
лантливому артисту. При окончании обычной литии, мы с бра­
том вышли к крыльцу, чтобы избежать тесноты. Когда прибли­
жался к нам выносимый из дому гроб, мы, как и все, вокруг
стоявшие, сняли наши меховые шапки. Погода была тогда мо­
розная, и тут брат сказал мне вполголоса: «Прикройся хоть
воротником, ты простудишь голову». «Накройся и ты»,— отве­
чал я ему. «Ну, у меня волос побольше твоего» (у него были

270

прекрасные густые волосы). Я последовал его совету: надвинул
на голову свой меховой воротник, а он не надел своей бобровой
шапки, покуда гроб не поставили на дроги. Мы несколько улиц
шли за гробом пешком, а потом, в санях, провожали его вплоть
до Митрофаньевского кладбища.
Никогда суеверие не играет такой сильной роли, как во
время погребальных обрядов. Например, шьют покойнику саван
или покойнице платье, чепчик и проч.: следует шить на живую
нитку, не закрепляя ее узлом, иголку надо держать от себя,
а не к себе, как обыкновенно это делается; все обрезки и кусочки
надо собрать и непременно положить в гроб, чтоб ни ниточки
после него не осталось. Гробовщик ошибся в мерке, и если тот
ларчик, «где ни стать, ни сесть», удлинен, надо ждать нового
покойника в дому; внесли готовый гроб в комнату с крышей, не
оставив ее в сенях,— дурная примета: готовится близкий кан­
дидат. Если у покойника не плотно закрылись глаза, значит,
он выглядывает — кого бы еще прихватить за собою, и для
того кладут на глаза два пятака, как будто этими пятаками мо­
жно отвратить предопределение судьбы.
Если эти несчастные суеверы представят вам десять слу­
чаев, что их приметы оправдались, а вы тридцать, что при
таких же зловещих приметах не было никаких дурных послед­
ствий, то это все-таки ни к чему не послужит, и они останутся
непоколебимыми в своих закоренелых предрассудках.
Так было и на похоронах Брянского: кто-то из провожавших
его заметил, что если случаются похороны в понедельник, так
в той семье скоро будет новый покойник.
Когда гроб внесли в церковь и началась обедня, многие
разбрелись по кладбищу: одни — просто из любопытства, дру­
гие поклониться прежде отшедшим братьям, а некоторые, про­
голодавшиеся от длинных проводов, отправились в находив­
шийся тут трактир закусить что-нибудь. «Что ж,— подумал я,—
долг красен платежом: здесь червяк ест мертвых, почему же
живым червячка не заморить». Я пошел посмотреть, где приго­
товлено место успокоения новому пришельцу. Около вырытой
могилы собралось несколько моих товарищей; между ними
стояла актриса Гусева. Сосницкий подошел к ней сзади и, трях­
нув ее за плечи, шутя сказал ей: «Ну, что, старуха, смотришь,
и тебе пора туда же!» Испуганная Гусева взвизгнула и закри­
чала ему:
— Не хочешь ли сам попробовать? Ты старее меня.
«Шутка иногда бывает предсказанием»,— сказал Шекспир.

271

В предыдущих главах
дебюты моего покойного
избранном им поприще;
сказу о последних днях
прища.

моих «Записок» я описывал подробно
брата, его первоначальные успехи на
теперь приступаю к грустному рас­
его артистического и жизненного по­

Глава сорок первая

Проследить всю тридцатитрехлетнюю сценическую деятель­
ность моего покойного брата, оценить его талант, указать на
его достоинства и недостатки, словом — составить полную его
биографию (которой по прошествии целой уже четверти сто­
летия мы еще не имеем) не может быть предоставлено его род­
ному брату; он, как ближайший свидетель его предсмертных
дней, причины его болезни и некоторых других подробностей,
как самой смерти, так и похорон его, может предложить только
сырой, но правдивый материал для будущего его биографа,
если кто-либо когда-нибудь возьмет на себя этот труд.
В понедельник, после похорон Брянского, брат мой со своею
семьей был в итальянской опере; в театре было довольно жарко,
и он в антракте вышел в буфет выпить лимонаду; тут ли в ко­
ридоре он простудился или поутру на похоронах, стоя не­
сколько минут с открытою головой, трудно определить,— только
в ту же ночь он почувствовал легкие признаки простуды.
Во вторник поутру он играл и в уборной жаловался на ли­
хорадку и недостаток аппетита, но был довольно весел, не при­
давая большой важности своему ненормальному состоянию;
в среду он также играл и против вчерашнего чувствовал себя
хуже. Я убеждал его не запускать болезни и посоветоваться
с доктором, но он надеялся поправиться домашними средствами.
В четверг поутру, приехав в театр, он жаловался мне на голов­
ную боль и совершенную потерю аппетита. Я опять заговорил
о докторе и советовал ему отказаться участвовать в остальных
спектаклях.
Но он, надеясь на атлетичную свою комплекцию, думал
пересилить свой недуг.
В пятницу поутру шла та же «Русская свадьба», о которой
я выше говорил. В этот спектакль Гусева приехала в театр
больная, но не хотела отказываться от службы, тем более что
по репертуару ей приходилось играть уже в последний раз на
масленице. В этой комедии она представляла няню молодого
князя, которого играл Максимов. В первом действии, окончив
272

свою сцену с Гусевой, он, придя за кулисы, сказал мне: «Петр
Андреевич, что это с Гусевой? я поцеловал ее в лоб (так сле­
дует по пьесе) и испугался — точно я прикоснулся ко льду или
к мертвой голове!» Через несколько минут после того Гусева,
кончив свою сцену, пришла за кулисы, зашаталась и упала на
руки кого-то из стоявших тут. Ее отнесли в уборную, она едва
дышала, не открывая глаз; послали за дежурным доктором,
он прибежал, и какие средства ни употреблял он, чтобы при­
вести ее в чувство, ничто не помогло. Finita la comedia.* Она
в одно время сошла с обеих сцен — и с жизненной, и с теат­
ральной!
Легко вообразить себе, какая страшная паника распростра­
нилась в нашем закулисном мире! Антракт продолжался более
получасу, надобно было послать за другой актрисой, которая
бы окончила недоигранную роль. Приехала актриса Рамазанова.
Она ни за что не соглашалась надеть на себя костюм прямо
с покойницы; ей приискали другой.
Между тем масленичная публика проголодалась, торопилась
к блинам и начинала свирепствовать, хлопать, шуметь, стучать
ногами, требуя поднятия завесы, за которою вместо комедии
разыгралась такая плачевная драма. Наконец вышел кто-то из
актеров и возвестил (так же, как неделю назад), что «по бо­
лезни (!) актрисы г-жи Гусевой роль ее займет г-жа Рамаза­
нова». Публика успокоилась, и дело пошло обычным порядком,
и комедия кончилась к полному удовольствию почтенной пуб­
лики.
Между тем в продолжение антракта весь закулисный люд
перебывал в той уборной, где на кушетке лежала новопрестав­
ленная раба божия. Я также зашел туда, взглянул на нее, и
какое-то давящее душу, болезненное чувство овладело мною: бед­
ная старушка — разрисованная, нарумяненная, в цветной глазе­
товой кацавейке, скрестив руки, покоилась вечным, непробуд­
ным сном, а кругом ее слышались толки; все допытывались: ка­
кая причина ее смерти? зачем она больная играла? и проч., и
проч.
Тут прибежал ее единственный сын, бросился к ней с воп­
лем, и я поторопился уйти от этой раздирающей сцены.
Я воротился в нашу уборную. Брат мой сидел, облокотясь на
стол, и как-то тяжело дышал; он, конечно, уже знал об этой ка­
тастрофе. Я, желая его развлечь, сказал ему:
* Комедия окончена (франц.).
1W3*

п.

Каратыгин

273

— Ну, брат, мы нынче стали похожи на римских гладиато­
ров: умираем на сцене при рукоплесканиях публики!
Брат грустно улыбнулся. «Да разве она точно умерла? Мо­
жет быть, это только обморок?»— спросил он меня.
— Нет, к несчастию, все кончено; она вся похолодела.
— Ты ее видел?
— Я сейчас оттуда.
Он поднялся. «Я пойду посмотреть»... И медленною поход­
кой вышел из уборной. Бывшему тут Сосницкому я припомнил
его шутку на кладбище; он молча отер слезу и полез на свои
антресоли, которые были им для себя устроены в нашей убор­
ной. Брат минуты через две воротился и опять сел на свой
диван.
— Ну, что, видел?— спросил я его.
— Нет, там слишком много народу.
Очевидно, что у него не хватило духу на это грустное лю­
бопытство.
Вечером того же дня он играл «Денщика» (сочинение Ку­
кольника). Я, приехав в театр, конечно, поторопился осведо­
миться о его здоровье.
— Ну, что, как ты себя чувствуешь? — спросил я его.
— Как будто немного лучше,— отвечал он, стараясь при­
ободриться. Он или меня обманывал, или сам обманывался на
счет своего положения; не может быть, чтобы утреннее проис­
шествие не повлияло на его нервы и больное воображение.
— Я чувствую,— продолжал он,— что мне нужно только
вызвать транспирацию, тогда мне будет гораздо лучше. Все эти
дни были у меня холодные роли. Но вот теперь «Денщик» мне
поможет.
В этот вечер он старался играть энергичнее, чтобы возбу­
дить внутреннюю деятельность и упадающие силы. И точно,
надо было удивляться его самообладанию и запасу тех могучих
сил, которыми природа так щедро его наделила! Могло ли
прийти кому-нибудь из зрителей на мысль в этот вечер, судя
по его обычной энергии, по его наружному виду, что этот чело­
век внутренно страждет, что он истощает последние силы
в борьбе со смертельным своим недугом?
Четвертый акт в этой драме самый сильный; брат играл
его с полным одушевлением и произвел обычный восторг в зри­
телях; его несколько раз вызвали. Когда он, утомленный чрез­
мерным напряжением чувств и голоса, пришел в уборную, я
подошел к нему и спросил: «Ну, что, как теперь?»

274

Он с каким-то озлоблением ударил по столу и прошептал:
«Нет! не помогло!» Потом потер рукой свой сухой лоб, с гру­
стью покачал головой и прибавил: «Ни одной капли поту!
только жар усилился».
— Завтра вечером назначена «Смерть Ляпунова»;208 не­
ужели ты будешь играть?— спросил я его.
- Не знаю, что бог даст! Скорее бы только кончить се­
годня.
В пятом акте роль его не заключала в себе никаких силь­
ных мест и прошла спокойно.
Замечательно, что по сюжету в конце пьесы денщик, отправ­
ляясь в поход, становится на колени перед своею возлюблен­
ною Доротеей, тогда уже невестой другого, и просит ее благо­
словить его, быть может, на вечную разлуку. Доротея, надевая
на него свой крест, говорит ему:
Крест матери, единственный клейнод,209
Моя единая, святая драгоценность,
Напутствуй незабвенного Трофима!

Этою прощальной сценой оканчивается пьеса; этою пьесой
закончилось честное служение артиста, преданного всею душою
своему искусству!
Вере Васильевне Самойловой, игравшей Доротею, суждено
было сказать ему последнее прощальное слово.
В тот же год и она, в полном развитии своего прекрасного
таланта, добровольно оставила сцену, которой бы еще долго
и долго могла быть украшением!
На другой день, в субботу, 28 февраля, на вечерний спек­
такль была объявлена на афише драма «Смерть Ляпунова».
В этот день брат мой был именинник; рано утром я пошел к нему
поздравить его и узнать, как он себя чувствует. Он сидел в ха­
лате на кресле, окруженный женою, дочерью и зятем, которые
уговаривали его послать в театр записку, что он играть не мо­
жет, и пригласить поскорее доктора.
Брат поздоровался со мной и спросил меня:
— Как ты думаешь: играть ли мне?
— Тут и раздумывать нечего,— тебе еще вчера следовало
бы отказаться.
— Но ведь мой отказ наделает больших хлопот Евгению.*
* Евгений Макарович Семенов, зять наш, исправлял тогда должность
члена репертуарной части. Гедеонов был тогда в Москве.
11/213*

275

Билеты на «Ляпунова» верно уж разобраны. Чем же он заменит?
— Что тебе об этом беспокоиться; посылай скорее письмо
и позови доктора.
Жена и дочь спросили его: «Кого из докторов к нему при**
гласить?»
Глава сорок вторая

Здесь я нахожу необходимым сделать небольшое отступ­
ление.
В то время гомеопатия была в Петербурге в большой моде;
о ней рассказывали невообразимые чудеса. Года за два до
своей болезни брат мой был в гостях у Василья Григорьевича
Жукова; тут один из его гостей, купец Буторин, разговорился
с братом о докторах и насказал ему с три короба о чудесах
новомодного лечения; что-де и он, и жена его совершенно уми­
рали и что они оба были спасены своим домашним докторомгомеопатом; к довершению похвал назвал он еще нескольких
из своих знакомых, которым он рекомендовал этого чудотворца,
и те чуть ли не воскресли из мертвых. «Дай бог вам, Василий
Андреевич, прожить сто лет,— прибавил Буторин,— но если
вы серьезно захвораете, не зовите этих шарлатанов-аллопатов,
а обратитесь к моему доктору. Вот вам, на всякий случай, его
визитная карточка с адресом».
Брат, хотя положительно не верил этим чудесам, но сунул
в жилетный карман эту карточку, и, конечно, забыл о ней.
Прошло два года; дочь его в продолжение этого времени
вышла замуж; у нее уже был малютка; на четвертом месяце
он захворал, послали за своим доктором. Но в этот день при­
ехала к ним одна знакомая им дама — звать моего брата с его
семейством к себе на именины; жена и дочь его отказались по
причине болезни ребенка. Тут эта гостья спросила: «А кто его
лечит?»— Такой-то.— «Ах,— говорит она,— возьмите нашего
домашнего доктора-гомеопата. Если я, мой муж и мои дети те­
перь еще живы, то решительно ему обязаны!» Опять пошли
новые рассказы и подробности о чудесах гомеопатии. В заклю­
чение она сообщила им его адрес, имя и фамилию; однако ж
ни брат, ни дочь его не решились последовать ее совету.
На другой день брат мой поехал на званые именины; муж
этой дамы, старинный его приятель, был человек замечатель­
ного ума, мнение которого брат мой всегда уважал; его востор­
женные похвалы домашнему их доктору поколебали в моем
276

брате прежнее недоверие к гомеопатии. Дня через два после
этих именин стал он поутру одеваться, и тут случайно выпала
у него из жилетного кармана визитная карточка, данная ему два
года назад Буториным. Он прочел фамилию,— и что же оказа­
лось? Это был тот самый гомеопат, которого так расхваливал
на именинах его приятель! Брат мой сообщил об этом жене
своей и дочери, и тут же все ришили обратиться за советом
к этому знаменитому гомеопату. Болезнь грудного ребенка
была ничтожна: гомеопат посоветовал только переменить кор­
милицу, и малютка через несколько дней поправился.
Теперь я обращаюсь к прерванному мною рассказу.
Люди, обладающие крепким здоровьем, обыкновенно не лю­
бят лечиться, а если когда случится им занемочь, то ограничи­
ваются домашними средствами, не прибегая к медицинской по­
мощи. Таков был и брат мой. Однажды только он сильно за­
хворал воспалением легких, и тогда ему помог наш театральный
доктор Людвиг Андреевич Гейденрейх (тот самый врач, о ко­
тором вспоминает в своих «Записках» покойный Михаил Ива­
нович Глинка). Я помню, как в тот раз жена моего брата, опа­
саясь печального исхода его болезни, пригласила на помощь
знаменитого тогда лейб-медика Николая Федоровича Арендта.
Арендт приехал, осмотрел больного, пересмотрел внимательно
рецепты и, обратившись к нам, сказал: «К чему же вы меня
звали? Это ведь, как говорится, после ужина горчица: тут
сделано все, что было нужно, болезнь уже прошла. Кроме
того, что делает Гейденрейх, я ничего не могу еще посовето­
вать».
В настоящем случае шел вопрос о том, кого из двоих док­
торов пригласить: Гейденрейха или гомеопата? Никто первый
не решался подать своего голоса, как бы опасаясь, в случае пе­
чального исхода, принять за этот совет грех на свою совесть.
Может быть, в эту роковую минуту решался вопрос о жизни
больного. Наконец, спросили его, как он сам пожелает?
— Мне все равно,— как-то апатично отвечал брат.— Впро­
чем. .. впрочем, пошлите за гомеопатом.
В этот день я участвовал в утреннем и вечернем спектаклях
и потому не мог у него остаться. В воскресенье, навестив его,
я узнал, что знаменитый гомеопат сказал, что не находит ни­
чего важного в его болезни, и прописал ему какие-то крупинки.
Я, разумеется, ежедневно посещал моего брата и видел, что
болезнь его не только не уменьшается, но заметно делается
серьезнее. В первые два или три дня он выходил по вечерам

277

из своего кабинета в гостиную, где от скуки играл в преферанс
с своею дочерью и зятем. В это же время захворала его жена,
которую тот же гомеопат начал пользовать. На четвертый день
брат мой слег в постель. Когда он жаловался доктору, что не
может дотронуться до лба, в котором ощущает нестерпимую
колючую боль, то гомеопат уверял его, что это летучий рев­
матизм, налепил на его лоб какие-то бумажки и продолжал
угощать его своими каплями и крупинками.
Однажды брат мой сказал ему: «Андрей Андреевич (имя
доктора), вы смотрите, не уморите меня».
— Что вы, бог с вами, Василий Андреевич; разве я не
знаю, какого человека я взялся лечить? Ведь если б это слу­
чилось, так мне бы от почитателей вашего таланта в Петер­
бурге проходу не было. Вот болезнь вашей супруги меня более
озабочивает, а вы о себе не беспокойтесь; в болезни все нетер­
пеливы.
В другой раз этот самоуверенный знахарь, после своей
визитации, вышел в залу, где сидела дочь брата; она также
заявила ему свое беспокойство, что отец ее не чувствует до сих
пор никакого облегчения.
— Помилуйте,— отвечал он:— если б я не был уверен
в благополучном результате, я бы, как честный врач, первый
потребовал бы консилиума. Ручаюсь вам моею головою, что
дней через шесть или семь он будет вот на этом самом столе
играть с вами в преферанс.
Это было сказано ровно за неделю до того дня, когда его
пациента действительно положили на этот стол.
Между тем болезнь брата с каждым днем ожесточалась
все более и более, жар усиливался, и вскоре последовал полный
упадок сил; он почти беспрерывно погружался в дремоту, ино­
гда появлялся бред.
Как-то вечером я один сидел около его кровати и он ска­
зал мне:
— Знаешь, Pierre, что я думаю? Мы с Брянским иногда
ссорились: уж не его ли похороны мне подрадели эту болезнь?
Ты помнишь, как долго я стоял с открытою головой?
Я старался его успокоить, вполне понимая, что эти мрач­
ные, несвязные мысли были продолжением бреда. Он потом
опять что-то начал шептать, чего я не мог расслышать.
Наконец, 10 марта гомеопатическая знаменитость, ручав­
шаяся своею головой за выздоровление своего пациента, начала
терять голову. Невежда увидел, что дело плохо, что он не по-

278

нял его болезни, что это не летучий ревматизм, а мозговой
тиф, и сказал нам, что он желает пригласить другого...
гомеопата! Но, разумеется, его попросили не трудиться, и я по­
ехал к Венцеславу Венцеславичу Пеликану и Илье Васильевичу
Буяльскому. В то же время покойный государь Николай Павло­
вич, узнав о тяжкой болезни брата, прислал своего лейб-ме­
дика Филиппа Филипповича Кареля; они все трое собрались на
консилиум и увидели, что драгоценное время потеряно, что
болезнь уже неизлечима. Однако ж, пока человек еще дышит,
врачи обязаны употреблять все способы к его спасению. Так
было и тут. Три эти знаменитые медика согласились между
собою, как продолжать лечение, и Буяльскому предоставлено
было следить за ходом болезни.
Само собою разумеется, что при появлении в дому трех
настоящих знаменитостей гомеопатическая знаменитость должна
была стушеваться. Гомеопат обратился в постыдный бег. Но
после кончины моего брата он всем рассказывал, что Караты­
гин остался бы жив, если б ему не помешали аллопаты! После
энергичных мер — шпанских мух, пиявок и лекарств — больной
почувствовал некоторое облегчение. Он вскоре пришел в соз­
нание.
Открыв глаза, он увидел подле себя Буяльского, протянул
ему руку и сказал: «А! Илья Васильевич, здравствуйте». Буяльский начал его осматривать, раскрыл ему грудь и, желая
его успокоить, с улыбкою сказал ему: «Эх! какая богатырская
грудь! какие славные мускулы. С таким жизненным запасом
дело еще не потеряно. Когда горит здание, надо действовать
ведрами и ушатами, а не спринцовками; мы, с божиею по­
мощью, починим вас». Когда ушел Буяльский, я поцеловал брата
и сказал ему: «Теперь пойдет дело на лад, ты скоро попра­
вишься».— «Да я в этом и не сомневался»,— отвечал он.
А смерть уже придвигалась к его изголовью.
Временное облегчение было непродолжительно; к вечеру он
снова впал в забытье. На эту ночь я оставил при нем двоих
сыновей моих, которые давали ему лекарства, наблюдали за
ним и записывали каждые десять минут обо всем, что проис­
ходило с ним в продолжение всей ночи. Сын мой Петр сказы­
вал мне потом, что под утро, когда он отошел от кровати
за лекарством, брат мой, безо всякой помощи, сам приподнялся,
тихо перекрестился и, опустясь на подушки, снова погрузился
в прежнюю дремоту. Это было последнее сознательное движе­
ние руки; может быть, последняя мысль страдальца обратиться

279

к помощи того, без чьей святой воли нет надежды на выздо­
ровление. Наступило 12 марта; во весь этот день он уже не от­
крывал глаз и ни на минуту не приходил в сознание; не было
ни стона, ни бреда, он постепенно угасал. К вечеру начал ме­
таться, приближалась предсмертная истома. Я послал своего
сына за нашим общим духовником, протоиереем Петром Успен­
ским; через несколько времени он явился со святыми дарами,
причастил умирающего, и брат мой тихо скончался.
Это было с четверга на пятницу 13 марта, в 12 3/4 часа
ночи.
Впоследствии, по кончине моего брата, соображая все груст­
ные обстоятельства его болезни, ее начало, причины и злопо­
лучный выбор врача, мне казалось, что во всем этом был ка­
кой-то неизбежный fatum.
Если брат, действительно, простудился на похоронах Брян­
ского, стоя несколько минут на морозе с открытою головой, то
ему, именно ему одному нельзя было по принятому обычаю
поступить иначе, не обратив на себя внимание всех товарищей
и посторонних людей; все сочли бы это не только неприличным,
но явным неуважением к старейшему из его товарищей, быв­
шему некогда соперником его по искусству. Внезапная смерть
Гусевой не могла также вредно не подействовать на него и не
усилить болезни. Не наскажи ему старинный его приятель, ко­
торому он вполне верил, о чудесах гомеопатии, не дай ему ку­
пец Буторин злополучной карточки, которая два года лежала
у него в кармане и выпала оттуда тогда именно, когда нужно
было призвать доктора,— без этих обстоятельств, может быть,
он обратился бы к другому врачу и не впустил бы в свой дом
такого знахаря, который не умел отличить тифа от ревматизма;
тогда, может статься, исход его болезни не имел бы таких печаль­
ных последствий. Впрочем, мы все любим пофилософствовать,
делаем свои предположения на теории вероятностей, а на прак­
тике это ни к чему не служит.
«Пофилософствуй — ум вскружится»,— говорит Фамусов;
но есть другое изречение, перед которым безмолвствуют все
наши мудрствования: «Положен предел, его же не прейдеши».
С этим знаменитым гомеопатом, по смерти брата, я, слава
богу, нигде не встречался; говорят, он еще и теперь здравст­
вует: вероятно, не лечит самого себя; что же касается до тех,
которые рекомендовали его моему брату, они оба давно уже
отошли к праотцам. Вскоре после похорон брата я где-то ветре280

тил купца Буторина и посоветовал ему вперед не сватать невест
и не рекомендовать докторов: первые могут отравить нашу
жизнь, а вторые — сократить ее.

Глава сорок третья
Поутру, часов в девять, 13 марта, когда в зале положен был
на стол усопший мой брат, и вся его семья и родные стояли
около него, явился от покойного государя дежурный фельдъ­
егерь и сказал вдове моего брата:
— Его императорское величество, узнав о кончине вашего
супруга, приказал мне лично передать вам искреннее и глубо­
кое сожаление его величества в вашей горестной утрате.
Она, упав на колени и обливаясь слезами, просила его до­
ложить государю, что не находит слов, которыми могла бы вы­
разить свою душевную благодарность за такое неоценимое вни­
мание его величества.
15 числа, в воскресенье, в шесть часов вечера, последовал
вынос тела покойного в церковь Благовещения (что при конной
гвардии). Замечательно, что об этом выносе не было предва­
рительно сказано ни в одной газете, но уже с четырех часов
пополудни вся набережная Мойки у Синего моста, самый мост
и Исаакиевская площадь были заняты сплошной массой народа.
Когда выносили гроб из дому, дроги подвинулись к крыльцу,
но почитатели покойного, несшие гроб, как по условию, закри­
чали: «Не надо, не надо! Мы на руках его донесем». И дроги
пустые потянулись за гробом, который, переходя из рук в руки,
был донесен до церкви.
В продолжение всей ночи накануне его похорон церковь не­
возможно было запереть по причине огромного стечения народа,
желавшего в последний раз взглянуть на усопшего и проститься
с ним; по той же причине в понедельник, в день отпевания,
принуждены были впускать в церковь по билетам.
16 марта совершена была заупокойная обедня соборне, за
которой последовало и отпевание. С самого раннего утра народ
всевозможных званий и возрастов толпился около церкви
в ожидании похорон. По окончании отпевания гроб вынесли
из церкви и так же, как накануне, не поставили на дроги, а на
руках донесли вплоть до Смоленского кладбища.* Многие тогда
* В числе лиц, выносивших его, были генерал-адъютанты Яков Ива­
нович Ростовцев, А. А. Катенин, А. И. Михайловский-Данилевский,
А. А. Жандр, Н. И. Бахтин и несколько других сановников.

281

сожалели, что не были приготовлены носилки, и потому самый
гроб трудно было видеть в толпе народной массы: он то подни­
мался кверху, то снова тонул в волнах безмолвных, уносивших
эту печальную ладью к тихому пристанищу вечного упокоения.
На гробу лежал лавровый венок, вполне заслуженный честным
артистом тридцатитрехлетним служением своему искусству. До
самого кладбища, по обоим сторонам линий Васильевского
острова, по которым следовала похоронная процессия, стояла
необозримая толпа народа. Несмотря на зимнюю еще пору, во
многих домах были открыты балконы, наполненные любопыт­
ными зрителями. Ни одному из прежних петербургских арти­
стов до того времени не было оказано такого народного почета,
такого искреннего сожаления об его утрате. Эта непритворная
грусть ясно выразилась тем безмолвием и торжественной тиши­
ной, которая не нарушалась в продолжение всего скорбного
пути.
На этих похоронах не требовалось никаких полицейских рас­
поряжений для соблюдения порядка, потому что он сам собою
нигде не был нарушен: тут не было эксцентричных возгласов:
«Шляпы долой!» и тому подобного.
По прибытии на кладбище и по совершении духовенством
обычного обряда гроб был опущен в могилу. Но когда появи­
лись могильщики с заступами, многие закричали: «Ступайте
прочь! не надо заступов,— мы это сделаем своими руками», и
в несколько минут могила не только была засыпана землею,
но над нею образовался высокий курган, потому что большая
часть присутствовавших долгом себе поставила бросить горсть
земли в могилу усопшего, а их было несколько тысяч.

Дней через шесть после похорон моего брата я пошел на­
вестить мою невестку, и тут, на углу Большой Морской, встре­
тил покойного государя, возвращавшегося из дворца великой
княгини Марии Николаевны. Я, сняв шляпу, поклонился ему,
и он, подойдя ко мне, сказал:
— Здравствуй. Какое у вас несчастие! Как мне жаль твоего
брата! Расскажи, как это случилось?
Я в коротких словах передал ему о причине болезни и о про­
чем. Когда я кончил, он сказал:
— Жаль, душевно жаль! Скорблю о нем не только как
о прекрасном артисте, но и как о человеке. Это невозвратимая
потеря для искусства.
Мои слезы были ответом на эти слова.
282

Так отнесся государь к смерти честного артиста. О сочувст­
вии всей столицы я уже рассказал. Не безучастна к смерти
брата была и печать: несколько некрологов и стихотворений на
его кончину было напечатано в газетах. Припоминаю отрывок
из стихотворения В. Г. Бенедиктова:
Изнемогает... пал: так ломит кедр гроза.
Он пал! С его чела вам смотрит смерть в глаза;
Спускают занавесь. Как бурные порывы,
Летят со всех сторон и крики и призывы:
«Его! его! Пусть нам он явится! Сюда!»
Нет, люди: занавесь спустилась навсегда!
Кулисы вечности задвинулись. Не выйдет!
На этой сцене мир его уж не увидит!
Нет! Смерть, которую так верно он не раз
Во всем могуществе изображал для вас,
Соделала его в единый миг случайный
Адептом выспренним своей последней тайны.
Прости, собрат-артист! Прости, со-человек!
С благоговением наш просвещенный век
На твой взирает прах признательности оком,
И мыслит: ты служил на поприще высоком,
Трудился, изучал язык живых страстей,
Чтоб нам изображать природу и людей
И возбуждать в сердцах возвышенные чувства!
Ты жег свой фимиам на алтаре искусства
И путь свой проходил, при кликах торжества,
Земли родимой в честь, во славу божества.210

Вероятно, многие из петербургских жителей и теперь еще
помнят, как вскоре после похорон моего брата ходили по городу
нелепые слухи: что он, будучи в летаргии, похоронен живой,
что якобы, когда вскрыли его могилу для постановки памят­
ника, то увидели крышку сдвинутою, а труп в гробу оказался
перевернутым на бок. Разумеется, ничего этого не было и быть
не могло, потому, во-первых, что его хоронили на четвертые
сутки, когда на теле его уже оказались явные признаки тле­
ния; а во-вторых, когда назначено было приступить к работе,
то зять моего брата, В. Е. фон-дер-Пален, без себя не велел
вскрывать могилы, и в его присутствии она была разрыта, по­
том сняты доски, покрывавшие каменный ящик, в котором по­
мещался гроб, и гроб был, конечно, цел и невредим.
Но откуда досужие пустомели выкопали такую нелепицу?
Кто сочинил эту романическую легенду? Хотя людская молва
часто из мухи делает слона, но должна быть какая-нибудь муха.
Не пригрезилось же это кому-нибудь во сне!

283

По прошествии некоторого времени, просто из любопытства,
я стал доискиваться, не удастся ли мне поймать где-нибудь
эту могильную муху, и действительно мне наконец удалось
найти если не муху, так человека, который был «с мухой»
в день похорон моего брата; от него-то и разнеслась эта неле­
пость. Вот что я узнал от одного из бывших тогда кладбищен­
ских сторожей. Когда все уже почти удалились с кладбища, то
некоторые из особенно страстных поклонников моего брата
оставались там помянуть его до глубоких сумерек; это были
люди купеческого звания; между ними первенствовал купец
Николай Герасимович Дмитриев, торговавший тогда в Милю­
тиных лавках под № 9, куда зачастую покойный брат мой за­
ходил есть устрицы. Этот Дмитриев привез с собою полную
корзину закусок и чуть ли не целый ящик вина.
Известно, что русский человек пьет и с радости, и с горя,
с последнего всегда еще сильнее,— тут, над свежею могилой,
лились и слезы, и вино вперемежку.. На этих поминках Дмит­
риев и его товарищи припоминали и трагедии, и драмы, в кото­
рых покойник приводил их в восторг, и горевали об утрате, по­
несенной ими в лице любимого артиста, и, конечно, их грусть
была искренна, потому что им не перед кем было играть коме­
дию, как зачастую на похоронах разыгрывают наследники бо­
гатых купцов: дедушек, дядюшек и даже родителей. Свидете­
лями этих поминок были только кладбищенские сторожа, кото­
рых они угостили до положения риз. Наконец поминальщики
вспомнили, что пора им с места вечного покоя отправиться на
покой восвояси.
Хотя выпито было достаточно, но запас был так велик, что
осталось несколько бутылок шампанского. Тут Дмитриев велел
подать остальное вино и, утирая слезы, вскричал: «Дай бог
тебе царство небесное, голубчик Василий Андреевич, а вот как
мы все любили и уважали! ..» и при этих словах, отбив гор­
лышки бутылок, вылил все вино на его могилу.*
Да не осудят мои почтенные читатели эту эксцентрическую
выходку добродушного купца. Всякий по-своему изливает свои
чувства! Тут в последний раз пропели они «вечную память»
усопшему и разъехались по домам; сторожа также разбрелись
по своим местам; но один из них, который, вероятно, от обиль­
ного угощения не мог сойти с места, прилег на церковной лест­
нице, находившейся рядом с могилой моего брата, и заснул тут
* Обо всем этом я слышал от самого Дмитриева.

284

мертвым сном. В полночь этот бедняга, конечно, прозяб, про­
снулся и не мог понять, что с ним тут случилось; начал припо­
минать вчерашние похороны и в полупьяном его воображении
начали представляться фантастические картины: этот необыкно­
венной величины гроб, никогда не бывалое огромное стечение
народа.* Перед его глазами возвышалась могильная насыпь,
тоже необыкновенной величины. Все это нагнало на него такого
туману, что он просто ошалел. Долго он не мог прийти в себя.
Вдруг ему послышался стон из могилы. Его затрясла лихо­
радка. Он кое-как приподнялся, подошел к могиле поближе,
и стон повторился. Он со всех ног побежал к священнику, пере­
полошил весь дом, кричит, что у них на кладбище случилось
несчастие: похоронили живого человека!!!
Священника разбудили; он с первых слов увидал, что сто­
рож мертвецки пьян, порет горячку, и велел его вытолкать
в шею. Но слуга священника из любопытства пошел вместе со
сторожем на могилу. Слуга как ни слушал, как ни приклады­
вал ухо к земле, конечно, ничего не было слышно.
- Ну, значит, опоздали!—вздохнув, сказал пьяница,— те­
перича, значит, помер взаправду.
— Погоди, задаст тебе батюшка завтра трезвону, что ты
спьяна его потревожил,— сказал слуга и пошел домой.
Наутро, конечно, сторож проспался, и священник начал его
бранить за вчерашнюю передрягу. Но тот, чтобы оправдать
себя перед начальством, божился и клялся, что он не был пьян
и что действительно слышал стон покойника, и после всем то
же повторял. И так, вопреки пословице, что у пьяного было
на уме, то у трезвого осталось на языке.
Беспрерывные расспросы об этой нелепой истории, наконец,
мне до смерти надоели, и когда некоторые из моих знакомых
меня спрашивали: правда ли, что мой брат в гробу перевер­
нулся?— я им отвечал: «Помилуйте, господа, как же ему не
перевернуться в гробу, когда лучшие его роли теперь только
ленивый не играет!»
* В это время у самого Смоленского моста находилась кондитерская
Фейфера. В день похорон моего брата был такой наплыв посетителей в это
заведение, что весь его запас истощился, и Фейфер потом говорил: «Вот
если бы в году было двое или трое таких похорон, так лучшего места и
желать не надо!»

ПРИМЕЧАНИЯ
Работа П. А. Каратыгина над воспоминаниями, начатая в 1850-е годы,
была оборвана его смертью 24 сентября 1879 года. При жизни автора
было опубликовано всего несколько отрывков из «Записок» в журнале
«Русская старина». Эти отрывки специально готовились автором к печати
как тематически законченные рассказы: о Грибоедове, о театре при Алек»
сандре I и т. д. По композиции они часто не совпадали с текстом «Запи­
сок». Отдельные эпизоды в «Русской старине» изложены более подробно,
чем в рукописи, многие сокращены; текст подвергся значительной стили­
стической правке, иногда смягчающей для печати резкие суждения.
Первое издание «Записок» («Записки Петра Андреевича Каратыгина.
1805—1879». Спб., 1880) было подготовлено сыном автора, П. П. Кара­
тыгиным. Оно представляет собой несколько расширенную перепечатку из
журнала «Русская старина». П. П. Каратыгин восстановил отдельные выпу­
щенные при публикации абзацы и фразы, а также сделал некоторые фак­
тические уточнения и установил последовательность отрывков.
Второе издание «Записок» (Л., «Academia», 1929—1930) было осу­
ществлено коллективом ученых во главе с Б. В. Казанским. Издатели отка­
зались от перепечатки текста 1880 года и взяли за основу авторскую руко­
пись, более полную по сравнению с отрывками из «Русской старины», и
излагающую события примерно в хронологическом порядке. Это решение
было безусловно правильным, однако некоторые текстологические вопросы
в настоящее время могут быть уточнены.
В Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский
дом) АН СССР хранятся две рукописи «Записок»: ранняя чистовая с по­
следующей правкой и поздняя чистовая, обрывающаяся в середине пятой
главы. Составители выбрали первую из них. В результате получилось, что
иногда ранний, краткий, и неотредактированный вариант предпочтен более
позднему, имеющемуся либо в автографах, либо в печатном тексте «Рус­
ской старины».

286

В основу настоящего издания для первых пяти глав положен текст
позднего белового автографа. На первой странице этой рукописи — надпись
рукой П. П. Каратыгина: «Подлинная рукопись воспоминаний моего отца
Петра Андреевича Каратыгина, в чем удостоверяю моею подписью. Петр
Каратыгин». Имеется значительная карандашная правка, не всегда сделан­
ная рукой П. А. Каратыгина. Иногда на полях пометы: «Вставку». В соот­
ветствующих местах в «Русской старине» текст дополнен. Рукопись обры­
вается на словах пятой главы: «.. .он и до старости сохранил строгую лю­
бовь и уважение к своему искусству». Карандашная правка и пометы на
полях учтены нами в тех случаях, когда нет сомнений в их принадлежности
перу П. А. Каратыгина. Сокращения и стилистические исправления, произ­
веденные не рукой П. А. Каратыгина, соответствующие изданию 1880 года,
не учитываются.
Далее за основу публикации взят ранний беловой автограф. Если от­
рывки «Русской старины» и главы издания 1880 года полностью совпадают
с текстом автографа по смыслу и представляют собой отредактированный
и расширенный вариант, в основной текст введен этот последний.
Кроме перечисленных автографов, в Рукописном отделе Института рус­
ской литературы хранятся отрывок белового автографа «Записок» (из сере­
дины) и несколько автографов отрывков, которые с некоторыми сокраще­
ниями публиковались в «Русской старине». Настоящий текст выверен и по
этим автографам.
В случаях существенных разночтений ранних и поздних редакций, ва­
рианты ранних редакций приведены в комментариях.
Последние главы «Записок», рукопись которых отсутствует, печа­
таются по изданию 1880 года.
Текст дается с некоторыми сокращениями.

1 Первоначальный вариант предисловия был написан П. А. Караты­
гиным летом 1873 года, возможно, в связи с публикацией воспоминаний
в «Русской старине». В 1874 году текст подвергся некоторой редактуре.
2 «Мы пахали» — заглавие басни И. И. Дмитриева. По-видимому,
П. А. Каратыгин спутал ее с басней И. А. Крылова «Mj^xa и дорожные».
3 В журнале «Русская старина» отрывки из «Записок» П. А. Кара­
тыгина были опубликованы: 18/2, т. 5, стр. 423—430; т. 6, стр. 297—308;
т. 7, стр. 146—179; т. 8, стр. 306—333; поправки — там же, стр. 598;
1874, т. 9, стр. 732—753; 1875, т. 12, стр. 719—738; 1876, т. 15,
стр. 88—108; 1877, т. 19, стр. 589—616; 1879, т. 24, стр. 429—478. После
смерти отца П. П. Каратыгин поместил в том же журнале еще один отры­
вок из его воспоминаний: «Вечер у А. А. Катенина» (1880, т. 29, стр.
753—757).
4 Здание лейб-кампанского корпуса помещалось на Большой Миллион­
ной (ныне улица Халтурина, дом 33).
5 Дебют Андрея Васильевича Каратыгина в роли Гектора в комедии
Реньяра «Игрок» состоялся в 1791 году. Более ранний дебют в балете не
известен. В одной из ранних редакций «Записок» П. А. Каратыгин писал,
что дебют был лишь намечен, но не состоялся.
6 Ранняя редакция воспоминаний изобиловала мелкими бытовыми под­
робностями из жизни семейства Каратыгиных, которые в дальнейшем автор
снял. В частности, причина перехода отца из балетного класса в драма-

287

тический была изложена иначе: «.. .на семнадцатом году ноги у него на­
чали несколько кривиться, что и понудило его оставить танцы».
7 Иван Афанасьевич Дмитревский был назначен руководителем Теат­
рального училища в 1791 году; у него учились Е. С. Сандунова, А. С. Яков­
лев, А. В. Каратыгин и многие другие.
8 «Синае и Трувор» — трагедия А. П. Сумарокова. Впервые поставлена
29 июля 1750 года.
• «Троякая женитьба» — комедия Ф. Детуша, перевод с французского
И. А. Дмитревского.
10 Антон Михайлович Крутицкий был, по словам историка русского
театра П. Н. Арапова, «чрезвычайно разнообразный комический талант,
играл комических стариков, был превосходен в ролях Мельника, Болдырева
(в опере «Сбитенщик») и Гарпагона» (Летопись русского театра. Спб..
1861, стр. 105).
11 Куафюра — от французского coiffure — прическа-

12 Карусель — здесь наряды для конного
состязания («каруселя»).

или

военного

праздника-

13 Александра Дмитриевна Каратыгина до 1811 года занимала амплуа
первой любовницы; в 1811 году, когда ей было тридцать четыре года, была
переведена А. А. Шаховским на роли благородных матерей, уступив свое
прежнее амплуа его протеже М. И. Валберховой. Об игре А. Д. Караты­
гиной сохранились многочисленные восторженные отзывы (П. Н. Ара­
пов. Летопись русского театра. Спб., 1861, стр. 107; С. П. Жихарев.
Записки современника. М.— Л., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 362—363
и т. д.) Излюбленный репертуар Каратыгиной составляли трагедии Сумаро­
кова, Княжнина, Николева, Вольтера, но в особенности — драмы Коцебу.
Бытовые сентиментальные драмы определили характер ее сценической ма­
неры, который заключался, по выражению С. П. Жихарева, в «даре слез»,
то есть в умении растрогать до слез зрителей. Вершиной мастерства акт­
рисы современники считали роль Эйлалии в драме «Ненависть к людям
и раскаяние» А. Коцебу. Зрители, судившие об игре А. Д. Каратыгиной
уже после того, как познакомились с искусством Е. С. Семеновой и других
актеров нового времени, были более строгими критиками ее таланта. Так,
Ф. Ф. Вигель писал о ней: «Подруга его (Яковлева] по сцене, госпожа Ка­
ратыгина. .. была довольно красива, но играла не хорошо, все всхлипывала,
и не глаза, а горло казалось у нее вечно исполненным слез» (Воспоминания.
М., 1864, ч. II, стр. 55). Еще беспощаднее к А. Д. Каратыгиной был
А. С. Пушкин, писавший о ней в 1819 г. в статье «Мои замечания об рус­
ском театре»: «Кто нынче говорит об Каратыгиной, которая, по собствен­
ному признанию, никогда не могла понять смысла ни единого слова своей
роли, если она писана была стихами? Было время, когда ослепленная
публика кричала об чудесном таланте прелестной любовницы Яковлева, те­
перь она наряду с его законною вдовой, и никто не возьмет на себя решить,
которая из них непонятнее и неприятнее» (А. С. Пушкин. Поли. собр.
соч. в 10-ти томах, т. 7. М., Изд-во АН СССР, 1958, стр. 12).
14 «Гуситы под Наумбургом»— драма А. Коцебу, перевод с немец­
кого H. С. Краснопольского. Впервые поставлена 18 мая 1806 года.
16 «Ненависть к людям и раскаяние» — драма А. Коцебу, перевод с
немецкого А. Ф. Малиновского. Впервые поставлена 8 сентября 1797 года.

288

18 «Отец семейства» — драма Д. Дидро, перевод с французского H. Н.
Сандунова. Впервые поставлена в апреле 1794 года.

17 Большой театр в Петербурге был расположен на месте нынешней
Консерватории, на Театральной площади. Здание построено в 1783 г.
архитектором Л.-Ф. Тишбейном, перестроено в 1802—1804 годах Тома де
Томоном и после пожара 1811 года восстановлено в 1818 году А. Модюи.
18 Сульоты (сулиоты) — греко-албанское племя, живущее в истоках
реки Ахеронта, в горах Сули. В начале XIX века государство Сули было
разгромлено турками«
10 Дом Корзинкина у Харламова моста — это дом на пересечении Ека­
терининского канала (ныне канал Грибоедова) и Екатерингофского проспек­
та (ныне проспект Римского-Корсакова).

20 Торговая улица — ныне улица Союза печатников.
21 В раннем автографе далее следовало: «Помню еще, как однажды
выставляли в нашей комнате зимние рамы, и как брат мой Василий, бегая,
споткнулся на раму, которая стояла у стены, разбил вдребезги стекло и
жестоко разрезал себе верхнюю часть лица; рубец от этой язвы над гла­
зом оставался у него на всю жизнь...»
22 По-видимому, имеется в виду гравированный портрет И. А. Дмит­
ревского работы художника О. А. Кипренского (1814).
23 Мраморный бюст Дмитревского выполнен скульптором Циприаном
Годебским (Серве-Годебским) в 1871 году.
24 «Семира» — трагедия А. П. Сумарокова.
25 ^Ревнивый» — комедия Ж.-Г. де Кампистрона «Ревнивый, из заблуж­
дения выведенный», перевод с французского В. И. Лукина.
28 Армянская церковь св. Екатерины, построенная в 1779 году архи­
тектором Ю.-М. Фельтеном на средства купца И. Л. Лазарева, находится
на Невском проспекте напротив Гостиного двора.

27 Роль Семирамиды в трагедии Вольтера «Семирамида» (перевод Доб­
ровольского и Розальона-Сошальского) Е. С. Семенова исполнила впервые
14 мая 1816 года и в дальнейшем играла ее девять раз. Сведения о ре­
пертуаре Е. С. Семеновой даются по книге: И. Н. Медведева. Екате­
рина Семенова. М., «Искусство», 1964, стр. 301—306.
28 Е. С. Семенова играла на большой сцене Петербургского театра
роли Нанины в комедии Вольтера «Нанина, или Побежденный предрассу­
док»— 3 февраля 1803 года, Дианы в опере В. Мартини «Дианино древо,
или Торжествующая любовь»—11 февраля 1803 года и Милославы в ко­
мической опере Ф. Кауэра «Днепровская русалка» — 3 января 1804 года.
Из перечисленных Каратыгиным дебютных ролей Семеновой роли Ирты и
Зафиры не вошли в постоянный репертуар артистки (первая была сыграна
четыре, вторая семь раз). Роль Антигоны стала одной из основных ее
ролей и была исполнена сорок раз.
29 Бежавшие из Москвы актеры были встречены в Петербургском те­
атре очень сочувственно; в крупнейших патриотических спектаклях им были
даны главные роли. Историк театра П. Н. Арапов пишет о том, что
московская актриса А. М. Борисова исполняла роль Алины в пьесе
«Освобождение
Смоленска» И. Свечинского 13 июня 1813 года
(П. Н. Арапов. Летопись русского театра, стр. 221).

289

30 Карикатуры на Наполеона художника И. И. Теребенева — гравиро­
ванные офортом лубки 1812 года с краткими рифмованными текстами, в
которых высмеивались Наполеон и его армия и прославлялась храбрость
русских солдат. Они были очень популярны в России и за границей.
31 Трагедия В. А. Озерова «Димитрий Донской», впервые поставленная
на русской сцене 14 января 1807 года с Е. С. Семеновой и А. С. Яковле­
вым в главных ролях, была переведена на французский язык актером фран­
цузской труппы Дальмасом. П. Н. Арапов пишет, что спектакль этот не
произвел большого впечатления на русскую публику, так как во француз­
ском переводе он потерял свою «относительность» к событиям войны
1812 года: «Ведель занимал роль Димитрия, Менвьель — Тверского, Деглинь — Белозерского, дев. Жорж — Ксении, а Боярина и Посла представ­
лял Дальмас. Все высшее петербургское общество было в театре; но, не­
смотря на искусную игру дев. Жорж и Веделя, трагедия эта, лишенная
той относительности, которую она имеет на русской сцене, не произвела
особого эффекта в переводе» (П. Н. Арапов. Летопись русского театра,
стр. 216). Малый театр (или театр Казасси), построенный архитектором
В. Ф. Бренна в 1801 году, существовал до 1832 года и находился рядом
с нынешним Государственным Академическим театром драмы им. А. С. Пуш­
кина.
32 Русский спектакль «Димитрий Донской», о котором рассказывает
П. А. Каратыгин, был одним из самых выдающихся спектаклей того
времени. С. П. Жихарев, видевший в 1807 году генеральную репетицию
трагедии, подчеркивал политическую злободневность пьесы: «Оттого ли,
что стихи в трагедии мастерски приноровлены к настоящим политическим
обстоятельствам, или мы все вообще теперь стали еще глубже проникнуты
чувством любви к государю и отечеству, только действие, производимое
трагедиею на душу, невообразимо» (Записки современника, стр. 320). По­
становка трагедии в 1812 году произвела еще более сильный эффект: «Ни
одна пиеса не производила такого удивительного восторга, как «Димитрий
Донской»: всякий стих, относившийся к славе русского оружия, был сопро­
вождаем единодушными рукоплесканиями публики. Яковлев (Димитрий)
был величественно превосходен, Семенова (Ксения) идеально прелестна;
ее голос, осанка, поступь и русское боярское одеяние с наброшенным на
плечи покрывалом, все это было истинное очарование. Последний монолог
Димитрия в 5 акте на коленях:
Но первый сердца долг тебе, царю царей!
Все царства держатся десницею твоей!
Восстань и возвеличь и утверди Россию!
Как прах земной, сотри врагов кичливых выю!
Чтоб с трепетом сказать иноплеменник мог:
Языки, ведайте: велик российский бог!
Этот монолог вызвал исступленные рукоплескания и крики, которые по­
трясли театр...» (П. Н. Арапов. Летопись русского театра, стр. 177—
178). Поздние критики оценивали трагедию Озерова невысоко, находили
ее растянутой, лишенной истинного драматизма и исторического правдо­
подобия.
33 Отрывок печатается по тексту издания 1880 г. (стр. 15). В позднем
беловом автографе: «На театре в это время играли, как я уже сказал выше,
патриотические пьесы: «Всеобщее ополчение», «Пожарский», «Димитрий
Донской», «Казак-стихотворец», дивертисмент «Праздник в стане русских
воинов», «Крестьяне, или Встреча незваных» князя Шаховского и пр.»

290

Дивертисмент «Праздник в стане русских воинов» поставлен И. И. Валберхом на музыку К. А. Кавоса; опера А. А. Шаховского «Крестьяне, или
Встреча незваных» поставлена 23 ноября 1814 года, музыка аранжирована
по русским мотивам С. Н. Титовым.
84 «Пожарский» — трагедия М. В. Крюковского, впервые поставлена
22 мая 1807 года с А. С. Яковлевым и А. Д. Каратыгиной в главных ролях.
85 ^Казак-стихотворец»— опера-водевиль в одном действии А. А. Ша­
ховского, музыка К. А. Кавоса. Впервые поставлена 15 мая 1812 года.
36 «Всеобщее ополчение» — драма С. И. Висковатова, представлена на
петербургской сцене 30 августа 1812 года. Роль Усердова исполнял И. А.
Дмитревский, вместо А. С. Яковлева играл Я. Г. Брянский. После драмы
был дан балет И. И. Валберха и А. Л. Огюста «Любовь к отечеству», му­
зыка К. А. Кавоса.
37 Стихи в честь графа П. X. Витгенштейна были сочинены П. А. Кор­
саковым, помощником члена репертуарной части дирекции императорских
театров. Корсаков был автором куплетов в ряде патриотических пьес того
времени: в балете И. И. Валберха и А. Л. Огюста «Русские в Германии»,
в дивертисменте с пением «Праздник в стане союзных армий при Мон­
мартре» И. И. Валберха и К. А. Кавоса и т. д. В последнем и были испол­
нены куплеты, которые имеет в виду П. А. Каратыгин:
Защитника Петрова града
Велит нам славить правды глас!
Его был Витгенштейн ограда,
И враг не смел идти на нас!
Хвала тебе, наш вождь, герой,
Что град Петров спасен тобой!
38 Каратыгин имеет в виду придворный Каменноостровский театр, по­
строенный архитектором В. И. Баженовым в 1775 году. В раннем авто­
графе описание Черной речки было иным: «В настоящее время Черная
речка уже отжила свою модную жизнь, тогда же она была еще дочь
природы, деревенская простота. Тогда не увозили кавалергарды экзальтиро­
ванных барышень, светские львицы не взметали пыли своими верховыми
лошадьми и хвостами длинной амазонки, не ездили в тюльбери, сами за­
меняя кучера... Раскрашенные камелии не задавали открыто фальшивого
тона по милости своих покровителей. Не спорю, что женщин легкого поведе­
ния и в то время было достаточно, но по крайней мере этим ремеслом
стыдились тогда щеголять. Теперь же, если эти барыни не маскируют
своего поведения, то лица их так бесстыдно раскрашены, что кажется,
будто они еще в маске. И то сказать, просвещение и прогресс дол­
жны делать успехи во всех слоях общества, почему же и камелиям не вы­
расти и не просветиться. Что прежде казалось пороком, теперь — обыкно­
венное дело. Наши светские львы и дряблые аристократы не стыдятся со
своими протеже гулять среди белого дня по Невскому проспекту или си­
деть с ними открыто в театральной ложе.
Журналисты и писатели натуральной школы говорят, что человек не
должен казаться лучше, чем он есть, стало быть, и порок скрывать не
следует. К чему поведет эта откровенность, бог весть, но, по-моему, эта
простота хуже воровства».
89 В опере-водевиле А. А. Шаховского «Казак-стихотворец» артист
М. В. Величкин исполнял роль Прудиуса, А. Н. Рамазанов — Климовского,
В. В. Боченков — денщика Демина.

291

40 Дом Голидея (Голлидея) своими тремя фасадами выходил на Екате­
рининский канал (ныне канал Грибоедова), Офицерскую улицу (улица Де­
кабристов) и Мариинский переулок. Это было трехэтажное здание с не­
большими колоннами; позже перестраивалось (в 1870 и 1880-х годах).

41 Мариинский институт в конце 1810-х — начале 1820-х годов поме­
щался на Екатерининском канале (канал Грибоедова), позже переведен
в специальное здание близ Таврического сада. По имени института полу­
чил название Мариинский переулок, выходящий на Офицерскую улицу и
Екатерининский канал, где был расположен дом Голидея.
42 В раннем автографе далее фраза, вычеркнутая карандашом: «На зда­
нии Академии художеств хотя и красуется надпись: «Свободным художе­
ствам», но название книги не всегда соответствует ее содержанию».
43 Отрывок о молодежи прежних времен (публикуется по изданию
1880 г., стр. 26) представлялся автору, по-видимому, очень важным и
редактировался им несколько раз. В раннем автографе: «Было больше про­
стоты. Молодежь тогда была не пресыщенная, не избалованная довольст­
вом, не воображала, как теперь, что ей не надо учиться, что она сама
проглотила все знания». В позднем автографе: «Не оттого ли, что было
больше соревнования и любви к своему искусству, больше уважения
к старшим? Бывало, когда старый заслуженный артист похвалит воспи­
танника, тот себя не помнит от радости. Молодежь тогда была скромнее, не
воображала, как теперь, что ей не надо учиться, об шутовском нигилизме
тогда не было и помину».
44 Сергей Ефимович Рахманов при первых постановках «Недоросля»
,Д. И. Фонвизина исполнял роль Тришки-портного, Скотинина играл
И. Я. Соколов. Позже Рахманов с успехом исполнял и роль Скотинина.
В «Мещанине во дворянстве» Мольера он играл роль Журдена.
46 Христина Федоровна Рахманова, урожденная Логинова,
жена
С. Е. Рахманова, по мнению театрального критика P. М. Зотова, «была
также одним из театральных феноменов, которые редко являются на сцене.
Она была неподражаема в своем амплуа, а особливо в национальных
пьесах. И все это без крика, без жеманства, все так естественно и хо­
рошо» («Репертуар русского театра», 1840, № 4, стр. 6). П. Н. Арапов
называет ее «прекрасной актрисой в характерах старых барынь и сварли­
вых женщин» (П. Н. Арапов. Летопись русского театра, стр. 107). В од­
ной из ролей, перечисленных Каратыгиным ниже, Рахманову видел
С. П. Жихарев (роль Сумбуровой в «Модной лавке» И. А. Крылова). Он
писал: «Рыкалов и Рахманова в ролях Сумбурова и Сумбуровой превос­
ходны. Мало того, что они смешат, но вместе заставляют удивляться вер­
ности, с какою представляют своих персонажей. Это настоящие провин­
циалы, но провинциалы совершенно русские; и кто живет в отдаленных
губерниях, тому, наверное, удавалось не раз встречать подобные оригиналы»
(Записки современника, стр. 548—549).
46 В раннем автографе далее фраза: «Она, говорят, копировала Михай­
лову при Екатерине».
47 В издании 1880 года история первого знакомства П. А. Караты­
гина с Ш. Дидло и занятий его в танцевальном классе изложена несколько
иначе, и все описание значительно сокращено: «Я поступил вначале в тан­
цевальный класс балетмейстера Дидло; но до тех пор, пока этот верхов­
ный жрец хореографического искусства обратит свое внимание на неофита,
следовало ему пройти элементарную подготовку под ферулой одного из

292

старших воспитанников. Не изгладились Из моей памяти и теперь erije этй
зимние утренники: разбудят нас, бывало, спозаранку, часов в шесть, и
изволь натощак отправляться в холодную танцевальную залу расправлять
со сна свои косточки; становишься у длинных деревянных шестов, приде­
ланных к четырем стенам и, держась за них, откалываешь свои обычные
батманы, ронджамбы и прочие балетные хитрости. На конце огромной
залы мелькает сальная свечка; взглянешь в окно — тьма кромешная: коегде на улице виднеется тусклый фонарь, а в зале раздается мерный стук
палки репетитора, и в такт ей отвечают два или три десятка ног будущих
фигурантов... Бывало, сон клонит, и, держась за палку, задремлешь, как
петух на нашесте, но неусыпный репетитор взбодрит тебя толчком под
бок, и послушная нога начнет опять, как ветряная мельница, отмахивать
свою обычную работу... Но вот наступило утро» (стр. 29—30).
48 Во втором издании «Записок» (т. 1, Л., «Academia», 1929, стр. 61)'
имеется следующее примечание издателей: «Основателями немецкого театра
были молодые немецкие купцы, устроившие в конце XVIII в. любитель­
скую сцену в доме Кушелева и передавшие ее потом заезжему постанов­
щику зрелищ Мире, который составил немецкую труппу и вскоре, с по­
мощью субсидий императора Павла, привлек из-за границы ряд крупных
артистов, завел отличный оркестр и даже балет. Вследствие обыкновенного
легкомыслия, однако, он прогорел, и в конце концов в 1805 году немец­
кий театр оказался причисленным к дирекции императорских театров. Этим
и объясняется обслуживание его театральным училищем». Театр существо­
вал до 1819 года.
49 В спектаклях немецкой труппы должны были участвовать не только
воспитанники Театрального училища, но и актеры русской труппы. Так,
Е. И. Гусева вспоминает об этом: «В русской-то родной опере я любила
петь, ну, а уж в немецкой терпеть не могла. По-немецки-то из нас никто
не знал ни в зуб толкнуть; а петь — со словами пой! Ну, мы и пели, за­
далбливая немецкие слова, написанные по-русски. Куда хорошо выходило!
В «Русалке» по-русски мы пели: «Ты дом любви не забывай!», а понемецки— «Фергессе нихт дер либе флихт» (П. А. Каратыгин.
Записки, т. 1, стр. 61).

50 П. А. Каратыгин перефразирует цитату из комедии А. С. Грибое­
дова «Горе от ума», слова Фамусова: «Читай не так, как пономарь,
а с чувством, с толком, с расстановкой».
61 Блутвурст — от немецкого die Blütwurst — кровяная колбаса.

52 Перестройка здания Театрального училища
1822 года под наблюдением архитектора Штауберта.

происходила

летом

58 Карусель — конная военная игра XVII века, заменившая турниры;
обычно карусели состояли из парада, боев на копьях, скачек. Во время
каруселей устраивались театральные представления и поэтические состяза­
ния. В России карусели впервые с 1766 года начала устраивать Екате­
рина II. Каратыгин употребляет здесь слово «карусель» в значении: заго­
родное театрализованное действо (сравни прим. 12). Отрывок дается по
изданию 1880 года. В позднем автографе — обильная карандашная правка,
приближающая текст к изданию 1880 года. В раннем автографе имеется
фраза: «Помню, как говорили потом, что певец Самойлов сильно оробел
и путался в своем куплете».

293

64 «Ацис и Галатея» — мифологический балет в одном действии на му­
зыку Ф. Антонолини. Первый балет, поставленный Ш. Дидло после его воз­
вращения из Парижа в Россию в 1816 году.
65 Кадуцей— жезл глашатаев у греков и римлян, имел вид крылатой
палки, обвитой двумя змеями. В мифологии — атрибут Меркурия.
66 В раннем автографе далее следует: «В первый раз моя фамилия была
на афише в балете «Сандрильона», соч. Валберха, где я должен был пред­
ставлять Морфея во втором акте, когда Сандрильона спит во дворце
принца. На мне был венок из красного маку и блестящий белый тюник;
белокурые мои волосы были завиты кудрями, и вообще многие находили,
что я в этом костюме был очень красив». Волшебно-пантомимический ба­
лет «Сандрильона» И. И. Валберха и А. Л. Огюста в четырех действиях
был поставлен 18 мая 1815 года (Сандрильона — Новицкая).
67 История об А. И. Якубовиче в роли сбитенщика (публикуется по
изданию 1880 г., стр. 39—40) подверглась значительной авторской
стилистической правке при публикации отрывка в «Русской старине». Цель
правки — смягчить некоторую недоброжелательность тона в рассказе о де­
кабристе. Так, например, в позднем автографе было: «.. .Якубович, вскоре
после того сосланный за дуэль на Кавказ и потом участвовавший в бунте
14 декабря 1825 года». В тексте «Русской старины» и издания 1880 года:
«.. .Якубович (впоследствии известный декабрист)...» В позднем авто­
графе: «Он тогда волочился за воспитанницей...» Печатная редакция: «Он
тогда ухаживал...»
58 Современники сохранили в памяти множество рассказов о театраль­
ных проделках и шутках А. И. Якубовича. П. Н. Арапов рассказывает:
«Некто Я., из уланов, отъявленный повеса, проказник, не сходивший почти
с гауптвахты, приезжал часто из Стрельны для подобных проделок...
Однажды, узнав, что на Большом театре приготовляется великолепный ба­
лет, проказник взял себе билет в кресла и поутру, когда шла репетиция,
пробрался в залу и сел на свое место; директор, князь Тюфякин, бывший
это время на сцене, заметив Я., сидящего в креслах, послал чиновника
сказать ему, чтоб он вышел, потому что на репетиции никто не допус­
кается. «Я сижу на своем месте»,— отвечал Я. и показал билет. «Да это
билет для вечера, а теперь утро, идет проба». «Так что ж такое! — возра­
зил театрал.— Я приехал в Петербург нарочно для балета, я уж отобедал и
дождусь здесь представления, потому что не уверен, чтоб не попался под
арест до вечера, а в таком случае не попаду в театр, и деньги мои пропа­
дут». Князь Тюфякин покачал головою и велел его оставить на его
креслах» (П. Н. Арапов. Летопись русского театра, стр. 291).
69 «Зефир и Флора» — балет на музыку К. А. Кавоса, поставлен
Ш. Дидло впервые в 1808 году и возобновлен им в 1822 году на музыку
А. Венюа.
60 «Тезей и Арианна, или Поражение Минотавра» — трагико-героиче­
ский балет на музыку Ф. Антонолини, поставлен Ш. Дидло в 1817 году.
81 «Молодая молочница, или Нисетта и Лука» — комический балет на
музыку Ф. Антонолини, поставлен Ш. Дидло в 1819 году.

62 «Венгерская хижина, или Знаменитые изгнанники» — пантомимный
балет на музыку А. Венюа, поставлен Ш. Дидло в 1817 году в бенефис
Е. И. Колосовой с участием А. А. Лихутиной, О. Пуаро и И. И. Эбергарда.

294

63 «Рауль де Креки, иди Возвращение из крестовых походов»,— панто­
мимный балет на музыку К. А. Кавоса и Т. В. Жучковского, поставлен
Ш. Дидло в 1819 году.
64 «Кора и Алонзо, или Дева Солнца» — героический балет на музыку
Ф. Антонолини, поставлен Ш. Дидло в 1820 году.
65 «Калиф Багдадский, или Приключения молодости Гарун-Рашида» —
балет, поставленный Ш. Дидло в 1818 году по опере Ф.-А. Буальдье «Ка­
лиф Багдадский»; часть музыки дописана для балета Ф. Антонолини.
68 «Альцеста, или Сошествие Геркулеса в ад» — героический балет на
музыку Ф. Антонолини, поставлен Ш. Дидло в 1821 году.
87 «Карлос и Розальба, или Любовь, кукла и образец» — комический
балет «в гишпанском роде» на музыку К. А. Кавоса, поставлен Ш. Дидло
в 1817 году.
88 «Хензи и Тао, или Красавица и чудовище» — волшебный ба\ет
«в китайском роде» на музыку Ф. Антонолини, поставлен Ш. Дидло
в 1819 году.
89 «Тень Либаса» — сокращенное название балета «Евтимий и Евхариса, или Побежденная тень Либаса». Поставлен Ш. Дидло в 1820 году на
музыку Жома.
70 Об одном из самых первых выступлений в балете Н. О. Дюра пишет
П. Н. Арапов: «11 января (1817 года), для дебюта талантливого танцора
Карла Дидло, сына знаменитого балетмейстера, был дан прелестный дивер­
тисмент «Вечер в саду», в котором очень грациозно танцевал маленький
Дюр (впоследствии превосходный актер) с малюткой Расовой pas de deux
с птичкой (в клетке)» (П. Н. Арапов. Летопись русского театра, стр. 251 ).
Вопреки мнению П. А. Каратыгина, занятия в балетном классе Дидло во
многом помогли раскрытию индивидуальности Николая Осиповича Дюра
как водевильного и комического актера. Он нередко исполнял балетные
и пантомимические партии в дивертисментах, комически копировал танцов­
щиц в ряде водевилей. Так, например, большим успехом Дюр пользовался
в водевиле А. А. Шаховского «Первое апреля, или Новый дом сумасшед­
ших», где подражал известным французским балеринам. Не только Дюр,
но и другие драматические актеры, окончившие в юности класс Дидло,
использовали в своей дальнейшей творческой практике уроки замечатель­
ного хореографа. А. Е. Мартынов за несколько лет до смерти выступил
в возобновленном балете Дидло «Венгерская хижина» (22 февраля
1853 года). Он же рассказывал о своей учебе у Дидло: «Под надзором
вспыльчивого Дидло я скоро окреп, добился стройности в ногах. Пируэты,
глисады, па де зефиры, саботьерские и китайские танцы — все это было
вызубрено. Но Дидло скоро умер, и я охладел к балету. От последнего
у меня осталась только возможность иногда отхватывать польку в воде­
виле. Впрочем, нет! танцы и гимнастика рук и ног укрепили надолго грудь
мою и все мое слабое и хворое тело. Вы меня видели в роли «Мнимой
Фанни Эльслер»? Это все уроки Дидло...» (А. С. Сведения о жизни
Мартынова, продиктованные им самим. «Северная пчела», 1860, № 205,
16 сентября, стр. 857). Исполнение Мартыновым качучи в водевиле
П. И. Григорьева «Мнимая Фанни Эльслер» имело огромный успех.

71 Учеба И. И. Сосницкого в балетном классе Дидло описана подроб­
нее в его незаконченных воспоминаниях, начало которых опубликовал
П. П. Каратыгин в статье «Сосницкий, Щепкин, Рязанцев, Асенкова»

295

(«Русская старина», 1880, т. 29, стр. 290—308). П. П. Каратыгин пишет
о Сосницком: «.. .Он, если б не был знаменитым сценическим художником,
то без сомнения мог бы прославиться как отличный театральный механик
или как первоклассный учитель танцев. Гвардейская молодежь александров­
ского века наперерыв домогалась брать у Сосницкого уроки в танцевании
мазурки, в которой Сосницкий не знал соперников» («Русская старина»,
1880, т. 29, стр. 293).
72 Я ускользнул от эскулапа... — строки из стихотворения А. С. Пуш­
кина «N.N. (В. В. Энгельгардту)», написанного в начале июля 1819 года.
78 Когда смотрюсь я в зеркала...— Эпиграмма А. С. Пушкина на
К. Дембровского приводится в «Полном собрании сочинений» по тексту
«Записок» П. А. Каратыгина с оговоркой: «Рассказ Каратыгина не вну­
шает к себе полного доверия» (А. С. Пушкин. Поли. собр. соч. в 10-ти
томах, т. 1, 1956, стр. 518).
74 Об А. С. Яковлеве П. П. Каратыгин рассказывает в статье «Алек­
сей Семенович Яковлев», написанной им по материалам архива отца и се­
мейным преданиям («Русская старина», 1880, т. 29, стр. 276—285):
«.. .Сидя за прилавком, Алексей с утра до позднего вечера читал театраль­
ные пиесы, чаще всего вслух; покупателей не зазывал, а ежели кто из них и
заходил в лавку, то всего чаще уходил ни с чем. Яковлева спрашивают
о цене товара, а он бормочет монологи из «Синава и Трувора» или «Ди­
митрия Самозванца»; раздосадованный покупатель идет в дверь, а Яковлев,
точно на зло, отчаянно декламирует: «Иди, душа, во ад и буди вечно
пленна!» ...В 1793 году он был приказчиком в Гостином дворе, в лавке
под № 67, и, верный своему призванию, по-прежнему занимался деклама­
цией и стихотворством, разумеется, ни тем, ни другим не заманивая поку­
пателей. Однажды в лавку вошел пожилой мужчина и, не замеченный
Яковлевым, остановился в изумлении, видимо пораженный изяществом дек­
ламации, чистотою выговора и правильностью дикции. Дослушав молодого
человека, покупатель попросил Яковлева прочесть еще один монолог, и си­
делец № 67-го, восхищенный первою похвалою, стал декламировать во весь
голос, зычно раздававшийся под сводами лавки, даже проникавший на
галерею. Этот первый благодетель Яковлева был некто Николай Иванович
Перепечин, человек высокого образования и страстный любитель театра.
Он сблизился с Яковлевым, поощрил его к дальнейшим занятиям драма­
тическим искусством, наконец, представил его знаменитому в летописях
русского театра незабвенному Ивану Афанасьевичу Дмитревскому. Вели­
кий артист опытным взором проник в глубину души Яковлева и нашел
в ней божественную искру громадного, самородного таланта. Под руковод­
ством Дмитревского талант крепчал, как сказочный богатырь, не по дням,
а по часам, и 1 июня 1794 года Яковлев дебютировал на сцене император­
ского театра в трагедии «Семира» ролью Оскольда; вторым дебютом
(15 июня) была роль Синава в трагедии «Синав и Трувор»; третьим
(29 июня) роль Доранта в комедии «Ревнивый», успех был громадный.
Яковлев сделался знаменитостью!» (стр. 277).
75 А. С. Яковлев в роли Ярба в трагедии Я. Б. Княжнина «Дидона»
2 декабря 1813 года, по свидетельству А. В. Каратыгина, «принят был
с рукоплесканиями, криками «браво!» и даже «ура!» («Русская старина»,
1880, т. 29, стр. 265).
76 О последних днях жизни, последнем выступлении на сцене и смерти
А. С. Яковлева рассказывается в статьях Ф. À. Кони «А. С. Яковлев»

296

(«Пантеон», 1851, январь, стр. 18) и П. П. Каратыгина «Алексей Семено­
вич Яковлев» («Русская старина», 1880, т. 29).
77 Слова эпитафии помещены также под гравированным портретом
Яковлева, напечатанным в издании его сочинений 1822 года (гравюра
С. Галактионова с рисунка Эстеррейха) и приписываются двум авторам:
Б. М. Федорову или P. М. Зотову.
78 Зоил — фракийский философ и литературный критик IV—III веков до
н. э., за насмешки над произведениями Гомера был прозван «бичом Гомера».
Имя его стало нарицательным. для завистливого, язвительного и мелочного
критика.
79 Л ристарх —александрийский филолог (ок. 217—145 до н. в.), просла­
вившийся комментариями к текстам греческих писателей, и особенно Гомера.
П. А. Каратыгин употребляет это имя как нарицательное (синоним слову
«критик»).
80 Суждение П. А. Каратыгина о театральных критиках в печатном
тексте значительно смягчено и отнесено не к русским, а к заграничным
журналистам. В издании 1880 года: «За границей вообще, а во Франции
в особенности, ни один дебютант, а тем более дебютантка, никогда не вы­
ступит на сцену, не задобрив прежде одного или многих присяжных теат­
ральных рецензентов. Если знаменитый в свое время критик Жюль-Жанен,
как говорят, не мог похвалиться своей неподкупностью, то мелкие репор­
теры и подавно. Разумеется, у нас этого ничего быть не может, но смешно
и грустно, если потомство станет судить об нынешних артистах по совре­
менным журналам и газетам» (Записки П. А. Каратыгина. Спб., 1880,
стр. 47).
81 Исполнение Яковлевым роли Димитрия в трагедии В. А. Озерова
«Димитрий Донской» в момент высокого патриотического подъема рус­
ского общества стало триумфом артиста. С. П. Жихарев рассказывает
о премьере этого спектакля 15 января 1807 года: «Яковлев открыл сцену.
С первого произнесенного им стиха: «Российские князья, бояре» и проч,
мы все обратились в слух, и общее внимание напряглось до такой степени,
что никто не смел пошевелиться, чтоб не пропустить слова, но при стихе:
«Беды платить врагам настало нынче время»,— вдруг раздались такие ру­
коплескания, топот, крики «браво!», что Яковлев принужден был остано­
виться. Этот шум продолжался минут пять и утих ненадолго. Едва Димит­
рий в ответ князю Белозерскому, склонявшему его на мир с Мамаем, про­
изнес: «Ах! лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный!» — шум
возобновился с большею силою. Но надобно было слышать, как Яковлев
произнес этот стих! Этим одним стихом он сумел выразить весь характер
представленного им героя, всю его душу и, может быть, свою собственную.
А какая мимика! Сознание собственного достоинства, благородное негодо­
вание, решимость — все эти чувства, как в зеркале, отразились на прекрас­
ном лице его». (С. П. Жихарев. Записки современника, стр. 324—325).
82 В «Беверлее», трагедии Б. Сорена, переведенной И. А. Дмитрев­
ским, А. С. Яковлев играл заглавную роль незадолго до смерти, 18 июня
1817 года
(госпожа Беверлей — А. Д. Каратыгина, Стукеллий —
Я. Г. Брянский).

83 «Ненависть к людям и раскаяние» А. Коцебу в переводе А. Ф. Ма­
линовского впервые была поставлена 8 сентября 1797 года в Гатчине.
А. С. Яковлев играл графа Мейнау (Неизвестного), его жену Эйлалию —
14

П. Каратыгин

297

А. Д. Каратыгина. В дальнейшем эта роль прочно вошла в репертуар
Яковлева, как и многие другие роли из пьес Коцебу. На основании свиде­
тельств мемуаристов П. П. Каратыгин писал об этом: «Просматривая вос­
поминания театралов александровской эпохи (князя А. А. Шаховского,
Ф. В. Булгарина, С. П. Жихарева, P. М. Зотова) находим единогласный от­
зыв, что Яковлев в драмах Коцебу был совершенством! В «Сыне любви»,
в «Ненависти к людям» и др. он заставлял плакать весь театр. Эти так
называемые «мещанские трагедии» Коцебу, автора ныне забытого и лишь
ради глумления вспоминаемого, были переходом от ходульных произведений
классицизма к новой, реальной школе, основанной на истинном чувстве
и естественности. Яковлев был прекрасен в ролях классического репер­
туара; чугунные стихи Сумарокова в устах гениального артиста превраща­
лись в золото,— но в тоге, или вооружении древнего эллина, или в наряде
русского удельного князя Яковлев поражал величием; в гражданском же
костюме или в современном мундире — Вальтрона, Фрица или Беверлея —
он трогал зрителей до глубины души, и прелесть его игры была общепо­
нятна всей зрительской зале, от партера до райка. В голосе артиста зву­
чали ноты, заставляющие содрогаться чувствительнейшие фибры самого
жестокого сердца» («Русская старина», 1880, т. 29, стр. 278).
84 В раннем автографе далее следует: «.. .особенно в послеобеденную
пору. Князь Шаховской, бывший при Нарышкине членом репертуарной
части, не поладил с князем Тюфякиным и вскоре затем был уволен от
этой должности. В одной из своих комедий («Своя семья») он ввернул
стишок, который все тогда признали явно написанным на Тюфякина. Там
об одном действующем лице говорится: «Он до обеда глуп — после обеда
шут».
85 В раннем автографе имеется карандашная сноска: «Эта комедия
была написана на Карамзина вскоре после появления его сентиментального
путешествия за границу». В комедии «Новый Стерн» П. А. Каратыгин иг­
рал роль сентиментального графа Пронского.
88 «Эйлалия Мейнау, или Следствие примирения» — драма не А. Ко­
цебу, а Ф.-В. Циглера, на русский язык переведена А. Ф. Малиновским,
впервые поставлена в 1802 году. По содержанию являлась продолжением
драмы Коцебу «Ненависть к людям и раскаяние». 7 октября 1818 года
П. А. Каратыгин играл в ней роль Вильгельма.
87 «Шалости влюбленных» — комедия Мольера, переведенная
Хмельницким; в первый раз поставлена 19 августа 1817 года.

Н. И.

88 «Эдип в Афинах» — трагедия В. А. Озерова, впервые поставлена
в 1804 году (Полиник — Г. И. Жебелев).
89 «Любовная ссора» — комедия Ж.-Б. Мольера, переведена А. И. Бу­
харским, впервые поставлена в 1818 г.

90 Сеид — почетный титул мусульманина; здесь приверженец.

91 В «Русской старине» (1873, т. 7, стр. 152) иначе: «...по пословице:
смелость города берет! 1 Не так думал брат мой...» И дана сноска: «Не
так еще давно один театральный критик-реалист (теперь уже покойный)
печатно заявлял, что он не понимает, что значат так называемые хорошие
манеры и приличие на сцене, и вместе с тем отвергал всякую сценическую
подготовку и внешность, как-то: мимику, жесты и проч., а напротив, требо­
вал чтобы актеры играли нутром! Да простит ему Аполлон его прегрешения

298

и да избавит он нас от таких актеров-вантрелоков». Вантрелоки — чрево­
вещатели. В издании 1880 года этого выпада против критика-реалиста нет.
92 В издании 1880 года: «.. .в серьезной школе...»
93 Словами «.. .уважение к своему искусству» обрывается хранящийся
в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский дом)
АН СССР поздний автограф. Далее за основу публикации берется ран­
ний чистовой автограф; главы или абзацы, расширенные или переделанные
автором при публикации в «Русской старине», печатаются по тексту «Рус­
ской старины» и издания 1880 года.
94 «Чему-нибудь и как-нибудь» — строка из романа А. С. Пушкина
«Евгений Онегин».
96 Форейтор — кучер, сидящий верхом на одной из лошадей, запря­
женных цугом.
96 Басоны — кисти, бахрома.
97 В издании 1880 года: «...курчавые рыжеватые его волосы были
тщательно завиты и зачесаны назад, короче сказать, мудрено было вообра­
зить себе личность, более подходящую в роли Фамусова» (Записки
П. А. Каратыгина, стр. 57).
_
98 «Мизантроп» — комедия Мольера.
99 «Иваной» или Возвращение Ричарда Львиное Сердце»—романтиче­
ская комедия А. А. Шаховского по роману В. Скотта, музыка К. А. Каво­
са; впервые поставлена в бенефис Валберховой 21 января 1821 года.
Адельстан — одна из второстепенных ролей комедии, главные роли ис­
полняли В. А. Каратыгин (Черный рыцарь), Я. Г. Брянский (Иваной),
И. И. Сосницкий (принц).

100 «Буря» — волшебно-романтическое
представление,
составленное
А. А. Шаховским по мотивам произведений Шекспира для бенефиса Е. И.
Ежовой 28 сентября 1821 года; музыка из произведений М.-Л. Керубини
и Д. Штейбельта аранжирована К. А. Кавосом.

101 Для бенефиса Е. И. Ежовой А. А. Шаховской написал: к 23 сен­
тября 1818 года — комедию в вольных стихах «Не любо не слушай, а лгать
не мешай», оперу «Лекарь самоучка, или Животный магнетизм» (музыка
Л.-В. Маурера) и водевиль в одном действии «Новый Бедлам, или Про­
гулка в доме сумасшедших» (с французского); к 22 сентября 1819 года —
оперу-водевиль в одном действии «Два учителя, или Asinus asinum fricat»;
к 21 сентября 1820 года — комическую оперу в одном действии «Новая
суматоха, или Женихи чужих невест»; к 9 октября 1822 года — «Чванство
Транжирина, или Следствие полубарских затей» и «Принцесса Требизондская, или Остров немых» и т. д.
102 Архив князя А. А. Шаховского был завещан им П. М. Бакуниной,
судьба его в настоящее время неизвестна. Многочисленные писарские копии
его произведений хранятся в Театральной библиотеке им. А. В. Луначар­
ского в Ленинграде, в библиотеке Московского академического Малого те­
атра и в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский
дом) АН СССР.
103 Розина — героиня комедии П.-О. Бомарше и оперы Д. А. Россини
«Севильский цирюльник»; романс о Линдоре она разучивает с влюбленным
в нее графом Альмавива, явившимся к ней под видом учителя музыки.

14*

299

104 В издании 1880 года далее: «...и с шумом запирала окно; а алгвазил, в образе дежурного гувернера, отгонял бедного Линдора» (стр. 68).
Алгвазил — испанское название полицейского или служителя правосудия.
105 Лаура — героиня «Сонетов» Петрарки.
106 Кирик и Улита — православные (тверские) святые.
107 Опера К. А. Кавоса «Иван Сусанин» написана им на текст
А. А. Шаховского и поставлена впервые 19 октября 1815 года. П. Н. Ара­
пов писал о ней: «В ней особенно замечателен в музыкальном отношении
первый хор работающих крестьян: «Не шумите, ветры буйные» и несколько
отдельных нумеров. Злов прекрасно исполнял роль Сусанина, а Алексея,
сына его,— Воробьева; очень памятна нам ее сцена с пением о том, «как
Алеша явится — низко поклонится царю, а царь-надежда ему лошадку
подарит». Эта сцена была триумфом Воробьевой. Машу представляла Са­
мойлова, Матвея — Самойлов». (П. Н. Арапов. Летопись русского те­
атра, стр. 243).
.
108 «Князь-невидимка» — волшебно-комическая опера в шести действи­
ях, перевод с французского Е. Лифанова, музыка К. А. Кавоса. Впервые
поставлена 5 мая 1805 года; 12 мая повторена в сокращенном варианте
(четыре действия). Всеслава исполнял В. М. Самойлов, Милолику — Е. С.
Семенова, Прияту — С. В. Черникова, комические роли Личарда и Цембалдо исполняли Я. С. Воробьев и А. Е. Пономарев.

109 «Любовная почта» — опера в одном действии А. А. Шаховского, му­
зыка К. А. Кавоса, поставлена в 1806 году.
110 «Илья-богатырь» — волшебно-комическая опера в четырех действиях
«с хорами, балетами и сражением» И. А. Крылова, музыка К. А. Кавоса, ба­
летные эпизоды сочинены И. И. Валберхом. Новаторство этой очень по­
пулярной в начале XIX века оперы заключалось в том, что балетные но­
мера в ней были не просто вставными эпизодами, но так же, как и вокальные
партии, служили развитию действия .(смотри об этом: В. М. Красов­
ская. Русский балетный театр. Л.—М., 1958, стр. 83). Главные роли в ней
исполняли: Илья — А. С. Яковлев, Владислав — В. М. Самойлов, Всемила — Д. Болина, Тороп — Я. С. Воробьев, Седырь — А. Е. Пономарев.
111 «Вавилонские развалины, или Торжество и падение Гиафара Бармесида» — опера в трех действиях К. А. Кавоса, впервые поставлена 6 но­
ября 1818 года в бенефис актера и режиссера М. С. Лебедева.

112 М. И. Глинка писал об этом эпизоде: «Меня уверяли, что капель­
мейстер Катерино Альбертович Кавос, написавший когда-то, и удачно,
музыку на оперу «Иван Сусанин», сильно интриговал противу меня. Время
обнаружило противное, он более всех других убеждал директора поставить
мою оперу, а впоследствии вел репетиции усердно и честно» (М. Глинка.
Записки. Л., Музгиз, 1953, стр. 112—113).

113 П. Н. Арапов оценил первый дебют В. А. Каратыгина иначе: «При
первом дебюте Каратыгин был робок, неразвязен и неловок; ...13 мая, для
второго дебюта Каратыгина, давали трагедию «Эдип Царь» .. .здесь мне­
ние публики несравненно сильнее выразилось в пользу дебютанта»
(П. Н. Арапов. Летопись русского театра, стр. 296).
1,4 «Влюбленный Шекспир» — комедия А. Дюваля, перевод Д. И. Язы­
кова, впервые поставлена 29 ноября 1807 года.

300

115 П. А. Каратыгин не совсем точно излагает историю журнальной по­
лемики, связанной с дебютом В. А. Каратыгина. А. А. Бестужев в ней уча­
стия не принимал. Первым отзывом об игре В. А. Каратыгина была статья
А. А. Жандра «О первых двух дебютах г. Каратыгина м.» («Сын отече­
ства», 1820, ч. 62, № 23, стр. 174—181). Статья датирована 30 мая,
и в ней идет речь об исполнении Каратыгиным ролей Фингала и Эдипа,
а также дается уничтожающий разбор драматургии Озерова. Ответом
Жандру была статья В. Соца «Разные толки о «Фингале», трагедии Озе­
рова» («Сын отечества», 1820, ч. 62, № 24, стр. 225—228). В. Соц ак­
тивно защищает Озерова, как лучшего русского драматурга; о В. Кара­
тыгине, которого он видел лишь в роли Танкреда, отзывается сдержанно
положительно, как о подающем большие надежды дебютанте. Вскоре на
страницах «Сына отечества» появилось еще несколько статей о Каратыгине
и Озерове. В № 26 (стр. 317—320) было напечатано «Письмо к изда­
телю» актера Я. Брянского, обиженного отрицательным отзывом Жандра,
который в своей статье, сравнивая его с дебютантом, отдал безоговорочно
предпочтение Каратыгину. «Чтение г. Каратыгина,— писал А. А. Жандр,—
совсем новое на нашем театре, лучше чтения г. Брянского. Каратыгин везде
разнообразен: в сильных порывах страстей, в переходах от одного чувства
к другому, в самом даже простом разговоре. У г. Брянского, напротив, тот
недостаток в чтении, что он все стихи оканчивает одинаковым тоном».
Брянский призывает читателей «Сына отечества» прийти в театр и лично
убедиться в несправедливости отзыва о нем рецензента. В этом же номере
журнала (ч. 62, № 26, стр. 320—323) помещена статья П. А. Катенина
«Еще слово о Фингале», где он поддерживает резко отрицательный отёыв
Жандра об Озерове. Далее в полемику с Жандром вступает Я. Толстой.
В статье «Замечания на статью о первых двух дебютах г. Каратыгина»
(«Сын отечества», 1820, ч. 63, № 27, стр. 32—37) он восторженно пишет
о драматургии Озерова как об истинно трагическом искусстве и отрица­
тельно оценивает новую манеру игры и декламации В. Каратыгина: «Нам
вообще не нравилась его дикция: он при каждом стихе останавливался и
отдыхал, следовательно, не был увлечен чувствами; телодвижения его
были по большей части неловки и неправильны». Следующие статьи уча­
стников полемики: П. А. Катенин «Продолжение споров» («Сын отече­
ства», 1820, ч. 63, № 28, стр. 80—85), В. Соц «Письмо к издателю»
(там же, № 29, стр. 135—136) и, наконец, еще одна большая статья
В. Соца «О Санктпетербургском российском театре» (там же, ч. 65, № 41,
стр. 3—15 и № 42, стр. 49—59), в которой он подробнейшим образом
характеризует всех актеров петербургского театра и почти не говорит
о В. Каратыгине, под тем предлогом, что его статья писалась в 1819 году,
то есть до прихода Каратыгина в театр. Об Озерове же критик говорит
вновь подробно и восторженно, особо заявляя о «Фингале» и «Эдипе», что
они «переживут веки!».
116 О даровании Л. О. Дюровой писал в «Хронике петербургских те­
атров» А. И. Вольф: «Перлом труппы считалась тогда Дюрова (дебют
в 1821 году), актриса, счастливо одаренная природою, миловидная, грациоз­
ная, живая, у которой была бездна и пыла, и чувства, и ума. Она была
равно хороша в самых разнообразных амплуа. После простодушной Агнессы
(«Школа женщин») она являлась бойкою, шаловливою Розиною («Севиль­
ский цирюльник»), страстною Мариею («Керим Гирей») и Ребеккою
(«Ивангой»), трогательною Антигоною («Эдип в Афинах») или, наконец,
кокетливою Сильвиею («Игра любви и случая»). От нее и старцы, и

301

молодые были все без ума. Судя по тому, что пишут о Дюровой, мне
сдается, что ее талант имел общего с талантом Фанни Снетковой, но только
она была счастливее ее тем, что прошла хорошую школу и пользовалась
советами действительно сведущих и просвещенных руководителей».
(А. И. Вольф. Хроника петербургских театров. Спб., 1877, стр. 7).

117 В раннем автографе о вражде театральных партий говорилось
иначе: «Здесь не могу я умолчать об одном закулисном обстоятельстве.
Все роли первых двух годов своей службы брат мой постоянно играл
с актрисой Колосовой, поступившей за два года до него на сцену. (Первый
дебют Колосовой 1818 год, декабря 16: Антигона в «Эдипе»; второй —
30 декабря: Моина в «Фингале»; третий—1819 год, января 3: Эсфирь).
Знаменитая трагическая актриса Семенова, которая была в то время в от­
ставке и начала играть в 1822 году 16 января в бенефис Валберховой
Клитемнестру в «Ифигении», решительно не хотела удостоить его чести
играть с ним и отзывалась о нем с явным пренебрежением.
Семенова, хотя постоянно училась у Гнедича, но в первых ее дебютах
был ее наставником князь Шаховской, стало быть, она была тоже на сто­
роне сего последнего. К тому же Колосова занимала одно с нею амплуа,
и потому они ненавидели друг друга.
И, таким образом, при поступлении брата образовались две отдель­
ные партии: одна под влиянием князя Шаховского, в которой были Брян­
ский и Семенова, в другой мой брат и Колосова, которая тогда уже пере­
стала учиться у князя Шаховского и начала проходить иные роли с Кате­
ниным. И у князя Шаховского, и у Семеновой в то время был большой
круг знакомых,— стало быть, все эти господа неласково смотрели на моего
брата».
118 Кабалъ — от немецкого die Kabale — коварство, злодеяние. Употреб­
лялось также в смысле: враждебная партия.
119 «Китайский сирота» — трагедия в пяти действиях Вольтера, перевод
А. А. Шаховского.
120 П. Н. Арапов иначе повествует об уходе Валберховой со сцены:
в 1812 году она еще играла, хотя все чаще возбуждала неудовольствие
публики (в «Семирамиде» Вольтера, в «Британике» Расина). Наконец,
«19 мая сыграла Валберхова в последний раз Дебору и оставила совсем
театр; она не выдержала соперничества с Семеновой» (П. Н. Арапов.
Летопись русского театра, стр. 216).
121 «Ифигения в Авлиде» — трагедия Ж.-Б. Расина, перевод М., Лоба­
нова.
122 В издании «Записок» 1880 года глава об аресте В. А. Каратыгина
открывается следующим вступлением: «Смею надеяться, что благосклонные
мои читатели, судя по предыдущим главам, не упрекнут меня в обычной
слабости пожилых людей — хвалить безусловно свое доброе старое время.
Теперь я, например, расскажу очень грустный факт из жизни моего по­
койного брата Василия Андреевича, случившийся с ним в самом начале
его сценической деятельности. Подобный факт в настоящее время, благо­
даря справедливости милосердого нашего государя, конечно, не может по­
вториться; и мне тем прискорбнее вспоминать о нем, что тут была заме­
шана личность, которая должна возбуждать в нашем русском человеке
невольное к себе уважение» (стр. 81т—82). «Личность», о которой говорит
здесь Каратыгин,— граф Милорадович, умерший в 1825 году от пули де­
кабриста Каховского. Поэтому слова об уважении к Милорадовичу со сто-

302

роны «каждого русского человека» для П. А. Каратыгина были не только
данью цензуре, но и косвенным выпадом против вольнолюбивых друзей
своей юности.
128 В издании 1880 года: «Повторяю вам, ваше превосходительство, что
я вас не видал. Что же вам еще от меня угодно?» (стр. 82).
124 В издании 1880 года «...репутацию доброго и благородного чело­
века. .. Но рыцарь без страха не всегда бывает без упрека» (стр. 86—87).
125 В раннем автографе первоначально было: «Эта пошлая фраза. ..»
126 В раннем автографе первоначально было: «.. .очень умно. Такую
фразу приличнее бы было слышать от глупого цирюльника, чем от гене­
рал-губернатора».
127 В раннем автографе первоначально было: «. . .сказал решительную
глупость». В издании 1880 года эта же фраза: «. . .сказал уже вовсе нело­
гично».
128 Далее в раннем автографе обильная незавершенная правка; текст
дается по изданию 1880 года.
129 «Молодая труппа», созданная князем А. А. Шаховским из старших
воспитанников Театрального училища и молодых артистов Петербургского
театра, играла с 1814 года на сцене Кушелевского театра. В 1822 году ей
было предоставлено помещение Малого театра. «Урок дочкам» — комедия
И. А. Крылова. «Комическая опера» — оперетта, переводная с французского,
музыка Дела-Мария. В комедии П.-К. Мариво «Игра любви и случая»
П. А. Каратыгин исполнял роль Марио, Л. О. Дюрова — роль Сильвии.

130 Иных уж нет, другие странствуют далече — цитата из Саади.
131 Трагедия В. А. Озерова «Поликсена», в которой впервые играли
вместе Е. С. Семенова и В. А. Каратыгин, шла 18 сентября 1822 года
в бенефис актера Толченова. А. Е. Измайлов рассказывал в частном
письме И. И. Дмитриеву: «Стоило великого труда Толченову испросить
у нашей гордой Мельпомены позволения играть в бенефис его (в траге­
дии «Поликсена») Каратыгину роль Пирра» (П. А. Каратыгин. За­
писки, т. 2, дополнение 2 — «Высылка Катенина», стр. 107).
182 «Габриэль де Вержи» — трагедия де Беллуа в пяти действиях, пере­
вод А. П. Поморского; премьера ее состоялась 22 апреля 1825 года.
133 Федра — в трагедии Расина «Федра», перевод М. Е. Лобанова,
впервые исполнена 9 ноября 1823 года, всего сыграна 5 раз. Клитемне­
стра— в трагедии Расина «Ифигения в Авлиде», перевод М. Е. Лоба­
нова, впервые — 6 мая 1815 года, всего 21 раз. Медея — в трагедии Лонжепьера «Медея», перевод С. Н. Марина, А. А. Дельвига, Н. И. Гнедича,
П. А. Катенина, впервые— 15 мая 1819 года, 12 раз. Семирамида — в одно­
именной трагедии Вольтера, перевод Добровольского и Розальона-Сошальского, впервые—14 мая 1816 года, 9 раз. Камилла — в трагедии П. Кор­
неля «Горации», перевод Чепягова, А. А. Жандра, А. А. Шаховского и
П. А. Катенина, впервые — 23 октября 1817 года, 5 раз. Антигона — в тра­
гедии «Эдип в Афинах» В. А. Озерова, впервые — 23 ноября 1804 года,
40 раз. Меропа — в одноименной трагедии Вольтера, перевод С. Н. Марина,
впервые — 30 октября 1811 года, 19 раз. Сведения о репертуаре
Е. С. Семеновой даются по книге: И. Н. Медведева. Екатерина Семе­
нова, стр. 301—306 (Список ролей Е. С. Семеновой).

303

134 «Семирамида» в Москве была представлена 30 октября 1818 года
в бенефис Е. С. Семеневей.

. 1,5 В деме Энгельгардтев был дан спектакль «Медея». Шестидесяти­
летняя Семенова не произвела на зрителей, особенно на молодежь, благо­
приятного впечатления. М. Г. Карташевская, например, писала своей се­
стре: «Вообрази женщину, почти семидесятилетнюю... толстую... на го­
лове вывесила она себе какое-то знамя мщения, какой-то кирпичного цвета
шарф... голос ее какой-то рев...» (И. Н. Медведева. Екатерина Семе­
нова, стр. 270). Об участии Е. С. Семеновой в другом великосветском спек­
такле рассказывал М. Бутурлин: «Случилось мне однажды присутствовать
при одном представлении, весьма любопытном по своей археологической дра­
матичности. Княгиня Екатерина Семеновна Гагарина, некогда знаменитая
Семенова 1-я, давала несколько отрывков из трагедий Озерова в своем
доме на Старой Конюшенной, по пригласительным билетам. Я с женою
попали на отрывок из «Ифигении». Клитемнестру играла княгиня, Ифиге­
нию одна из двух ее дочерей, коей было тогда не более тринадцати или
четырнадцати лет, а неумолимого Агамемнона представлял дряхлый и без­
зубый Ф. Ф. Кокошкин. Так как я не принадлежал эпохе театрального
классицизма, когда восторгались расиновскими подражаниями, божественная
некогда Семенова казалась мне чрезвычайно аффектированной и в декла­
мации, и в жестикуляции; но интонация голоса и дикция были, действи­
тельно, ясны и звучны, и были еще вспышки, походившие к вдохновению»
(«Русский архив», 1897, т. 11, стр. 543).
136 Семейная тяжба Е. С. Семеновой — бракоразводный процесс, воз­
бужденный против ее дочери Марии мужем М. М. Корниолиным-Пинским в 1845 году.

137 Водевиль П. А. Каратыгина «Сентябрьская ночь» был поставлен
в сентябре 1830 года. А. Вольф рассказывал об этом спектакле: «Действие
происходит во сне. Офицер заснул на станции, и под влиянием рассказов
об ужасах, происходящих в окрестных лесах, он видит во сне целую драму
с разбойниками, убийствами и проч. Для развязки в самую патетическую
минуту он, конечно, просыпается, поет финальный куплет, партер хлопает,
и завеса опускается. Шутка эта, при хороших куплетах и при игре Дюра,
прошла как по маслу» (А. И. Вольф. «Хроника петербургских театров»,
стр. 25).
138 О близости А. С. Грибоедова к декабристам подробно говорится
в книге: М. В. Нечкина. Грибоедов и декабристы. М., Изд-во АН
СССР, 1951.
139 Текст четверостишия, написанного А. С. Грибоедовым во время
пребывания под арестом (11 февраля — 4 июня 1826 года), известен в не­
скольких редакциях, подлинный текст не установлен, так как автограф не
сохранился.
140 «Таинственный карла, или Долина черного камня» — романтическая
комедия «в английском роде» князя А. А. Шаховского по роману В. Скотта
«The black Dwarf», впервые поставлена 23 октября 1822 года. Комедия не
имела успеха и была повторена после премьеры только один раз.

141 «Аристофан, или Представление комедии «Всадники» — романтиче­
ская комедия А. А. Шаховского «в древнем роде», была впервые постав­
лена в Петербурге 19 ноября 1825, а в Москве 10 сентября 1826 года.

304

Роль Аристофана в московском спектакле исполнял П. С. Мочалов, Созии — М. С. Щепкин, Алкинои — М. Д. Львова-Синецкая.
142 Л-ва — М. Д. Львова-Синецкая.
143 Катерина Ивановна — Ежова.
144 Роль Клеона в московском спектакле исполнял К. Н. Баранов.
145 А. Вольф писал об итальянской труппе: «17 января 18.29 года на­
чались на Большом театре представления вновь сформированной Итальян­
ской труппы. Состав был не дурной, но талантов первоклассных не ока­
залось: Шоберлехнер пела большие драматические партии, например, Дез­
демоны в «Отелло», Аменаиды в «Танкреде», Нанеты в «Сороке-воровке»
и проч. Мелас поступила на амплуа фиоритурной певицы. Контральтовые
партии пела сначала Марколини, а потом Ботичелли. Первым тенором
ангажирован Николйни; первыми басами Този и Ферлини, а басом-буффо
Замбони. Этот последний был лучше всех в своем роде, и благодаря ему
комические оперы Россини «Севильский цирюльник», «Ченерентола»,
«Итальянка в Алжире», «Турок в Италии», «Коррадино» более прочих
понравились меломанам» (А. И. В о л ь ф. Хроника петербургских театров,
стр. 20).
146 Бенефис Я. Г. Брянского состоялся 26 января 1831 года; сам он
исполнял роль Фамусова, В. А. Каратыгин — Чацкого, П. А. Каратыгин —
Загорецкого.
147 Первое действие «Горя от ума» впервые было поставлено не цели­
ком. 2 декабря, в бенефис М. И. Валберховой, одна сцена из первого
действия была включена в интермедию «Театральное фойе, или Сцена
позади сцены» — в виде закулисной репетиции одного из дивертисментных
номеров'. Третий акт шел 5 февраля 1830 года в бенефис А. М. Колосовой
под названием «Московский бал», в основном с танцами при участии
А. И. Истоминой. 16 июня третье и четвертое действия комедии были по­
ставлены под названием «Московский бал» и «Разъезд после бала».
148 «Людмила» — драма P. М. Зотова по мотивам баллад Г.-А. Бюрге­
ра и. В. А. Жуковского.
149 Автограф письма ныне находится в Государственном Центральном
театральном музее им. А. А. Бахрушина.
150 «Секретарь и повар, или Один за другого» — комедия-водевиль в
одном действии Э. Скриба, перевод П. Н. Арапова; М. С. Щепкин испол­
нял роль повара Суфле.
151 Пой лучше хорошо щегленком, чем худо соловьем.. . — строки из
басни И. А. Крылова «Скворец».
152 Поссе и вицы — от немецкого die Posse—фарс, шутка, и der Witz —
шутка, острота.
153 П. А. Каратыгин присоединяется здесь к широко распространенному л
в XIX веке мнению о несценичности «Бориса Годунова» и «маленьких тра­
гедий» А. С. Пушкина. Драматические произведения Г. Р. Державина —
«Добрыня», «Пожарский», «Ирод и Мариамна», «Евпраксия» и др.— были
созданы писателем в поздние годы жизни и не отличаются высокими худо­
жественными достоинствами.
154 Драма В. Дюканжа в переводе P. М. Зотова «Тридцать лет, или
Жизнь игрока» впервые была поставлена 3 мая 1828 года. А. Вольф писал
об этом спектакле в «Хронике петербургских театров:» «Игрока де Жермани играл Каратыгин, жену его — Брянская, Варнера, коварного друга,—

305

Брянский, старика отца — Каменогорский, добродетельного дядю — Толче­
нов, Адольфа — Каратыгин 2-й. Успех был громадный. Каратыгин и Брян­
ский произвели решительный фурор. Сцена, когда игрок убивает в лесу
своего сына (которого, разумеется, не узнает) и, захватив его кошелек
окровавленными руками, вскрикивает: «Золото, золото!» — заставляла со­
дрогаться весь театр. Драма выдержала чуть ли не двадцать представлений
сряду, что для того времени то же, что теперь сто» (А. И. Вольф. Хро­
ника петербургских театров, стр. 17—‘18).
156 «Ошибка» — комедия И. М. Муравьева-Апостола «Ошибки, или Ут­
ро вечера мудренее».
166 «Актеры между собою, или Первый дебют актрисы Троепольской» —
водевиль Н. И. Хмельницкого и Н. В. Всеволожского.
157 Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно.— Строки
из стихотворения H. М. Карамзина «Послание к А. А. Плещееву» (1796).
168 Статья Н. А. Полевого о «Знакомых незнакомцах» была опубли­
кована в журнале «Московский телеграф», 1830, Хе 18, сентябрь, стр. 274.
159 Критик Михаил Алексеевич Яковлев относился враждебно как
к литературной, так и к артистической деятельности П. А. Каратыгина.
В то время как в «Московском телеграфе», «Северном Меркурии» (1830,
17 февраля, № 21, стр. 81—84) и «Северной пчеле» (1830, 19 апреля,
№ 47, стр. 2—3 и 1830, 27 сентября, Хе 116, стр. 1—4) водевиль «Зна­
комые незнакомцы» был расхвален, Яковлев начал против его автора
настоящую журнальную войну. Когда Ф. В. Булгарин уехал из Петербурга
в Карлово (близ Дерпта), в руках М. А. Яковлева оказался театральный
отдел «Северной пчелы». Выпады в адрес П. А. Каратыгина стали встре­
чаться почти в каждом номере газеты. 3 июня 1830 года (Me 66): «Искус­
ство сих артистов дошло до того, что даже разогрело «талант» г. Караты­
гина меньшего. Он в роли Марио был не только сносен, но даже в одной
сцене заслужил рукоплескания». 24 июня 1830 года (Хе 75): «Роль сия
[Репетилова] кажется, созданная для Сосницкого, по случаю весьма не­
приятному для любителей нашей комедии и почитателей таланта А. С. Гри­
боедова, досталась г. Каратыгину меньшему». 12 июля (Хе 83): «Г. Кара­
тыгин меньшой, в лице доброго ветреника, вторично заставил нас пожалеть
об отсутствии г. Сосницкого». И т. д. П. А. Каратыгин высмеял
М. А. Яковлева в водевиле «Горе без ума»; в «куплетце», о котором он
говорит, задето купеческое происхождение Яковлева («И уж темный наш
Гостиный двор Понемногу просвещается...»)
180 В издании 1880 года далее: «Действительно, Николай, мой обожае­
мый герой, ехал в Москву, обуянную ужасом, во исполнение своего обеща­
ния: «Я сам приеду делить с вами труды и опасности... Надежда и упова­
ние на бога!» (стр. 201). Это цитата из письма Николая I к московскому
военному генерал-губернатору, опубликованного в газете «С.-Петербургские
ведомости», 1830, 10 октября, № 122, стр. 293. Николай I, запятнавший
себя кровью революционеров уже в день своего восшествия на престол и
неоднократно вынужденный жестоко усмирять народные волнения в 1830—
1831 годах, всеми силами поддерживал легенду о своей отчаянной смело­
сти, бытовавшую в русском обществе. О том, что такая легенда действи­
тельно была распространена широко, свидетельствует хотя бы письмо
А. С. Пушкина к П. А. Вяземскому 3 августа 1831 года о поведении
Николая I во время холерного бунта в Старой Руссе: «Он действовал
смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их

306

простить, и требовал выдачи зачинщиков». О «смелости» Николая I неод­
нократно пишет и П. А. Каратыгин. С 1 октября 1830 года Москва была
оцеплена заставами, выезд и въезд в нее были прекращены. Тем большее
впечатление должен был произвести приезд императора в зараженный
холерой оцепленный город. Бывший декабрист Ф. Глинка напечатал
в «С.-Петербургских ведомостях» стихи «на приезд государя императора
в Москву»:
.. .Когда бедой карает царь небесный,
Наш царь земной, опередив молву,
Куда спешит с решимостью чудесной?
Все едут из Москвы, а он... в Москву! I I
(10 окт. № 122, стр. 293).

Приезд императора был необходим главным образом потому, что в Москве
назревал бунт. Народ громил частные холерные больницы, преследовал
врачей, подозревая их в злоумышлении. «С.-Петербургские ведомости» раз­
разились гневной статьей в адрес москвичей, подверженных смутам и па­
нике: «В минуту опасности редкие судят здраво: большая часть публики,
напротив, как будто лишается способности понимать самую простую
истину. Холеру или можно отвратить человеческими мерами, или нельзя.
Если нельзя, то всякому осталось предаться в волю божию... Если можно
отвратить, прекратить ее (в чем не сомневается ни один медик по опытам
в Оренбурге, Астрахани, Саратове), то жители должны положиться совер­
шенно на бога и на правительство. ..Ив самом деле — чего желать нам
более? Сам государь с нами!..» (15 октября, № 124, стр. 802). Об этой
легенде — о храбрости Николая I — и причинах ее создания применительно
к событиям 1831 года убедительно говорит современный исследователь
Н. Я. Эйдельман в статье «Не было — было» (альманах «Прометей», 1967,
т. 3, М., «Молодая гвардия», стр. 134—149): «Летом 1831 года много
говорили о «силе духа императора» и «усмирении с поразительным муже­
ством». .. Явная история кокетничала с тайной. О бунтах поселян и дру­
гих беспорядках не печаталось почти ничего, но слухи о храбрости мо­
нарха распространялись и поощрялись... Он и не был трусом, но обстоя­
тельства были темны, грязны, требовали поэзии. Храбрость привлекает,
порой окрашивает в благородные цвета вовсе неблагородные действия»
(стр. 138). Под влияние этой государственно навязываемой обществу ле­
генды, видимо, попал и П. А. Каратыгин.

161 Вкусы царского дома и двора хорошо очерчены в «Записках»
П. А. Каратыгина. На сцене Николаю I и его приближенным нравились
прежде всего водевили и балеты. Трагедию, особенно классическую траге­
дию «с убийством» царь терпеть не мог и почти никогда не посещал. Лю­
бопытен рассказ В. А. Каратыгина о том, как выбиралась трагедия для
спектакля по случаю помолвки великого князя Михаила Павловича
в 1826 году: «Февраля 3-го назначается для царской фамилии «Пожар­
ский»: трагедии, где есть убийства и ужас, она не хочет видеть» («Рус­
ская старина», 1880, октябрь, стр. 287).
162 «Фрейшюц («Волшебный стрелок») — опера К. Вебера, либретто
И.-Ф. Кинда, перевод P. М. Зотова. Г. Зонтаг пела арию Агаты.
163 «Сомнамбула» — опера В. Беллини, либретто Ф. Романи.

гина

164 Отрицательный отзыв М. А. Яковлева о водевиле П. А. Караты­
«Сентябрьская ночь» появился в «Северной пчеле»: «Водевиль

307

«Сентябрьская ночь» заимствован из «Записок гвардейского офицера», напе­
чатанных в «Литературных прибавлениях» к «Сыну отечества», в коих пре­
красно рассказан сон. Сон этот, неудачно выведенный на сцену, навел на
многих зрителей дремоту. Вняв гласу самого автора, который говорит
в последнем куплете, что упоминаемая его «пьеса не стоит разбора», прекра­
щаем наши о ней суждения» («Северная пчела», 1830, 20 сентября, № 113,
стр. 3).
165 Фельетон о бенефисе Н. О. Дюра, подписанный псевдонимом Бог­
дан Пестовский и принадлежащий М. А. Яковлеву, был опубликован
в журнале «С.-Петербургский вестник», 1831, № 48, стр. 173—179.
168 «Бенефициант» — водевиль А. А. Шаховского. Впервые поставлен
в 1826 году.
187 Появление на сцене новой певицы С. В. Биркиной было встречено
критикой очень положительно. После исполнения ею роли Памиры
в «Осаде Коринфа» критик «Северной пчелы» писал: «Все желающие
добра нашей бедной опере приняли сию юную питомицу Аполлона с вос­
торгом. Она подает несомненную надежду быть украшением нашей сцены.
Приятная наружность, прекрасный рост, искусство в декламации (пере­
данное ей H. С. Семеновою, оставившею наш театр, но не оставляющею
советами своими усовершенствовать талант новой дебютантки) и обширный,
светлый и верный голос: вот на чем основана наша надежда» («Северная
пчела», 1830, 15 февраля, .№ 20, стр. 2—3). Столь же восторженно была
принята Биркина в партии Сандрильоны в одноименной опере Д. Штейбельта: «Искусство, с каким г-жа Биркина, получив от Алидора волшебную
розу, преобразилась в одно мгновение из добренькой, простенькой зама­
рашки в блистательную светскую даму, принесло бы честь самому
отличному таланту» (там же, 1830, 26 августа, № 102, стр. 2—3). В пар­
тии Агаты в опере «Волшебный стрелок» («Фрейшюц») Биркина успешно
конкурировала с Г. Зонтаг: «Прекраснейшею ариею (2-го действия), когда
Агата ожидает своего любезного, и молитвою к небу о сохранении ее
друга (молитвою, которою недавно еще восхищал Петербург неземной
талант Зонтаг) г-жа Биркина исторгла у слушателей беспристрастное
«браво!». Поздравляем г-жу Биркину с таким блистательным успехом»
(там же, 8 ноября, № 134, стр. 2—3).
188 О, память сердца» ты сильней рассудка памяти печальной. — Строки
из стихотворения К. Н. Батюшкова «Мой гений» (1815).
189 «Мальтийский кавалер» — комедия Ж.-Э. Лауренсина, переведена
М. А. Офросимовым.
170 Дискуссия о В. Каратыгине и П. Мочалове началась во время
московских гастролей Каратыгина 1833 года. В письмах А. Я. Булгакова
мы читаем о том впечатлении, которое произвела на москвичей игра петер­
бургского трагика: «Каратыгин играл хорошо, и ему ужасно аплодировали.
Видно было, что русскую пьесу играли в русской истинной столице...
Как в конце пьесы Донской со всеми князьями и боярами, становясь на
колени, оканчивает пьесу словами: «Велик российский бог!», то казалось,
что театр рушится от рукоплесканий» («Русский архив», 1902, т. I,
стр. 516). Полемика о Каратыгине и Мочалове открылась статьями П. Щ.,
в настоящее время приписываемыми Н. И. Надеждину (смотри об этом
в статье С. М. Осовцова «А. Б. В. и другие», «Русская литература»,
1962, № 3, стр. 75—101), которые печатались в «Молве», 1833, № 44—
48, 50. Критику П. Щ. возразил С. П. Шевырев (там же, Ne 52—54). Да-

308

лее следуют ответы П. щ. и, наконец, статья В. Г. Белинского «И мое мне­
ние об игре г. Каратыгина», его рецензии на игру Каратыгина и Мочалова
в 1835—1838 годах и статья «Александринский театр» в сборнике «Физио­
логия Петербурга» 1845 года (В. Г. Белинский. Поли. собр. соч. М.,
Изд-во АН СССР, т. I, 1953, стр. 179—188, 373; т. 2, 1953, стр. 160­
162, 231, 363—364, 394, 443; т. 8, 1955, стр. 519—553).
171 Аделаида Ристори принадлежала к числу любимейших актрис
П. А. Каратыгина. В 1861 году в защиту ее от критиков он пишет полеми­
ческое стихотворение «Критикам Аделаиды Ристори»:

Не всякому дано искусство понимать,
Тут нужно эстетическое чувство.
А нет его в тебе, не смей же отрицать
Ты чуждого твоим понятиям искусства!
Мы от изящного отвыкли уж давно.
Кто восхищается натурой неумытой,
Тем господам понять, конечно, мудрено
Пластичность дивную Ристори знаменитой.
Иные говорят: «В ней женственности нет,
Игра ходульная, искусная рутина»,
Что — «вообще у ней небрежен туалет,
И Федра и Юдифь зачем без кринолина!»
Другой кричит: «Стара! В ней тьма дурных манер;
Грудь, голос и лицо уж чересчур играет!
Все в ней заучено, везде расчет, размер,
И жесты странные, и широко шагает!»
Да, правда, что она шагает широко!
огнать ее никто на сцене не возьмется...
скусство! Как его критиковать легко,
Как тяжело оно артисту достается!
Чего не привелось нам слышать, наконец,
От критиков толпы придирчивой, пристрастной...
Да руки коротки, чтобы сорвать венец
С высокого чела художницы прекрасной!
Европы приговор — не подкупная ложь;
Хоть это бы расчел иной затейник.
На даровщинку там уж славы не возьмешь,
Не то, что удивлять свой только муравейник.

Й

172 П. В. Васильев начал играть Любима Торцова
А. Н. Островского «Бедность не порок» в 1860 году.

в

комедии

173 Роль Иоанна Грозного в драме А. К. Толстого «Смерть Иоанна
Грозного» П. В. Васильев сыграл в 1867 году.
174 Роль короля Лира в одноименной трагедии Шекспира П. М. Садов­
ский исполнил в свой бенефис в 1852 году.

175 Е. С. Семенова и С. В. Самойлова играли в комедии И. А. Кры­
лова «Урок дочкам» впервые 11 декабря 1822 года.
176 Возможно, имеется в виду Александр Михайлович Максимов 2-й.
177 Ватель— дворецкий принца Конде, покончивший с собой из-за того,
что на обеде в присутствии короля Людовика XIV не вовремя подали рыбу.

309

178 «Лев Гурыч Синичкин, или Провинциальная дебютантка» — воде­
виль Д. Т. Ленского. Впервые поставлен в Москве 3 ноября 1839 года.
179 Имеется в виду водевилист и театральный критик Ф. А. Кони. Не
пропущенный цензурой монолог о панталонах — см. цензурный экземпляр
водевиля (ЦГИА, ф. 780, оп. 1, д. 45).
180 Николай Иванович — имя Греча; Иван Петрович — Песоцкий.
181 Водевиль П. А. Каратыгина «Дом на Петербургской стороне, или Ис­
кусство не платить за квартиру» был поставлен в Москве 13 октября
1838 года в бенефис П. И. Орловой.
182 Копейкин — персонаж водевиля П. А. Каратыгина «Дом на Петер­
бургской стороне», в Москве Копейкина играл Илья Васильевич Орлов.
183 В издании 1880 года далее следует отрывок из воспоминания
И. И. Сосницкого («Русская старина», 1880, т. 29, стр. 311).
184 «Глухой, или Полный трактир» — комедия, переведенная с француз­
ского Д. И. Вельяшевым-Волынцевым. Мартынов дебютировал в ней, еще
будучи воспитанником Театрального училища, в сезоне 1833/34 года. Он
играл роль глупого помещика по фамилии Ослятинов (в поздних передел­
ках комедии Глупдубродов).
185 О дебюте сына Петра в дальнейшем тексте «Записок» не говорится.
188 П. А. Каратыгин играл Маршала в драме Ф. Шиллера «Ковар­
ство и любовь» в 1833/34 году; Вилькинса в драме Мельвиля, перевод
В. А. Каратыгина, «Она помешана» — в 1835, Флорестана в комедии-воде­
виле Д. Т. Ленского «Первая любовь» — в 1832 году.
187 «Архивариус» — водевиль П. С. Федорова.
188 В. Г. Белинский писал об этом спектакле: «Параша» возбудила жи­
вейший восторг в публике; давно уже не было пьесы с таким счастливым
сюжетом. Основная мысль: торжество дочерней любви. Многие положения
в ней поразительны и трогательны. Каратыгин I играл главную роль неиз­
вестного, сосланного в Сибирь за убийство во время картежа. Его игра
была по обыкновению торжеством сценического искусства со стороны худо­
жественного создания характера. В особенно же патетических местах Кара­
тыгин был неровен. Прекрасен он был в сцене свидания с дочерью и
в том безумии, с каким он узнал от нее о прощении. После Каратыгина
1-го лучше всех была бенефициантка (Асенкова). Отличительный характер
ее состоял в смелости, свободе, непринужденности, и если бы при всем
этом видно было более теплоты, то мы не нашли бы довольно слов для вы­
ражения нашего восторга. Каратыгин 2-й прекрасно выполнил роль подья­
чего Писулькина. Не дурна была также Валберхова (жена ссыльного)»
(В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. 4, 1954, стр. 18).
189 Н. О. Дюр дебютировал весной 1828 года ролью Грифьяка в «Фе­
никсе» А. А. Шаховского, где танцевал pas de deux с танцовщицей
В. А. Зубовой. Пению Дюр учился у А. ' А. Сапиенца и Э. Бианки, опер­
ные партии в его исполнении неизменно пользовались огромным успехом
у зрителей. Партию Подеста пел в ноябре 1833 года, партию дона Манифико — в 1831 году.
190 «Фенелла» («Немая из Портичи») Д. Обера была поставлена в се­
зоне 1833/34 года. Роль Немой поочередно исполняли Е. А. Телешова и
М. Д. Новицкая. «Мимика Телешовой была гораздо выразительнее,— пи­
сал в «Хронике петербургских театров» А. Вольф,— но Новицкая имела

310

на своей стороне преимущество молодости и красоты самой симпатичной
и природной грациозности. После первого представления имя Новицкой
сделалось знаменитым» (А. И. Вольф. Хроника петербургских театров,
стр. 36).
191 «Хороша и дурна, глупа и умна»— водевиль Э. Скриба, перевод
Д. Т. Ленского. В Москве в первый раз поставлен 15 сентября 1833 года.
192 «Заемные жены, или Не знаешь, где найдешь, где потеряешь» — во­
девиль П. А. Каратыгина (переделка комедии Ш. Варена и Девеоже), впер­
вые поставлен в 1834 году.
193 «Жена и зонтик, или Расстроенный
настройщик» — водевиль
П. А. Каратыгина.
194 «Две женщины против одного мужчины, или Его не проведешь» —
комедия-водевиль Ф. Дюмануара и Бренсвика, перевод П. А. Каратыгина,
впервые поставлена в 1835 году.
196 «Ночной колокольчик» — водевиль П. А. Каратыгина, впервые по­
ставлен в 1836 году.
196 Александра Егоровна Асенкова, мать В. Н. Асенковой; актриса на
амплуа субреток в комедиях, на сцене с 1814 года.

197 «Три султанши» — комедия Фавара, перевод Д. Н. Баркова, впер­
вые поставлена 21 января 1835 года. «Лорнет, или Правда глаза колет» —
фантастический водевиль П. А. Каратыгина, переделка водевиля Э. Скриба.
Роли, в которых дебютировала Асенкова, были очень разными. «Дебютантка
появилась в старинной комедии Фавара «Солиман II, или Три султанши»
в роли бойкой Роксаланы, одалиски, пленившей султана и ниспровергшей
мгновенно уставы и этикет гарема. Вместе с султаном {Сосницким] Асен­
кова пленила и всех зрителей.' Да оно и не могло быть иначе. Кроме Дюровой и Н. В. Самойловой, у нас еще не было до тех пор артистки, соеди­
нявшей в себе все качества, необходимые для амплуа первого сюжета для
комедии и водевиля,— красоту, ловкость, прекрасную мимику, изящные
манеры, приятный, хотя и слабый орган. После «Солимана» Асенкова
сыграла другую, совершенно противоположную роль простодушной девочки
в «Лорнете» Скриба (пер. Каратыгина 2) и также привела всех в восторг
натуральностью своей игры» (А. И. Вольф. Хроника петербургских теат­
ров, стр. 39—40).
198 Памятник на могиле В. Н. Асенковой был воздвигнут по рисунку
И. И. Сосницкого, бюст работы скульптора И. П. Витали вылит из бронзы
П. К. Клодтом. На камне было выбито двустишие П. Г. Ободовского: «Все
было в ней: душа, талант и красота. И скрылось все от нас, как светлая
мечта». В 1938 году прах и могильный памятник Асенковой были перене­
сены со Смоленского кладбища в Музей-некрополь выдающихся деятелей
русского искусства.
199 Комедия Лоренсена, Марк-Мишеля и Э.-М. Лабиша, «Банкет, отец
и сын» переделана П. А. Каратыгиным в водевиль «Приключение на искус­
ственных водах, или Что у кого болит, тот о том и говорит» в 1841 году.
«Чудак покойник, или Таинственный ящик» — переделка П. А. Каратыги­
ным французской комедии «Мерлюши, или Через двести лет» Теолона,
Л.-П. Фурнье и Стефена; «Пикник в Токсове, или Петербургские удоволь­
ствия» — шутка-водевиль, сюжет которой заимствован из рассказа М. И. Во­
скресенского.

311

200 Ныне здание Театрального музея и Театральной библиотеки на
углу площади А. Н. Островского и улицы Зодчего Росси.
201 Речь идет о пьесах «Воздушные замки» Коллин д’ Арлевиля в пере­
воде Н. И. Хмельницкого, «Шалости влюбленных» Ж.-Б. Мольера, перевод
Н. И. Хмельницкого, «Своя семья, или Замужняя невеста» А. А. Шахов­
ского, А. С. Грибоедова и Н. И. Хмельницкого и «Говорун» Н. И. Хмель­
ницкого.
202 «Русская свадьба» П. П. Сухонина поставлена 8 апреля 1852 года;
«Денщик» Н. В. Кукольника— 13 декабря 1851 года.
203 Балет Ж. Коралли на сюжет Теофиля Готье, музыка А. Адана;
в Петербурге впервые поставлен в 1842 году. В 1848 году Ф. Эльслер
исполняла в нем роль вилисы.
204 В раннем автографе П. А. Каратыгина этот эпизод был описан
иначе: «Раз как-то в театре они повздорили с его превосходительством,—
настоящей причины ссоры я теперь не припомню, но дело кончилось тем,
что раздраженный барон прижал к стене своего закадычного приятеля и,
говорят, дал волю рукам своим... Так как место побоища был театраль­
ный коридор, то, разумеется, об этом скандале узнал весь Петербург.
И как на грех через несколько дней его превосходительство получил синюю
ленту (орден Белого орла), и князь Меньшиков не пропустил случая, сострив
на этот счет: «Это,— сказал он,— у Гедеонова синяки выступают».
205 Полное название пьес П. А. Каратыгина—«Демокрит и Гераклит,
или Философы на Песках» и «Генеральша, или Домашние дела», перевод
комедии Ж.-Ф.. Баяра и Ф.-Ф. Дюмануара.
206 С кого они портреты пишут? — Строки из стихотворения М. Ю. Лер­
монтова «Журналист, читатель и писатель» (1840).
207 «Эсмеральда, или Четыре рода любви» — драма Ш. Бирх-Пфейфер
по роману В. Гюго, перевод В. А. Каратыгина.
208 «Смерть Ляпунова» — драма С. А. Гедеонова.
209 Клейнод — сокровище.
210 Изнемогает... пал; так ломит кедр гроза.— Отрывок из стихотворе­
ния В. Г. Бенедиктова «Его не стало (написано на смерть В. А. Караты­
гина)» (1853).

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Адан А. 312
Азаревичева Е. Л. 82
Азаревичева М. А. 82, 101, 137,
188
Азаревичева Н. А. 82, 137
Аксаков С. Т. 23
Аксакова О. С. 23
Аладьин Е. В. 190, 192
Алексеев (Киленин) А. А. /7
Аллан А. 256
Аллан-Депрео Л. 256
Алябьев А. А. 185
Андреянова Е. И. 252, 253, 25 5,
257, 263
Андросов В. П. 22
Антонолини Ф. 5 5, 58, 294, 295 k
Арапов П. Н. 288—290, 292,
294, 295, 300, 302, 305
Аристарх 297
Арндт (Арендт) Н. Ф 136, 205,
206, 277
Артемьев П. Н. 51
Асенкова А. Е. 53, 239, 311
15

П.

Каратыгин

Асенкова В. Н. 5, 14. 18, 19, 53,
171, 229, 232, 233, 238-241,
310,311

Бажанов H. М. 235
Баженов В. И. 291
Байков С. Я. 45
Бакунин М. А. 22
Бакунина П. М. 299
Балкашин П. Д. 137
Баранов К. Н. 70, 305
Барков Д.Н. 311
Бартенева H. Н. 230, 231
Батюшков К. Н. 308
Бахтин Н. И. 104, 281
Баяр Ж.-Ф.-А. 312
Беккер Н. П. 21, 62, 229
Белинский В. Г. 11—13, 20, 22,
23, 309, 310
•
Беллини В. 307
Беллуа де (П.-Л. Бюретт) 303
Бенедиктов В. Г. 283, 312
Бенкендорф А. X. 184, 198

313

Бестужев (псевд.
Марлинский)
А. А. 6, 7, 89, 121, 127, 128,
135, 136, 141, 301
Бестужевы 141
Бетховен Л. ван 130
Бианки (Бьянки) Э. 55
Биркин В. С. 196
Биркина (урожд. Виала) А. К.
196, 198, 199, 201, 202
Биркина С. В. — см. Каратыги­
на С. В.
Бирх-Пфейфер Ш. 312
Блудов Д. Н. 205
Бобров Е. П. 37, 69, 169, 240
Богомолов П. Д. 154, 156
БокИ. С. 121, 128
Болина Д. 300
Волховский Я. Д. 104
Бомарше П.-О.-К. 299
Борецкий (Пустошкин) И. П. 70,
87—89
Борисова А. М. 36, 111, 289
Ботичелли 305
Боченков В. В. 44, 53, 67, 170,
223, 291
Браилов Н. И. 206
I
Бренна В. Ф. 290
Бренсвик 311
Брессан Ж. 256
Брут 51
Брюллов К. П. 161, 168
Брюне Ж.-Ж. 72
Брянская (урожд. Степанова) А. М.
53, 305
Брянский Я. Г. 53, 71, 87, 88,
101, 108, 111, 120, 150, 165,
206, 207, 216, 217, 269—272,
278, 280. 291, 297, 299, 301,
302, 305, 306
Буальдье Ф.-А. 295
Булатов И. 94, 95, 246
Булгаков А. Я, 308

314

Булгаков К. А. 255
Булгаков П. А. 255
Булгарин Ф. В. 15, 20—23, 127,
141, 165,
175,
180, 181,
183, 269, 298, 306
' Бурдин Ф. А. 168
Бутаков Г. И. 226
Буторин 276, 277, 280, 281
Бутурлин М. Д. 304
Бухарский А. И. 298
Буяльский И. В. 279
Бюргер Г.-А. 164, 305
Вагнер П. 27
Валберх (Валберг, Вальберх) И. И.
28, 114, 291, 294, 300
Валберх Н. И. 69, 70
Валберх П. И. 69, 70
Валберх С. И. 69
;
Валберхова (Валберх) М. И. 93,
, 94^ 114, 115, 207, 288, 299,
302, 305
Вальвиль 79
Варен Ш. 311
Варнек А. Г. 195
Васильев П. В. 214, 215, 309
Ватель 218, 309
Вебер К. 130, 307
Ведель 290
Вейраух 251, 252
Величкин М. В. 44, 49, 53, 67,
69, 70, 160, 170, 291
Величкина В. М. 49, 160
Вельяшев-Волынцев Д. И. 310
Венецианов А. Г. 195
Венюа А. 294 •
Верстовский А. Н. 221
Вигель Ф. Ф. 288
Виельгорский М. Ю. 185, 230,
231
Вильде П. 53, 105
Вильде Р. 53

Висковатов С. И. 38, 70, 174,29 7
Витали И. П. 3 / 7
Витгенштейн П. X. 38, 291
Волконский П. М. 157, 246, 261,
266, 267
Вольтер Ф.-М.-А. 90, 288, 289,
302, 303
Вольф А. И. 77, 15, 21, 301, 302,
304—306,310,311
Воробьев Я. С. 300
Воробьева Е. Я. — см. Сосниц­
кая Е. Я.
Воронов Е. И. 208
Воронцов-Дашков И. И. 157, 257
Воротников А. В. 121, 176, 189,
229
Воскресенский М. И. 311
Всеволожский Н. В. 63, 230, 306
Вяземский П. А. 15, 101, 102,
306
Гагарин И. А. 119
Гагарин С. С. 9, 19, 175, 179, 180,
182, 185-187, 192, 206, 223,
238, 244, 264
Гагарина (в замуж. КорниолинПинская) М. И. 304
Гаевский С. Ф. 39, 40, 42
Газинг (Гассинг К.-Э.) А. И. 39
Гайдн Ф.-И. 130
Галактионов С. Ф. 291
Галлер А. К. 119
Гебгард 53
Гебгард (урожд. Штейн) М. 53
Гедеонов А. М. 10, 230, 231, 237,
244—253, 255—259, 261-264,
276, 312
Гедеонов С. А. 222, 312
Гейденрейх Л. А. 277
Герцен А. И. 20, 23, 24
ГетеИ.-В. 172
‘Глазунов И. И. 192

15*

Глинка М. И. 83, 84, 277, 300,
307
Гнедич Н. И. 35, 90, 102, 114,
174, 195,302,303
Гоголь Н. В. 12, 13, 16, 172, 225
Годебский-Серве Ц. 289
Годунов В. В. 21, 208
Голенищев-Кутузов М. И. 35, 38
Голицын А. Н' 168, 226

Гольтей К. 264
Гольц Н. О. 51
Гомбуров К. И. 28
Гомер 297
Гонзаго П.-Г. 56
Готье Т. 312
Гребенка Е. П. 23
Грейг 226
Греч Н. И. 21, 181, 221, 310
Грибов А. 20, 132—134
Грибоедов А. С. 6, 12, 20, 69, 71,
72, 79, 102, 126—128, 130—
134,
140, 141,
158,
161,
165, 167—169, 172, 195, 225,
286, 293, 304, 306
Григорович Д. В. 23
Григорьев П. Г. 9, 17, 62, 229
Григорьев П. И. 11, 121, 123, 127,
128, 162-165, 176, 184, 189,
191,241,295
Гризи К. 256
Гринева Е. В. 207
Громова (урожд. Бормотова) П. К.
207
Грузинцов А. Н. 90
Гусева Е. И. 10, 146—148, 194,
269, 271—273, 280, 293
Гюго В. 174, 312

Даль В. И. 23
Дальмас 36, 37, 290
^
Дашков — см. Воронцов-Даш­
ков И. И.

315

Деверже 311
Деглинь 290
Дежазе В. 214
Дела-Мария П. А. 303
Дельвиг А. А. 303
Дембровский (сценич. Кондра) К.
62-64, 296
Демосфен 135, 211
Державин Г. Р. 172, 305
Детуш Ф. 288
Дидло Л.-Ш. 5, 6, 13, 14, 47, 50,
51, 56—62, 68, 74, 92, 97,
234. 292. 294. 295
Дидло К. К. 51. 52, 295
Дидро Д. 29, 289
Дино де Валенсьен (Бюден Ж.-Ф.
и Губо П.-П.) 18
Дмитревский И. А. 14, 27—29,
31, 33,38,114, 168, 288, 289,
291, 296, 297
Дмитриев И. И. 287, 303
Дмитриев Н. Г. 284

Добровольский 289, 303
Долгоруков В. А. 86
Дубельт Л. В. 220

Дюваль А. 92, 300
Дюканж В.-А. 18, 174, 305
Дюма-отец А. 174
Дюмануар Ф-Ф. 311, 312
Дюмон (в замуж. Ефремова) А. А.
60

Дюр (урожд. Новицкая) М. Д. 49,
234, 23 5, 237, 269, 310
Дюр Н. О. 9, 10, 14, 18, 19, 49,
62, 91 149, 165, 171, 176,
187, 189—192, 222, 228, 229,
233-238, 240, 242, 295, 304,
308, 310

Дюр О. И. 153, 237
Дюрова (Дюр, в замуж. Караты­

316

гина) Л. О. 91, 92, 101,
149—161, 175, 301—303, 311
Дюсис Ж.-Ф. 174
Дюшенуа Ж. 72

Ежова Е. И. 47, 75—77, 150. 165.
191, 299, 305
Ермолов А. П. 134, 141
Ершов Л. П. 194
Ефремов А. Г. 61, 62, 80, 245
Ефремов 31
Ефремова О. Д. — см. Каратыги­
на О. Д.

Жандр А. А. 32, 155, 156
Жандр А. А. 71. 89. 104, 132,
133, 140, 281. 300, 303
Жанен Ж. 297
Жебелев Г. И. 37. 298
Живокини В. 1Л. 12, 19
Жихарев С. П. 290, 292, 297, 298
Жом 295
Жорж М. 36, 290
Жуков В. Г. 86, 276
Жуковский В. А. 102, 165, 195,
268, 305
Жучковский Т. В. 295

Заборовский 217, 218
Заводина (в замуж. Вагнер) Е.
27
Загоскин М. Н. 69, 70
Замбони Л. 161, 305
Заценговен Ф. 53
Заценговен Э. 53
Злов П. В. 111, 300
Зоил 297
Зонтаг Г. 184—187, 307, 308
Зотов P. М. 10, 11, 164, 165, 188,
223, 264, 265, 292, 297, 298,
305, 307
Зубова В. А. 310

Иванова Е. Ф. 28
Измайлов А. Е. 303
Истомина
(в замуж. Годунова,
затем Экунина) А. И. 59, 97,
147, 305
Кавалерова (урожд. Воробьева)
Е.М. 150
Кавос К. А. 14, 82—84, 185, 196,
197, 291, 294, 295, 299, 300
Казанский Б. В. 286
Казасси М. Ф. 32
Калинин П. И. 216—218
Кальбрехт (в замуж. Киреева)
Н. А. 207
Каменогорский (Штейнберг) 3. Ф.
175, 306
Кампистрон Ж.-Г. де 289
Камышков Л. 28
Канкрин В. Е. 231
Каноппи А. 62, 207
Канциани Д. 27, 28
Каракозов Д. В. 24
Карамзин H. М. 298, 306
Каратыгин А. А. 31, 33, 39, 46,
69, 70, 130, 203
Каратыгин А. В. 30
Каратыгин А. А. 31
Каратыгин А. В. 5, 27, 30, 42—
44, 64, 65, 69, 82, 84, 87, 94,
100, 104, 130, 189, 201, 203—
205, 224, 287, 288, 296
Каратыгин В. А. 5, 7, 9, 13, 14,
31, 33, 39, 44, 46, 69—72,
76, 82, 84-91, 93, 95-101,
103,
104, 115,
120,
124,
125, 130, 131, 135, 137—139,
142, 148, 153-155, 1^5, 192,
204, 213, 214, 216, 217, 236,
249, 256, 269—284, 289,
299—303, 305, 307, 308, 310,
312
'

Каратыгин В. В. 30
Каратыгин В. П. 30
Каратыгин В. А. 31, 33, 39, 46,
69, 130, 203
Каратыгин Д. В. 30
Каратыгин Е. В. 30
Каратыгин Н. А. 31
Каратыгин Н; Д. 31
Каратыгин Н. П. 158, 200, 221,
226, 227
Каратыгин П. А. 31
Каратыгин П. П. 205, 221, 222,
226, 279, 287, 295—298
Каратыгина А. А. 31
Каратыгина (урожд. Полыгалова,
по сцене Перлова, затем Кара­
тыгина) А. Д. 6, 9, 27, 28, 30,
69, 84, 90, 97-99, 101, 139,
141, 142, 200, 201, 203—205,
288, 291, 297, 298, 302, 305
Каратыгина (урожд. Колосова, по
сцене Колосова, затем Кара­
тыгина) А. М. 14,70, 93, 94,
101, 120, 153, 154, 165, 236,
249, 256, 269, 276, 278, 281,
282
Каратыгина А. А. 30
Каратыгина А. И. 30
Каратыгина В. П. 226
Каратыгина (в замуж, фон-дер Па­
лен) Е. В. 269, 276
Каратыгина Е. А. 6, 31, 33, 69
Каратыгина Л. О. — см. Дюро­
ва Л. О.
Каратыгина М. Т. 30
Каратыгина Н. П. 226, 227, 23 5
Каратыгина О. Д. 31
Каратыгина
(урожд.
Биркина)
С. В. 196, 198, 199, 201-206,
221, 227, 235, 236, 260, 269,
270, 308
Каратыгина Т. И. 30

317

Каратыгина У. А. 30
Карелль Ф. 279
Карташевская М. Г. 304
Катенин А. А. 86, 104, 169, 230,
267,-268, 281, 287
Катенин ' П. А. 7, 9, 13, 14, 71,
72, 79, 84, 86, 88, 89, 97—99,
101—104, 169, 174, 301-303
Кауберт 39
Кауэр Ф. 289
Каховский П. Г. 302
Квинтилиан 211
Керубини М.-Л. 83, 299
Кинд И.-Ф. 307
Кипренский О. А. 289
Клейнмихель П. А. 231
Климовский Г. Ф. 144, 145
Клодт U.K. 311
Княжнин А. Я. 69
Княжнин Я. Б. 3 5, 114, 288, 296
Ковалева Ф. Г. 127
Козловский И. А. 84
Кокошкин Ф. Ф. 14, 73, 74, 265,
304
Колин д’Арлевиль Ж.-Ф. 312 ■
Колобухин 70
Колосова А. М. — см. Каратыгина
А. М.
Колосова Е. И. 44, 97-99, 153­
15 5, 204, 294
Кондаков М. К. 117, 118
Кони Ф. А. 14-16, 24, 221, 235,
296, 310
Коралли ï^. 312
Корнель П. 71, 116,303
Корниолин-Пинский М. М. 304
Корсаков А. А. 70
Корсаков П. А. 291
Котляревский И. П. 268
Коцебу А.-Ф. 29, 66, 69, 288, 297,
298
Краснопольский H. С. 288

318

Красовская В. М. 300
Краюшкин А. А. 208
Кречетов 96, 100
Крузенштерн И. Ф. 225, 226
Крутицкий А. М. 28, 288
Крылов И. А. 25, 69, 121, 172, 174,
195, 215, 287, 292, 300, 303
Крюковский М. В. 91, 148, 291
Кукольник Н. В. 16, 225, 248,
265, 274, 312
Куликов Н. И. 242
Кульчицкий А. Я. 23
Кутузов М. И. — см. ГоленищевКутузов М. И.
Кушелев С. Е. 231
Кюхельбекер В. К. 6, 7, 127,
135, 141
Лабиш Э.-М. 311
Лазарев И. Л. (Лазаряно) 33,
289
Лауренсин Ж.-Э. 308
Лебедев М. С. 67, 300
Лебедева (в замуж. Шелехова-)
А. С. 127
Левенштерн В. И. 257, 258
Ленский Д. Т. 218-221, 235,
310,311
Леонидов Л. Л. 208
Леонова Д. М. 269
Лермонтов М. Ю. 268, 312
Линденштейн 53
Линденштейн Ж. 53
Линская Ю. Н. 19
Лисицын А. В. 111
Лисицына А. И. 111
Лифанов Е. Ф. 300
Лихутина
(в
замуж. Люстих)
А. А. 294
Лобанов И. К. 118, 119
.
Лобанов М. Е. 116, 174, 302,303
Лонжепьер И.-Б. 303

Лоренсен 311
Лукин В. И. 289
Лычкин 88
Львова-Синецкая М. Д. 150, 305
Люстих Я. 49
Лядов Н. П. 194, 203

Майков А. А. 9, 10, 74, 82, 94—
96/ 115, 117, 129, 137, 143,
196
Максимов А. М. 216, 309
Максимов А. М. 73, 19, 23, 207,
208, 222, 229, 266, 269, 273
Малиновский А. Ф. 288, 297,
298
Мариво П. К. де Шамберлен 100,
303
Марин С. Н. 303
Марк-Мишель (Мишель М.-А.-А.)
311
Марковецкий С. Я. 208
Марколини 161, 305
Марлинский—см. Бестужев А. А.
Марс А.-Ф. 72,214
Марсель (урожд. Рыкалова) Е. В.
49, 101, 191
Марсель И. Ф. 49
Мартини-Солер В. 289
Мартынов А. Е. 5, 10, 12—14, 19,
62, 169, 171, 207, 208, 222,
229, 242, 267, 269, 295, 310
Маурер Л.-В. 299
Мегюль Э. Н. 83
Медведева И. Н. 289, 303, 304
Межевич В. С. 20, 21
Мезьер 54
.
Мейербер Д. 252
Мелас (Меллас) 161, 305
Мельвиль (Мелесвиль) (Дюверье
А.-О.-Ж.) 310
Менвьель 290
Меньшиков А.. С. 312

Мила (Дешамп) М. 263
Милорадович М. А. 7, 9, 19, 55,
96-99, 102, 103, 128, 137­
139, 143, 302
Милославский (Фридбург) Н. К.
21, 229
Мире 293
Миронова П. С. 222, 223
Миттендорф (Миддендорф) Ф. И.
46
Михайлова А. М. 28, 292
Михайловский-Данилевский А. И.
281
Моджерама 143—145
Модюи А. 289
Моле Ф.-Р. 72
Мольер Ж.-Б.-П. 6, 75, 91, 170,
172, 292, 298, 299, 312
Монготье Е. 165
Монруа
М. Ф. — см. Шелехова
М. Ф.
Моцарт В.-А. 83, 130, 197
Мочалов П. С. 13, 111, 150, 212.
213, 305, 308
Мочалов С. Ф. 111
Мундт Н. П. 175, 178, 179
Муравьев-Апостол И. М. 306
Муравьева М. Н. 256
Мусин-Пушкин В. В. 184, 195—
198, 201, 203, 204

Надеждин Н. И. (П. Щ.) 308, 309
Нарышкин А. Л. 29, 46, 67, 75,
157, 298
Нарышкин Д. Л. 45, 168
Невахович Л. Н. 29
Некрасов Н. А. 11, 20, 23, 24
Нелидова В. А. 230, 231
Нечкина М. В. 304
Николев Н. П. 288
Николини 161, 305
Новицкая М. Д. —см. Дюр М. Д.

319

Новицкая H. С. 9, 58, 97, 98,
294
Ножевщиков 199
Носов 69
Обер Д. 310
Ободовский П. Г. 311
Огюст (Пуаро) А. Л. 56, 59, 148,
291, 294
Одоевский А. И. 7, 139, 140
Одоевский В. Ф. 23
Озеров В. А. 34, 36, 84, 89, 101,
114, 290, 297, 298, 300, 303,
304
Оленин А. Н. 102
Ольдекоп Е. И. 220
Орлов (Копылов) И. В. 221, 310
Орлова П. И. 310
Осовцов С. М. 308
Островский А. Н. 11, 13, 16, 309
Отто Ф. Н. 28
Офросимов М. А. 308

П. Щ. — см. Надеждин Н. И.
Пален А. В. 276
Пален В. Е. 269, 270, 283
Панаев В. И. 11, 12, 262
Панаев И. И. 23
Патти А. 116, 185
Паэзьелло (Паизиелло) Д. 85
Пеликан В. В. 279
Перепечин Н. И. 296
Перлова — см. Каратыгина А. Д.
Перовский Л. À. 265.
Перро Ю. И. 255, 256
Песоцкий И. П. 220, 221, 233, 310
Петренко 45
Петрарка Ф. 300
Петров О. А. 244, 245
Пик Ш. 28
Пикановский А. А. 70
Пиксерекур Р.-Ш.-Ж. 104, 105

320

Пименова Е. 250
Писарев А. И. 15, 157, 170
Писемский А. Ф. 13
Плавильщиков В. С. 37
Плавильщиков П. А. 28, 34, 114
Платов М. И. 38
Плотникова 62
Полевой Н. А. 11, 15, 20, 172,
175, 183, 232, 233, 306
Поливанов И. П. 229
Поморский А. П. 303
Пономарев А. Е. 300
Потье Ш. 72
Прилуцкая Е. 123, 127
Прохоров-Далмас И. 208
Пруссаков В. В. 208
Пуаро — см. Огюст А. Л.
Путилов Н. И. 226
Пушкин А. С. 59, 63, 72, 81, 97,
102, 126, 1724 183, 19 5, 225,
229, 288, 296, 299, 305, 306

Разумовский А. К. 46
Рамазанов А. Н. 44, 49, 53, 291
Рамазанова
(урожд.
Шмелева)
О. А. 49, 273
Расин Ж. 71, 103, 116, 302, 303
Расова А. С. 295
Рахманов С. Е. 47, 48, 60, 292
Рахманова
(урожд.
Логинова)
X. Ф. 47, 292
Рашель (Феликс) Э. 116
Реньяр Ж.-Ф. 287
Репина Н. В. 171, 235
Ристори А. 14, 214, 309
Роде Я. 185
Розальон-Сошальский 289, 303
Романи Ф. 307
Романовы 148
Росси 184, 186, 187
Россини Д. 197, 251, 299, 305
Ростовцев Я. И. 281

Рубини Д. 256
Рыкалов В. В. 70
Рыкалов В. Ф. 292
Рыкалова Е. В. — см. Марсель
Е. В.
Рылеев К. Ф. 7, 135, 141
Рюль И. Ф. 97
Рязанцев В. И. 14, 15, 19, 128,
165,
166, 171, 175—181,
184-186, 189, 191, 193, 194,
203, 240

Саади 303
Садовский П. М. 12, 215, 309
Сазонов Н. Ф. 168
Самойлов В. В. 254, 256
Самойлов В. М. 44, 57, 148, 235,
293, 300
Самойлова В. В. 256, 269, 275
Самойлова Н. В. 171, 269, 311
Самойлова
(урожд. Черникова)
С. В. 215, 300, 309
Самойловы 190
Сандунов H. Н. 289
Сандунова Е. С. 56, 111, 288
Санковская Е. А. 255
Сапиенца А. А. 55, 310
Сарти Д. 34
Свечинский И. 289
Свифт Д. 181
Северин 79
Семенов Е. М. 243, 248, 258, 260,
276
Семенов П. Н. 69
Семенова Е. А. 207, 208
Семенова Е. С. 5, 7, 14, 34, 93,94,
101,
102,
113—117, 119,
120, 148, 165, 176, 215,
288—290, 300, 302—304, 309
Семенова М. С. 165
Семенова H. С. 56, 195—199, 202,
204, 308

Семихатов Д. И. 45, 188, 194
Сенковский О. И. 20, 21
Сибиряков 179
Сизов 190
Сипягин 231
Скосырев 69
Скотт В. 150, 174, 299, 304
Скриб О.-Э. 173, 305, 311
Смирдин А. Ф. 183
Смирнов П. А. 208
Снеткова Ф. А. 302
Соколов И. Я. 28, 292
Соколов Я. Я. 111
Сократ 75
Соллогуб В. А. 26
Сорен Б.-Ж. 297
Сосницкая (урожд.
Воробьева)
Е. Я. 49, 53, 18 5, 186, 229,
269, 300
Сосницкий И. И. 10, 19, 49, 53,
62, 93, 120, 131, 137, 146—
148, 161,165, 168,185, 193,
194, 218-220, 228, 233, 239,
240, 245, 269, 271, 274, 295,
296, 299,
306, 310, 311
Соц В. И. 301
Спонтини Г. 83, 197
Степанова М. М. 207
Степанова А. М.— см. Брянская
А. М.
Стефен 6, 311
Стриганов Г. И. 51
Строганов С. А. 231
Сукин А. Я. 96, 100
Сумароков А. П. 288, 289, 298
Сумбатов И. С. 33, 34, 39-41,
70, 86, 204
Сутгоф H. М. 39
Сухово-Кобылин А. В. 16

Сухонин П. П. 248, 312

Сухтелен П. П. 161, 162

321

Тальма Ф.-Ж. 72
Тальони М. 19, 21, 228, 233, 256,
257, 262
Тамбурини А. 256
Телешова Е. А. 97, 98, 137, 156,
310
.
Теолон де Ламбер М.-Э. 6, 311
Теребенев И. И. 36, 290
Тибо 58
Титов С. Н. 291
Тишбейн Л.-Ф. 289
Този Д. 305
Толстой А. К. 309
Толстой И. М. 230
Толстой Я. Н. 301
Толстяков 67
Толченов П. И. 105-112, 270,
303, 306
Томон Т. де 289
Тургенев И. С. 11, 23
Турик (Турек) П. Ф. 55
Тютчев Ф. И. 8
Тюфякин П. И. 9, 46, 67, 68, 73,
84, 91, 94, 115, 246, 294,298

Уваров С. С. 46, 70
Удино 38
Успенский В. В. 24
Успенский П. А. 54,
160, 280

122, 159,

Фавар С. 311
Фадеев 119
Федоров Б. М. 297
Федоров В. М. 131, 132
Федоров Д. Я. 222, 223,
Федоров П. С. 10, 310
Федорова 207
Фельтен Ю. М. 289
Ферлини 305
Фет-Али-Шах 161
Фонвизин Д. И. 169, 172, 292

332

Фролов А. 85
Фурнье Л.-П.-Н. 6, 311

Хвостов Д. И. 116, 168
Хвощинский П. К. 104
Херасков М. М. 38
Хмельницкий Н. И. 15, 20, 91,
98, 130—132, 170, 245, 298,
306, 312
Хозров-Мирза 161—164
Хотяинцев Д. Н. 67, 195, 205
Хотяинцева Е. А. 195, 205
Храповицкая В. В. 177
Храповицкий А. И. 9, 19, 119,
176—180, 184, 187-189
Цейбих 54
Циглер Ф.-В. 298
Цилиакс 53
Цилиакс А. 53

Чайчиков 127
Чепягов 303
Черникова С. В. — см.
ва С. В.
Чимароза Д. 83, 197
Чихачев 102, 103

Самойло­

Шаховской А. А. 13—15, 35, 53,
62, 68-71, 73-79, 87-89,
91-96, 98-102, 114, 115,
121, 125,
128, 134, 149,
150, 156, 170, 174, 264, 288,
291, 295, 298-300, 302-304,
308, 310, 312
Шаховской И. В. 150
Шевырев С. П. 22, 308
Шекспир В. 6, 172, 174, 216, 271,
299, 309
Шелехов (Шелихов) А. А. 49,
127
•
Шелехов (Шелихов) П. .А. 49, 51

Шелехова (урожд. Лебедева) А. С.
49, 127
Шелехова (урожд. Монруа) М. Ф.
49, 101, 176, 177, 184
Шеллер А. И. 105
Шемаев 95

Шемаев В. А. 176, 227, 24 5
Шеридан Р. 172
Шиллер Ф. 38, 140,
216,370

Шоберлехнер
161,305

172, 173,

(Далль-Окка)

Щепкин М. С. 14, 19, 23,
169—171, 235, 305

166,

Эбергард И. И. 294
Эйдельман Н. Я. 307
Экунин П. С. 127, 147, 165, 236
Элькан А. Л. 21, 230
Эльслер Ф. 253—256, 312
Энгельгардт В. В. 296
Эрикова А. 82
Эстеррейх 297

С.

Шпор Л. 83

Юсупов Н. Б. 248
Юхотин (Юхарин ?) Я. М. 225

Штейбельт Д. 299, 308
Шуберт (урожд. Куликова, во
втором браке Яновская) А. И.
13

Шувалов М. Г. 45
Шульгик Л. К. 72

Шушерин Я. Е. 28, 111
Щеников А. Г. 76

Языков Д. И. 300
Яковлев А. С. 5, 6, 14, 33, 64—
66, 71, 86, 87, 9Ö, 144, 145

288, 290, 291, 296—298, 300
Яковлев (псевд. Богдан Пестов­
ский) М. А. 157, 183, 189­
192, 306—308
Якубович А. И. 7, 9, 60, 61, 134—
136, 138, 142, 294

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
П. А. Каратыгин. Гравюра. 1843 .......................................................... 80—81
Здание Александрийского театра. Гравюра первой половины XIX
века......................................................................................................
—
П. А. Каратыгин и И. И. Сосницкий в ролях Загорецкого и Репетилова в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума». Гравюра
по рисунку П. Бореля. 1831.................................................
—
А. Е. Мартынов. Рис. Шуровского. 1843 ..........................................
—
Н. В. Гоголь на репетиции «Ревизора». Рисунок П. А. Каратыгина.
1835 ............................................................................................
П. А. Каратыгин в группе актеров Александрийского театра. Ли­
тография.....................................................................................................
—
Д. Т. Ленский.Гравюра...................................................................................
—
Ф. В. Булгарин.Гравюра с автографом. 1853 .........................................
—
А. Д. Каратыгина в роли Ольги в трагедии М. В. Крюковского
«Пожарский, или Освобожденная Москва». Гравюра. 1807 .
—
В. А. Каратыгин. Литография Бергмана...............................................
—
В. А. Каратыгин в роли Гамлета. Гравюра.......................................... 144—145
Я. Г. Брянский................................................................................................
—
А. М. Колосова в роли Заиры в трагедии Вольтера «Заира».
Портрет маслом неизвестного художника.....................................
— •
А. М. Колосова и Я. Г. Брянский в сцене из водевиля. Акварель
—
В. А. Каратыгин в роли Кориолана. Гравюра Ф. Иордана по ри­
сунку М. Теребенева....................................................................
—
П. А. Катенин. Портрет маслом неизвестного художника. 1824
—
И. А. Дмитревский. Портрет маслом неизвестного художника .
—
А. А. Шаховской. Литография В. Баранова. 1815.....................
—
Ш. Дидло. Гравюра В. Баранова. 1815...............................................
—
Е. С. Семенова. Портрет К. Брюллова................................................ 144—145
И. И. Сосницкий. Портрет маслом неизвестного художника . .
—

324

Л. О. Дюрова в водевиле. Акварель.....................................................
<—
Группа актеров Александрийского театра. В центре: А. А. Ша­
ховской, Е. С. Семенова, В. А. и П. А. Каратыгины и др. Ак­
варель П. А. Каратыгина..................................... .......................... 176—177
В. И. Рязанцев в роли актера Шумского в пьесе Н. И. Хмельниц­
кого. «Актеры между собой, или Первый дебют актрисы Троепольской». Гравюра П. Семечкина. 1840 .............................
—
H. С. Семенова. Литография^ Зонненфельда.......................................
—
А. С. Яковлев в роли. Гравюра С. Галактионова по рис. Эстеррейха
—
Н. О. Дюр. Портрет маслом неизвестного художника.....................
—
В. Н. Асенкова. Скульптура И. П. Витали.....................................
—
А. Е. Мартынов. Акварель.......................................................................
—
М. Тальони. Литография братьев Риго по рис. А. Лакоши ...
—
Г. Зонтаг. Гравюра Вегера и Сингера по рис. Ф. Винтерхальтера
—
Ф. Эльслер в балете Ж. Перро «Мечта художника». Гравюра . .
—
П. А. Каратыгин. Фото. 1873 ..................................................................
—

ОГЛАВЛЕНИЕ

Н. Королева. П. А. Каратыгин и его «Записки»............................................ 5
Предисловие......................................................................................................

.25

Глава первая................................................................................................................... 27
Глава вторая................................................................................................................... 35

Глава третья.................................................................................................................... 42
Глава четвертая..........................

48

Глава пятая........................................

57

Глава шестая................................................................................................................... 73
Глава седьмая

............................................................

82

Глава восьмая................................................................................................................. 84
Глава девятая

.

.

..................................

87

Глава десятая................................................................................................................. 91

Глава одиннадцатая...................................................................................................... 95
Глава двенадцатая....................................................................................................... 100
Глава тринадцатая...................................................................................................... 104

Глава четырнадцатая.................................................................................................. 112

Глава пятнадцатая...................................................................................................... 120
Глава шестнадцатая............................................................

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая...........................................................................

326

126

....................................................................................................... 134

... 143

Глава девятнадцатая........................................................,...................................... 149

Глава двадцатая............................................................................................................160
Глава двадцать первая.............................................................................................. 164
Глава двадцать вторая................................................... ........................................ 169

.......................................................................... 175

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая ,........................................................................................ 184
Глава двадцать пятая................................................................................................. 189
Глава двадцать шестая..................................................

195

Глава двадцать седьмая...............................

206

Глава двадцать восьмая............................................................................................ 209

..........................................................

Глава двадцать девятая

214

Глава тридцатая........................................................................................................... 218

Глава тридцать первая.............................................................................................. 222
Глава тридцать вторая.

.

.*................................................................................... 228

Глава тридцать третья..........................

233

Глава тридцать четвертая.........................................................................................238
Глава тридцать пятая

241

.

Глава тридцать шестая .

......................................

244

Глава тридцать седьмая............................................................................................ 250

Глава тридцать восьмая............................................................................................256

Глава тридцать девятая............................................................................................ 265
Глава сороковая........................................................................................................... 269

Глава сорок первая................................................................................................... 272Глава сорок вторая............................................................................................

276

Глава сорок третья................................................................

Примечания........................................

286

Указатель имен............................................................................................................ 313

Список иллюстраций

................................................................................................... 324

ПОПРАВКА
В части тиража допущена ошибка: на стр. 158 18-я стоо­
ка снизу следует читать - 30 января 1829 года.
П. Каратыгин. Записки.

Петр Андреевич
КАРАТЫГИН

ЗАПИСКИ
Редактор

Л.

А.

Филатова

Оформление художника
В. В. Лавурского
Художественный редактор
Я. М. Окуне
'

Технический редактор
М. С. Стернина
Корректор Л. В. Ухова

Сдано в
набор 21/V 1970 г.
Поди, в печ. 31/VIII 1970 г. Фор­
мат 60x84 Via. Бум. для текста
тнпогр. № 2, для илл. мелов. Усл.
печ. л. 20,46. Уч-нэд. л. 20,39.
Тираж 30 000. М-36484. Илд. № 14 8 5
Зак. тип. № 1190. Издательство
«Искусство», Ленинград, Невский, 28.
Ленинградская типография № 4 Главполиграфпрома Комитета по печати
при Совете Министров СССР, Со­
циалистическая, 14. Цена 1 р. 50 к.

/

Чо