ИНСТИТУТ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ
Константин Сергеевич
АКСАКОВ
Иван Сергеевич
АКСАКОВ
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
СОСТАВИТЕЛИ,
АВТОРЫ ВСТУПИТЕЛЬНОЙ СТАТЬИ
И КОММЕНТАРИЕВ:
А. А. Ширинянц,
доктор политических наук
(К. С. Аксаков, И. С. Аксаков)
А. В. Мырикова,
кандидат политических наук
(К. С. Аксаков)
Е. Б. Фурсова,
кандидат политических наук
(И. С. Аксаков)
МОСКВА
РОССИЙСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ
(РОССПЭН)
2010

Аксаков К. С, Аксаков И. С. Избранные труды / К. С.
Аксаков, И. С. Аксаков; [сост., авторы вступ. ст. и коммент. А. А Ши-
ринянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова]. — М. : Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. — 888 с. —
(Библиотека отечественной общественной мысли с
древнейших времен до начала XX века).
ISBN 978-5-8243-1158-7
ISBN 978-5-8243-1158-7 © Ширинянц А. А., Мырикова А. В.,
Фурсова Е. Б., составление тома,
вступительная статья, комментарии, 2010
О Институт общественной мысли, 2010
© Российская политическая энциклопедия,
2010

Константин Сергеевич
и Иван Сергеевич Аксаковы
Имена братьев Константина и Ивана Аксаковых — поэтов и
историков, публицистов и общественных деятелей, —
известны сегодня всякому образованному человеку.
Эти патриоты России более пятидесяти лет оказывали
существенное воздействие на атмосферу и сам тон идейно-политической
жизни русского общества в XIX в. — сначала Константин,
будораживший московских интеллектуалов пьесами, статьями и поступками,
отстаивавшими своеобразие и самобытность России, а затем и Иван,
энергично и безапелляционно бичевавший в своих изданиях
ошибки внутренней и внешней политики.
В зрелые годы они выступали с позиций славянофильства.
Отправной точкой этого идейного направления была мысль о
принципиальном отличии Европы и России, которая обосновывалась
ссылками на обстоятельства социальные (на Западе преобладает
начало индивидуалистическое, в России — общинное); политические
(европейские государства возникли как результат завоеваний одних
народов другими, Россия — мирным путем, русский народ не
стремится к политической власти); духовные (на Западе утвердился
рассудочный католицизм, в России — цельная христианская вера в
форме православия). Характерной чертой славянофильства была
критика западной цивилизации и защита России, т. е. критика
мещанства, католицизма и протестантизма и апология православия,
соборности как выражения «свободы в единстве» на основе
православной веры. Эта критика дополнялась неприятием петровских
преобразований и «обезьянничания» высших слоев русского
образованного общества перед Западом. И, наконец, важное место в
славянофильстве и центральное в социально-политическом наследии
братьев Аксаковых заняли учение о государстве и власти в его
отношении к народу (Земле, общине, обществу), тезис о мессианской

6
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
роли Москвы в истории России, а также идея политической и
культурной «взаимности» славянских народов.
* * *
Константин Сергеевич Аксаков был первенцем Сергея
Тимофеевича и Ольги Семеновны Аксаковых (всего в семье было 14 детей:
6 сыновей и 8 дочерей). Он родился в родовом поместье отца в селе
Ново-Аксаково Бугуруслановского уезда Оренбургской губернии
29 марта 1817 г.
Первые девять лет своей жизни Константин провел в отцовском
имении, окруженный заботой и вниманием не только любящих
родителей, но и многочисленной дворни. В 1826 г. семья переехала в
Москву. Получив хорошее домашнее образование и подготовившись
под руководством Ю. И. Венелина в пансионе М. П. Погодина, летом
1832 г. Константин успешно сдал экзамены в Московский
университет и был зачислен на словесное отделение.
По признанию самого К. С. Аксакова, во время учебы в Московском
университете определяющее значение в его умственном развитии и
формировании мировоззрения играли не столько лекции, сколько
самостоятельная научная работа и студенческая жизнь, заполненная
разнообразными интересами и увлечениями. Он писал: «Мы мало
почерпнули из университетских лекций и много вынесли из
университетской жизни. Общественно-студенческая жизнь и общая беседа,
возобновлявшаяся каждый день, много двигали вперед здоровую
молодость»1.
На первом курсе университета К. С. Аксаков познакомился с
Н. В. Станкевичем, который учился курсом старше, попал под
обаяние этой незаурядной личности и примкнул к его кружку, в который
входили Я. М. Неверов (будущий деятель народного просвещения),
С. М. Строев (впоследствии историк), поэты В. И. Красов,
И. П. Клюшников, А. А. Беер (будущий известный академик-славист),
филолог и историк О. М. Бодянский, а с 1834 г. — В. Г. Белинский,
М. А. Бакунин, П. Я. Петров (впоследствии ученый-востоковед),
1 Аксаков К С. Воспоминание студентства 1832-1835 годов//Аксаков К С.
Эстетика и литературная критика/Сост., вступ. статья, коммент. В. А Кошелева.
М, 1995. С. 288.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
7
В. П. Боткин, М. Н. Катков, Ю. М. Самарин; близок к кружку был и
Т. Н. Грановский2.
К. С. Аксаков характеризовал главу кружка Н. В. Станкевича как
человека необыкновенного, глубокого ума, разностороннего, но в то же
время простого в общении, без претензий, главным интересом
которого была чистая мысль. Аксакова поражала в нем способность во
время многочисленных горячих споров очень строго, ясно и
логически высказывать свою точку зрения — так, что «самые щегольские
диалектики, как Надеждин и Бакунин, должны были ему уступать». Он
подчеркивал, что «отношение друзей к Станкевичу, невольно
признавших его превосходство, было проникнуто свободною любовью,
без всякого чувства зависимости»3, а сам кружок представлял
«замечательное явление в умственной истории нашего общества»4.
Одной из характерных черт студенчества 1830-х гг. стало
увлечение немецкой философией. Университетские лекции молодых
преподавателей М. Г. Павлова и Н. И. Надеждина порождали у студентов, и
у К. С. Аксакова в том числе, интерес к философии Шеллинга с его
широким взглядом на мир как на развитие одной всеобщей,
объединяющей и творящей идеи. Во второй половине 1830-х гг. поэтически
восторженный идеализм и пантеизм Шеллинга начинает вытесняться
суровой схемой гегелевского миропонимания. Станкевич, одним из
первых в кругу московской молодежи, познакомился с философией
Гегеля, стал его самым рьяным последователем и проповедником.
Увлечение членов кружка Н. В. Станкевича философией Гегеля
доходило до фанатизма, они «не столько умом, сколько сердцем примкну-
1 «Кружок этот был трезвый и по образу жизни, не любил ни вина, ни
пирушек, которые если случались, то очень редко, — и, что всего замечательнее,
будучи свободомыслен, не любил фрондерства, ни либеральничанья, боясь,
вероятно, той же неискренности, той же претензии, которые были ему ненавистнее
всего; даже вообще, политическая сторона занимала его мало; мысль же о
каких-нибудь кольцах, тайных обществах и проч. была ему смешна как жалкая
комедия. Очевидно, что этот кружок желал правды, серьезного дела,
искренности и истины. Это стремление, осуществляясь иногда односторонне, было само
в себе справедливо и есть явление вполне русское. Насмешливость и иногда
горькая шутка часто звучали в этих студенческих беседах. Такой кружок не мог
быть увеличен никаким авторитетом». {Аксаков К. С. Воспоминание студентства
1832-1835 годов. С 295).
3 Аксаков К. С. Воспоминание студентства 1832-1835 годов. С. 296.
4 Там же. С 294.

8
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ли к гегельянству, они <...> в него уверовали»5. Такое чувство было
подобно страсти, с присущей ей крайностью и односторонностью,
что вылилось в жесткую критику российской действительности,
доходившую до ее отрицания. К С. Аксаков вспоминал: «В этом кружке
выработалось уже общее воззрение на Россию, на жизнь, на
литературу, на мир, — воззрение большей частью отрицательное»6. Он
признавал, что российская жизнь представляла для критики и отрицания
достаточно поводов, но все же этот негативный, отрицательный
настрой смущал и ранил его: «Я был поражен таким направлением, и
мне очень часто было больно; в особенности больны мне были
нападения на Россию, которую люблю с самых малых лет. Но, видя
постоянный умственный интерес в этом обществе, слыша постоянные
речи о нравственных вопросах, я, раз познакомившись, не мог
оторваться от этого кружка и решительно каждый вечер проводил там»7.
Семь лет К С. Аксаков входил в кружок, который положил начало
движению «западников». Вместе с кружковцами он прошел школу
немецкого идеализма и остановился на системе Гегеля. Тем не менее,
как отмечает И. С. Аксаков, у брата был свой взгляд и свое понимание
идей западного мыслителя, он «немилосердно натягивал и гнул
тяжеловесные, тугие Гегелевские формулы под свое толкование русской
истории» на «вящее прославление русской земли».
В год окончания К. С. Аксаковым университета (1835) появляется
его первая публикация — отрывок из не оконченной к тому времени
драматической пародии «Олег под Константинополем», напечатанный
в газете «Молва»8 (литературном приложении к журналу «Телескоп»),
главным сотрудником которой был В. Г. Белинский, представивший
читателям нового автора как человека «с необыкновенным
поэтическим дарованием»9. Сотрудничество К С. Аксакова с В. Г. Белинским
5 Венгеров С. А Передовой боец славянофильства — Константин Акса-
ков//Венгеров С А Собр. соч. Т. 3. СПб., 1912. С 25.
6 Аксаков К С. Воспоминание студентства 1832-1835. С. 294.
7 Там же. С. 294-295.
8 Небольшой фрагмент этого произведения (вид 3-й, действие 2-е) с
подзаголовком «Отрывок из большой неоконченной трагедии» появился в «Молве»
(1835. № 27-30. С. 3-9) за подписью: «К. Эврипидин. Село Деревянный Кинжал,
1834, февраля 13 дня».
9 Белинский В. Г. [Примечание к «Олегу под Константинополем» К Эврипи-
дина] (1835)//Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: в 13Т. Т. 1. М., 1953. С 221.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
9
продолжалось еще некоторое время. В 1836 г. Белинский отмечал
«силу, гибкость и разнообразие его могучего таланта»10. В свою очередь,
именно Белинскому посвятил свой первый научный труд К С. Аксаков
«О грамматике вообще (по поводу грамматики Белинского)», который
вышел в 1838 г. Ему же была отправлена статья К С. Аксакова «О
некоторых современных собственно литературных вопросах» (1839),
которая осталась ненапечатанной. Однако, уже в начале 1839 г. в
отношениях между К С. Аксаковым и В. Г. Белинским наметилось охлаждение,
переросшее затем в противостояние. Формальным поводом явилась
поэма Н. В. Гоголя «Мертвые души». Но по существу, как
свидетельствовал сам К С. Аксаков, взаимное неприятие было обусловлено резким
переходом от свободы и самостоятельности мнений, культивируемых
ранее в кружке Станкевича, к «безобразным выходкам», «буйному
отрицанию авторитета» Белинским и компанией, приведшим к разрыву
К С. Аксакова с прежними друзьями1 К
Этому предшествовал ряд событий. В 1838 г. К. С. Аксаков
отправился за границу — изучать филологию. Поездка была рассчитана
на полтора года, но уже через несколько дней он начал скучать по
своим родным, по дому и через пять месяцев вернулся в Москву.
По возвращении из путешествия, в 1839 г., К. С. Аксаков сблизился с
И. В. Киреевским, А. С. Хомяковым и Ю. Ф. Самариным. Центральной
фигурой нового круга друзей был А. С. Хомяков. К. С. Аксаков считал
Хомякова «передовым человеком», который принес на поприще
умственной жизни в Москве «ясное, полное и цельное понимание
Русской земли»12. По его словам, Хомяков настолько перерос
сверстников в своих убеждениях, что был не понят ими и поэтому был
одинок, но он повстречал представителей зарождающегося
московского направления, встал в его ряды и «одиночество его прошло: он
дождался своего времени»13. По воспоминаниям А. И. Кошелева,
К. С. Аксаков и Ю. Ф. Самарин, ставшие друзьями, «глубоко уважали
Хомякова, высоко ценили его деятельность и признавали себя по-
10 Белинский В. Г. [Примечание к стихотворениям К. Эврипидина] [К С.
Аксакова] (1836)//Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: в 13Т. Т. 2. М., 1953. С. 189.
11 См.: Аксаков К. С. Воспоминание студентства 1832-1835 годов. С 296.
12 Аксаков К С Письма о современной литературе//Аксаков К. С. Эстетика и
литературная критика. С. 194.
13 Там же. С. 194.

10
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
стоянно и охотно его учениками. Они принимали в наших беседах
самое живое участие и вскоре сделались в нашем кружке
первостепенными деятелями»14.
Новый круг получил название «славянофильского», которое
прижилось не без активного участия К С. Аксакова. Дело в том, что слово
«славянофилы» долгое время не имело точного терминологического
выражения. На наш взгляд, блестящий анализ возникновения и
эволюции слов «славянофилы» и «славянофильство» дал в своей книге
Н. И. Цимбаев15. Учитывая этот опыт, мы лишь дополним картину
истории слова несколькими штрихами. Возникнув в самом начале
XIX в. в ходе литературной полемики, оно обозначало круг людей во
главе с адмиралом А. С. Шишковым (ставшим затем президентом
Российской академии (1818) и министром народного просвещения
( 1824-1828)), ратовавших за архаизацию русского языка. В этот круг,
в частности, входил С. Т. Аксаков — отец будущих славянофилов
Константина и Ивана. «Архаисты» выступали против реформы русского
литературного стиля, предпринятой «новаторами» из круга H. M.
Карамзина. В идеологии Шишкова и возглавлявшегося им и Г. Р.
Державиным литературного общества «Беседа любителей русского слова»
(1811-1816) защита «старого стиля» сочеталась с общественным
консерватизмом и национализмом, с требованиями самобытности и
народности литературы; защита вытесняемого из литературы
церковнославянского языка была связана с борьбой против
секуляризации, борьба с галлицизмами, как отмечает А. Валицкий, переходила в
«галлофобию уже политического свойства»16.
Поскольку большинство литераторов не приняло архаических
«новаций» адмирала, слова «шишковисты», «славянофилы» и т. п. стали
лишь обидными кличками, характеризующие литературных
неудачников, чьи надежды и помыслы принадлежат исключительно
прошлому. За пределы узкого круга дискутировавших литераторов
Москвы и Петербурга слово «славянофильство» не распространилось.
14 Русское общество 40-50-х годов XIX в. Ч. I. Записки А И. Кошелева. М,
1991. С. 90.
15 См.: Цимбаев Н. И. Славянофильство. Из истории русской общественно-
политической мысли XIX века. М, 1986. С. 5-55.
16 См.: Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная
утопия в работах Анджея Валицкого. Вып. 2. М., 1992. С 41.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
И
Однако, например, Белинский видел в шишковистах
предшественников славянофильства17; и сами славянофилы не отказывались от
Шишкова, хотя имя его ассоциировалось, прежде всего, с языковыми
нелепицами, наподобие «звездоблюстилища» (обсерватория) и т.п.,
которые он выдумывал для устранения из русского языка слов
неславянского происхождения. А. С. Хомяков писал об этом: «Впрочем, мы
не стыдимся Шишкова и его славянофильства. Как ни темны еще
были его понятия, как ни тесен круг его требований, он много
принес пользы и много кинул добрых семян»18.
Иная судьба ждала это слово в 1830-1840-е гг., когда в России
усиливается интерес к русской народности и славянству. Проблемы
славянских народов, и в первую очередь — русского, — становятся
модной темой столичных салонов, а в университетах создаются
кафедры истории и литературы славянских наречий. В итоге слово
«славянофилы» получает совершенно иное содержание. Им
начинают называть людей, преданных интересам русского и всех
других славянских народов, занимающихся изучением их истории,
культуры, политики, языка и пр. Именно в этом значении данный
термин выражает взгляды А. С. Хомякова, И. В. Киреевского,
К. С. Аксакова и Ю. Ф. Самарина — «отцов-основателей» нового
оригинального направления русской мысли. Именно в этом
значении слово «славянофильство» получило самое широкое
распространение, вызывая, впрочем, критические замечания многих
русских мыслителей. Так, например, П. А. Флоренский считал
«славянофильство» «уродливой кличкой»19. Сам термин «славянофильство»,
по выражению еще одного известного исследователя русской
мысли, — имя очень неточное, только дающее повод к
недоразумениям и ложным толкованиям20. Это название сами славянофилы
сначала не принимали, характеризуя свое направление как
«московское», «самобытное», «туземное», «православно-словенское»,
или «славяно-христианское». В. В. Зеньковский не без основания
17 См.: Белинский В. Г. Литературные и журнальные заметки//Белинский В. Г.
Полн. собр. соч. Т. 9. М., 1955. С 68.
18 Хомяков А С Разговор в Подмосковной//Хомяков А С. Полн. собр. соч.
Т. 3. М. 1900. С. 207.
19 См.: Флоренский П. А Около Хомякова. Сергиев-Посад, 1916. С. 12.
20 См.: ФлоровскийГ. В. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С 249.

12
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
заметил, что еще точнее было бы назвать это направление
«православно-русским»: «В сочетании Православия и России и есть
та общая узловая точка, в которой все мыслители этой группы
сходятся»21. Однако, в конце концов, как отмечает Н. И. Цимбаев,
славянофилы приняли как самоназвание слово «славянофил».
Первым это сделал К. С. Аксаков. Критически относясь к самому
слову22, на рубеже 1845-1846 гг. он, с «основательностью ученика
гегелевской школы», так обосновал возможность и неизбежность
принятия прозвища «славянофил»: «Кто не славянин, тот конечно
не русский. Кто смеется над какими-то славянофилами или славя-
нолюбцами, тот, конечно, сам славян ненавидит, а кто ненавидит
род, ненавидит и вид, кто ненавидит славян — ненавидит и
русских». В этой же статье23 К. С. Аксаков наметил пять признаков
принадлежности к славянофильскому учению. Общее, что сближает их:
«основа всего духовного, разумного и нравственного бытия нашего
хранится в нашей Православной Церкви»; сочувствие древней Руси;
сочувствие русскому народу; любовь к Москве; сочувствие к
«племенам славянским». Именно К. С. Аксаков немало способствовал тому,
что эти понятия вошли в русскую социально-политическую
лексику, а с конца 1850-х гг. стали общеупотребительными.
Эпоху 1840-х гг. часто называют порой расцвета литературно-
философских салонов в России. Очевидец и участник
многолетнего спора славянофилов и западников П. В. Анненков в своих
воспоминаниях писал, что цензура не позволяла открыто высказывать
свое мнение в печати, а то, что попадало в печать «в смягченном
виде», не отражало того, что думалось и обсуждалось в узких кру-
21 Зенъковский В. В. История русской философии. Т. 1. Ч. 2., Л., 1991. С. 6.
22 В 1847 г. К С. Аксаков, разграничивая позиции западников и славянофилов,
в частности, заявлял: «Я думаю, видно уже из сказанного мною, что несправедливо
называют славянофильской и славянской ту сторону, которую так называют. Если
уж надо называть именами эти противоположные стороны, то нас я назову
Русскими, а противников ншихРусляндцами <...> Они обидятся; Петровцами <...>
то же может быть; но я думаю, они не обидятся, если я назову их Россиянами».
(Аксаков К. С. О современном литературном споре//Русь. 1883. № 7. С. 26).
Позже, в одной из передовых статей газеты «Молва», он опять вернулся к мысли о
неточном названии славянофильского направления (См.: Аксаков К. С. Москва,
3 мая//Молва. Литературная газета. М. 1857. № 4. Суббота, 4 мая. С. 42).
23 Речь идет о неопубликованной статье «Отголоски о новом
происхождении имени славян и славянофилов». (См.: Цимбаев Н. И. Указ. соч. С. 31).

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
13
гах24. Тогда наряду с изданной литературой существовала еще и
рукописная, которая передавалась из рук в руки и переписывалась по
несколько раз. По сравнению с кружками, литературные салоны
имели более широкий состав участников, благодаря чему дискуссия
приобретала публичный характер, идеи представителей разных
направлений вращались не только в кругу соратников, но и
противников, получая горячую поддержку или подвергаясь жесточайшей
критике. Как вспоминал К. Д. Кавелин: «В литературных кружках и
салонах зарождалась, воспитывалась, созревала и развивалась тогда
русская мысль, подготовлялись к литературной и научной
деятельности нарождавшиеся русские поколения»25.
В то время в Москве существовало несколько салонов. В одних
подобные встречи проходили регулярно, в других эпизодически,
однако три салона прочно вошли в историю общественной мысли:
местом встреч западников был дом П. Я. Чаадаева, славянофилов
объединял салон А. П. Елагиной, представители обоих направлений
собирались в салоне Д. Н. Свербеева. Некоторое время уже
наметившиеся течения славянофилов и западников мирно сосуществовали.
«Друзья-враги, враги-друзья» (выражение А. И. Герцена) в
понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу — у Свербеева, в
воскресенье — у Елагиной. К. С. Аксаков в очных спорах славянофилов и
западников не только сам участвовал в полемике, но и пытался
практически воздействовать на общество личным примером. Именно он
стал инициатором оригинальной формы пропаганды
славянофильских идей, которая заключалась в отказе от западноевропейских
фасонов одежды — сюртуков, шляп, фраков и т.п. — и
демонстративном ношении национального платья. Желая во всем следовать
традиционным русским обычаям, осенью 1843 г. К. С. Аксаков
первым из славянофилов отпустил бороду, надел русскую рубаху с
косым воротом и мурмолку на голову, заправил панталоны в
сапоги, и в таком виде стал появляться на людях. Эффект, по
свидетельству современников, был огромен, общественный резонанс — тоже.
«К. Аксаков оделся так национально, что народ на улицах принимал
24 См.: Анненков П. В. Замечательное десятилетие
(1838-1848)//Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1983. С. 221.
25 Кавелин К. Д. Авдотья Петровна Елагина//Русское общество 30-х годов
XIX в. Люди и идеи. Мемуары современников. М, 1989. С. 135.

14
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
его за персианина, как рассказывал, шутя, Чаадаев», — вспоминал
А. И. Герцен26. Однако в среде национально ориентированных
молодых дворян возникло стихийное движение «за русское платье».
«Прекрасно, что он (Костя) носит русское платье, несмотря ни на
какие шутки и насмешки, — считал И. С. Аксаков, — мы все должны
были бы поступить так, да дрянны слишком...»27.
Некоторое время спустя, весной 1849 г. министру внутренних
дел Л. А. Перовскому пришлось специальным циркуляром,
разосланным всем предводителям дворянства, запретить русским
дворянам ношение бород. А с К. С. Аксакова и последовавшего его
примеру «отесиньки» — С. Т. Аксакова — были взяты персональные
расписки, по которым они обязывались не появляться в общественных
местах «в русской одежде». Справедливости ради, нужно заметить,
что в этот момент ношение бород расценивалось в верхах как
подражание западной моде и ассоциировалось с мятежным духом
«баррикадных героев»28. Как бы то ни было, но смелость К. С. Аксакова,
считавшего, что «одежда составляет видимую границу между нами и
народом», что нужно возвращение к народу, что «с возвращением к
народу <...> необходимо и возвращение к одежде»,
подчеркивавшего при этом, что «возвращение должно быть в духе, в жизни, в
существе, и сверх того в одежде»29, заслуживала уважения. В это же время
он интенсивно работал над магистерской диссертацией
«Ломоносов в истории русской литературы и русского языка», которая была
готова в 1845 г., в конце 1846 г. издана отдельной книгой и 6 марта
1847 г. успешно защищена Аксаковым в ходе публичного диспута.
Так как в Московском университете вакансий не было, молодому
ученому предложили место в Киевском университете. Но, несмотря
на огромное желание заниматься наукой и преподаванием, Аксаков
Zö Герцен А И. Былое и думы//Герцен А И. Собрание сочинений в 8Т. Т. 5. М.,
1975. С 226.
27 Аксаков КС. 13 ноября 1845 года. Калуга. Вторник//Письма к родным:
1844-1849. М., 1988. С. 213.
28 См.: Тарасов Б. К Рыцарь самодержавия (черты правления Николая
I)//Николай I и его время (документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства
современников и труды историков)/Вступ. статья, сост. и примеч. Б. Н. Тарасова. В 2-х Т.
Т. 1, М, 2000. С. 12. (http://www.rus-sky.com/gosudarstvo/tarasov/nicO. htm).
29 Аксаков К С О современном литературном споре//Русь, 1883, № 7. С. 26. См.
также \АксаковК С Передовая статья] Москва, 30 августа//Молва. 1857. № 21.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
15
предпочел Киеву Москву, а профессиональным занятиям
наукой — литературную деятельность.
В диссертации были намечены контуры социально-политической
концепции Аксакова: обосновано положение об «исключительной
национальности» русского народа, выражавшейся в любви к
отечеству, которую уничтожил Петр Великий и «сознательном
возвращении к себе», начало которому положил Ломоносов; высказаны
тезисы о великой роли православия в становлении «политического тела»
России, идея исторического разделения русской жизни на
«земский» и «государственный» элементы, единство которых выразила
Москва. Пафос Аксакова хорошо передают его слова, сказанные в
самом начале диссертации: «Энергически освобожденные Петром
от оков исключительной национальности, пережившие период
безотчетного подражания чуждому, наставший логически и
необходимо непосредственно за предыдущим, — мы с полным сознанием,
свободные от всякой возможной односторонности, возвращаемся к
нашей истории, к нашей жизни, к нашему отечеству, нами снова
приобретенному, и с большим правом, нежели прежде, называем
его своим»30.
К идее особого значения Москвы Аксаков возвращался
неоднократно. В апреле 1846 г. в № 39 газеты «Московские ведомости»
появилась по тем временам довольно смелая статья К С. Аксакова
«Семисотлетие Москвы». В ней он писал о мессианской роли Москвы в
истории России. Москва, по Аксакову, выразила стремление Русской
земли слиться в единое целое, храня святую Русь. Москва, заявлял он,
«выражала собою не власть над Русскою землею, но власть Русской
земли», «жизни земской, собственно народной»31. В свою очередь,
Аксаков выражал нелюбовь к Петру I за уход от Москвы и, разделяя
общественные настроения о переносе столицы обратно в
Первопрестольную, высказывал твердое убеждение в том, что, несмотря на
основание новой столицы, «матушка-Москва» по-прежнему остается
^и Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского
языка//Аксаков К С, Аксаков И. С. Литературная критика/Сост., вступ. статья и ком-
мент. А С. Курилова. М., 1981. С. 30. Здесь же он разъясняет, что имеет в виду
«Возвращение в смысле философском и потому не шаг назад, не отступление».
31 См.: Аксаков К. С Семисотлетие Москвы//Аксаков К. С. Поли. собр. соч.
T. I.M. 1861, С. 598, 599.

16
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
истинной и вечной столицей Святой Руси32. Позже, в 1851 г., Аксаков
разовьет эту идею в своей концепции деления русской истории «по
столицам»33. В Московский период или период Московской Руси,
утверждал он, «Москва, соединяя Россию единством
Государственным с одной стороны, с другой стороны — соединяет всю Русскую
Землю общим чувством одной Великой Общины»34. Этот период,
когда существовало «Одно Государство всея Руси, одна Община всея
Руси»35, по мнению Аксакова, был апогеем единства Земли и
Государства, которые шли рука об руку. В одной из коротеньких рукописных
заметок К С. Аксаков прямо заявил: «Все значение Москвы — это
совокупление, целость Руси, — значение Москвы есть значение всея
Руси. Отсюда многое и все существенное объясняется»36.
Славянофильству, как и всякому идейному движению, была крайне
необходима трибуна для публичного выражения и пропаганды своих
взглядов. Попытки сделать в 1844-1845 гг. такой трибуной журнал
«Москвитянин», который издавал М. П. Погодин, окончились
неудачей37, и кружок московских славянофилов решил ограничиться вы-
32 Там же. С. 605.
33 См.: Аксаков К. С Несколько слов о русской истории, возбужденных ис-
ториею г. Соловьева. По поводу I тома//Аксаков К С. Пола собр. соч. Т. 1. М., 1861.
С. 44-50. Аксаков выделяет в русской истории «первый стан Руси» — Новгород, и
собственно «русские столицы» — Киев (период Киевской Руси), Владимир
(Владимирский период), Москва (Московский период). Аксаков отказывается
признавать Петербург «русской» столицей, каковой, по его мнению, продолжает
оставаться Москва, поэтому время после петровского переворота он предлагает
называть не «периодом», а «эпизодом» русской истории (см.: Там же. С. 50).
34 Аксаков К. С. Несколько слов о русской истории, возбужденных исто-
риею г. Соловьева. По поводу I тома. С 47.
35 Там же. С. 48.
36 Аксаков К. С. Разные отдельные заметки//Аксаков К С. Поли. собр. соч.
Т. 1. М. 1861. С. 630. См. также: Аксаков К. С. Письма о современной литерату-
ре//Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. М., 1995. С. 196-197 и др.
37 В 1844-1845 гг. под руководством И. В. Киреевского вышло несколько
номеров т.н. славянофильского «Москвитянина», но в 1845 г. Киреевский был
вынужден покинуть пост редактора под давлением М. П. Погодина. Более того,
славянофилы хотя и публиковались в этом журнале, никогда не считали его
вполне своим. В не изданной при жизни статье «Письма о современной
литературе» (конец 1849 — начало 1850-х гг.) К. С. Аксаков писал: «В Москве есть,
впрочем, журнал, появившийся лет девять назад, журнал единственный,
«Москвитянин». Он издается человеком, который хотя и твердит о России, но всего
менее принадлежит к московскому, или просто русскому, направлению. Это

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
17
пуском научно-литературных сборников. К С. Аксаков не преминул
подвести под это решение теоретическую базу, заявив (правда, задним
числом), что при возникновении и самоопределении нового
(московского, славянофильского) направления самостоятельной русской
мысли, требующего «новой учености» и добросовестных ученых
изысканий, «предмет которых — Россия со всех сторон»38,
легкомысленная «текущая литературная деятельность, в особенности журнальная,
не может иметь места»39. В результате появились сначала «Синбирский
сборник» и «Сборник исторических и статистических сведений о
России» (1844-1845) Д. А. Валуева, а затем «Московский литературный и
ученый сборник на 1846 год», «Московский литературный и ученый
сборник на 1847 год» (1846-1847), изданные на средства В. А. Панова
и под редакцией Д. А. Валуева и братьев К С. и И. С. Аксаковых.
В первом томе «Московского литературного и ученого сборника»
была опубликована статья К С. Аксакова «Несколько слов о нашем
правописании». В конце этой статьи, посвященной вопросам чисто
филологическим, Аксаков вновь высказался об иностранном
влиянии на Россию, на ее быт, в том числе и на русский язык «Вместе с
нашествием иноземного влияния на всю Россию, на весь ее быт, на
все начала, и язык наш подвергся тому же; его подвели под формы и
правила иностранной грамматики, ему совершенно чуждой, и, как
всю жизнь России, вздумали его коверкать и объяснять на чужой лад.
И для языка должно настать время освободиться от этого теснящего
ига иностранного. Мы должны теперь обратиться к самому языку,
исследовать, сознать его, и из его духа и жизни вывести начала и разум
его, его грамматику»40.
В качестве наиболее яркого примера западной языковой
экспансии Аксаков приводит название русской столицы и задается вопро-
г. Погодин. Очень ошибутся те, которые сочтут журнал его представителем
московского направления <...> «Москвитянин» столько раз противоречил
убеждениям московского направления <...> что никак не может называться
выражением московской литературной деятельности» (Аксаков К. С. Письма о
современной литературе. С. 200-201).
38 Аксаков К С Письма о современной литературе. С. 209-
39 См.: Там же. С. 196.
40 Аксаков К. С. Несколько слов о нашем правописании//Аксаков К. С. Поли,
собр. соч. Т. 2.4.1.М., 1875. С. 405.

18
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
сом — как от слова Петербург «произвести название жителей»?
«Петербуржанин — все засмеются, Петербуржак — еще смешнее.
Петербургец или Петербуржец или Петербурец, как
употребляют, —точно также чуждо и неловко, особенно вжснскомПетербурка
или Петербуржка. Петербуржич тоже смешно. Что делать? как-то
совестно к имени иностранному прибавить Русское окончание. Нет,
видно как ни бейся, а от иностранного имени не получишь Русского
окончания»41. Не ограничиваясь сравнением грамматического строя
разных языков, Аксаков здесь ставит более широкий вопрос о
национальном, самобытном и общечеловеческом: «Кто из нас станет
отвергать общее, человеческое? Русский на него сам имеет прямое
право, а не через посредство чье-нибудь, какого-нибудь народа; оно
самобытно и самостоятельно принадлежит ему, как и другим, и, кто
знает? может быть, ему более, нежели другим; и, может быть, мир не
видал еще того общего человеческого, какое явит великая Славянская,
именно Русская, природа. Беда наша в том, что Запад вместе с
общечеловеческим принес к нам свои не-общечеловеческие, а частные,
национальные явления; что он принес нам истину, как vérité, или
truth, что свое национальное выдал он нам за общечеловеческое, что
не самобытно созерцали мы и приняли его труды и работы»42.
Завершает статью Аксаков на вполне оптимистичной ноте — время
заимствований проходит, наступает время русской самобытности и
национальности, которые и являются непременным условием
утверждения общечеловеческого43.
Для «Московского литературного и ученого сборника на
1846 год» им были также написаны «Три критические статьи г-на
Имрек» (один из псевдонимов К. С. Аксакова), которые затем вошли
во второй том сборника «на 1847 год». В это время (1846-1847)
развернулась полемика между К. С. Аксаковым и Ю. Ф. Самариным, с
одной стороны, и В. Г. Белинским, К. Д. Кавелиным и другими
представителями западников — с другой. Полемика касалась петровских
реформ и их последствий для развития России. В этом споре
К. С. Аксаков занял вполне определенную позицию самого строгого
41 Там же. С 404-405.
42 Там же. С 405.
43 Там же. С. 406.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
19
и категоричного критика деяний Петра I и его апологетов. Так,
подвергая тщательному разбору сочинение А. В. Никитенко «Опыт
истории русской литературы», в которой последний, оправдывая
петровские реформы, пренебрежительно отзывался о русском
народе, Аксаков справедливо замечает: «Если настоящего нельзя
понять без прошедшего, то нельзя понять его и без будущего; будущее
находится в настоящей жизни, как то, чем она должна быть, к чему
стремится она, чем она будет, следовательно, по мнению всякого
человека, в ком есть убеждение. Следовательно, в настоящее
непременно должно входить будущее или, другими словами, существенно
лежащее в настоящем. Здесь равное место суждению о настоящем
времени и о том, чем оно должно быть, о будущем, следовательно, к
которому оно ежеминутно подвигается. Говоря, таким образом, о
перевороте Петра, г. сочинитель или сам судит о будущем, или же
привязывается к ограниченному кругозору настоящего времени,
считая все, что теперь, безусловно истинным, и следовательно, не
может судить вообще о существенном. Не нужно и говорить о
ложности последнего воззрения, опровергаемого ежеминутно ходом
вещей»44. Петр I, по мнению Аксакова, должен был искать начал
своих преобразований не на Западе, а в русском народе. «Без зерна
не вырастишь дерева, без зерна можно сделать только
искусственное раскрашенное дерево, с натыканными глиняными плодами и
бумажными цветами. Но в русском народе есть начала, и хотя Петр
Первый приносил начала чуждые, но народные начала сохранились
и до сих пор в простом русском народе»45. Возражая же
Белинскому, Аксаков отметил, что именно Петр I выстроил стены между
сословиями русского народа, которых прежде не было46. В ходе
критического разбора «Петербургского сборника, изданного
Некрасовым», Аксаков высказывает идею разрушения петровских
перегородок, возвращения высших образованных сословий к народной
жизни: «...апатиею и эгоизмом казнятся люди русские за презрение
к народной жизни, за оторванность от русской земли, за аристокра-
44 Аксаков К. С. Три критические статьи г-на Имрек/ /Аксаков К С,
Аксаков И. С. Литературная критика/Сост., вступ. статья и коммент. А С. Курилова. М.,
1981. С. 182.
45 Там же. С. 181.
46 См.: Там же. С 196.

20
А А Ширинянц, А Я Мырикова, Е. Б. Фурсова
тическую гордость просвещения, за исключительность
присвоенного права называть себя настоящим и отодвигать в прошедшее
всю остальную Русь. Спесивое невежество противополагают они
всей древней, всей остальной, и прежней и нынешней, Руси, —
гордость учеников, ставящих себя в свою очередь в учители. Мы
похожи на растения, обнажившие от почвы свои корни; мы сохнем и
вянем. Но нас спасает глубокая сущность русского народа, и тот
виноват сам, кто не обратится к ней»47. В авангарде этого
процесса — славянофилы, в душах которых начинает звучать голос народа.
Что касается западников, то «Запоздалые предыдущего,
иностранного, подражательного направления усиливаются удержать его
[голос народа — ред.], противоборствовать новому то бранью, то
насмешкой, возвышают голос более, нежели когда-нибудь <...> но
на минуту темнее становится ночь перед решительным рассветом,
и когда подымется солнце, резче обозначатся тени. Ложному
подражательному направлению не победить истинного, естественного,
здорового стремления к самобытности и к народности»48.
Надеждам на успех этих «Сборников» не суждено было сбыться.
Когда первый том «Сборника» увидел свет, А. С. Хомяков высказал
опасение, что именно статья К. С. Аксакова навлечет на кружок
недовольство властей. Однако «Сборник» прошел более чем незаметно, не
оправдав ни опасений, ни ожиданий славянофилов. Даже Н. В. Гоголь,
разделявший славянофильские взгляды, писал: «Вышел тот же
мертвый номер "Москвитянина", только немного потолще»49.
Многое из того, что написал Аксаков в это время, благодаря
неустанному «попечительству» цензуры так и осталось в рукописях.
«У меня много лежит в портфеле, — писал К. С. Аксаков в 1848 г.
Н. В. Гоголю, — но цензура ужасно строга»50. Одной из таких работ
стала его статья «О современном литературном споре», которая
проходила через московскую цензуру в декабре 1847 г. и была за-
47 Аксаков К. С. Три критические статьи г-на Имрек. С. 194.
48 Там же. С. 172.
49 Гоголь Н. В. Письма 1846-1847 гг. H. M. Языкову. Франкфурт. Октября
5 н. ст. 184б//Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: в 14т./АН СССР. Ин-т
лит. (Пушк. дом). М, 1937. Т. 1. С 107.
50 Письма К С. Аксакова к Гоголю (печатаются с подлинников)... III. (1848)//
Русский архив. М., 1890. Кн. 1. С. 158.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
21
прещена в январе 1848 г. В ней К. С. Аксаков развил мысли,
высказанные раннее в магистерской диссертации и в статьях
«Московского литературного и ученого сборника». Поводом для статьи
стала заметка Н. А. Мелыунова о явлениях московской жизни,
вышедшая в № 4 журнала «Современник» за 1847 г., в которой автор,
заняв примирительную позицию и признав заслуги московских
славянофилов, в частности сравнил их с алхимиками, в процессе
поиска невозможного случайно открывших много полезного51.
В свою очередь, К. С. Аксаков попытался обозначить и объяснить
суть главных пунктов «непримиримого» спора западнического и
славянофильского (или как его называл Аксаков, «просто
русского») направлений.
Главный пункт спора касался отношения к «общечеловеческому»
и «национальному»: «Противники наши стоят за национальность,
только не свою, а европейскую, принимая ее за общечеловеческое.
Мы же, напротив, стоим за общечеловеческое, только вновь
возвращая на него самобытные права национальности, народности
русской» [выделено Аксаковым — ред.]52. К. С. Аксаков, как и
славянофилы в целом, твердо выступает против западнического
европоцентризма, отождествления европейского с общечеловеческим и
следующего за этим безоглядного заимствования всего
европейского. Предвосхищая эскапады Н. Я. Данилевского против «европейни-
чания», Аксаков указывает на то, что «все общечеловеческое, всякое
полезное открытие, все это следует принимать, но не жизнь; жизни
заимствовать нельзя; заимствование же жизни переходит в
обезьянство, болезнь, которою полтораста лет уже страдает Россия». Он
убежден в том, что русская народность — есть необходимая часть
общечеловеческого, и русский народ «имеет на него
[общечеловеческое — ред.] прямое право сам, а не чрез посредство других
народов»53.
Следующий пункт спора касался возвращения к прошлому, за
которое якобы ратуют славянофилы. Возражая западникам, твер-
51 См.: Я Л-скШ. Семисотлетие Москвы. Значение Московского
университета: Публичные курсы московских профессоров. Петербургские и московские
славянофилы //Современник. 1847. Т. И. № 4. С. 177.
52 Аксаков К. С. О современном литературном споре//Русь. 1883. № 7. С. 21.
53 Там же. С. 21.

22
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
дившим о невозможности возвращения к прошлому, Аксаков
утверждает, что «наше прошедшее не прошло, оно подле нас
Прошедшая Русь и теперь живет в простом народе и хранится в нем»
[выделено Аксаковым — ред.]54. «Присутствие простого народа в
современности нашей показывает (главное), что (т. н.)
прошедшее наше не прошло, и что возвращение к нему возможно»
[выделено Аксаковым — ред.]55. Необходимо возвращение не к букве, не
к изменяющимся формам, а «к духу и к жизни и к тем своим
образам, которые истекут во всем, во всех сферах, из этого духа и из
этой жизни, — к началам жизни нашей»56. Начала эти — в древней
Руси и в современном русском народе. Поэтому славянофилы
призывают вернуться не к тому, что прошло и перестало жить, а к тому,
что живет, «к настоящему, только лишенному места в нашей
общественной жизни, лишенному полного проявления»57. Поясняя свою
мысль, К. С. Аксаков говорит о перевороте Петра I, разорвавшем
Россию надвое, и подчеркивает в связи с этим очень важное
обстоятельство, на которое до него мало кто обращал внимание:
«разделение Руси с переворотом Петра I на прошедшую и настоящую,
выразилось пространственно, а не хронологически (так что у нас
вместо прошедшего и настоящего есть два настоящих)»58. При этом
допетровская Русь продолжает жить в современном крестьянстве,
«прямо примыкая к Руси прошедшей, — или лучше до-Петровской,
и потому составляет с нею что-то неразрывное»59. Крестьянству,
народу противостоит так называемое просвещенное, европейски
ориентированное «общество». «Подвиг Петра, — считает К. С.
Аксаков, — совершался во имя лжи»60. Петр I, стремясь преодолеть
национальную односторонность (которая, в частности, проявилась в
забвении земского начала, в произвольном определении царей
стрельцами, без совета всей земли), сам впал в новую односторон-
54 Аксаков К. С. Указ. соч. С. 21.
55 Там же. С. 22.
56 Там же.
57 Там же.
58 Там же.
59 Там же. С. 21-22.
60 Там же. С. 24.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
23
ность — начав бороться «свободой просвещения» со «стариной», с
пороками народной жизни, он превратил эту свободу в «страшное
рабство просвещения»61. Что касается Москвы, то она
символизирует созданное Петром раздвоение России, выразившееся в
существовании двух столиц, новой и старой, из которых город «с именем
чуждым» является столицей формально, а другой — «по-прежнему
столица земли Русской, вечная ее столица»62.
«Великий», по словам К. С. Аксакова, 1848 год — год европейских
революций — стал переломным в судьбе славянофильского
мыслителя. Именно после 1848 г. славянофильская идеология в целом
претерпела существенные изменения. Если до этого времени К С. Аксаков
и другие члены кружка сознавали себя деятелями по преимуществу
литературными, то после 1848 г. направленность их деятельности
меняется. Литературное славянофильство эволюционирует в
социально-политическом направлении. В 1848 г. в письме к Н. В. Гоголю,
вернувшемуся на Родину из-за границы, К С. Аксаков пишет о
переменах, произошедших с ним: «Я тот же, но однако я много
переменился, Нифлай] Васильевич]. Я оставил Немецкую философию;
Русская жизнь и история стали мне ближе; и главное, основное для
меня то, о чем вы думаете и говорите — Вера, Православная Вера. Я,
кажется, стал серьезнее; но, думаю, не по наружности»63.
Именно в это время К. С. Аксаков, противопоставляя безбожному,
республиканскому, революционному Западу — Россию, высказывает
идею о том, что русская самобытность обусловлена единством
православной веры и монархического правления. При этом в
противоположность Западу, сотворившему из правительства себе кумира и
меняющему в поисках совершенства государственные формы
революционным путем, Россия всегда шла путем Веры. «Вера единая есть
ее жизнь, и Россия всегда старалась устроить быт свой на ее началах,
никогда не хлопоча о совершенной форме Правительства и желая
лишь одного: дабы Правительство не считало себя совершенным и
не изъявляло бы притязаний заменить собой внутреннюю совесть и
61 Там же. С 23-24.
62 Там же. С. 24.
63 Письма К С. Аксакова к Гоголю (печатаются с подлинников). I. О
«Переписке с Друзьями» (1848). С. 156.

24
А А Ширинянц, А Я Мырикова, Е. Б. Фурсова
нравственные основы. Монархия, не боготворимая, не требующая
веры в ее совершенство, но сама верующая в одно совершенство
Божие, Монархия Православная была издревле правительственною
формою России»64. Это лучшая из форм государственного
устройства. «Рабское чувство и вольнодумство, или сервилизм и
либерализм, равно противны Монархии Православной. И то и другое: и
идолопоклонство земной власти, и революционные попытки —
занесены к нам с Запада»65. Идею «Монархии Православной» К. С.
Аксаков в это время сочетает с мечтой об «одном Православном
Христианском Русском народе» — едином не только в
вероисповедании, но и в бытовой культуре, включая язык общения, образ жизни и
даже внешний облик66.
В одной из неопубликованных статей 1848 г. К С. Аксаков
разворачивает целую систему аргументации в пользу славянофильской
трактовки понятия «народ» и вытекающего из нее представления о
«народности». Определениям «народа» — «естественному до
животности» (народ — «союз людей, основанный на родстве крови, на
единстве происхождения и вместе языка»67) и «искусственному до
отвлеченности» (народ — «есть совокупность людей, имеющих одно
общественное устройство, повинующихся одной власти»68),
К С. Аксаков противопоставляет собственную дефиницию: «народ
есть одухотворенный единством нравственного убеждения союз
людей одной породы. Связь, образующая людей в народ, есть связь
единого нравственного убеждения при родстве кровном, при един-
04 Аксаков К. С. Голос из Москвы//Литература и история: (Исторический
процесс в творческом сознании русских писателей XV1II-XX вв.): [Сб. ст.].
Рос. акад. наук Ин-т рус. лит. (Пушк дом). Отв. ред. Ю. В. Стенник СПб., 1992.
С. 299.
65 Там же. С. 300.
66 Там же. С. 306.
67 «Это определение верно, но недостаточно. — считает К. С. Аксаков. — Это
будет только порода, племя, а не народ. Такое определение очень бедно, годится
для животного и не годится для человека, ибо здесь человек определен как
животное». (Аксаков К. С Западная Европа и народность. С 302).
68 «...это определение Государства, а не народа, — отмечает К. С.
Аксаков. — Государство и народ совсем не одно и то же. Если бы принять такое
определение, то вышло бы <...> что Чукчи — Русские» (Аксаков К. С. Западная Европа
и народность. С 302).

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ 25
стве происхождения или языка. Отсюда вытекает вся физиогномия,
вся живая человеческая наружность народа, — вся его народность»®.
Это нравственное убеждение, связующее людей духовно и
образующее народ, по К С. Аксакову, есть не что иное, как союз человека с
Богом, Вера — «не есть мнение, не есть людская теория, и поэтому
может обнять и объемлет всех <...> Где нет Веры, там нет и народа»70.
С этой точки зрения, народ в истинном смысле слова — это русский
народ — «Христианский, Православный, истинную Святую Веру
исповедующий», на ней основана и его народность. «Поэтому тот, кто
не Православный, не принадлежит к Русскому народу, хотя бы он и
был и Русского происхождения; он Русской только по породе, а не по
народу. Из Русских по происхождению Русской в человеческом (и в
народном) смысле есть только тот, кто Православный Христианин»71.
«Подлинную» веру и образ жизни, согласный с верою, русский язык и
русский облик сохранило русское крестьянство, которое и
составляет собственно народ в противоположность так называемому
образованному обществу, оторванному от русского народа и русской
народности с петровских времен. Высшее сословие «полтораста лет во
всем подражало Западной Европе со всем усердием обезьяны»,
именно ему пора возвратиться к своему «родному», «русскому»72.
Тем, кто позабыл свою народность и потерял истинно русский
взгляд, К. С. Аксаков адресовал цикл исторических работ,
посвященных изучению самобытных начал русской жизни. В них, обращаясь к
далекому прошлому России, он сумел увязать сугубо научные
вопросы с современными ему политическими проблемами. Смысл своего
труда К С. Аксаков видел «в пробуждении Русского в Русских, и в
возвращении Русским — Русского»73. Как отмечал И. С. Аксаков,
издавший в 1861 г. исторические работы брата, «в его трудах вы постоянно
встречаетесь с его нравственными и социальными убеждениями,
слышите ответный отзыв его на вопросы нашей эпохи. Прошедшее и
будущее, минувшее и современное, все это жило в нем цельною,
69 Аксаков К. С. Западная Европа и народность. С. 303-
70 Там же. С 304.
71 Там же. С. 305.
72 Там же.
73 Аксаков К. С О русской истории//Аксаков К. С. Поли. собр. соч. Т. 1.
Сочинения исторические. М., 1861. С. 17.

26
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
живою, настоящею жизнью, которая била непрерывным ключом,
выражала себя беспрестанно и неутомимо, — еще более в устной беседе,
чем на письме и в печати»74. Именно на историческом материале
основана знаменитая аксаковская концепция «Земли» и «Государства»,
которая в систематическом виде была изложена в записке «О
внутреннем состоянии России», подготовленной К С. Аксаковым для
императора Александра II в 1855 г. Истоки этой концепции
прослеживаются уже в магистерской диссертации К. С. Аксакова, но детальная
разработка ее основных идей, положений, смыслообразов (о
зарождении, «начале» русского государства; особенностях «государева» и
«земского» дела; смирении и аполитичности православного русского
народа; роли совещательного элемента в русской жизни, характере
взаимоотношений личности и общины, существе «Правды внешней»
и «Правды внутренней» и др. — всего того, что и предопределяло
самобытность России, ее отличие от Запада, относится к периоду конца
1840-х — начала 1850-х гг.
Открывает перечень этих работ рукопись 1849 г. «Об основных
началах русской истории», подготовленная К. С. Аксаковым для
«Архива историко-юридических сведений о России», который
собирался издавать профессор истории русского законодательства
Московского университета Н. В. Калачов. Здесь вполне ясно и
определенно К С. Аксаков обозначает свое понимание путей «внутренней
правды» и «внешней правды», при этом апелляция к «горнему»
вполне сочетается у него с органицистскими мотивами. Путь «внутренней
правды» — это нравственный путь, «путь свободного убеждения, путь
мира, тот путь, который открыл нам Божественный Спаситель, и
которым шли Его Апостолы»75. В обществе, идущем по пути
«внутренней правды», все определяется «силою жизни», которая устраняет
74 Аксаков И. С. Предисловие//Аксаков К С. Поли. собр. соч., Т. 1. Сочинения
исторические. М., 1861. С. V-VI. «От этого, — продолжает И. С. Аксаков, —
написанных им, оконченных сочинений находится мало, сравнительно с тою
массою набросков, очерков, заметок, задач, тем для будущих статей и трудов,
которая осталась после его преждевременной кончины. Не одно воззрение, которое
было вполне разработано в мысли у автора и высказывалось в виде совершенно
законченном его друзьям и знакомым, сохранилось на бумаге только как намек
в двух-трех словах, записанных для памяти» (С. VI).
75 Аксаков К. С. Об основных началах русской истории//Аксаков К. С. Поли,
собр. соч. Т. 1. Сочинения исторические. М., 1861. С. 2.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
27
противоречия, дает меру и строй всему. Своеобразный общинный
быт славянских племен, мирный и кроткий характер русского
народа, его нежелание политической деятельности — все это обусловила
вера в «силу жизни» и «нравственный подвиг, возведенный на
степень исторической задачи целого общества». Как отмечает
К. С. Аксаков, вера в «силу жизни» смутно ощущалась «Славянами
Русскими» и в дохристианскую, языческую эпоху76. «Правда»
выступает в данном случае одновременно и как ключевое понятие, и как
некий смыслообраз, или «генотип культуры», пронизывающий собой
и определяющий всю общественную жизнь славянских племен.
«Внутренняя правда» более всего выражает себя в народной
мифологии, архаическом эпосе, в религии, языке, обычаях, нравах и формах
быта; выступая как совокупность сакральных основ исторического
бытия социума, она обеспечивает самобытность его развития. Путь
«внешней правды» — это путь «западного человечества», путь
государства, когда «внутренний строй переносится во вне, и духовная
свобода понимается только как устройство, порядок (наряд);
основы, начала жизни понимаются как правила и предписания. Все
формулируется. Это путь <...> не совести, а принудительного закона»77.
В этой же статье Аксаков вводит понятие «Земля», которым
обозначает общину, живущую «внутренней правдой», и говорит об
уникальности исходной точки, «начала» русской истории, связанного с
«добровольным призванием» «Землей» «Государства» в лице заморских
князей для защиты и сохранения земской жизни: «Не брань, не
вражда, как это было у других народов, вследствие завоевания, а мир,
вследствие добровольного призвания». «Земля» и «Государство» в
интерпретации К. С. Аксакова становятся «двумя двигателями и
условиями» русской истории, существующими «как отдельные, но
дружественные союзные силы, сознаваемые в их раздельности и взаимно
признающие одна другую». Призвав государство и «став сами в
стороне, Славяне русские сохранили веру в жизнь»78. Таким образом,
«правда» — это уникальное единство социальной и духовной реаль-
70 Там же. С. 2. См. также: Аксаков К. С. О древнем быте славян вообще и
русских в особенности на основании обычаев, преданий, поверий и песен//Ак-
саков К С. Эстетика и литературная критика. С. 94-99.
77 Аксаков К. С Об основных началах русской истории. С 2.
78 Там же. С. 4.

28
А А Ширинянц, А. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ности, субстанция социокультурной жизни славянских народов, в
том числе их политической жизни. Антагонизм между внутренней
(«жизнь, совесть») и внешней («формула, закон») правдой,
возведение государства в ранг принципа, попрание им народного быта,
насаждение заимствованных институтов, теорий и традиций всегда
приводят к кризисам и противоречиям и, в конечном счете, мешают
народу реализовать свое историческое предназначение.
Контуры концептуальных положений о «Земле» и «Государстве»,
«земском» и «государевом» деле были намечены в черновой
рукописи К. С. Аксакова (около 1850), озаглавленной самим автором
«Переворот Петра Великого», но с легкой руки ее
публикатора — И. С. Аксакова, получившей название «О том же». Начинается
она характерно для К С. Аксакова: «Россия — земля совершенно
самобытная, вовсе не похожая на Европейские государство и страны»79.
Самобытность эту, несходство русского и западноевропейского
путей развития он связывает с различиями в происхождении
государственности, следуя в этом установкам своего университетского
профессора М. П. Погодина, не раз в 1830-1840-е гг. выступавшего с
обоснованием тезиса о важности различения «завоевания» и
«добровольного призвания» власти, повлекших за собой все существенные
различия России и Запада80. Так же как и М. П. Погодин, К. С. Аксаков
считает, что европейские государства были основаны пришлыми
завоевателями, которые покорили туземцев, подчинили их себе и на
развалинах Западной Римской империи создали новые государства.
Российская государственность тоже возникла под влиянием
пришельцев — варягов, но они были добровольно выбраны и приглаше-
1} Аксаков К. С. О том же//Аксаков К. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Сочинения
исторические.. С. 7. Ср.: «Русская история совершенно отличается от Западной
европейской и от всякой другой истории» (Аксаков К С. О русской
истории//Аксаков К С. Поли. собр. соч. Т. 1. Сочинения исторические. С. 17).
80 См.: Погодин М. И О всеобщей истории. Лекция при вступлении в
должность ординарного профессора в императорском Московском университете.
1834.//Исторические афоризмы Михаила Погодина. М., 1836. С. 117.
Погодин М. П. Взгляд на русскую историю. Лекция при открытии курса в сентябре
1832 г.//Погодин М. Историко-критические отрывки. М., 1846. С. 5-6.
Погодин М. П. Параллель русской истории с историей европейских государств
относительно начала//Погодин М. П. Историко-критические отрывки. М., 1846.
С. 63,74-75 и др.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ 29
ны, а потому больших разногласий между пришельцами и
туземцами не возникло. Дополняя погодинскую концепцию аргументами из
области психологии: о «рабском чувстве покоренного» и «свободном
чувстве разумно и добровольно призвавшего власть», о том, что «Раб
бунтует против власти им непонимаемой, без воли его на него
наложенной и его непонимающей», а «Человек свободный не бунтует
против власти, им понятой и добровольно призванной», К. С. Аксаков
выводит свою формулу «начал», составляющих различие и
определяющих историю Руси и Западной Европы: «в основании государства
Западного: насилие, рабство и вражда. В основании государства
Русского: добровольность, свобода и мир» [выделено
Аксаковым — ped.]sl. Усугубляет расхождение путей Запада и России, по
К. С. Аксакову, различие «истинной» веры православной и «ложной»
католической. Не вдаваясь в подробности, здесь К. С. Аксаков
указывает лишь на то, что именно вера русского народа, убеждающая в
том, что «свобода только в духе», что совершенство на земле
невозможно, что юридические гарантии и договоры ничто по сравнению
с нравственным убеждением, верой в правду и добро, обусловила его
аполитичность. Формула аполитичности русского народа очень
проста — «признавая свободно власть, она [Россия — ред.] не
восставала против нее и не унижалась перед нею»82.
Обращаясь к характеристике отношений «Государства» и «Земли»,
«государева» и «земского» дела, К С. Аксаков разворачивает
идиллическую картину их «союзного и приязненного между собой
соединения»: «Земля или народ пахал, промышлял и торговал; Государство
поддерживал он деньгами и, в случае нужды, становился под знамена
<...> народ, под верховной властию государя управлялся сам собою
<...> Государство или государь, с неограниченною никаким условием
властию, блюл тихую жизнь Земли»83. Русский народ жил под
управлением двух властей — Земли и Государства, призванного охранять
Русь от внешних и внутренних врагов, она разделялась на две
категории: людей «служилых» и людей «земских». Характерна аргументация
К. С. Аксакова, всегда пытавшегося разъяснить суть дела с помощью
81 Аксаков К С. О том же. С. 8.
82 Там же. СЮ.
83 Там же. С 13.

30
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
семантических экскурсов: «Люди служилые все, начиная от бояр,
писались холопами, что собственно значило слуга и более ничего,
точно так же как и люди служилые бояр и других лиц. Люди земские
к государю писались сиротами, что на Русском языке не имеет
значения orphelin, Waise, а значит просто беспомощный, беззащитный,
или нуждающийся в защите. Это название глубоко обозначает и
утверждает отношение Земли к Государству...»84 Деление на Землю и
Государство, на земских и служилых людей не было жестким, в любое
время можно было перейти из одного разряда в другой. Не было
также жесткого сословного деления; не было аристократии,
демократии западного образца и т.д. Теоретическая противоположность
земского и государственного начал на практике смягчалась общностью
веры, жизни, обычаев, объединявших служилых людей с земскими.
Огромную роль играло духовенство, «соединявшее Государство с
Землею, постоянно роднившее его с ней». В исключительные минуты
жизни страны, для решения принципиальных вопросов служилая и
земская Россия через своих выборных представителей созывалась на
совет к государю, и в эти моменты Государство как бы исчезало,
главенствующую политическую роль принимала на себя «собранная
Земля во главе с государем»85.
К этим двум неоконченным статьям примыкает рукопись работы,
вызванной появлением первого тома «Истории России с древнейших
времен» (1851) С. М. Соловьева. В ней К С. Аксаков развивает
высказанные ранее идеи: о начале русской истории, обусловившем ее
самобытность, о петровском перевороте и его особенностях,
связанных с резко насильственным, поспешным и рабски-подражательным
преобразованием строя, всей системы русской жизни,
преобразованием, которое разрушало все основы продуктивного взаимодействия
культур Запада и России, культивировавшегося в допетровскую эпоху
на принципах свободного, постепенного, мирного изменения, не
наносящего ущерба самобытности взаимодействующих сторон; о
«правде внутренней» как проявлении нравственного закона совести
и общественного мнения и «правде внешней» как проявлении
формально-юридического закона и государственности; о Земле и
84 Аксаков К. С О том же. С 14.
85 Там же. С. 14-15.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
31
Государстве как двух началах русской истории и др. Вместе с тем
работу отличает ряд новых моментов. Во-первых, Аксаков
корректирует свою прежнюю позицию, обозначенную в магистерской
диссертации, в которой он заявлял, что Петр I выступал против
«исключительности русской национальности»: «Исключительности в России не
было вовсе; все полезное принималось и до Петра, только это не
мешало Русским оставаться Русскими. Напротив, исключительность
национальности (незнакомая России никогда прежде) явилась со
стороны Петра. Петр именно стоял за исключительную национальность,
только не свою, а Западную, и повсюду истреблял всякое выражение
Русской жизни, всякое Русское явление». Петровский переворот
разделил Россию на две резкие половины: «на преобразованную Петром,
или верхние классы, и на Россию, оставшуюся в своем самобытном
виде, оставшуюся на корню, или простой народ»86. Эти две России не
могут не соприкасаться, и от таких соприкосновений возникают
последствия двоякого рода: с одной стороны, «переобразованные
верхние классы действуют соблазном разврата, выгод и преимуществ на
простой народ; от него поодиночке отстают и переходят на
враждебную сторону, но весь народ, в целом, остается тот же», с другой — в
среде «переобразованных классов», прежде всего в Москве,
«пробуждается сознание ложности направления иностранного, и стыд
обезьянства»87. Во-вторых, переводя в социологическую плоскость
результаты исторических изысканий, проведенных в работе «Родовое
или общественное явление был Изгой» (1850)88, Аксаков пытается
обозначить механизм взаимодействия личности и традиционного
общества, основанного на господстве обычая и общественного
мнения: «Как скоро лицо противоречит общему нравственному
убеждению общества, — общество должно удалить лицо, если оно нейдет
само; как скоро все общество противоречит нравственному
убеждению лица, — лицо должно само удалиться из общества, хотя бы оно
его и не изгоняло. Единственное, законное распоряжение общины
80 Аксаков К С. Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею
г. Соловьева. По поводу I тома//Аксаков К С. Полное собрание сочинений. Т. 1.
М., 1861. С. 42; 4344.
87 См.: Там же. С. 49.
88 См.: Аксаков К. С. Родовое или общественное явление был
Изгой?//Аксаков К С Поли. собр. соч. Т. 1. М, 1861. С 27-38.

32
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
есть удаление того из своей среды, который решительно
противоречит нравственным ее началам и, следовательно, не может жить общей
с ней жизнью»89. Все это, по его мнению, исключает необходимость
государственного принуждения и насилия по отношению к русской
общине. В-третьих, в этой работе Аксакова вполне отчетливо
прозвучала озабоченность мыслителя относительно перспектив
социально-политического развития страны («мало-помалу
скопляются буйные ватаги, опасные для будущего») ввиду распространения
государственных политико-юридических элементов не только на
общинную жизнь («государство перешло границы и сдавило общину в
ее обычаях, в ее жизни»), но и на народное сознание: «если уступив
<...> проникнется он [народ — ред.] сам государственным духом, если
захочет сам быть наконец Государством, тогда <...> погибнет
внутреннее начало свободы»90.
Главным же, на наш взгляд, явились в данной работе два новых
концептуальных момента, касающиеся аксаковской периодизации
русской истории и антигосударственных, анархически звучащих,
инвектив. В ходе полемики с С. М. Соловьевым, который выступил
против разделения истории на эпохи, утверждая, что «такого
разделения не бывает в самой исторической жизни, где все явления
связаны одно с другим», К. С. Аксаков, признавая справедливость
мысли о непрерывности исторического процесса, вместе с тем
указывает, что «нельзя не признать в ходе истории возникающих
главных идей, группирующих около себя предыдущие и последующие
явления; эти господствующие идеи, в течение известного времени,
составляют эпохи и периоды. Переход от периода к периоду, от
эпохи к эпохе делается незаметно, без всякого видимого отдела,
ибо таков ход жизни исторической; но тем не менее нельзя не
видеть, нельзя не отличать этих эпох»91. В связи с этим Аксаков
предложил оригинальную концепцию деления русской истории «по
столицам»: предыстория — Новгород, первый период — Киевская
Русь или Киевский период; второй — Владимирский период или
Ъ) Аксаков К. С. Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею
г. Соловьева. По поводу I тома. С. 50-51.
90 Там же. С 58.
91 Там же. С. 41.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
33
Владимирская Русь; третий — Московский период или Московская
Русь; четвертый — Петербургский период, который, как считает
Аксаков, «лучше назвать эпизодом, ибо Москва не перестала (и не
перестанет) быть истинной Русской столицей»92.
Что касается так называемых «элементов анархизма» (о которых
часто рассуждают исследователи славянофильства), то в данной
работе прозвучало следующее, на первый взгляд, вполне анархистское
высказывание: «... мы часто видим, до какой степени человек
способен верить и верит в Государство, которое есть его собственное,
человеческое создание, царство от мира сего, следовательно, не
Божие царство. Как часто думает человек учреждениями заменить
все нравственные начала, достигнуть одним словом совершенства
порядка. Такое ошибочное стремление заменить совесть и
нравственную свободу, связь народную, общественную, и самую
Веру — законом и политическими правами, опустошает душу
человека и делает его неспособным к свободе и нравственной жизни,
делает человека не стоящим хлопот. — Между тем, куда ни оглянемся,
в особенности на современные нам Западные Государства, везде
видим поклонение Государству, везде видим, что идеал его, идеал
порядка, внешней стройности, ловко прилаженного, так сказать,
механического устройства, пленил ум человеческий, — и один думает
достичь своего идеала путем монархии, другой — конституции,
третий — республики, четвертый путем коммунистических
учреждений»93. Однако «анархичность» антиэтатистской позиции
Аксакова, на наш взгляд, нивелируется тем, что, считая государство
злом, Аксаков, в отличие от анархистов, нигде в своих работах не
отрицает функциональной необходимости и неизбежности этого
«зла», призванного охранять «домашний быт народа» от внешних
опасностей и внутренних проблем, связанных с нарушением
общественного порядка. Он прямо указывает на невозможность
безгосударственного существования общества, подчеркивая, что «для
общественного человека, по его личной слабости, по тому, что не все
люди образуют такие нравственные общины и не все признают
только господство нравственной силы (нравственного суда), — такое
92 Там же. С. 44-50.
93 Там же. С. 53.

34
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
состояние на земле невозможно»94. Важно иметь в виду, что Аксаков
выступает против превращения государства из неизбежного «зла» в
«принцип», против тотального вмешательства государства в
общественную жизнь, против преобладания в обществе «внешнего
закона», ослабляющего нравственное достоинство человека.
Примеры, призванные подтвердить его правоту, Аксаков находит
не только в славянской или русской истории. Так, он неоднократно
апеллировал к образцовому, с его точки зрения, примеру английской
монархии, «образцовость» которой обеспечивается силой
общественного мнения, обычая и народности. Англии
противопоставляется пример «гибельного огосударствления» республиканских
Соединенных Штатов Америки — страны, народ которой не имеет
национального единства, исторических корней и единства веры.
Именно там была создана искусственная «государственная машина»,
внешний порядок которой зиждется на взаимной выгоде. А
декларируемая американская свобода, по верному замечанию Аксакова, при
ближайшем рассмотрении оказывается не чем иным, как «личным,
взаимно ограниченным произволом»95.
В 1852 г. славянофилы при непосредственном участии К С.
Аксакова предприняли попытку возобновить издание «Московского
литературного и ученого сборника», запрещенного в 1847 г. Первая книга
возобновленного «Московского сборника» была допущена к печати
весной 1852 г. В нее вошла статья К. С. Аксакова «О древнем быте у
славян вообще и у русских в особенности». Во вторую книгу
«Сборника», подготовленную в 1853 г., была включена статья
К. С. Аксакова «Богатыри великого князя Владимира»96 и др. Однако
разрешение на его выпуск было пересмотрено цензорами и
«Сборник» был запрещен, а его авторам (в том числе и К С. Аксакову)
было приказано представлять все свои рукописи в высшую цензур-
;4 Аксаков К. С Несколько слов о русской истории... С. 51.
95 См.: Там же. С. 53, 57-58. В одной из последних своих работ К. С. Аксаков
дал развернутую характеристику эгоистического «общества-машины»
Соединенных Штатов Северной Америки. (См.*. Аксаков К С О современном
человек/Аксаков К. С Эстетика и литературная критика. С. 443-444.
96 Статья эта была опубликована спустя четыре года после ее написания под
названием «Богатыри времен Великого князя Владимира по русским песням» в
журнале «Русская беседа», 1856. Кн. 4. Науки. С 1-67.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
35
ную инстанцию России — Главное управление цензуры, где они
рассматривались и откуда посылались в 5-ю экспедицию Ш-го
отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.
Последствия этой меры были, по выражению А. С. Хомякова, «весьма
ощутительны» — так как рукописи рассматривались в этих
инстанциях не менее года, а иногда и дольше.
Одной из причин цензурных запретов стала, как отмечали
гонители К. С. Аксакова, его «совершенно коммунистическая мысль» о том,
что общинное начало неотъемлемо соединено с существом
славянина. «Мысль» эта, конечно же, не имела к коммунизму никакого
отношения и была высказана им в контексте критики сторонников так
называемой «теории родового быта», считавших исходным моментом
истории и права арийских (индоевропейских) народов своеобразный
союз кровных родственников, именуемый «родом». Исторической
концепции С. М. Соловьева и особенно его взглядам на изначальность
родового строя у восточных славян, борьбу родовых и
государственных начал в русской жизни со времен первых князей-Рюриковичей и
до Ивана Грозного, когда собственно государственные отношения в
политике наконец победили (при сохранении родовых пережитков в
составе «политического быта» и в дальнейшем) и оппонировал
К С. Аксаков, считавший главным элементом русской истории не
борьбу, а «совещательный элемент». Этот элемент обязан своим
существованием началу «нравственного согласия», в свою очередь
являющемуся жизненным принципом славянской общины — Mipa.
Что же такое община? Говоря о славянской общине, К С. Аксаков
определяет ее как «союз людей, основанный на нравственном начале,
управляемый внутренним законом, и оттуда обычаем общественным»97.
В русской истории, замечает он далее, «община имеет даже свое
собственное постоянное наименование: Земля»98. В первом предисловии"
л Аксаков К. С. Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею
г. Соловьева. С. 54.
98 Там же. С. 56.
99 Работа, опубликованная И. С. Аксаковым в первом томе Полного собрания
сочинений К С. Аксакова под названием «Краткий исторический очерк Земских
Соборов», состоит из двух частей — собственно «Предисловия» начала 1850-х гг.
и «Вступления» 1859 г., которое было написано для еженедельной газеты
«Парус» (редактор-издатель — И. С Аксаков), прекратившейся на третьем номере.

36
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
к историческому очерку Земских Соборов, над которым К С. Аксаков
начал работать в начале 1850-х гг., он переводит вопрос в несколько
иную плоскость: «Община есть союз людей, отказывающихся от своего
эгоизма, от личности своей, и являющих общее их согласие: это
действо любви, высокое действо Христианское, более или менее неясно
выражающееся в разных {других) своих проявлениях. Община
представляет таким образом нравственный хор, и как в хоре не теряется
голос, но, подчиняясь общему строю, слышится в согласии всех
голосов: так и в общине не теряется личность, но, отказываясь от своей
исключительности для согласия общего, она находит себя в высшем
очищенном виде, в согласии равномерно самоотверженных личностей;
как в созвучии голосов каждый голос дает свой звук, так в
нравственном созвучии личностей, каждая личность слышна, но не одиноко, а
согласно, — и предстает высокое явление дружного совокупного бытия
разумных существ (сознаний); предстает братство, община —
торжество духа человеческого»100. К С. Аксакову априори ясно, что
христианское начало «единогласия», «хоровое» начало русской общины резко
противоположно началам западной либеральной демократии с ее
индивидуалистически траклуемой свободой личности101 и
насильственным принципом подчинения меньшинства большинству102. В
конечном счете, с точки зрения К С. Аксакова, именно общинные начала
русской жизни обуславливают самобытность и мирный — без
революций, смут и переворотов — характер русской истории, огромную роль
в ней «совещательного элемента», выражающегося в речи, слове,
совете, думе, соборе и необходимого «как проявление человеческой жизни,
как путь к согласию и общему, дружному прочному делу, как выраже-
100 Аксаков К С. Краткий исторический очерк Земских
Соборов//Аксаков К. С Полное собрание сочинений. Т. 1. С. 291-292.
101 «Личность в Русской общине не подавлена; она только лишена своего
буйства, эгоизма, исключительности... Личность поглощена в общине только
эгоистическою стороною, но свободна в ней, как в хоре», — отмечал К. С.
Аксаков. {Аксаков К С. Разные отдельные заметки//Аксаков К. С. Полное собрание
сочинений. Т. 1. С. 629).
102 «Начало большинства, — подчеркивал К С. Аксаков, — есть начало, по
которому согласие является не нужным; начало насильственное, побеждающее
лишь физическим преимуществом: которых больше, те одолевают тех, которых
меньше» {Аксаков К. С Краткий исторический очерк Земских Соборов. С. 292).

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
37
ние человеческой жизни, человеческой свободы, как и подобает
человеку»103.
Пристальное внимание цензуры, преследовавшей К. С. Аксакова
многие годы, во многом обусловило то, что большая часть его
публицистических, исторических, литературно-критических работ,
стихотворных опытов так и не попала в печать при жизни их автора.
Драматические же произведения Аксакова, как, например, комедия
«Князь Луповицкий, или Приезд в деревню», либо не получали
одобрения для постановки и печати, либо запрещались сразу же после
премьеры (как это было с драмой «Освобождение Москвы в
1612 году»). Если в 1830-х — начале 1840-х гг. в «Телескопе»,
«Московском наблюдателе», «Отечественных записках», «Москви-тянине»
и др. изданиях активно публиковались аксаковские стихотворения и
переводы немецких поэтов, то, как отмечает А. С. Курилов, «в
последние годы николаевской эпохи было опубликовано лишь одно его
стихотворение — «Орел России» (1854), отклик на четырехсотлетие
падения Византии и события русско-турецкой войны, начавшейся в
1853 г., с тревожным предчувствием войны новой, но уже с Англией
и Францией (Крымской войны)»104. Добавим к этому, что сугубо
филологический трактат Аксакова «О русских глаголах» (в котором
автор исследовал видо-временные значения русского глагола с
точки зрения общей категории «качества действия», определил
понятие «степень глагола», дав характеристику значений
неопределенной, однократной и многократной степеней), увидел свет в 1855 г.
лишь после цензурных мытарств105, а замечательные «Воспоминания
студентства», рисующие живую и яркую картину студенческой жизни
1830-х гг., написанные в 1855 г., впервые были опубликованы после
смерти автора106.
1Ui Аксаков К. С. Краткий исторический очерк Земских Соборов. С. 294. Ср.:
Аксаков К С О современном человеке//Аксаков К С. Эстетика и литературная
критика. С. 438.
104 Курилов А. С. Аксаков К С.//Русские писатели. Биобиблиографический
словарь/Под ред. П. А. Николаева. Т. 1. М., 1990. С. 20.
105 Исследование «О русских глаголах» вышло в свет отдельной сорокасеми-
страничной брошюрой в 1855 г. (Аксаков К. С. О русских глаголах. М., 1855).
106 «Воспоминания студентства» впервые были опубликованы И. С.
Аксаковым в 1862 г. (День, 1862, № 39,29 сентября; № 40,6 октября).

38
А А Ширинянц, Л. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
В разгар Крымской войны 18 февраля 1855 г. скоропостижно
скончался император Николай I. На следующий день вышел
Манифест «О вступлении на престол Государя Императора Александра
Николаевича», в котором прозвучали фразы о «священном обете иметь
всегда единою целию благоденствие Отечества нашего» и желании
«утвердить Россию на высшей ступени могущества и славы». Этот
документ произвел благоприятное впечатление на славянофилов,
породив надежды на потепление политического климата. Как это часто
бывало с воцарением нового самодержца, у многих интеллигентов-
патриотов появляется желание воздействовать на правительство, не
имеющее, по их мнению, ясного представления о перспективах
развития страны. Не стали исключением и славянофилы, задумавшие
весной 1855 г. «пробудить внимание и поставить вопросы» в своем
коллективном обращении к правительству: Ю. Ф. Самарин брался за
обзор государственной службы вообще, В. А. Черкасский —
положения казенных крестьян, А. И. Кошелев — финансов и откупов, И. С.
Аксаков — судоустройства и судопроизводства. Поскольку К С. Аксаков
не состоял на государственной службе и к тому же был «невозможен
в приложении практическом», в этот проект он вовлечен не был.
Из-за этого у К. С. Аксакова возникли разногласия с Ю. Ф.
Самариным. Волею судеб начинания Ю. Ф. Самарина и И. С. Аксакова так и
остались начинаниями, а обиженный К. С. Аксаков в марте 1855 г.
очень подробно изложил свои мысли в адресованной (и, в конце
концов, врученной) новому императору записке «О внутреннем
состоянии России», ставшей, по выражению Н. И. Цимбаева,
«единственным памятником славянофильским надеждам "завоевать
Россию"»107.
Эта записка, которую некоторые исследователи считают
политическим манифестом не только самого К. С. Аксакова,
осуществившего, по мнению А. Ф. Замалеева, «общую концептуализацию
политологии славянофильства», является важнейшим документом социально-
политического творчества русского мыслителя108. Дело в том, что
107 ЦимбаевН. И. Указ. соч. М, 1986. С. 194. Как отмечает H. И. Цимбаев,
Александр II прочел записку и «с удовольствием отметил те места, где шла речь о
«неполитическом характере» интересов русского народа» (см.: Там же. С. 195).
108 Записка «О внутреннем состоянии России» увидела свет только через
25 лет после ее написания — 9 мая 1881 г. И. С. Аксаков опубликовал ее первую

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
39
историко-политологическая и в целом социально-политическая
концепция К С. Аксакова в деталях была разработана к началу 1850-х гг.
Однако именно в записке «О внутреннем состоянии России»
разрозненные элементы концепции, идеи, высказанные им раннее в разных
работах, были приведены в определенную систему, и потому она
заслуживает особого внимания. Записка состоит из небольшой
преамбулы и двенадцати отличащихся по объему разделов, содержание
которых характеризует как сам строй и стиль мышления К С.
Аксакова, так и содержательную сторону его концепции.
В преамбуле сформулированы цель и задачи автора: цель —
«говорить о внутреннем состоянии страны», задачи — определить общие
народные основания страны; а также общественные недостатки и
пороки. К С. Аксаков дает (в первом разделе) развернутое
доказательство (включающее и апелляцию к истории, и характеристику свойств
русского народа) тезиса о том, что русский народ — народ не
государственный, то есть не стремящийся к государственной власти, не
желающий для себя политических прав, не имеющий в себе даже
зародыша властолюбия. Здесь же К. С. Аксаков выделяет три черты «духа
народного»: дух законности и стремление не нарушать порядок;
отсутствие политического элемента, нежелание государствовать;
отсутствие политического духа, то есть чуждость русскому народу как
консервативного, так и революционного элементов. В разделе втором
намечаются контуры концептов «Земли» и «Государства», даны
определения «государева дела» и «земского дела». «Государево дело» — «все
дело управления государственного, и внешнего и внутреннего, — и
по преимуществу дело военное, как самое яркое выражение
государственной силы». Поясняя, К. С. Аксаков предлагает замечательный
образ «стражи, охраняющей храм, где совершается богослужение»
(стража здесь — правительство, а молится — народ). «Земское
дело» — это «весь быт народный, вся жизнь народа, куда относится,
кроме духовной, общественной его жизни и материальное его
благосостояние: земледелие, промышленность, торговля». Существо
«земщины», «земского дела» в его соотношении с делом «государевым»,
часть в № 26 московской газеты «Русь», сопроводив пояснением, где указал цели
своей публикации: «выяснить, наконец, общие основы русской народной
политической мысли», давая, таким образом, повод утверждать, что эта записка
является программным документом славянофильского кружка.

40
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
становится более понятным, если обратиться к истории слов. Так,
официальные наименования на Руси служилых людей — «холопы», а
земских людей — «сироты». «Холоп», от первого боярина до
последнего стрельца — слуга. Что же касается «сирот», то, в отличие от
европейских, в русском языке это слово означает не только ребенка,
потерявшего родителей, но и родителей, потерявших детей,
«осиротевших». Таким образом, сиротством выражается беспомощное
состояние; «сирота» — есть беспомощный, нуждающийся в опоре, в
защите. Поэтому земские люди сироты, нуждающиеся в защите, а
земство — сирота государства109. Далее (в небольшом третьем
разделе) К. С. Аксаков фиксирует «особость России» и русского народа от
других стран и народов. «Особость» эта выражается, прежде всего, в
отделении «земли» от «государства» и в отсутствии стремления
русского народа к народовластию.
В разделе четвертом речь идет о том, что государство есть
инструмент защиты внутренней правды, внутренней свободы, духовного
подвига народа. Здесь важны три тезиса К С. Аксакова: а) «если б люди
были святы, то тогда не нужно было бы государства, тогда было бы уже
Царствие Божие на земле»; б) государство, «закон внешний <...> власть
от мира сего», необходимо «ради слабости и греховности людской»; в)
«если народ — государь, народ — правительство, тогда нет народа»110.
Правительством, заключает К С. Аксаков, народ быть не должен.
Отсюда, из тезиса о невмешательстве народа в государственную власть,
совершенно логично вытекает положение о «неограниченности
государственной власти», о том, что формой неограниченной
государственной власти в России может быть только монархия (раздел
пятый). Доказывая возможность и необходимость монархической
формы правления, К С. Аксаков демонстрирует недюжинную
способность схоластического мышления: все, что больше одного человека,
заявляет он, «общество»; «общество» является формой народной жизни,
со своими законами и традициями; «общество» не может быть
правительством; только одно лицо может быть неограниченным правитель-
ш; См.: Записка К. С. Аксакова «о внутреннем состоянии России»,
представленная Государю Императору Александру II в 1855 г.//Ранние славянофилы.
А С. Хомяков, И. В. Киреевский, К С. и И. С. Аксаковы/Сост. H. Л. Бродский.
(Историко-литературная библиотека. Выпуск V). М., 1910. С. 74.
110 Там же. С 76-77.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ 41
ством, только одно лицо освобождает народ от всякого вмешательства
в правительство. Поэтому нужен монарх, власть которого неограниче-
на11К Что же касается свободы, то К С. Аксаков разделяет свободу
нравственную и свободу политическую, которая «не есть свобода».
Свободным человека делает только нравственная независимость от
власти, народ же становится свободным при совершенном отрешении
от государственной власти112. В связи с этим К С. Аксаков (в разделе
шестом) постулирует существование «трезвого взгляда русского
народа на правительство», который коренным образом отличает русский
народ от народов западноевропейских. В отличие от «западной лести»,
наиболее грубая форма которой — уподобление царя Богу («царь —
земной Бог» и т.п.), политическая «трезвость» русского народа
проявляется в отсутствии идолопоклонства в отношении власти. Русский
народ не признает правительство за совершенство, а царю не воздает
божеских почестей. Суть седьмого, самого короткого, раздела записки
можно выразить одной фразой: «народы Запада <...> готовы рухнуть и
предаться <...> страшным потрясениям каждую минуту»113.
От этого страшного пророчества К С. Аксаков переходит к
характеристике истинно русских начал гражданского устройства России
(раздел восьмой), того, что он обозначает словосочетанием «Русский путь».
По сути, речь здесь идет об отношениях Земли и Государства. Он
выделяет «отрицательное» и «положительное», «подчиненное» и
«самостоятельное» в системе этих отношений. Под «отрицательным»
К С. Аксаков разумеет отношение взаимного невмешательства
государства и народа, под «положительным» — обязанности государства и
народа в отношении друг друга. Государство обязано обеспечивать
защиту и охранение жизни народа1 и. Народ же в отношении к Государ-
111 См.: Там же. С. 78.
112 См.: Там же.
113 Там же. С. 80.
114 Там же. Позже, в одной из статей, опубликованных в «Русской беседе»
(1858), К С Аксаков, подчеркивая приоритет духовно-нравственного начала
перед политическим, указывал на важность охранения именно духовной жизни
народа: «Государство имеет обязанности. Оно должно оберегать и доставлять
удобства для внешней и нравственной жизни народа; оно должно заботиться
лишь о том, чтобы давать возможность <...> беспрепятственно выситься мысли
и духу человеческому, следовательно, земле» (Аксаков К. С. По поводу VII тома
Истории России г. Соловьева. С 251).

42
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ству выступает в двояком качестве — «подчиненном» и
«самостоятельном». Исполняя требования правительства, снабжая государство
деньгами и людьми, народ реализует отношение подчиненное; выражая
общественное мнение — отношение самостоятельное. К С. Аксаков
выделяет четыре аспекта русского общественного мнения: во-первых,
в нем нет политического элемента, нет принудительного свойства,
кроме силы нравственной; во-вторых, оно выражается гласно;
в-третьих, это только мнение — которое правительство вправе
принять или отвергнуть; в-четвертых, это живая связь безвластного народа
с полновластным государством. Отсюда в обязанности государства,
наряду с защитой, вменялось и «охранение свободы общественного
мнения, как нравственной деятельности страны»115. Такое требование
вытекает из самой сути аксаковской социально-политической
концепции: если «действие — право государево, мнение — право страны», то
«для возможно полного благоденствия нужно, чтоб и та и другая
сторона пользовалась своим правом: чтоб земля не стесняла действий
государя, чтоб государь не стеснял мнения земли»116. Эта система
отношений государства и народа и составляет собственно «Русский путь».
По этому пути шла допетровская Россия, когда русские цари «не
чуждались иностранцев <...> старались догнать Европу на пути того
просвещения, от которого отстала Россия в двести лет монгольского
ига. Они знали, что для этого не нужно переставать быть Русскими,
не нужно отказываться от своих обычаев, языка, от одежды, а еще
менее от начал своих. Они знали, что просвещение только тогда
истинно полезно, когда человек принимает его не подражательно, а
самостоятельно»117.
С русского пути сошел первый император, решивший
кардинально переустроить Россию на западный манер. Критике последствий
преобразований Петра I, которые К С. Аксаков обозначил как «зло
петровского переворота», посвящен специальный (девятый) раздел
записки. Главное зло — разрыв «Государства» и «Земли», разрыв царя
с народом, копирование иностранных порядков, в результате чего
115 Записка К. С Аксакова «о внутреннем состоянии России», представленная
Государю Императору Александру II в 1855 г. С. 81.
116 Там же. С. 82.
117 Там же. С. 84.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ 43
произошел раскол единого дотоле русского народа. «Верхние классы
оторвались от русских начал, понятий, обычаев, и вместе от русского
народа — зажили, оделись, заговорили по-иностранному». «Москва
стала не угодна государю, и он перенес столицу на край России», в
новый город с немецким названием, в котором тут же
сформировалась бюрократия — «в Петербурге около государя образовалось целое
пришлое население новопреобразованных русских, — чиновников,
лишенных даже почвы народной, ибо туземное население
Петербурга — иностранное». В общественном сознании и
психологии произошли серьезные сдвиги — «презрение к России и к
русскому народу стало как бы принадлежностью образованного русского
человека, целью которого было подражание Западной Европе». Все
это повлекло изменения и в политической культуре. С одной
стороны, стали рваться к власти властолюбие «новопреобразованные
русские», это же чувство проявилось в дворянстве, «пошли
революционные попытки и, чего не бывало прежде, престол российский стал
беззаконным игралищем партий». С другой стороны, народ, хоть
«противится доселе и рабскому чувству и иностранному влиянию
верхнего класса» всеми силами, но, превращенный в раба власти, не
может не испытывать чувства бунтовщика: «с чувством рабским,
которое порождает власть правительственная, входящая в самую жизнь
человека, <...> соединяется чувство бунтовщика, ибо раб не видит
рубежа между собою и правительством, который видит человек
свободный, живущий внутренней самостоятельной жизнью; раб видит
только одну разницу между собою и правительством: он угнетен, а
правительство угнетает; низкая подлость всякую минуту готова перейти в
наглую дерзость; рабы сегодня — бунтовщики завтра; из цепей
рабства куются беспощадные ножи бунта»118.
Далее К. С. Аксаков обращается к современному ему состоянию
России (раздел десятый), которое он оценивает как «внутренний
разлад, прикрываемый бессовестною ложью».119 Свидетельства
этого, по мнению мыслителя, — распространившиеся в обществе
обман, взяточничество и чиновный организованный грабеж.
Источником современного зла, по его мнению, является «угнета-
118 Там же. С 85-86,88.
119 Там же. С 89.

44
А А. Ширинянц, А. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
тельная система», о которой К. С. Аксаков говорит также в десятом
разделе: «система угнетения в человеке самобытности жизни
общественной, мысли, слова» приближает человека к скоту, уничтожает
человеческое достоинство, огрубляет чувство и отупляет ум,
порождает внутреннее неудовольствие и уныние в человеке; из государя
делает идола, которому приносятся в жертву все нравственные
убеждения и силы человека. Именно поэтому «лишенный нравственных
сил, человек становится бездушен и, с инстинктивною хитростью,
где может, грабит, ворует, плутует», именно поэтому «тайное
неудовольствие всех сословий растет»120.
Наконец, в последнем, двенадцатом разделе, К. С. Аксаков
предлагает конструктивную программу, которая направлена «на самые
основы внутреннего состояния России» и не затрагивает отдельных
«внутренних язв», требующих особых усилий для исцеления,
например, раскола, крепостного состояния, взяточничества и др. Программа
эта проста: прежде всего необходимо «понять Россию и возвратиться
к русским основам, согласным с ее духом», «оставить
противоестественный образ действий и возвратиться к образу действий,
согласному с понятиями, с существом России»; восстановить органические
отношения Государства и Земли; уничтожить гнет, наложенный
Государством на Землю; прекратить государственное вмешательство
в самостоятельную бытовую жизнь и духовный строй народа.
«Надобно, чтобы правительство, не удовлетворяясь тем, что мнение
народное существует, само захотело знать это народное мнение и в
известных случаях само бы вызывало и требовало от страны мнения».
Свобода общественного мнения снимет гнет с устного и печатного
слова; гласность общественного мнения позволит исцелить
общественные язвы (взяточничество и пр.)121.
Завершает этот раздел и записку «О внутреннем состоянии
России», знаменитая аксаковская формула «коренных русских начал
<...> русского гражданского устройства», «единого истинного
гражданского устройства»: «Правительству — неограниченная свобода
правления, исключительно ему принадлежащая, народу — полная
свобода жизни и внешней и внутренней, которую охраняет прави-
См.: Там же. С. 91-92.
Там же. С. 92-93.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
45
тельство. Правительству — право действия и, следовательно, закона;
народу — право мнения и, следовательно, слова»122.
К. С. Аксаков прибавил к записке «Дополнение», в котором дал
вытекающий из нее «сосредоточенный вывод», состоящий из
пятнадцати пунктов, и два примечания (о пользе свободы слова и о важности
нравственной свободы человека в быту). В «Дополнении» он еще раз
коротко сформулировал две практические меры, которые, по его
мнению, позволят достичь желаемого восстановления древнего
союза правительства с народом, государства с землею, на прочном
основании истинных коренных русских начал: «Полная свобода
слова устного, письменного и печатного — всегда и постоянно; и
Земский Собор, — в тех случаях, когда правительство захочет
спросить мнения страны»123.
Записка эта, как и многие начинания славянофилов, осталась без
последствий. Новое царствование, казалось, обмануло все надежды.
Но, несмотря на это, хоть и с большим трудом, славянофилы
наконец-то добились разрешения издавать свой печатный орган и в
1856 г. основали в Москве журнал «Русская беседа», а в 1857 г. — газету
«Молва».
В двух первых номерах журнала К С. Аксаков поместил заметки о
«русском воззрении», под которым разумелись «самостоятельный
народный взгляд», «самостоятельное воззрение народа», которое ни
сочинить, ни составить, ни выдумать нельзя (другими словами, «русское
воззрение» это — мировосприятие и миропонимание русского
народа, отличающее его от всех других народов). Он попытался внести
некоторую определенность и в само понятие «общечеловеческое»,
разъясняя существо спора западников и славянофилов. Дело в том,
что западники ассоциируют общечеловеческое с европейским,
демонстрируя узко ограниченный европоцентризм, вольно или
невольно поддерживая миф о превосходстве европейских народов и
западноевропейской цивилизации, об их особой роли в мировой
истории как образца для подражания. С их точки зрения, войти в
мировую историю, стать частью общечеловеческого русскому народу
122 Там же. С. 96.
123 Константин Аксаков. Дополнение к Записке о внутреннем состоянии
России, представленной Государю Императору Александру II Константином
Сергеевичем Аксаковым//Русь. М., 1881. № 28. Политическое обозрение. С. 13.

46
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
можно лишь «через посредство и с позволения Западной Европы»,
слившись с «европейским», переняв идеи, психологию, культуру и т. п.
западных стран и народов124. Таким образом, позиция западников
внутренне противоречива: с одной стороны, они исключают
национально-специфическое из состава общечеловеческого; в их
представлении понятие общечеловеческого снимает все национальные
различия и делает ненужным «русское воззрение», с другой —
придавая всемирное значение европейскому, они выступают за
«исключительность европейской национальности», отнимая у русского
народа право на собственную историческую роль.
К С. Аксаков и славянофилы ставят вопрос иначе: народное
принадлежит всему человечеству; если нет народности, то нет и
общечеловеческого. Общечеловеческое — это сумма самобытных культур
различных народов, смысл его — в объединении «воззрений» всех
народов. Поэтому русский народ, развиваясь самобытно и участвуя в
общем для человечества деле, есть часть общечеловеческого, а
«русское воззрение» — есть его вклад в дело человечества. Источник
«русского воззрения» — древняя русская история, а также быт, язык,
обычаи, песни простого народа, пронесшего древние начала через
подражательную эпоху в современность. Проблема национальной
самоидентификации («народности») не была актуальна для русского
народа, она касалась так называемого «образованного общества»,
живущего подражательной жизнью. Именно ему предстоит выработать
сознание нравственной и умственной независимости, уйти от
подражательности к самостоятельному народному взгляду, «русскому
воззрению». При этом, подчеркивает К С. Аксаков, «русское
воззрение» не отвергает чужого опыта: «Народность смотрит на весь мир.
Все предлагайте разумению, ничего не отвергайте без критики, не
бойтесь знания, вся испытуйте, как говорит Апостол»125.
В еженедельной газете «Молва», организованной и издававшейся
на средства и фактически под редакцией К. С. Аксакова
(официальным редактором числился С. М. Шпилевский), он впервые в русской
периодике ввел новую форму подачи журналистского материа-
124 См.: Аксаков К. С О русском воззрении//Аксаков К С, Аксаков И. С.
Литературная критика. М., 1981. С. 198.
125 Аксаков К. С. Еще несколько слов о русском воззрении//Аксаков К. С,
Аксаков И. С. Литературная критика. С. 205.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
47
ла — передовую статью. Поместив свои передовицы в более чем двух
десятках номеров газеты (всего с 13 апреля по 28 декабря вышло
38 номеров «Молвы»), К. С. Аксаков высказал в них славянофильский
взгляд «просто, ясно, решительно, как тезис без доказательств»126.
По сути, эти статьи представляли читателю квинтэссенцию
славянофильского «русского воззрения».
Характерна фраза, которой начинается первый номер газеты:
«Свободная воля, данная Богом — вот отличие человека от
бездушной природы, вот что образует из него существо нравственное»127.
Отсюда вытекает необходимость «нравственного подвига
жизни» — вечное стремление вперед, вечное созидание
человеческого духа, которое «предлежит» не только каждому человеку, но и
народам, обязанным совершить его «непременно самостоятельно,
без помощи внешней принудительной силы» и обязательно
«нравственным путем». Неотъемлемой принадлежностью «самостроюще-
гося человечества» являются спор и борьба, которые, как
подчеркивает К. С. Аксаков, должны совершаться в области слова, мысли,
свободного убеждения. В связи с этим К. С. Аксаков пытается очертить
контуры некоего этического кодекса борющихся в России
общественных направлений, взаимная критика которых должна быть
«крепка, беспощадна, честна и добросовестна»128. Обращаясь к той
части русского общества, которая обнаружила претензию на роль
учителей народа, К. С. Аксаков указывает на то, что нравственный
подвиг народа совершается всем народом, который нельзя делить
на «ведущих» и «ведомых». Все люди от природы делятся на
«вразумляющих», обладающих даром слова, убеждения, и «внимающих»,
обладающих даром слушать и разумно принимать услышанное. Из их
взаимодействия и слагается общий нравственный подвиг народа129.
Высший нравственный образец человечества — община, которая
является на земле в несовершенном виде. В общинном союзе, как в
120 См.: Цимбаев Н. И. Газета «Молва» 1857 года (из истории
славянофильской периодики)//Вестник Московского ун-та. Сер. 8. История. 1984. № 6. С. 19.
127 [Аксаков К. С/Москва, 12 Апреля/ /Шотг. Литературная газета. М., 1857.
№ 1. Суббота 13 апреля. С. 1.
128 Там же. С. 2.
129 [Аксаков К. С] Москва, 19 Апреля//Молва. Литературная газета. М. 1857.
№ 2. Суббота 20 апреля. С. 13.

48
А А Ширинящ, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
хоре, личности составляют согласное целое, желанное сочетание
всех. Христианство освящает и просвещает общину, она становится
недосягаемым идеалом, к которому предстоит вечно стремиться.
«Начало общины есть по преимуществу начало славянского
племени и в особенности русского народа, давшего ему кроме слова
община (вполне русского, но несколько книжного) иное, жизненное
наименование: лфз»130.
Целью человека, считает К. С. Аксаков, является просвещение.
Истина есть свет, а потому просвещение есть «озарение,
проникновение светом», т. е. истиной. Просвещение не сводится к простому
приобретению, накоплению добытых другими сведений и знаний,
главное здесь то, что К. С. Аксаков называет «производительной
силой ума» — собственная умственная деятельность человека по
продуктивной творческой переработке этих знаний131. Исходя из
этого, К. С. Аксаков верит, что «в России или чрез Россию, рано или
поздно, прославит Бог, пред лицом всего света, истину веры
православной и утвердит права племен славянских на жизнь
общечеловеческую». Разумной стихией России является простой народ: «он и
Россия — одно». Что касается образованных русских, составивших
общественные направления, желающие блага России, но различно
ее понимающие, то одни (западники) считают, что Россия создана
Петром Первым буквально из ничего, и путь ее просвещения — это
путь заимствований у Западной Европы; другие (славянофилы)
думают, что допетровская Россия имела свои начала, свой путь, свои
стремления, и путь просвещения России — это обращение к ее
древним устоям132. В одной из следующих майских передовиц
К. С. Аксаков, заявляя, что «истинен тот путь, которым Россия шла
прежде», дает разъяснение славянофильской позиции:
«славянофилы думают, что должно воротиться не к состоянию древней России;
это значило бы окаменение, застой, а к пути древней России; это
значит движение. Где есть движение, где есть путь, там есть: вперед!
Там слово: назад не имеет смысла.
130 Там же. С. 13-
131 См.: [Аксаков К. С] Москва, 26 Апреля/уМолва. Литературная газета. М.
1857. № 3. Суббота 27 апреля. С 29.
132 См.: [Аксаков К. С] Москва, 3 Мая//Молва. Литературная газета. М., 1857.
№ 4. Суббота 4 мая. С. 41-42.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
49
Славянофилы желают не возвратиться назад, но вновь идти
вперед прежним путем, не потому, что он прежний, а потому, что он
истинный»133.
Призыв этот К. С. Аксаков адресует верхним, оторвавшимся от
народа, слоям русского общества. Именно они должны «сознать
Россию», Древнюю Русь, «которая неразрывно соединена с нашим
настоящим и будущим, соединена тою живою связью, какою соединен
корень с ветвями дерева» и вернуться к исконным древним
началам134. Эта умственная работа по преимуществу ведется в
Москве — древней столице России, которая «есть и теперь истинная
столица всей России», именно «здесь пытается мысль выйти на
самостоятельную дорогу», «на настоящий путь». В случае успеха
деятельности мысли, возникшей в Москве (т. е. славянофильской),
разорванная на части русская народность воссоединится в одно целое и
просвещение в России станет народным135.
Больше половины передовых статей, написанных К. С. Аксаковым
для «Молвы», посвящены различным, казалось бы, не имеющим
точек соприкосновения, темам и сюжетам. Он говорит в них о
науке, завершая свои рассуждения пассажем о том, что русскому
уму, не лишенному самостоятельности, России, которая
«полтораста лет исполняла, относительно Запада, роль переписчика и
рабского переводчика на свой язык <...> это списывание прописей,
надеюсь, должно было наконец надоесть <...> у России есть что
сказать человечеству в свой черед...»136; об изящном искусстве,
существенным элементом которого, как, впрочем, и науки, является
народность137; о Европе и человечестве138; об Англии как образце
133 [Аксаков К. С/Москва, 17Мая//Молвх Литературная газета. М., 1857. №6.
Суббота 18 мая. С 74.
134 См.: [Аксаков К. С] Москва, 24 Мая//Молва. Литературная газета. М, 1857.
№7. Суббота 25 мая. С. 81-82.
135 См.: [Аксаков К. С] Москва, 31 Мая//Мопвх Литературная газета. М., 1857.
№ 8. Суббота 1 июня. С 89-90.
136 [Аксаков К. С] Москва, 14 Июня//Молва. Литературная газета. М., 1857.
№ 10. Суббота 15 июня. С. 106.
137 См.: [Аксаков К. С] Москва, 21 Июня//Молва. Литературная газета. М.,
1857. № 11. Суббота 22 июня. С. 119-120.
138 См.: [Аксаков К. С] Москва, 5 Июля/ /Ыолвх Литературная газета. М., 1857.
№ 13. Суббота 6 июля. С. 149.

50
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
западной гражданственности139; о развитии железных дорог в
западных странах, опыт которого не мешало бы перенять, копировать
и России140; о судьбе южных и западных славян — естественных
союзников России141; о сущности войны, силе и слабости военных
союзов, на примере проигранной Россией Крымской войны142; о
труде как жизненном уделе и нравственном долге человека143; об
одежде как одном из выражений духа человечества144; о «мнении
общественном» и «мнении людском» в связи с общественной
нравственностью145.
Однако, рассуждая на различные темы, говоря о конкретных или
отвлеченных вопросах, К. С. Аксаков, как в передовых, так и в других
своих статьях в газете «Молва», посвященных распространению
знаний и грамотности, народному обучению, благотворительности146,
всегда исходит из соображений пользы России, интересов русской
народности147. Не случайно в ряде передовых статей «Молвы»
К. С. Аксаков специально возвращается к уточнению понятий «про-
139 См.: [Аксаков К С] Москва, 6 Сентября//Молва. Литературная газета. М.,
1857. № 22. Суббота 7 сентября. С. 252.
140 См.: [Аксаков К. С] Москва, 16 Августа//Молва. Литературная газета. М.,
1857. № 19. Суббота 17 августа. С. 217-218.
141 См.: [Аксаков К. С] Москва, 13 Июля//Молва. Литературная газета. М.,
1857. № 14. Суббота 13 июля. С. 161-162.
142 См.: [Аксаков К. С] Москва, 9 Августа//Молва. Литературная газета. М.,
1857. № 18. Суббота 10 августа. С. 205-206.
143 См.: [Аксаков К. С] Москва, 23 Августа//Ыопвх Литературная газета. М.,
1857. № 20. Суббота 24 августа. С. 227.
144 См.: [Аксаков К. С] Москва, 30 Августа//Молва. Литературная газета. М.,
1857. № 21. Суббота 31 августа. С. 240.
145 См.: [Аксаков К С] Москва, 28 Июня//Мопъх Литературная газета. М.,
1857. № 12. Суббота 29 июня. С. 133-134; Москва, 26 Июля//Там же. № 16.
Суббота 27 июля. С. 181-182.
146 См.: Аксаков К. С. О статье г. Ламанского: «О распространении знаний в
России»//Молва. Литературная газета. М. 1857. № 10. Суббота 15 июня. С. 110—
111; Два слова о народном обучении//Молва. Литературная газета. М., 1857.
№ 35. Суббота 7 декабря. С. 362-363; и др.
147 В этом отношении, как показывает К. С. Аксаков, характерно чувство
гордости за свой народ, в которой нет мелких житейских расчетов и выгод: «Слава
России, — настоящая слава настоящей России, — должна быть для всякого
Русского дороже своей собственной» ([Аксаков К. С] Москва, 2бИюля//Молъх
Литературная газета. М., 1857. № 17. Суббота 3 августа. С. 193).

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
51
стой народ» и «народность», составляющих стержень
славянофильского дискурса148.
Исходный тезис К. С. Аксакова гласит: «Народ есть та великая сила,
та живая связь людей, без которой и вне которой отдельный человек
был бы бесполезным эгоистом, а все человечество — бесплодною
отвлеченностью»149. Этот тезис получает развернутое обоснование в
системе аргументов, каждый из которых внешне прост, но наполнен
глубоким смыслом. В понимании К. С. Аксакова, облик народа, его
«личность» выражает не что иное, как «народность»,
представляющую, по сути, совокупность национальных черт народа, отличающую
его от других народов: «Народность — это есть живая, цельная сила,
имеющая в себе нечто неуловимое, как жизнь. И дух, и творчество
художественное, и природа человеческая, и даже природа
местная — все принимает участие в этой силе»150.
Из совокупности отдельных народов и народностей слагается
человечество, «человеческий хор». «Если отнять у человечества личные
и народные краски, то это будет бесцветное явление <...> своего рода
официальное, форменное, казенное человечество»151.
Слово «народ», как указывает К. С. Аксаков, «употребляется в
двояком смысле; или оно означает всех, в союзе народном живущих, без
различия сословий, и в таком случае соответствует более слову:
нация; или же оно означает простой народ, низшее сословие,
которое есть народ собственно»152. В России именно простой народ
является основанием всего общественного здания страны: «И источ-
14Ь К рассматриваемым ниже статьям К. С Аксакова, тематически примыкает
передовая статья редактора газеты — С. М. Шпилевского, речь в которой идет о
некритическом заимствовании представлений западной науки русскими
учеными, об отношении этих ученых к русской народности и их роли в
формировании самосознания русского народа. (См.: S. [Шпилевский С. M.J Москва,
19 Июля//Моявх Литературная газета. М., 1857. № 15. Суббота 20 июля. С. 173).
149 [Аксаков К. С] Москва, 19 Апреля/ /Ыолвх Литературная газета. М. 1857.
№ 2. Суббота 20 апреля. С. 13.
150 [Аксаков К С] Москва, 10 Мая//Мопвх Литературная газета. М., 1857.
№ 5. Суббота 11 мая. С. 57.
151 Там же.
152 [Аксаков К. С] Москва, 7 Июня//Молва. Литературная газета. М., 1857.
№ 9. Суббота 8 июня. С. 98. Здесь же Аксаков поясняет, что «простой народ,
точно, есть просто народ, или народ собственно».

52
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ник вещественного благосостояния, и источник внешнего
могущества, источник внутренней силы и жизни, и, наконец, мысль всей
страны — пребывают в простом народе»153. Обуславливается такое
его положение тем, что русский народ, во-первых, имеет «братство,
цельность жизни, быт общинный»; во-вторых, «глубокие, основные
убеждения», основанные на православной вере; в-третьих, будучи
стихийным консерватором, «поклонником обычая», «стражем
предания и блюстителем старины», он ни перед чем не «рабствует
духом» — «принимает новое, но не скоро, не легкомысленно, не из
презрения к старине, не из благоговения к новизне». Именно
простой народ сохраняет русские основы, он «связует, поддерживает, а
не рвет нить жизни, идущую из прошедшего в будущее», только он
«не разорвал связь с прошедшим, с древней Русью»154. Отсюда
вытекает простое правило: чтобы слиться с народом, «верхним классам»
нужно забыть о своих отличиях и преимуществах, почувствовать в
себе только человека и христианина155.
Эта система аргументации развивается в статье К. С. Аксакова
1848 г. «Опыт синонимов. Публика — народ», опубликованной в Зб-м
номере «Молвы». Под публикой К. С. Аксаков подразумевает ту часть
народа, которая отказалась от русской жизни, языка и одежды.
Публика — явление чисто западное. Публика — это те, кто подражают и
не имеют самостоятельности («все, что принимает она чужое, —
принимает она наружно, становясь всякий раз чужою»); те, кто
выписывают из-за моря «всякие, и материальные и духовные наряды»,
преклоняясь перед Западом как перед учителем; это те, кто презирает
народ. Народ же совершенно самостоятелен, никому не подражает;
черпает жизнь из родного источника, принимая же чужое, усваивает
все, делая его своим; молится и работает; говорит по-русски, живет
153 Там же. С 97.
154 «Легкомысленные личности, - продолжает К. С. Аксаков, — для которых
жизнь есть непрерывный маскарад, или убеждения которых, если и постоянные,
не имеют корня в стране самой и плавают в какой-то отвлеченной
атмосфере, — как ошибаются они, принимая обдуманность народа, его мерный и
верный шаг, среди прыгающих и бегущих около него отдельных личностей, — за
какую-то неподвижность или, по крайней мере, за косность. Это показывает
только, что народа не понимают» {[Аксаков К. С] Москва, 7 Июня//Мопвх
Литературная газета. М., 1857. № 9. Суббота 8 июня. С. 98).
155 См.: [Аксаков К С] Москва, 7 Июня. С. 98.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
53
обычаем и... «прощает публике»156. «Публике всего полтораста лет, а
народу годов не сочтешь. Публика преходяща; народ вечен. И в
публике есть золото и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в
публике грязь в золоте; в народе — золото в грязи»157. Образ грязи в золоте
поразил воображение многих, принявших его на свой счет, статья
имела скандальные последствия и, в конечном счете, повлекла за
собой закрытие газеты.
Статьи К. С. Аксакова в газете «Молва» принято считать
вершиной его публицистики. Действительно, казалось бы, и по времени
написания, и по содержанию эти статьи, подводя некий итог,
завершают его активную, рассчитанную на внимание широкого
читателя, разработку актуальных вопросов социально-политической
жизни. Однако, было бы несправедливо в связи с этим не
упомянуть, во-первых, о деятельности К. С. Аксакова по возрождению в
1858 г. после более чем двадцатилетнего перерыва «Общества
любителей Российской словесности при императорском Московском
университете»158, во-вторых, о его опыте неформального участия в
подготовке важнейшего события России XIX в. — освобождения
крестьян от крепостной зависимости. В последнем случае речь идет
о его замечаниях на восемь докладов административного
отделения Редакционных Комиссий для составления положений о
крестьянах, выходящих из крепостной зависимости159. Критически
осмысливая содержание этих документов, К. С. Аксаков
формулирует собственную программу, которая продолжала начатое в его
записке «О внутреннем состоянии России» (1855).
150 См.: [Аксаков К. С] Опыт синонимов. Публика — народ//Молва.
Литературная газета. М., 1857. № 36. Суббота 14 декабря. С. 410.
157 Там же. С. 411.
158 К С. Аксаков был не только инициатором возрождения Общества,
которое возглавил А. С. Хомяков, но и автором проекта о составлении областного
словаря русского языка, председателем комиссии по изданию собрания русских
народных песен П. В. Киреевского, составил «опытный словарь», внес на
рассмотрение членов Общества пять записок и трижды выступил на его
заседаниях. См.: Анненкова Е. И. Аксаковы. СПб., 1998. С. 151-153.
159 Аксаковские заметки были изданы уже после смерти мыслителя. См.:
Аксаков К С Замечания на новое административное устройство крестьян в
России. Лейпциг, 1861.

54
А А Ширинящ, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
«Народ есть лицо самобытное, самоопределяющееся»160, не устает
повторять К С. Аксаков. И потому «всякое искажение, в народ
вошедшее, не должно быть уничтожаемо внешним образом, по указу, а
должно быть выброшено вон внутренним процессом, вследствие
нравственного подвига, вследствие свободного сознания и
искреннего убеждения»161, — предостерегает он реформаторов. Главным
принципом административных реформ в области крестьянского
хозяйства должно стать обращение к естественным, исторически
выработанным основаниям и традициям крестьянской жизни: «Готовясь
рассуждать о предстоящем устройстве Русского народа, надо было
начать с того, чтоб изучить это устройство во всех возможных
подробностях, как в историческом, так и в современном, местном
отношении. Тысячелетний опыт народа что-нибудь да значит.
Исторические изыскания здесь необходимы <...> Надобно было, если уж
не советоваться, то хотя снять мерку с того, кому собираешься сшить
платье; надобно кроить платье по народу, а не народ по платью, хотя
для него, но от него вдали и не по нему сшитое»162.
Опираясь на собственный исследовательский опыт изучения
истории народной жизни, К. С. Аксаков предлагает оставить или
восстановить естественное для Русской земли «соединение оконченных
в себе кругов, смыкающихся друг с другом и восходящих от самых
малых до самых широких размеров»163. При этом «правительство не
должно входить в частный мир так же, как не должно входить и в дом
крестьянина, и так же, как и в доме крестьянина не должно в нем
распоряжаться. Чем меньше будет точек соприкосновения у
Правительства с народом и у народа с Правительством, тем лучше»164.
К. С. Аксаков разделяет институты общего и частного
крестьянских миров. Общий Мир К С. Аксаков предлагает назвать «округой».
Окружной Мир включает не менее 150-ти дворов и имеет
определенные полномочия. Во-первых, он решает все внутренние дела и
вопросы окружного Мира (например, о построении приходской церкви);
100 Там же. С. 17.
161 Там же. С. 84-85.
162 Там же. С. 18-19-
163 Там же. С. 21.
164 Там же. С 25-26.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
55
во-вторых, осуществляет контакты с правительством, и как следствие,
в-третьих, обязательно выбирает необходимых должностных лиц.
Определяя формулу взаимоотношений этого мира и правительства,
К. С. Аксаков пишет: «Правительство предъявляет: что. Народу
представляется: как. — За чертою же этого общего мира, народ живет и
управляется совершенно по-своему — конечно сумеет управиться:
ибо самый Мир — есть его создание»165.
К. С. Аксаков определяет иерархию элементов окружного Мира и
конкретный порядок их взаимодействия. Поскольку единое мнение
русского народа, как Мира в целом, проявляется только на всеобщем
сходе166, то по вопросам взаимодействия с правительством должен
собираться окружный сход, на котором высказывает свое мнение
составная часть единого Мира — круг. Решения окружного схода
фиксируются в удостоверениях или, как было в Древней Руси, в грамотах
«за руками» (своеручными подписями). На окружном сходе
выбираются должностные лица, необходимые для взаимодействия с
правительством и внутри округи. Это, во-первых, окружный староста —
посредник, через которого правительство общается с округою:
сообщает ему свои требования, которые он передает народу, приводит в
исполнение и извещает правительство об их выполнении. При этом
сам Мир, по древнему народному обычаю, наделяет окружного
старосту большой административной и полицейской властью. Во-
вторых, кроме административной власти в лице окружного старосты,
необходима в округе власть судебная, которую Мир передает
наиболее достойным людям. По мнению К С. Аксакова, судебная власть
должна быть представлена пятью людьми: окружным старостой,
двумя выбранными судьями, принимающими решения, и двумя
свидетелями суда («судными мужами», как он называет их),
подтверждающими принятые решения. В-третьих, К. С. Аксаков предлагает
возродить должность земского дьяка, или земского писца для ведения
документов крестьянского общества, сходок и судов. В-четвертых, в
помощь к окружному старосте выбирается рассыльный, или «довод-
165 Там же. С. 36.
166 «Действия и решения Мира на сходе суть истинные решения и действия
Мира» {Аксаков К. С. Замечания на административное устройство крестьян в
России. С 51).

56
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
чик», который является посредником между окружным старостой и
окружными крестьянами.
По мысли К С. Аксакова, всем должностям в округе надлежит быть
выборными, причем должностные лица могут и переизбираться, если
по каким-либо причинам не устраивают крестьянское сообщество:
«как Мир выбирает, так он и отрешает. Одно вытекает необходимо из
другого. Как доверие Мира ставит избираемые лица на известные
места, так недоверие Мира сводит эти лица с этих мест»167. Срок их
службы должен зависеть только от согласия Мира и самого
должностного лица. Вопрос о вознаграждении должностных лиц
необходимо предоставить на усмотрение общества: «это вознаграждение
должно быть совершенно свободно, т. е. до такой степени, что даже
может оно быть, может и не быть. Это предоставить надо самим
крестьянам, свободному соглашению Мира с выборным лицом»168.
Завершает аксаковскую схему организации управления округой
сюжет о привилегиях должностных лиц, об их ответственности и
наказании, вопрос о которых он также предоставляет решать самому
Миру169. Что касается частных миров, из которых будет состоять
общий Мир, то, по К. С. Аксакову, «всякий частный Мир, <...>
управляется сам собою. Собирается на сходы, выбирает старосту,
совершенно по своему произволу. До его устройства никому дела нет, кроме
его самого. Частный Мир будет действовать по обычаю; у него будут
и общие сходки и суд стариков и староста — не беспокойтесь: все это
будет само собою; но ничего этого назначать здесь не следует»170.
Таким образом, Власть в лице правительства признает Мир, как
сообщество русского народа, и на разумной, нравственной,
освященной традициями, основе взаимодействует с Миром окружным,
состоящим из самоуправляющихся частных миров (дворов,
крестьянских семей).
К. С. Аксаков не сумел окончить своих размышлений по
крестьянскому вопросу. Потеряв «веселие духа» после смерти отца (30 апреля
1859 г.), он тяжело заболел, осенью I860 г. вынужден был, бросив все
107 Там же. С. 77.
168 Там же. С. 79.
169 Там же. С 87,89.
170 Там же. С 50.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
57
дела, выехать на лечение за границу, попал на греческий остров
Занте, где, к ужасу сопровождавших его родных, в ночь с 6 на 7
декабря неожиданно умер.
Пытаясь определить роль и место К. С. Аксакова и других
славянофилов в истории русской общественной мысли, многие
исследователи считают необходимым снять с них «обвинения» в
«реакционности», якобы неизбежно вытекающей из приверженности
русских мыслителей консервативным принципам, и объявляют их
либералами171. Не вступая в полемику, можно лишь отметить, что в
консервативном, так называемом «охранительном» лагере в период
1840-1890-х гг. были и западники и славянофилы, религиозно
индифферентные люди и деятели Церкви, аристократы и
простолюдины, русские и «инородцы», государственные чиновники и люди
свободных профессий, которых объединяло одно — следование общим
консервативным принципам, главными из которых были
антибуржуазность, религиозное мировоззрение, «роевое начало», вера в свой,
«особый путь» России, противостоящий рационализму,
индивидуализму, с его «неотъемлемыми правами», и «общечеловеческими
ценностями». Здесь взаимное притяжение превосходило различия, делая
несущественными «отстаивание классовых интересов», «тягу к
капитализму», «сходство с руссоизмом» тех или иных русских
консерваторов, чьи политические предпочтения укладывались в универсальную
формулу «самодержавие, православие, народность».
Творчество К. С. Аксакова разнообразно и многомерно. Им было
затронуто множество тем и вопросов, но, на наш взгляд, главное,
что делает место К. С. Аксакова в истории русской общественной
мысли особым, — это разработка социально-политической
концепции Земли и Государства; постановка вопроса о роли
общественного мнения в политической жизни страны; апелляция к православию
как главной причине, предопределившей не только
социокультурные различия Запада и возглавляющей славянский мир России, но и
несходство исторических путей их развития в прошлом, настоящем
и будущем. Именно эти темы были подхвачены Иваном Сергеевичем
Аксаковым, разработавшим на основе исследований старшего брата
171 См., напр.: Гвидо Карпи. Были ли славянофилы
либералами?//Неприкосновенный запас. 2002. № 3 (23).

58
А. А Ширинянц, А. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
оригинальные концепции «народного самодержавия»,
«общества — народа самосознающего», «русского панславизма» и внесшим
огромный теоретический и практический вклад в развитие
принципов политического консерватизма и идеи славянского единства.
* * *
Иван Сергеевич Аксаков родился 26 сентября 1823 г. в селе
Надёжине (Куроедове) Белебеевского уезда Оренбургской губернии,
став третьим сыном в семье.
Его детские и отроческие годы прошли в Москве. В 1838 г., отлично
выдержав вступительные испытания, И. С. Аксаков поступил в
Петербургское училище правоведения, где уже обучался его брат
Григорий. Это было новое учебное заведение, специально готовившее
своих выпускников к государственной службе. В 1842 г. по окончании
училища с чином 9-го класса И. С. Аксаков вернулся в Москву, где
поступил на службу в московский VI (уголовный) департамент
Правительствующего Сената. Служебная карьера молодого чиновника
складывалась непросто. Ему пришлось поработать членом комиссии,
занимавшейся ревизией Астраханской губернии (1843-1844),
товарищем (заместителем) председателя Калужской палаты уголовного
суда (1845-1847); обер-секретарем VI департамента Сената (1847-
1848); чиновником особых поручений при Министерстве внутренних
дел (1848-1851), побывавшим «по раскольничьим делам» с секретной
миссией в Бессарабии (1848-1849), а потом посланным в г. Ярославль
для ревизии городского управления, введения единоверия и изучения
секты «бегунов» (1849-1851). Исполнительный и добросовестный
чиновник, с самого начала служебной деятельности боровшийся с
бюрократизмом и взяточничеством, И. С. Аксаков вскоре разочаровался
в эффективности государственной службы. Он вышел в отставку в
1851 г. после скандального объяснения с министром внутренних дел
Л. А. Перовским, предложившим своему подчиненному «прекратить
авторские труды» во избежание возможных неприятностей172.
1 и Свое критическое отношение к бюрократии И. С. Аксаков выразил в
«авторских трудах» — «Жизнь чиновника. Мистерия в трех периодах» (1843);
«Присутственный день Уголовной палаты. Судебные сцены» (1853); в
стихотворениях «Голос века» (1844), «N. N. N. ответ на письмо» (1849), «Моим друзьям,
немногим честным людям, состоящим на государственной службе» (1851) и др.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
59
В период «статской службы» случилось два события, во многом
предопределивших будущее И. С. Аксакова. Во-первых, о нем узнали
как о поэте — его стихотворения в 1846 г. были опубликованы в
«Московском литературном и ученом сборнике» и в журнале
«Современник»173. Во-вторых, в марте 1849 г. он был подвергнут
кратковременному аресту по подозрению в участии в «славянофильском
заговоре» против правительства. Именно И. С. Аксакову, в
письменных ответах на вопросы, предложенные ему III Отделением,
пришлось доказывать властям патриотизм «московского направления»,
разъяснять сущность славянофильского взгляда на «самобытное
развитие русской жизни», на противоположность исторических начал
Запада и России. В частности, говоря о последствиях революций
1848-1849 гг. в Европе, он отмечал, что «старый порядок вещей в
Европе так же ложен, как и новый. Он уже ложен потому, что привел
к новому как к логическому, непременному своему последствию.
Ложные начала исторической жизни Запада должны были
неминуемо увенчаться безверием, анархией, пролетариатством,
эгоистическим устремлением всех помыслов на одни материальные блага и
гордым, безумным упованием на одни человеческие силы, на
возможность заменить человеческими учреждениями Божия
постановления. Вот к чему привели Запад авторитет католицизма,
рационализм протестантизма и усиленное преобладание личности,
противное духу смирения христианской общины». «Не такова
Русь, — продолжал И. С. Аксаков. — Православие спасло ее и внесло
в ее жизнь совершенно другие начала, свято хранимые народом»174.
Что же характеризует отношения власти (царя) и народа? Это «непо-
173 Первое стихотворение было напечатано в журнале «Москвитянин» в
1844 г. (См.: Аксаков И. С [Автобиография]//Аксаков И. С. У России одна-
единственная столица... Стихотворения и поэма. Пьеса. Статьи, очерки, речи.
Письма. Из воспоминаний и мнений об И. С. Аксакове. Венок И. С. Аксакову.
Москва И. С. Аксакова/Сост., вступ. ст. и примеч. Г. В. Чагина. М., 2006. С 157).
В 1849 г. И. С. Аксаков писал родным: «... для моей деятельности только два
поприща: служба и поэзия». (Аксаков И. С Письма 1849. Марта 18-го. Пятница.
СПб.//Аксаков И. С Письма к родным 1844-1849. М, 1988. С. 482).
174 Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову Ш-им отделени-
ем//Быть России в благоденствии и славе: Послания великим князьям, царям,
императорам, политическим деятелям о том, как улучшить «государственное
устроение». М., 2002. С. 346.

60
А А. Ширинянц, А. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
средственность», отсутствие юридических писаных гарантий
(договоров и т. п. «конституций»), и, главное, христианская нравственность:
«Народ смотрит на царя, как на самодержавного главу всей
пространной русской православной общины, который несет за него все бремя
забот и попечений о его благосостоянии; народ вполне верит ему и
знает, что всякая гарантия только нарушила бы искренность
отношений и только связала бы без пользы руки действующим, наконец, что
только то ограничение истинно, которое налагается на каждого
христианина в отношении к его ближним духом Христова учения»175.
Таким образом, вполне по-славянофильски, предвосхищая заявление
брата Константина: «Гарантия не нужна!»176, И. С. Аксаков развивает
мысль о том, что взаимное доверие между царем и народом не
нуждается ни в каких внешних, формальных обязательствах.
В ряду других вопросов, заданных И. С. Аксакову III отделением,
главным, по всей видимости, был вопрос, смысл которого сводился к
следующему: не либерал ли Аксаков? Отвечая на него, И. С. Аксаков
прямо говорит о том, что с молодых лет ему было «противно
смотреть» на какого-нибудь «износившегося франта», полного глубокого
презрения к «грубому и невежественному» мужику, на господ, не
умеющих без ошибок подписывать своего имени и считающих себя
уволенными от обязанности если не верить, то почитать церковь и ее
уставы, но при этом готовых учить народ «по-своему и навязывать
ему Бог знает какие, только не русские теории»177. Высокомерной
позиции этих господ и их наследников, ревнителей западной мудро-
175 Там же. С. 346-347. В рукописи 1849 г. «О служебной деятельности в
России (письмо к чиновнику)» И. С Аксаков писал: «Я разделяю мнение тех, кто не
верит в гарантию, в правду, чем-либо формулированную, но не верю вполне и
самой жизни <...> мне казалось, что главою общины должно быть духовное
лицо». (Аксаков И. С О служебной деятельности в России (письмо к чиновни-
ку)//Аксаков И. С Отчего так нелегко живется в России? М, 2002. С. 28).
176 В этой рукописи 1850 г. К. С. Аксаков далее писал: «Гарантия есть зло. Где
нужна она, там нет добра; пусть лучше разрушится жизнь, в которой нет
доброго, чем стоять с помощью зла. Вся сила в идеале. Да и что стоят условия и
договоры, коль скоро нет силы внутренней?.. Вся сила в нравственном убеждении.
Это сокровище есть в России, потому что она всегда в него верила и не
прибегала к договорам» (Аксаков К. С О том же [Об основных началах русской исто-
рии]//Аксаков К С. Собрание сочинений. Т. I. M., 1889. С. 18).
177 Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову Ш-им отделением.
М, 2002. С. 349-

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
61
сти — либералов и революционеров — он противопоставляет
позицию славянофилов, которые всегда утверждали, что нужно
«поучаться у народа его мудрости и смирению»178. Заявив о том, что западный
либерализм (так же как коммунизм и т.п.) противен его душе,
И. С. Аксаков разворачивает целую систему аргументации о
необходимости возрождения русской народности, самобытного развития
русской жизни. Так, говоря об истоках славянофильского отношения
к русскому народу, И. С. Аксаков, пишет, что «в нынешнее
царствование во многих сердцах пробудились угрызения совести. Спрашивали
себя: не виноваты ли мы перед русским народом, старались
воскресить в себе русского человека. Это возрождение русской народности
проявилось в науке и литературе. Люди всеми силами, всеми
способностями души преданные России, смиренно изучавшие сокровища
духовного народного богатства, свято чтящие коренные начала его
быта, неразрывные с православием, люди эти, Бог весть почему,
прозваны были славянофилами, хотя в их отношениях к западным
славянам было только одно сердечное участие к положению
единокровных и единоверных своих братии. Я принадлежу к этим людям и
думаю, что нам, т. е. образованному обществу, следует покаяться,
нравственно перевоспитаться и стать русскими людьми»179. Кстати
говоря, именно эта часть рукописи допроса (содержащей всего
12 вопросов и 12 ответов) привлекла наибольшее внимание
Николая I, подчеркнувшего ряд положений И. С. Аксакова и
сопроводившего их 11 пометами на полях (из 13 помет, содержащихся во всем
документе) — «Совершенно оправдано», «Святая истина!», «Слава
Богу!», «Все это справедливо» и т.п. В результате славянофильского
заговора в действиях И. С. Аксакова власти не нашли, но под
негласный надзор полиции он все же был отправлен.
Оставив государственную службу, которая, по его словам, как
«высшее проявление формализма» была в России «лишена всякой
жизненной почвы»180, И. С. Аксаков занялся журналистикой. Первым
опытом в этой области стала его работа по составлению и редакти-
1/нТамже.
179 Там же. С 348.
180 Аксаков И. С. О служебной деятельности в России (письмо к
чиновнику)//Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С 26.

62
А А Ширинянц, А. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
рованию славянофильского «Московского сборника на 1852 год», в
котором И. С. Аксаков поместил неоконченную поэму «Бродяга»,
ставшую камнем преткновения Аксакова-чиновника, программное
стихотворение «Могучим юности призывам...» и статью «Несколько
слов о Гоголе», написанную по случаю смерти пиастеля. Этот выпуск
сборника имел громкий успех. .Для следующих выпусков И. С. Аксаков
подготовил статьи «Об общественной жизни в губернских городах»,
в которой иронично обличал нравы «высшего общества», его
раболепство перед Западом и забвение собственных корней, и «О
ремесленном устройстве в некоторых селениях Ярославской губернии»181,
где анализировал опыт создания производственного союза пяти сел,
в котором находил проявление русских общинных начал. Однако
рукопись второго выпуска сборника была конфискована, а сам
И. С. Аксаков определением Главного управления цензуры,
высочайше утвержденным 3 марта 1853 г., лишен права редакторства.
Оставшись не у дел, И. С. Аксаков намеревался отправиться в
кругосветное путешествие в составе экипажа только что построенного
фрегата «Диана», но, получив отказ182, был вынужден принять
предложение Императорского Русского Географического общества
заняться описанием торговли на украинских ярмарках. Результатом
годовой (с ноября 1853 г. по ноябрь 1854 г.) поездки в Малороссию
явилось «Исследование о торговле на украинских ярмарках», ставшее
одним из первых русских социологических исследований. Позже,
после его издания в 1858 г., И. С. Аксаков за этот труд был удостоен
большой Константиновской медали Географического общества и
«половинной» Демидовской премии Академии наук, благодаря чему
ему тогда же возвратили и право заниматься литературной (в том
числе и редакторской) деятельностью.
Во время Крымской войны, не сумев попасть в регулярную
армию, И. С. Аксаков в начале 1855 г. вступил в Серпуховскую дру-
181 статья эта была напечатана в 1858 г. во втором номере журнала «Русская
беседа».
182 Преемник знаменитого фрегата «Паллада» - «Диана» в октябре 1853 г. с
экипажем в 443 человека вышел из Кронштадта, а в декабре 1854 г. у берегов
Японии во время мощного землетрясения, вызвавшего цунами, получил
серьезные повреждения и в январе 1855 г. во время буксировки затонул. К счастью,
экипажу «Дианы» (кроме двух моряков) удалось спастись.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
63
жину Московского ополчения, с которой прошел через всю
Украину к Одессе и далее в Бессарабию, однако попал на театр военных
действий к моменту, когда война фактически закончилась. Так и не
сумев поучаствовать в боях, штабс-капитан И. С. Аксаков в качестве
опытного юриста в мае 1856 г. был приглашен в Комиссию (во
главе с кн. В. И. Васильчиковым) по расследованию интендантских
злоупотреблений в Крыму во время войны и сыграл существенную
роль в раскрытии многочисленных преступлений армейских
казнокрадов, укравших средств на сумму, превышающую прямые
военные расходы.
В начале 1857 г. И. С. Аксаков уехал за границу, побывал в
Мюнхене, Нюрнберге, Ганновере, Париже, Риме, Венеции, Неаполе, Берне,
Цюрихе, Лондоне183 и др. городах. Вернувшись в Москву в конце
1857 г., он хотел было взять на себя продолжение в издания газеты
старшего брата Конастантина «Молва», однако, первый же
подготовленный И. С. Аксаковым номер с его статьей «Хроника "Новый год"»
был подвергнут такой нещадной цензуре, что дальнейшее издание
газеты сделалось невозможным. В середине 1858 г. И. С. Аксаков
принял предложение А. И. Кошелева взять на себя неофициальное
редактирование славянофильского журнала «Русская беседа», начавшего
выходить с 1856 г. И. С. Аксаков был недоволен программой
журнала184 и полон стремления оживить его работу. В качестве
соредактора А. И. Кошелева он выпустил III и IV тома «Беседы» за 1858 г. и шесть
книжек за 1859 г. Одновременно И. С. Аксаков предпринял попытку
издания собственной еженедельной газеты, выдержанной в духе
вполне успешной «Русской беседы», и в 1859 г. начал выпускать газету
185 В Лондоне, который И. С. Аксаков посетил тайно, он встретился с
изгнанником А И. Герценом, после чего в герценовских изданиях стали появляться
аксаковские материалы критического характера (всего вышло тридцать семь
статей и заметок) под псевдонимом Касьянов.
184 «Я недоволен программой "Русской беседы", да и вообще не люблю
программ, не люблю этих вывесок направления. Не слышится мне во всем этом ни
теплой любви к истине, ни горячего стремления к ней и к благу общему, а много
умной суеты, самолюбивой потехи; нет искания истины, а самонадеянная,
заносчивая уверенность в том, что уже поймали и держат ее за хвост, гордая
проповедь, односторонняя, гремучая, считающая все вопросы порешенными, но
нисколько не снявшая печати с таинства русской жизни!..» Аксаков И. С 7 марта
1856 г (ода). Бендеры//Аксаков И. С. Письма к родным. М., 1994. С. 429.

64
А А Ширинянц, А. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
«Парус», которая, по его замыслу, должна была не только служить
«центральным органом славянской мысли»185, но и поднять знамя
русской народности. Сообщая читателям о новом издании, он писал:
«Наше знамя — русская народность:
Народность вообще — как символ самостоятельности и духовной
свободы, свободы жизни и развития, как символ права, до сих пор
попираемого теми же самыми, которые стоят и ратуют за право
личности, не возводя своих понятий до сознания личности народной.
Народность русская, как залог новых начал, полнейшего
жизненного выражения общечеловеческой истины»186. Однако, после
выхода второго номера И. С. Аксаков был вызван на профилактическую
беседу в III Отделение и «Парус» на третьем номере прекратил свое
существование. Неудачной оказалась и попытка издания в конце
1859 г. газеты «Дума», которую пресекло Главное управление цензуры,
запретившее И. С. Аксакову, как политически неблагонадежному,
быть не только издателем каких-либо газет, но и стать официальным
и ответственным редактором «Русской беседы».
Подводя итоги деятельности славянофильского журнала187,
И. С. Аксаков поставил в заслугу своим коллегам следование
«образцам самостоятельной, независимой, своеобразной русской мысли»,
постановку и попытку решения вопросов «о народности в науке», «об
общинном устройстве, основанном на общинном землевладении и
охраняемом извне круговым ручательством», «об освобождении
крестьян с землею», «о русском панславизме» — ставших, благодаря
«Русской беседе», неотъемлемой частью русского самосознания.
В январе I860 г. И. С. Аксаков уехал за границу, планируя
посетить Германию, а затем провести пять месяцев в славянских землях,
с тем, чтобы самому ознакомиться с местной жизнью, изучить
славянские наречия. Однако, поездка окончилась трагически: ему
пришлось везти на родину тело умершего в декабре I860 г. брата
185 См.: Аксаков И. С. [Автобиография]//Аксаков И. С. У России одна-един-
ственная столица... С. 157.
186 Аксаков И. С. Об издании в 1859 году газеты «Парус»//К С. Аксаков,
И. В. Аксаков. Литературная критика. С. 252-252.
187 Издание «Русской Беседы» было прекращено после выхода двух номеров
в 1860 г., так как в знак солидарности с И. С. Аксаковым никто не пожелал
заменить опального редактора.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
65
Константина. Смерть отца весной 1859 г., уход из жизни старшего
брата, последовавший вскоре после безвременной кончины в
сентябре I860 г. заразившегося холерой А. С. Хомякова, с которым
семья Аксаковых была чрезвычайно близка более двадцати лет,
И. С. Аксаков пережил чрезвычайно тяжело. До этого, в 1840-е гг.,
ушли из жизни славянофилы Д. А. Валуев и В. А. Панов, тогда же
уехали из Москвы на службу в Петербург Ю. Ф. Самарин и А. Н. Попов,
в один год (1856) умерли братья И. В. и П. В. Киреевские. Все эти
утраты, казалось бы «замкнули» историю московского
славянофильского кружка. И. С. Аксаков, волею судеб становившийся
центральной фигурой славянофильства188, решил доказать живучесть и
плодотворность славянофильской мысли, которая, по его словам,
«освещает и озаряет все современные и будущие вопросы русской
жизни»189, и сплотить оставшихся единомышленников с помощью
нового печатного органа.
15 октября 1861 г. вышел первый номер еженедельной
литературно-политической газеты «День». Определяя программу
своей газеты, И. С. Аксаков писал, что «"День" принимает знамя
"Русской беседы", знамя русской народности, понятой и
определенной Киреевскими, Хомяковым, Аксаковым Константином и
всей так называемой славянофильскою школой»190. На страницах
этого издания, просуществовавшего до 1865 г., обсуждались самые
разнообразные вопросы: проблема социального переустройства
пореформенного русского общества, положение крестьян, роль и
место дворянства в новых условиях, национальные вопросы,
проблемы судебной, земской реформ, гласности и свободы слова,
проблемы народного образования, вопрос об отношении
образованного общества к народу и народности, соотношение русской
народности и православия, проблемы внешней политики России и
славянский вопрос.
188 См.: Китаев В. А Славянофилы после отмены крепостного права.
Волгоград. 1994. С 4.
189 См.: Цимбаев Н. И. И. С. Аксаков в общественной жизни пореформенной
России. М, 1978. С 69.
190 Аксаков И. С Возврат к народной жизни путем
самосознания//Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 2. Славянофильство и западничество.
1860-1886. М., 1886. С. 6.

66
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
Злободневные материалы, имевшие успех у подписчиков191,
обеспечили И. С. Аксакову место ведущего славянофильского
публициста. В статьях, написанных для газеты, И. С. Аксаков
проявил себя не только как талантливый пропагандист основ
славянофильской доктрины, но и как оригинальный мыслитель,
творчески развивающий это учение. Так, немаловажное место в
обсуждении сословного вопроса в пореформенной России занял акса-
ковский проект «самоуничтожения дворянства как сословия»,
выдвинутый им в начале 1860-х гг. Славянофильскую критику
петровских преобразований поддерживала его теория «обратного
прогресса». Однако, на наш взгляд, особое значение имела
разработка им концепции «общества», как особой среды,
вырабатывающей национальное самосознание. Введя новую действующую
силу — «Общество», И. С. Аксаков тем самым существенно
дополнил традиционную славянофильскую социально-политическую
схему «Государство» — «Земля».
Подводя в статье «Отчего так нелегко живется в России?» (18
декабря 1865 г.) итоги четырехлетней деятельности на ниве
общественного служения и прощаясь с читателями «Дня», И. С. Аксаков указал на
то, что самые главные реформы (важнейшая среди которых —
освобождение крестьян) совершены, появились и средства (дана
некоторая свобода слова), но правительственные распоряжения не имеют
успеха. Анализируя опыт государственных преобразований, он
задается вопросом, «в какой степени неминуемы все эти эксперименты и
может ли общество предупредить их чрез отвлеченное выяснение
своего пути, своего социального и политического идеала»192.
Настаивая на необходимости теоретических разработок, он с сожалением
отмечал, что их практически некому проводить — «наше старое
общество разлагается, а нового мы еще не видим. Потому что к старому
обществу должны мы отнести и все наше молодое поколение, в
котором нет ничего, кроме более искренней и энергической силы
отрицания»193.
U1 Тираж газеты в первый год был 1200 экз., затем достиг 7750 экз., и, в
конце концов, составил почти 4000 экз.
192 Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 316.
193 Там же. С. 319.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
67
Закрыть газету «День» И. С. Аксакова побудили не рост нигилизма
в обществе, не преследования цензуры, нашедшей в редакторе «Дня»
«гражданина-демократа с социалистическим оттенком»194, а
обстоятельства частной жизни — предстоящая женитьба на Анне
Федоровне Тютчевой (1829-1889), с которой он дружил более десяти лет.
12 января 1866 г. в Москве состоялось их венчание. Старшая дочь
выдающегося поэта195, полунемка-полурусская, в шестнадцать лет
приехавшая в Россию из Баварии, фрейлина и многолетняя подруга
императрицы Марии Александровны (урожденной принцессы
Гессенской), воспитательница царских детей, Анна Федоровна навсегда
покинула императорский двор и Петербург, став идейной
сподвижницей мужа-славянофила.
После почти двухгодичной передышки И. С. Аксаков по
предложению известного славянофильского деятеля, предпринимателя
Ф. В. Чижова и профессора политической экономии Московского
университета И. К Бабста, задумавших издание
политико-экономической газеты, начал с 1867 г. новое дело. Ежедневная политическая,
экономическая и литературная газета «Москва» открылась на средства
московского купечества и призвана была быть «органом торговых
интересов», однако, стараниями редактора стала продолжением
славянофильского «Дня»: на страницах этого издания предельно резко
критиковалась бюрократия, уделялось много внимания славянской
проблематике, западнорусскому, остзейскому и другим
социально-политическим вопросам, волновавшим общество. В результате, после
девяти предостережениям и трех приостановок «Москва», так же как и
194 См.: ЛемкеМ. К. Эпоха цензурных реформ 1859-1865 годов. СПб., 1903.
С. 472.
195 Долгие годы Ф. И. Тютчев оказывал поддержку И. С. Аксакову и его
изданиям. «Надобно было бы сказать вот что: в русском обществе два ученья, два
направления - русское и антирусское», — указывал он, причисляя себя и своего
зятя к «русскому направлению». (Тютчев Ф. И. Письма к московским
публицистам. И. С и А. Ф. Аксаковым. 1861-1872. 37. И. С. Аксакову. [Петербург. Между 4
и 22 января 1868 г.]//Литературное наследство. Т. 97. Федор Иванович Тютчев.
Книга первая. М., 1988. С. 320). После смерти Ф. И. Тютчева И. С. Аксаков
опубликовал его биографию, тонкую и проницательную, на долгие годы
определившую тональность оценок консервативного политического творчества русского
поэта, близкого славянофильству (Аксаков И. С Федор Иванович Тютчев
(Биографический очерк)//Русский Архив. М. 1874. № 10; отд. изд. М., 1886).

68
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
выходивший недолго «Москвич»196, была в 1868 г. высочайшим
повелением закрыта за «неумеренное» направление, а И. С. Аксаков на
двенадцать лет отстранен от журналистской работы.
В 1869 г. И. С. Аксаков стал одним из основателей Московского
купеческого общества взаимного кредита, а в 1874 г. возглавил его
совет, сменив на этом посту своего друга — известного русского
предпринимателя Т. С. Морозова. Честность и безупречная деловая
репутация И. С. Аксакова вместе с его организаторскими
способностями привели к процветанию этого первого в Москве частного
кредитного учреждения, которое, в свою очередь, стало для семьи
Аксаковых основным источником средств к существованию.
1870-е годы прошли под знаком активнейшей деятельности
И. С. Аксакова в общественных организациях: литературном
«Обществе любителей российской словесности при Московском
университете», председателем которого он являлся в 1872-1874 гг., и в
благотворительном Московском славянском комитете (1858-1878).
С осени 1876 г. И. С. Аксаков возглавил Московский славянский
комитет (преобразованный в 1877 г. в Общество). По уставу Комитету
разрешено было заниматься только благотворительной и
просветительной деятельностью, оказывать помощь деньгами и литературой
школам, библиотекам и православным храмам в славянских землях,
материальную помощь учащимся в России студентам — посланцам
славянских народов. Однако, во многом благодаря своему
председателю Комитет превратился в серьезную политическую силу, активно
Uö И. С. Аксаков в передовой статье, начинавшейся словами «Дающая
предостережения рука не оскудевает...» («Москва», 1867, № 189, 28 ноября),
протестовал против предъявленных ему обвинений в «систематическом осуждении
действий правительства» и в искажении фактов, якобы «направленном к возбуждению
страстей и общественного неудовольствия». 29 ноября газета получила за эту
отповедь третье предостережение и с 3 декабря была приостановлена на четыре
месяца. Сразу же после приостановки «Москвы» один из ее сотрудников,
профессор Института инженеров путей сообщения Петр Николаевич Андреев
(1819-1893), подал прошение на издание газеты, призванной быть «органом
торговых интересов», получил разрешение на издание газеты «Москвич»;
первый номер ее вышел 23 декабря 1867 г. «Москвич» явился продолжением
«Москвы»; номинально редактором его значился Андреев, фактически же им
оставался Аксаков. 13 февраля 1868 г. «Москвич» был запрещен как «замаскированное
продолжение» приостановленной правительственным распоряжением газеты
«Москва». 3 апреля 1868 г. Аксаков возобновил издание «Москвы».

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
69
поддержав герцеговинцев, сербов и болгар в борьбе против
турецкого ига (1875-1878) деньгами, оружием, добровольцами и,
главное — авторитетным словом И. С. Аксакова, которое было услышано
не только в России, но и во всей Европе.
Борьба славянских народов за независимость от турецкого
владычества нашла горячее сочувствие в России. В этот период особенно
ярко раскрылись организаторские таланты И. С. Аксакова: летом 1875 г.
он вплотную занялся сбором пожертвований для восставших; весной
1876 г. участвовал в отправке в Сербию генерала М. Г. Черняева.
Опубликованное им воззвание Московского славянского комитета усилило
приток материальных средств и добровольцев, стремившихся попасть
в Сербию. И. С. Аксаков, бывший главным выразителем славянских
симпатий русского общества, констатировал «процесс народного
созревания» и приветствовал переход славянского дела из
«отвлеченности», когда оно было уделом лишь ученых мужей, в «действительность»,
когда оно становилось достоянием многих. В широком отклике всего
русского народа видел И. С. Аксаков характерную особенность этих
событий. Общественный энтузиазм был настолько велик, что
славянские комитеты оказались не готовы к наплыву желающих оказать
помощь, и им пришлось срочно перестраивать свою работу. «Наше
народное движение, — говорил он в своем выступлении на заседании
Московского славянского благотворительного комитета, — изумило
не одну Европу, но и русское общество <...> именно тем самым, что
оно было народное, не в риторическом, а в точном смысле этого
слова»197. Он отмечал, что две трети денежных пожертвований было
внесено крестьянами, ремесленниками, рабочими. Большое число
добровольцев было именно из народной среды, приходилось многих
отсеивать, отдавая предпочтение тем, кто имел военный опыт.
Хотя русские добровольцы и не оказали решающего влияния на ход
военных действий, но нравственное и историческое значение
добровольческого движения было исключительно велико. Пытаясь
осмыслить факт широкого отклика на Балканские события, так
отличающегося от реакции на Крымскую войну двадцатью годами раньше, И. С. Акса-
и/ Аксаков И. С. Речь вице-президента Московского Славянского
Благотворительного Комитета в заседании 24 октября 1876 года//Аксаков И. С Поли,
собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886. М., 1886. С. 219

70
А А Ширинянц, А. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ков связывает пробуждение исторического самосознания с
уничтожением крепостного состояния и сословных юридических перегородок, с
распространением грамотности, что имело следствием расширение
умственного кругозора народа и высвобождение народной мысли198.
Огромный общественный резонанс получила его речь на
собрании Московского славянского благотворительного общества 22 июня
1878 г., порицавшая уступки русской дипломатии при заключении
Берлинского трактата199. Эта речь вызвала незамедлительную
реакцию властей: сначала И. С. Аксакову был объявлен высочайший
выговор, затем по высочайшему повелению он был отставлен от
должности председателя Московского славянского благотворительного
общества (которое было упразднено) и выслан из Москвы.
В деревне Аксаковы пробыли недолго, через несколько месяцев
было получено позволение вернуться в Москву.
6 июня 1880 г. в Москве был открыт памятник А. С. Пушкину,
воздвигнутый на народные средства. Празднества, посвященные этому
событию, проходили под эгидой Общества любителей российской
словесности. «Гвоздем программы» должны были стать двухдневные
заседания Общества с участием выдающихся представителей русской
словесности, так как предполагалась схватка двух общественно-
политических групп: либерально-западнической и славянофильской.
«Знаменем» западников был избран И. С. Тургенев,
славянофилов — Ф. М. Достоевский и И. С. Аксаков.
И. С. Аксаков, выступавший после триумфальной речи Ф. М.
Достоевского, в которой тот «все разрешил и примирил», полемически
заострил некоторые ее положения. Поддержав тезисы о почвенности
пушкинской поэзии и ее всемирности, он заявил о необходимости
общественного «подвига самосознания», чтобы возвратить «русской
народной жизни свободу, цельность, правильность и плодотворность
самобытного органического роста»200, призвал «сподобиться нако-
198 См.: Там же. С 219
199 Там же. С. 297-308. Речь эта была опубликована кн. В. П. Мещерским в
приложении к еженедельнику «Гражданин» (1878. № 23-24), номер которого был
тут же конфискован. Однако 400 экз. попали к подписчикам, а 200 экз. было
послано заграницу, где речь растиражировали практически все основные газеты.
200 Аксаков И. С. Речь о А С. Пушкине//Аксаков И. С. У России одна-
единственная столица... С. 271.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
71
нец русской «интеллигенции» стать действительным высшим
выражением русского народного духа и его всемирно-исторического
призвания в человечестве»201.
Развернутое обоснование своей славянофильской позиции
И. С. Аксаков смог дать в своей газете «Русь», которую начал издавать
с осени 1880 г. Программа нового издания была последовательно
консервативна и твердо национальна. Главным объектом критики
Аксаков выбрал «путь реформ», а принципиальными врагами России
объявил «пошлых петербургских либералов»202, презирающих все
русское, оболваненных западными радикальными учениями203
нигилистов, социалистов, народников, террористов204 и стремящихся к
политической эмансипации российских евреев.
Позитивная программа «Руси», в основных пунктах очень схожая
с положениями записки «О внутреннем состоянии России» К. С. Ак-
201 Там же. С. 284.
202 Либерализм Аксаков обычно называл «патентованной «либеральной»
доктриной», «заемной формулой», и т.п. (См., напр.: Аксаков И. С. О «Записке»
К С Аксакова, поданной императору Александру II//Аксаков И. С. Отчего так
нелегко живется в России? С. 464).
205 Как верно подметил Аксаков, причина отвлеченного характера
социалистической идеи в России не только в том, что она взята с Запада, но и в том, что
сама эта идея основана на глубоком внутреннем презрении к народу, при том, что
внешне она оправдывается народными лозунгами: «Хоть русская
социалистическая молодежь и много говорит о Русском народе и любви своей к нему, но если
она силою и обманом, вопреки его желаниям и воле хочет исковеркать его
тысячелетний быт и навязать ему разные формы жизни, вычитанные ею в
заграничных книжках, то ведь это значит только, что самый народ она ни в грош не ставит».
(Аксаков И. С. О тяжких недоразумениях, колеблющих сердца нашего юноше-
ства//Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 5. Государственный и Земский
вопрос. Статьи о некоторых исторических событиях. 1860-1886. М., 1887. С. 646).
Справедливость аксаковских оценок косвенным образом подтверждает и позиция
либерала И. С. Тургенева, первым создавшего собирательный образ «нашего
нигилиста» в лице героя романа «Отцы и дети». В подготовительных материалах к
роману, он, характеризуя Базарова, писал: «Умеет говорить с народом, хотя в душе
его презирает» (Тургенев И. С Подготовительные материалы к роману «Отцы и
дети» (Т. I)//Тургенев И. С. Сочинения: в 12 т. Т. 12. М, 1986. С. 566).
204 Деятельность социалистов-революционеров, социалистов-террористов
И. С. Аксаков рассматривал как «преступление против народа, насилование его
свободы, презрение к его воле». (Аксаков И. С. О тяжких недоразумениях,
колеблющих сердца нашего юношества. С. 651). Не встречала его одобрения и
деятельность народников, которые «шли «развивать» и «поднимать нравственный
уровень народа», одним словом учить его, вести и руководить». (Там же. С. 649).

72
А А Ширинящ, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
сакова и «Дополнения» к ней (опубликованных в 26-28 номерах
газеты205), была одновременно и проста и сложна. Она выражалась
лозунгом «Пора домой!» (под «домом» разумелась Москва и русское
земство), призывала к воссоединению расколотого Петром I
русского общества206, ориентации его на народное самодержавие («земское
государство») и православные ценности207, ратовала за славянское
единство в борьбе, под руководством России, против
всепроникающего австрийского «германизма» за Славянский мир208. Все это
дополнялось требованиями русификации западных окраин империи,
недопущения расширения гражданских прав евреев («закабаляющих
русский народ») и обращения их в православие.
В политической публицистике 1880-х гг. И. С. Аксаков, как и
прежде, обличал полицейско-бюрократическую тупость и
защищал свободу слова209. Видимо, поэтому, несмотря на прямо выка-
205 Публикацию И. С. Аксаков сопроводил обширным пояснением («О
«Записке» К. С. Аксакова, поданной императору Александру И»), а основные
положения «Записки» затем отстаивал в полемике с А. Д. Градовским («Ответ г. Градов-
скому на его разбор «Записки» К. С. Аксакова»).
206 Инструментом такого единения И. С. Аксаков и его единомышленники
считали созыв Земского собора, который планировалось приурочить к
коронации императора Александра III (15 мая 1883 г.) и к 200-летию этого учреждения
(однако министр внутренних дел Н. П. Игнатьев, продвигавший эту идею в
высших сферах, был в 1882 г. отправлен в отставку и Собор не состоялся).
207 В частности, И. С. Аксаков резко выступал против проекта «соединения
церквей», выдвинутого В. С. Соловьевым, считая, что этому препятствует
«властолюбие» церковного Рима, а также духовная юность России, которой еще
надлежит проявить себя в той же полноте самостоятельного развития, что и Запад.
208 Показательно, что, последняя, по-видимому, прижизненная публикация
И. С. Аксакова оканчивалась следующей фразой, не требующей комментариев:
«Всякие сделки с Германским миром для решения русско-славянского вопроса
противоестественны и гибельны. Не от щедрот Германии принимать нам дары
русско-славянской жизни. Мы добудем их сами <...> А гроза близится...»
(Аксаков И. С. [Статьи из газеты «Русь». 1886 г. (передовые статьи)]. Москва, 25-гоянва-
ря//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886. С. 791).
209 Если в 1861 г. в статье «Слово к студентам», связывая бюрократию с
тлетворным влиянием Запада, И. С. Аксаков замечал, что: «Общество заимствует у
Запада моды,одежды,юбилеи, бюрократию, аристократию,
молодежь - демонстрации и демократию» (Аксаков И. С. Слово к студен-
там//Аксаков И. С Отчего так нелегко живется в России? С. 373-374), то спустя
двадцать лет, он уже прямо связывает негативные явления русской жизни с
царящими в ней казенщиной и формализмом. (См.: Аксаков И. С. Застой у нас
происходит оттого, что решали исторический вопрос не вооружась историческим
сознанием//Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 529).

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
73
зываемый русским мыслителем патриотизм, цензурное ведомство
обвинило И. С. Аксакова... в «недостатке истинного патриотизма».
Опубликовав текст цензурного предупреждения в «Руси», И. С.
Аксаков тут же ответил блестящей статьей, в которой, в очередной
раз разъяснив репрессивный характер отношений полицейско-
бюрократических сил государства к славянофильской или, как ее
еще называли, «русской партии»210, призванной «раскрывать в
русском обществе русское народное самосознание» и бороться с
антинациональным направлением во внешней и внутренней
политике, четко разделил патриотизм «пустопорожний»,
«односторонний» и патриотизм «истинный», основанный не только на
принципе защиты внешней неприкосновенности и чести государства,
но, прежде всего, на идее русской национальности, русской
народности, русской истории и ее заветов, на принципе защиты
всего того, что принято обозначать как национальные русские
начала и интересы211. И. С. Аксаков подчеркивал, что для публициста
«наистиннейший патриотизм» не в подобострастном молчании,
как думают многие в высших сферах, а в том, чтобы «мужественно,
по крайнему разумению, высказывать правительству
правду — как бы она горька и жестка ни была, а для правительства — в
том, чтоб выслушивать даже и горькую, жесткую правду»212.
Закончил же И. С. Аксаков свою отповедь Главному управлению по делам
печати так: «пока мы держим перо в руках, оно будет все тем же
независимым и искренним, и уж несомненно истинно-
патриотическим, каким было и есть — теперь и всегда»213.
Получилось, что этими словами он как бы подвел итог своей «публичной
жизни» в политике.
Z1U Само возникновение и существование в русском государстве «русской
партии», «русского направления», предполагающего существование партии
«прусской, направления «^национального, преследования правительством
славянофилов, И. С. Аксаков считал парадоксом, странным, почти чудовищным фактом. (См.:
Аксаков И. С. [Статьи из газеты «Русь». 1885 г. (передовые статьи)]. Москва, 6
декабря //Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886. С. 734).
211 См.: Аксаков И. С [Статьи из газеты «Русь». 1885 г. (передовые статьи)].
Москва, 6 декабря //Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. I860—
1886. С. 732,733,736 и др.
212 Там же. С. 732.
213 Там же. С. 736.

74
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
Цельный и искренне убежденный в правоте своих национально-
консервативных взглядов, И. С. Аксаков ушел из жизни 27 января
1886 г., работая над очередной статьей для газеты «Русь».
* ♦ *
Как политический мыслитель консервативного направления
И. С. Аксаков руководствовался рядом идеологических принципов,
отличавших русский консерватизм от современного ему
западноевропейского и, в упрощенном виде, сводимых к формуле
«православие, самодержавие, народность».
Тезис консерваторов гласил, что самодержавная монархия
является единственным институтом русского государства, который за всю
его историю не претерпел изменений, поэтому без него не может
существовать весь социально-политический строй России. Эта позиция
подкреплялась положением о том, что Церковь должна существовать
только вместе с царской властью, которая есть Божественная
субстанция на земле. Во второй половине XIX в. религиозная трактовка
самодержавия была дополнена идеей его надклассовой народной
сущности, обоснованием идеала неограниченной народной монархии.
В своих политических воззрениях И. С. Аксаков исходил из
убеждения, что наилучшей из форм государственного устройства
является самодержавие, поскольку именно оно может дать народу свободу.
При этом имелась в виду не политическая свобода в либеральном
смысле этого понятия, а внутренняя духовная свобода2 и. И. С. Аксаков,
как и остальные славянофилы, придерживался концепции
«народного самодержавия», вытекавшей из их представлений об истории
России, о месте и роли в ней государства. Согласно их воззрениям,
народ не должен государствовать, а сама государственная власть
обязана своим бытием народу. Добровольно призывая власть, народ
наделяет ее неограниченными полномочиями, а сам живет своей
внутренней духовно-материальной жизнью215. Монарх, в представлени-
214 См.: Аксаков И. С. В русском самодержавии для нас залог истинной
гражданской и социальной свободы//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 5.
Государственный и Земский вопрос. Статьи о некоторых исторических событиях.
1860-1886. М., 1887. С. 149-150.
215 Аксаков И. С. Русское самодержавие — не немецкий абсолютизм и не
азиатский деспотизм//Аксаков И. С Отчего так нелегко живется в России? С 462-463.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
75
ях славянофилов, есть выразитель интересов всего народа, а не
отдельных его сословий216. Считая исторически неоправданными
попытки создания в России политической аристократии, И. С. Аксаков
противопоставлял аристократическо-монархический тип
государства, присущий Западу и являющийся органическим продуктом его
развития, народно-монархическому типу, свойственному России217.
Однако славянофилам вообще, и И. С. Аксакову в частности, не
было свойственно отождествление идеала самодержавия, как формы
правления, с реально существующим в России самодержавием.
И. С. Аксаков резко критически относился и к преобразованиям
Петра I, и к современному ему бюрократическому самодержавию.
Основания для подобных настроений у Аксакова были вполне
серьезные: в России после 1861 г. бюрократия превратилась в
значительную силу, действующую во многом самостоятельно,
руководствуясь своими корпоративными интересами. Рост управленческого
аппарата усиливал бюрократизацию общества, снижал
эффективность управления и требовал вложения огромных денежных средств.
Умение бюрократии доводить до абсурда правительственные
распоряжения, саботировать государственные мероприятия подрывало
авторитет власти в глазах общества, порождало личные конфликты
издателей, писателей и многих болеющих о судьбе России людей с
различными влиятельными правительственными чиновниками.
История издания И. С. Аксаковым славянофильских журналов и газет
являет тому яркий пример.
И. С. Аксаков считает, что чуждые бюрократические начала,
заимствованные с Запада, пропитали и отравили «русскую самородную
жизнь». Развернутое определение бюрократизма И. С. Аксаков дал в
1865 г.: «Что такое бюрократизм в обширном смысле слова? Это пре-
216 Так, в 1867 г., полемизируя с теми, кто стоял на позициях
олигархического дворянства, он утверждал, что царь — не первый среди дворян, он «первый
человек всей русской земли», который «стоит вне всяких сословных
определений, выше их, и поэтому, только поэтому, одинаково близко ко всем сословиям
без изъятия» (Аксаков И. С. Программа «Вести» о примирительном начале в Рос-
сии//Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество.
1860-1886. М, 1886. С. 355).
217 См.: Аксаков И. С Два государственных типа: народно-демократический
и аристократическо-монархический//Отчего так нелегко живется в России?
С. 322-326.

76
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
обладание государственного начала над жизнью, это притязание
заменить новые силы народного организма искусственным м е -
ханизмом администрации; это господство теории или
теоретической благонамеренности, опирающейся на власть и понимающей
жизнь как послушный материал, как tabula rasa, как белую бумагу, на
которой можно начертить что угодно усердным резцом
администрации»218. Признавая, что «обличение прискорбных фактов нашей
административной практики и общественной жизни» нужно и
полезно, мыслитель вместе с тем предостерегал от либеральных
выводов из этих фактов и обобщений, поскольку они, по его мнению,
обычно «переходят в грубое отрицательное отношение ко всем
проявлениям русского народного духа, — в проповедь об его
беспомощности и бессилии — вне европейской культуры и всего, что мыслится
в связи с нею»219.
Критика формализма, канцелярщины, казенщины, в целом
бюрократии, у И. С. Аксакова не была огульной, основывалась на личном
опыте и чутком анализе явлений и тенденций русской жизни.
Одновременно он выдвинул и конструктивную программу борьбы с
формализмом, которую коротко и ясно назвал «личным подвигом для
преуспеяния гражданской жизни». Задавшись вопросом «Что делать?»,
в одной из статей он формулирует простые правила: «Делать честно
то, что предлежит каждому делать — в кругу его гражданских обяза-
ностей; делать все то, что только возможно сделать; хотеть
неослабно и горячо, сделать все то благое, что по-видимому, даже нет
возможности сделать, — полагать душу в дело, не скучать препятствиями, не
свыкаться и не мириться со злом <...> Вот что прежде всего надлежит
делать, а потом можно будет думать и о том, что еще делать следует»220.
Этим правилам сам И. С. Аксаков следовал всю свою жизнь.
Следуя в рассмотрении самодержавия как формы правления за
братом, К. С. Аксаковым, отделившим сферу деятельности
государства от народной жизни, он идет дальше, называя современное ему
пь Аксаков И. С. Идеалы «Дня» по «Современной летописи»//Аксаков И. С.
Отчего так нелегко живется в России? С. 297.
219 Аксаков И. С Программа наших либералов//Аксаков И. С. Отчего так
нелегко живется в России? С. 539.
220 Аксаков И. С О необходимости личного подвига для преуспеяния
гражданской жизни//Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С 234.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
77
бюрократическое правление, распространяющее свое влияние на
духовную и бытовую жизнь народа, «тиранией». «Действие
самодержавия, — заявлял И. С. Аксаков, — простирается только на государство:
вот его область. Но что лежит вне этой области (в нравственном
смысле), лежит вне круга самодержавия. Если самодержавие
переступает эти пределы, вторгаясь в сферу церковную и частную, вторгаясь
в область личной совести и личной свободы человека, то оно
переходит в уродство, становится узурпацией, тиранией. Так оно и есть в
России со времен Петра»221.
Задаваясь вопросом о том, как удержать самодержавие в пределах
государственной сферы, как воспрепятствовать его вторжению в
область частной жизни, минуя при этом конституционные формы,
И. С. Аксаков самым простым и надежным считает метод
нравственного ограничения. О нравственном ограничении самодержавия
писали и Н. М. Карамзин, и М. П. Погодин, и многие другие русские
консерваторы, считавшие единственным средством ограничения
деспотии и тирании добродетели монарха, чья монаршая доля — всегда
«испытание» ее носителя. Однако, И. С. Аксаков расширяет сферу
нравственного ограничения самодержавия до масштабов общества.
Для него идеален монарх, «который ограждается не внешней
формальностью, не буквой только, а сознанием всего общества»222.
В изучении общественной структуры И. С. Аксаков опирался на
концепцию мирного происхождения Русского государства
(преимущественно в интерпретации К С. Аксакова, в свою очередь
учитывавшего разработки М. П. Погодина). И. С. Аксаков исходил из
положения о том, что в русских условиях сословия образовывались не по
происхождению, а согласно роду и виду занятий, сопряженных с
элементом наследственности. Сословные границы в этом случае не
становились непроницаемыми, так как сохранялась возможность
перемены занятий.
Выделяя два основных сословия Древней Руси — народ и дружину,
земское и служилое сословие, — И. С. Аксаков показывает, что их
разделяет род занятий и отношение к государству. Служилое сословие
221 Аксаков И. С. Самодержавие не есть религиозная истина//Акса-
ков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 898.
222 Там же. С. 898.

78
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
исполняло государственную службу, а земское — возделывало землю,
занималось промыслами и торговлей, несло повинности по
отношению к государству: платило подати, поставляло войско, содержало
служивых людей. Основа существования земства — община, с ее
обычаем и поземельным владением. Деятельность служилых людей была
личная, землю они получали за службу от государя в пожизненное
или наследственное владение. Принадлежность к служилому
сословию сначала была наследственной по обычаю, впоследствии такой
порядок был закреплен законом, однако сами чины не передавались
по наследству. Согласно воззрениям И. С. Аксакова, такой порядок не
приводил к образованию аристократии. Сравнив дворянство и
другие сословия de facto и de jure, он не находит существенных отличий
между ними223. Он полагает, что объем функций земства теперь
расширяется, что в нем вполне возможно объединение личного и
общинного начал. Но возвращению в земство препятствуют как
призраки прежней исключительной сословности, за которые крепко
держится дворянство, так и недоверие крестьян к помещикам224.
В решении вопроса о социальном устройстве России И. С. Аксаков
призывает следовать за велениями жизни, а не навязывать ей новых
форм и правил. Показателен в этой связи аксаковский проект
«самоуничтожения дворянства как сословия» начала 1860-х гг.,
сводящийся, в конечном счете, к требованию распространения остающихся у
дворянства привилегий на другие сословия. Он предлагает: «Чтобы
дворянству было позволено: торжественно, пред лицом всей России,
совершить великий акт уничтожения себя, как сословия.
Чтобы дворянские привилегии были видоизменены и
распространены на все сословия в России»225.
И. С. Аксакову видится следующий вариант
социально-политического переустройства: всех дворян следует разделить на два
разряда — владеющих землями и безземельных. Последние, по его
иь См.: Аксаков И. С. Исторический ход дворянского учреждения в Рос-
сии//Аксаков И. С Отчего так нелегко живется в России? С. 623,624 и др.
224 См.: Аксаков И. С Дворянам необходимо определить себе — что они
такое и чем могут быть//Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 5. Государственный и
Земский вопрос. Статьи о некоторых исторических событиях. 1860-1886. С. 205.
225 Аксаков И. С О самоуничтожении дворянства как сословия//Акса-
ков И. С Отчего так нелегко живется в России? С 633.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
79
мысли, должны либо состоять на государственной службе, либо
заниматься ремеслом и торговлей, поступая в один разряд с лицами,
имеющими с ними одинаковые занятия, либо причисляться к
городам и селам, в которых живут в качестве обывателей. Владеющие
землей входят в разряд землевладельцев, образующийся без различия
происхождения и имущественного ценза226. Осуществлению этих
преобразований должно способствовать учреждение специального
Комитета, в состав которого вошли бы представители всех уездов.
Этот Комитет осуществлял бы подготовку необходимых документов,
а также широкое обсуждение их в печати, чтобы избежать
односторонности в решении столь трудной задачи.
Несмотря на определенную поддержку, оказанную некоторыми
мыслителями (в частности, Ф. И. Тютчевым), аксаковская идея
самоупразднения дворянства и превращения его в совершенно земское
сословие не нашла сочувствия, в качестве политического проекта, в
рядах единомышленников и подверглась нападкам оппонентов. Этот
проект вызвал бурную дискуссию, в которой, в частности, выступили
либерал Б. Н. Чичерин, сторонники дворянского
конституционализма Н. А. Безобразов, В. П. Орлов-Давыдов и др.
Много позже, в 1880-е гг., откликаясь на будоражащие общество
идеи о грядущей «дворянской эре»227, И. С. Аксаков развенчал
попытки противопоставления дворянства и земства. Исходя из того, что
«никакого «дворянского вопроса» у нас в России не существует, и
ничего нет в современной нашей жизни такого, что подавало бы даже
повод возбуждать подобный вопрос»228, И. С. Аксаков вновь настаивал
на необходимости различения дворянства, понимаемого как
общественная группа, как социокультурное явление, и дворянства как
привилегированного душевладельческого сословия, имеющего собствен-
226 Там же. С. 634.
227 В рамках контрреформ Александра III готовились и были проведены
мероприятия по усилению сословности в жизни российского общества, в
частности, была предпринята попытка выращивания особого дворянства, чему
служили такие меры, как ограничение получения дворянства по чину, создание особых
льгот для потомственных дворян, расширение сети закрытых
привилегированных учебных заведений и др.
228 Аксаков И. С Сбыточна ли у нас мечта о «дворянской эре»?//Акса-
ков И. С. Поли. собр. соч. Т. 5. Государственный и земский вопрос. Статьи о
некоторых исторических событиях. С. 530.

80
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ную организацию. На последнее дворянство утратило право, так как в
качестве душевладельческой корпорации «не дало народу ни
воспитания, ни образования, даже не приучило его к лучшим формам
хозяйства»229. Однако, И. С. Аксаков не был склонен умалять заслуги
дворянского сословия перед Отечеством. Именно дворяне, по его
мнению, двигали вперед науку, искусство и литературу, именно им
принадлежит огромная роль в освобождении крестьян. И. С. Аксаков
видит высокое призвание и широкое поприще, которое раскрывается
русскому дворянству вне каждодневной казенной службы — это
«служба государству и народу в качестве интеллигентного слоя
русской земли, в качестве личных землевладельцев и земских людей»230.
Особое место в политическом творчестве И. С. Аксакова занял
консервативный принцип народности. Вслед за многими
консервативными мыслителями, И. С. Аксаков трактовал «народность» как
«духовную самостоятельность», национальную самобытность,
включающую идею патриотизма, связывал ее с ростом самосознания
русского народа231.
Славянофилы рассматривали проблему народности в контексте
размышлений об особом характере русского исторического и
общественного развития, о культурной самобытности России,
обусловленной принятием православия. Отсюда вытекал тезис о
всемирно-исторической роли русского народа, который
поддерживал и И. С. Аксаков232.
Другим важным признаком, в его понимании, было
этнокультурное единство русской нации. Ведущим формообразующим
признаком русской нации И. С. Аксаков признавал духовную общ-
229 Там же. С 531.
230 Аксаков И. С. Призвание дворянства — служить государству и народу в
звании землевладельцев и земских людей//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 5.
Государственный и земский вопрос. Статьи о некоторых исторических
событиях. С. 551.
231 См.: Аксаков И. С. Заключительное слово «Русской беседы»//Акса-
ков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 108; Аксаков И. С. Об издании в
1859 году газеты «Парус»//Аксаков К С. Аксаков И. С. Литературная критика. М. :
Современник, 1981. С. 252-255 и др.
232 См.: Аксаков И. С. [Статьи из газеты «Русь». 1885 г. (передовые статьи)].
Москва, 19 октября//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос.
1860-1886. С. 677.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
81
ность (ядром которой является принадлежность к православию).
Он указывая на особую роль языка и территории в деле
формирования российской нации233. То, что русскому народу удалось
создать на огромном пространстве «сплошную, христианством
просвещенную русскую силу», оценивалось И. С. Аксаковым как
исторический подвиг234. Поэтому стремление других национальных
групп (поляков, балтийских немцев и других) сформировать
собственные политические институты на территории России
вызывало у него протест. И. С. Аксаков, как и многие русские
консерваторы-националисты, считал, что только одной
национальности должно принадлежать главенствующее положение в
России: «Одна господствующая национальность — русская,
которой вера православная, прочие национальности и веры —
польская, жидовская, латинство и Моисеев закон — могут быть в ней
допущены на правах чужестранных гостей, но не могут иметь
притязаний на хозяйское место»235.
Сопоставляя две важнейшие категории славянофильской
теории — «народность» и «православие», И. С. Аксаков придает большее
значение второй. Он выдвигал тезис, согласно которому и
славянофилы, и в целом народ должны «возродиться не к прежним началам
(ибо многие из них противны учению Христа), а к новой жизни.
Наше стремление к народности должно быть стремлением к
бытовому, жизненному христианству, и любовь к народным явлениям
должна проходить через христианскую оценку»236. При этом И. С. Аксаков
на протяжении всей своей творческой жизни выступал
последовательным сторонником служения собственному народу как составной
части служения общечеловеческим интересам.
2W См.: Аксаков И. С. О секвестре польских имений//Аксаков И. С. Полное
собрание сочинений. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский
вопрос. 1860-1886. М., 1886. С. 88; Аксаков И. С Еще о польских притязаниях на
Западно-Русский край//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и
Западно-Русское дело. Еврейский вопрос. М., 1886. С. 40.
234 См.: Аксаков И. С Каково должно быть положение Поляков в Украине//Ак-
саков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское дело.
Еврейский вопрос. 1860-1886. С. 177.
235 Там же.
236 Аксаков И. С. О служебной деятельности в России (письмо к чиновни-
ку)//Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 29.

82
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
Великое значение народа усматривается И. С. Аксаковым в
сохранении коренных начал, самобытного внутреннего строя вопреки
попыткам вогнать все и вся в «заготовленные формы заграничных
изделий». В политической безучастности и бездействии русского
народа он видит положительные стороны: благодаря им не поддался
народ опасным искушениям и соблазнам237. Однако, полагая, что
слаба та народность, которая «не вооружена сознанием и опирается
на одну непосредственность быта», И. С. Аксаков считал
необходимым для России и для всех славянских народов обрести собственное
самосознание, которое выработает соответствующие органические
формы жизни238.
Полнота жизни для славянофилов — это прежде всего
самобытность народных начал. Во-первых, братство, начало христианского
равенства, «при котором могут законно и свободно существовать
различия в звании, положении и состоянии, предоставленные
естественной переработке истории и жизни»239. Затем «свобода быта,
которую народ тщательно оберегал <...> от начала
государственности»240. И. С. Аксаков считал русский народ «бытовым», не
политическим и не испытавшим завоевания, как другие европейские
народы. Свобода быта предполагает, в свою очередь, общинное
устройство крестьянского мира, душой которого стало
«нравственное зиждительное начало любви и братства». Именно это
обеспечивало, по мнению И. С. Аксакова, духовное единство всего русского
общества. Однако, реформы Петра I, привив России под видом
«общечеловеческих начал» распущенность нравов, немецкую
бюрократию и др. негативные явления, разорвали единство русского
общества, привели, как писал еще H. M. Карамзин, не только к расслоению
единого до того народа, когда «высшие степени отделились от
низших, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских
Lb1 Аксаков И. С. Народный отпор чужестранным учреждениям//Акса-
ков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 120 и др.
238 Аксаков И. С. Возврат к народной жизни путем самосознания//Акса-
ков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 113 и др.
239 Аксаков И. С. О лженародности в литературе 60-х годов//Аксаков И. С.
Отчего так нелегко живется в России? С. 186.
240 Там же. С 185.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
83
дворянах»241, но и к тому, что русское общество разделилось на
«публику» и «народ»242. Об этом И. С. Аксаков, в частности, прямо заявил
еще в 1849 г. императору Николаю I: «при Петре Великом верхние
слои общества отчуждались от народа и поддались обаянию Запада,
увлеклись блестящим соблазном его цивилизации и презрели
коренные, основные начала русской народности»243. Для И. С. Аксакова
Петр I — «творец новой Российской империи», в которой «все
поступило на службу идее государства, все взято в казенное
ведомство, - не только жизнь и достояние людей, но и нравы», он «успел
<...> вдохнуть во все движения общественной жизни всемогущество
казенного духа»244. В результате петровских реформ «русский язык
был весь изломан, исковеркан и нашпигован иностранными
выражениями; администрация, с ее немецкими учреждениями и
названиями, подавила жизнь своим формализмом; чиновники, со своими
немецкими чинами, были поставлены в неискренние и странные
отношения к народу, которому трудно было не только понять, но и
выговорить имена их»245.
На противопоставлении двух сил — народной, органической, и
казенной, государственной, основываются представления И. С.
Аксакова об «обратном прогрессе». Он считал, что «непрестанное тайно-
действие» «могущественных подземных исторических сил» народа
постоянно сталкивается с «ложью», бездушием и мертвенностью
государства246. Эта ложь проникает во все сферы жизни: «Ложь! Ложь в
241 Карамзин H. M. Записка о древней и новой России в ее политическом и
гражданском отношениях. М., 1991. С 33.
242 На наш взгляд, блестящую характеристику, раскрывающую суть
«петровского дела», дал К С. Аксаков в письме к Н. В. Гоголю: «Вот великая вина, -
поклонение перед публикой и презрение к народу. Знаете вы знаменитое
восклицание полицмейстера: публика вперед, народ назад! Это может стать эпиграфом
к истории Петра». (Письма К С. Аксакова к Гоголю (печатаются с подлинников).
I. О «Переписке с Друзьями» (1848).//Русский Архив. М. 1890, № 1. С 154).
243 Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову Ш-им отделением.
С. 347.
244 Аксаков И. С. Как начиналось и шло развитие русского
общества//Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 242..
245 Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову Ш-им отделением.
С. 347.
246 См.: Аксаков К С. Что воздействует больше всего на развитие народных
сил?//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние

84
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
просвещении, чисто внешнем, лишенном всякой самодеятельности и
творчества <...> Ложь в литературе <...> Ложь в порицании нашей
народности, не в силу негодующей, пылкой любви, но в силу
внутреннего нечестия, инстинктивно враждебного всякой святыне чести и
долга»247. Идея Петра I — это не идея прогресса, развития, напротив,
это — «идея государства», идея оказенивания России. И. С. Аксаков
опровергал известное изречение Петра I: «Мы от тьмы к свету вышли».
С точки зрения И. С. Аксакова, исторический путь России, вопреки
логике, направлен не поступательно, от низшего к высшему, а по
нисходящей — от высшего к низшему. Еще раз подчеркнем, что речь
здесь идет о состоянии «народного духа», а не о внешних
материальных признаках комфорта и цивилизации248. На Западе, указывал
И. С. Аксаков, развитие есть «действительно прогресс и сила. У нас
развитие есть большей частью оскуднение и ослабление, у нас вся
жизненная и творческая сила сосредоточена в неразвитости и,
развиваясь, [она — ред.] слабеет и оскудевает»249. Однако,
противоестественным развитие стало только в силу петровского переворота,
устранившего из общественной и государственной жизни «ум
миллионов», ум, который остается бесплоден», ибо «умные и способные
<...> нередко и даже большей частью не находят себе доступа в сферы
высшей гражданской деятельности»250.
дела России. Введение к украинским ярмаркам. М., 1887. С 189.
247 Аксаков И. С Возврат к народной жизни путем самосознания//Акса-
ков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 113-114. Нужно добавить, что
Аксаков, так же как и другие славянофилы, придавал принципиальное значение
различию просвещения западного и русского. Так, в 1873 г., вспоминая об
исканиях и спорах 1820-1860-х гг., И. С. Аксаков доказывал, что заслугой
славянофилов была постановка «философской задачи о различии двух разнородных
просвещении, западного и восточного». (См.: Аксаков И. С. Письмо к издателю
по поводу предыдущей статьи//Русский архив. М., 1873. Кн. 2. Стлб. 2522).
248 Характерно в этом отношении высказывание Аксакова 1856 г.: «Странная
земля эта Россия! Несмотря ни на что, она совершает заколдованный круг
своего развития под влиянием и давлением Европы. И мы сами, поборники
народности, не знаем других орудий доя исцеления зла, кроме указываемых
европейскою цивилизацией: железные дороги, изменение крепостного права, журналы,
газеты, гласность». (Аксаков К С. 27 сент(ября) 1856 г(ода). Николаев//Акса-
ков И. С. Письма к родным. М., 1994. С. 454).
249 Аксаков И. С. Отчего безлюдье в России//Аксаков И. С. Отчего так
нелегко живется в России? С. 228.
250 Там же. С. 231-232.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
85
Нравы, считал И. С. Аксаков, не смягчаются, как везде, а становятся
еще более суровыми: «Если мы сличим нашу историю с историей
западных государств, то ход нашего исторического развития
представится нам в совершенно обратном направлении»251. Он исходил из
того, что развитие совершается только при взаимодействии двух
исторических сил: Земли и Государства. Когда же союз между ними
нарушился, а сила государственная подавила самобытное творчество
народа и подменила народ, развитие пошло вспять. По мнению
И. С. Аксакова, основная причина такого странного обратного
развития России, противоречащего всему ходу мировой истории,
заключается в отсутствии между Государством и Землею «среды,
которую мы называем обществом и которая — независимою духовною
деятельностью народного самосознания — могла бы придать силу
земской стихии и сдержать напор государственного начала...»252.
Иначе говоря, причина в том, что русский народ не перешел от
ступени непосредственного бытия к более высокой ступени —
осознанного бытия.
Своей теорией «обратного прогресса» И. С. Аксаков
опровергает стереотипное, насаждавшееся со времен Петра I,
представление о благотворности перемен, о величии реформ и приходит к
мысли о важности независимой от государства духовной
деятельности «общества» — народа самосознающего. Свою «теорию
общества» И. С. Аксаков строит, опираясь на концепцию К. С.
Аксакова253, выделившего две главные составляющие русской
общественной жизни — «Землю» и «Государство» («народ» и
«правительство»), констатируя разрыв между ними, пытаясь показать
пути возможного восстановления утраченной целостности
народного организма.
Понятие «общество» употребляется И. С. Аксаковым не в
привычном смысле объединения людей по образу жизни, занятию
или для осуществления какой-либо цели; и не в самом широком
251 Аксаков И. С Исторические судьбы земства на Руси//Аксаков И. С.
Отчего так нелегко живется в России? С. 642.
252 Там же. С 643.
253 Об этом, в частности, свидетельствуют не только текстуальные совпадения
ряда положений, но и прямое цитирование И. С. Аксаковым работ К С. Аксакова.
(См., напр., Аксаков К С Исторические судьбы земства на Руси. С. 644-645 и др.).

86
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
смысле, когда значение этого слова совпадает со значением слова
«народ». Для И. С. Аксакова «общество» — это среда, слой
мыслящих людей, высоко развитых духовно и осознающих свою
миссию по отношению к народу. Это, по большому счету, слой людей,
имеющих национально-консервативные взгляды254. Общество —
это «народ самосознающий». Понятие «народ» рассматривается
И. С. Аксаковым в двух смыслах — широком, когда этим термином
обозначается «все население известной страны, представляющее
целостность нравственную и физическую, единство
происхождения и предания, единый общий тип физический и духовный», и в
узком, когда под этим термином понимается простой народ, «то
народное множество, котороеживетжизнью непосредственной»255.
По мысли И. С. Аксакова, простой народ является хранителем
духовных черт своей национальности. Согласно его
представлениям, народ есть не просто сумма составляющих его людей, он
предстает как цельный духовный организм, живущий,
действующий и мыслящий самостоятельно. Когда отдельные люди
постигают личным сознанием мысль, выработанную творческими
усилиями народа, народ поднимается на новую ступень в своей
жизни — уровень народного самосознания. По сути, И. С. Аксаков
создает социально-политическую схему, где, с одной стороны
находится народ, в его непосредственном бытии, с другой —
государство, как его внешнее выражение, а между ними —
общество256. Отсутствие общества приводит к гипертрофии
государственного начала, которое подвергает искажению и регламентации
народную жизнь.
Рассматривая работу народного самосознания в качестве
основной функции общества, Аксаков-исследователь не оставляет без
внимания и внешнюю область жизни народа — сферу деятельности
гражданского местного самоуправления. По славянофильской
традиции для обозначения этой области деятельности народа, чтобы
отличить ее от правительственной и государственной, Аксаков ис-
254 См.: Аксаков И. С. О взаимном отношении народа, государства и обще-
ства//Аксаков И. С Отчего так нелегко живется в России? С. 136-137.
255Тамже.С137.
256 См.: Там же. С 139-140.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
87
пользует термин «Земство»257. Государство в его концепции
наделялось всей полнотой политической власти, не ограниченной ни
конституцией, ни парламентом; единственным ограничением было
традиционное для славянофилов требование уважения
гражданских свобод народа. Интерпретируя взаимоотношения
«государства» и «земли», И. С. Аксаков шел дальше тех неопределенных
обобщений, которыми ограничивались его соратники. В отличие от них,
он не идеализировал народ России и не считал, что тот содержит «в
своей душе» секрет некоей высшей правды, потерянной для
образованных людей. Не разделял он и мнения, будто народ сам по себе
способен создать в России национальную культуру. Безграмотный
и вследствие этого пассивный в культурном отношении, русский
народ представлялся ему нацией в потенции. Для того чтобы эта
нация могла стать реальностью, народу необходимо было поднять
себя на более высокий уровень «общества» — народа
самосознающего и выполняющего функцию гражданского самоуправления258.
Подъем на этот уровень сознания, как считал Аксаков, невозможен
без ряда гражданских свобод: активное «общество» может быть
создано «пассивным» народом только в том случае, если ему позволят
образовывать себя не «сверху», а «снизу», предоставят свободу
проведения дискуссий и опытов в рамках местного самоуправления259.
Органы самоуправления России, понимаемые как местные
правительственные центры, с которыми центральная власть делится
своими полномочиями для эффективного управления страной,
представляются в 18б0-е гг. И. С. Аксакову по существу принадлежащими сфере
чисто государственной. Опираясь на исторические факты, он пока-
257 Изучению этого феномена посвящена специальная статья
«Исторические судьбы земства на Руси», первоначально предназначавшаяся к
опубликованию в 25 номере газеты «День» от 31 марта 1862 г., но увидевшая свет по
личному разрешению императора Александра И, выступившего в роли цензора и
исключившего из нее некоторые положения, только 17 апреля. (См.:
Аксаков И. С. Исторические судьбы земства на Руси//Аксаков И. С Отчего так
нелегко живется в России? С. 642 и др).
258 См.: Аксаков И. С О необходимости перевоспитания нашего общества в
духе русской народности//Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России?
С. 394; Аксаков И. С. Madam Пузина//Там же. С 506 и др.
259 См.: Аксаков И. С О взаимном отношении народа, государства и обще-
ства//Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С 146 и др.

88
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
зывает, что простой народ всегда смотрел на такую «общественную
службу» как на тяжкую повинность. Однако, гораздо больше
беспокоит его иная опасность: он полагает, что насаждаемые «сверху» формы
общественного самоуправления способствуют разрушающему
проникновению казенного формализма в недра общественного быта260.
Взгляды И. С. Аксакова на земство и самоуправление претерпели с
течением времени ряд существенных изменений. Анализ его
поздних работ позволяет сделать вывод, что в идеале он видел земство
самостоятельным учреждением, выражающим общественную мысль
и интересы261. Важность местного самоуправления, по И. С. Аксакову,
обуславливается необходимостью учесть разнообразные
потребности всех местностей, а задача государства — следить за тем, чтобы
местный эгоизм не вредил интересам целого, чтобы права отдельной
личности не попирались деспотизмом местного общества. В русле
размышлений старшего брата И. С. Аксаков полагал, что на Руси
целью правительства всегда была охрана интересов черного люда,
«сирот государевых», земщины в строгом смысле этого слова. В
качестве базовой ячейки местного самоуправления И. С. Аксаков
рассматривал сельское общество как органическую, сословную,
территориальную и хозяйственную единицу. И в этом смысле он уже склонен
оценивать крестьянство как «настоящую политическую силу»262.
Сложившуюся структуру местного самоуправления И. С. Аксаков не
рассматривал как данность, он призывал исследовать
действительные потребности населения в различных местностях, и с учетом этих
потребностей ее реформировать263.
ш Аксаков К С. Смешение стихий государственной и земско-общест-
венной//Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С 380 и др.
261 Аксаков И. С. Что такое в сущности земское учреждение:
самоуправление ли общественное, или новый вид правительственного управления делами
земства?//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 5. Государственный и Земский
вопрос. Статьи о некоторых исторических событиях. 1860-1886. С. 406.
262 Аксаков И. С Еще раз об уездном самоуправлении//Аксаков И. С. Полн.
собр. соч. Т. 5. Государственный и земский вопрос. Статьи о некоторых
исторических событиях. С. 459.
263 Аксаков И. С В земском начале залог развития местной, а потому и
общей государственной жизни//Аксаков И. С. Полн. собр. соч. Т. 5.
Государственный и Земский вопрос. Статьи о некоторых исторических событиях. 1860-1886.
С. 578.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
89
Таким образом, И. С. Аксаков активно развивал идею
гармоничного сочетания самодержавной власти и самоуправляющейся местной
жизни. Специфический русский путь государственного развития для
него заключался в формуле: «Самоуправляющаяся местная земля с
самодержавным царем во главе — вот русский политический идеал»264.
Своей «теорией общества» И. С. Аксаков пытался доказать, что
национальное развитие России может совершаться по самобытному пути
без задержек и набирать силу, если правительство будет опираться на
инициативу и энтузиазм просвещенной части граждан, а не на
полицейские репрессии и бюрократический формализм.
* * *
Традиционная идеологическая формула русского консерватизма
«православие, самодержавие, народность» в творчестве И. С. Аксакова
дополнялась двумя элементами — во-первых, идеей всеславянства и
славянской взаимности, во-вторых, принципом национально-
политического единства России. Как верно отметил в свое время
П. Б. Струве, И. С. Аксаков «смыкал и сомкнул славянофильские
учения с конкретными вопросами и запросами общественной и
государственной жизни России»265. «Восточный вопрос» и русский
панславизм, «польский вопрос» и критика национального сепаратизма,
«прибалтийский вопрос» и проблемы национальной политики на
окраинах государства, «еврейский вопрос» в свете духовного
противостояния православной церкви чуждым русскому народу
веяниям — все эти темы, волновавшие современников, нашли отражение в
политической публицистике И. С. Аксакова, в которой он проявлял
завидную последовательность, не боясь прослыть реакционером и не
скрывал своих убеждений, даже если они шли вразрез с либерально-
демократическими тенденциями эпохи.
204 Аксаков К С О правильной постановке местного самоуправления//Акса-
ков И. С. Поли. собр. соч. Т. 5. Государственный и земский вопрос. Статьи о
некоторых исторических событиях. С. 57. См. также: Аксаков И. С. Применение к
русскому «миру» европейских цивилизованных порядков//Аксаков И. С. Поли,
собр. соч. Т. 5. Государственный и Земский вопрос. Статьи о некоторых
исторических событиях. 1860-1886. С. 590-591.
265 Струве П. Б. Аксаковы и Аксаков. К столетию со дня рождения Ивана
Сергеевича Аксакова (Род. 26.IX.1823, ум. 27.1. 1886)//Аксаков И. С. У России
одна-единственная столица... С. 476.

90
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
Под «восточным (или славянским) вопросом», который в
пореформенное время активно обсуждался в российском обществе,
обычно понималось все многообразие проблем, связанных с культурным
и этническим, а в ряде случаев и с политическим единством
славян — т. е. с панславизмом266. И. С. Аксаков полагал, что «Россия
призвана явить новый культурный исторический тип, который
примирит в себе и Восток и Запад на основе православно-славянской»267.
Именно Россия, утверждал он, должна овладеть инициативой
разрешения «восточного вопроса», стать во главе движения,
развернувшегося на Балканах, оказывать деятельную поддержку Сербии. Все
происходящие события и положение каждого отдельного народа И. С.
Аксаков предлагал рассматривать через призму единого «славянского
вопроса»: «в политической сфере нет частных противоречащих друг
другу славянских вопросов, австрийского, турецкого или еще
какого-либо другого: есть один Славянский вопрос, и он должен
собою наполнить всю будущую историю Австрии, европейской
Турции и России. Существование так называемых земель Чешской
Короны, судьба Галиции и Венгрии, положение так называемого
Триединого Королевства, Сербии, Боснии и Черногории, наконец,
возрождение Болгарского народа, — все это неразрывные части одного и
того же общеславянского вопроса»268.
В 1865 г. в газете «День» была опубликована статья И. С.
Аксакова «Почему Австрия не может сделаться Славянскою державой», в
которой содержался анализ австрославизма и шире — сущности
панславизма. И. С. Аксаков пришел к выводу, что панславизм
принадлежит пока более области теории, чем практики, а в случае
Австрии идея всеславянства, как политического объединения славян
гьь Идейно-политический комплекс панславизма включал разнообразные
доктрины, теории, концепции и идеи, во главу которых была поставлена задача
взаимного сотрудничества и единства действий в культурном и/или политическом
отношениях родственных (по крови, языку, религии, бытовой культуре, исторической
памяти, территории) славянских и близких им народов и народностей.
267 Аксаков К С. Статьи из газеты «Русь». 1882. Передовые статьи. Москва. 19
октябрям/Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886.
С. 677.
268 Аксаков И. С [Статьи из газеты «Москва». 1867 г. Передовые статьи].
Москва, 14 яшаря.//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. I860—
1886. С. 106.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
91
во главе с немецким императором, вообще является фальшивой в
самом своем основании. Доказывая этот тезис, И. С. Аксаков
апеллирует к утверждению немецкой философии о том, что
отвлеченные понятия становятся действительной силой истории тогда,
когда обособляются и конкретизируются в каком-либо реальном
явлении. С этой точки зрения, национальная идея приобретает
значение двигателя истории, когда воплощается в живом
организме, обладающем ярко выраженной индивидуальностью. Он
утверждает, что «славян вообще» не существует, а существуют только
отдельные славянские народы с их различными историческими
судьбами, с племенными особенностями и племенным эгоизмом.
Следовательно, для воплощения идеи всеславянства необходимо найти
в славянских народах то общее и высшее начало («славянский
тип»), которое было бы настолько сильно, чтобы стать выше
племенного эгоизма. И. С. Аксаков выделяет признаки
физиологического (кровное родство, единство «расы», сходство обычаев и
наречий) и духовного свойства (душевные и нравственные качества
племени и его религиозные и нравственные идеалы). Отдавая дань
фактору единородности, Аксаков все же не считает его способным
подчинить себе элемент духовный и сцементировать славянское
целое. По его мнению, без единоверия единоплеменность
бессильна; только вера, как явление не только личное, но и общественное,
и бытовое, может стать у славян таким объединяющим началом.
Но она и разъединяет славян по вероисповедному признаку. В этой
связи И. С. Аксаков выражал надежду на то, что православные
славянские народы когда-то все же обретут некую форму единства с
опорой на общую веру — главное объединяющее начало. Для
католических же славянских племен единоверие не может иметь
значения объединяющего начала, поскольку оно противоречит их
национальному интересу. Панславизм в таком случае, не являясь
действенной исторической и политической силой, важен как идея,
пробуждающая национальное самосознание и стимулирующая
поиск объединяющего начала269.
269 Аксаков И. С. Почему Австрия не может сделаться Славянскою
державой//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 7. Общеевропейская политика. Статьи
разного содержания. М., 1887. С 80-86.

92
А А Ширинящ, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
Что касается России, то И. С. Аксаков считал, что ее духовное
развитие и истинная национальная политика немыслимы без осознания
своего славянского призвания, а русские политические интересы не
могут быть поняты вне связи с интересами России как славянской
державы. Вместе с тем, он заявлял: «Нет у России ни стремлений к
захватам, ни замыслов на политическое преобладание: она желает
только свободы духа и жизни Славянским племенам, остающимся
верными Славянскому братству»270. Задачей России И. С. Аксаков
считал поддержку и развитие национального самосознания славянских
народов, помощь им в противостоянии западному влиянию,
распространению нигилизма и стремлению части «просвещенного
общества» отринуть свои национальные корни. Не отрицая
необходимости обогащать свое национальное сознание опытом жизни и
духовного труда всего человечества, И. С. Аксаков утверждал, что
необходимо не только «пересознавать» чужое сознанное, но прежде всего
акцентировать внимание на явлениях собственной жизни271. В этой
связи он не раз напоминал, что «та западноевропейская
самобытность, которую преподносят им в виде высшего «общечеловеческого
развития», на деле, по отношению к Славянину, является лишь
национальной самобытностью Немца или Мадьяра»272.
Пытаясь уяснить суть понятия «панславизм», И. С. Аксаков в 1883 г.
писал: «Что такое панславизм или в буквальном переводе — всесла-
вянство? Существует ли он? И да, и нет. Он не существует ни как
политическая партия, ни как политическая программа, ни даже как
определенный политический идеал. Объединение всех славян
Восточных и Западных в одно политическое тело даже в мечтах никому
доселе в точном образе не представлялось. Но панславизм,
несомненно, имеет бытие как присущее в наше время всем
многоразличным ветвям Славянского племени сознание их славянской общности
270 Аксаков И. С [Статьи из газеты «Москва». 1867 г. Передовые статьи].
Москва, 20 марта.//Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос.
1860-1886. С 148.
271 См.: Аксаков И. С [Статьи из газеты «Русь». 1882 г. Передовые статьи].
Москва. 15 мая.//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос.
1860-1886. С 451-452.
272 Аксаков И. С [Статьи из газеты «Русь». 1882 г. Передовые статьи]. Москва.
23 января.//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886.
С. 392.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
93
или единоплеменности. Эта общность не имеет, как таковая, ни
формы, ни иного внешнего выражения; да и трудно было бы ей
по-видимому найти их себе при разнообразии всех этих ветвей,
отличающихся друг от друга и вероисповеданиями, и внешними
историческими судьбами, и наречиями, и алфавитом»273.
Помимо мировоззренческих проблем, И. С. Аксакова занимали и
вопросы государственного строительства в славянских странах. Так
как становление новой государственности у освобожденных
балканских славян проходило в окружении народов, имевших более
богатый опыт развития государственности, И. С. Аксаков предостерегал
их от некритического перенесения чужого опыта на славянскую
почву, полагая, что в заимствовании чужих форм таится немало
опасностей. По его мнению, южным славянам пока недостает
дисциплины, без которой невозможно существование государства, и чувства
«отечества» как политического целого, обязывающего всех к
солидарности и ответственности274. В этом смысле он противопоставлял
им русский народ, прошедший тысячелетнюю историческую школу
государственности, воспитывающий в себе дисциплину своим
общинным устройством, при котором каждый с ранних лет приучается
согласовывать частные стремления с интересом общества и
подчинять свою волю воле мира. Так, учитывая неблагоприятный опыт
Сербии275, И. С. Аксаков в 1882 г. пытался предостеречь князя
Болгарии от ошибок. В открытом письме к нему он изложил свою точку
зрения на возможные способы устройства государства, считая
идеальным русский опыт. «Русский идеал — более или менее общий всем
племенам Славянским, — это местное самоуправление без всякого
политического характера, поддерживаемое и завершающееся вер-
273 Аксаков И. С. [Статьи из газеты «Русь». 1883 г. Передовые статьи]. Москва,
15 Ноября.//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886.
С. 554-555.
274 См.: Аксаков И. С. [Статьи из газеты «Русь». 1881 г. Передовые статьи].
Москва, 2 Мая.//См. Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос.
1860-1886. С. 328.
275 Резкую критику И. С. Аксакова вызвали попытки строить славянские
государства по европейскому образцу: он считал неверным шагом избрание
парламента в Сербии, появление там партий, а также принятие Болгарией
либеральной конституции, созданной по образцу конституций западноевропейских
стран.

94
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ховною и центральною властью, — властью единоличною, вполне
откровенною и свободною в сфере правительственной. Сельская
автономия в России так велика, что русские общины похожи на
маленькие республики, управляющиеся своим обычаем»276, — писал он.
В числе основных моментов, которые необходимо учитывать в
государственном строительстве, И. С. Аксаков называл: «демократия в
основании, — самостоятельность общин, народ, истинный народ —
центром тяжести, — первенство интересу и духу народному, умение
снискать популярность, частое совещание со страною, — уважение к
религии, почтительное отношение к духовенству»277. Впрочем,
письмо не имело никаких последствий, если не считать, что не
прислушавшийся к рекомендациям И. С. Аксакова ставленник России князь
Александр I Иосиф фон Баттенберг в результате государственного
переворота был в 1886 г. свергнут с болгарского трона). И. С. Аксаков
тяжело переживал утрату Россией своего политического влияния на
Балканах278. В конце 1885 г. он пришел к выводу, который
подтвердила история, что «ни Болгария, ни иные, также более или менее мелкие
Балканские государства не призваны, да и не могут иметь никакой
действительной политической самостоятельности»279.
Что касается западных славян, то на протяжении всей своей
творческой деятельности И. С. Аксаков обращался к чешской истории и
находил следы борьбы чехов за сохранение своего языка в литургии,
рассматривал гуситское движение как отзвук влияния православного
предания, считал, что у хорватов, словаков и словенцев в простом
народе еще сохранились предания «старой» (православной) веры,
полагал, что «у всех у них интересы национальные пересиливают ин-
270 Аксаков И. С. Письмо редактора «Руси» к Его Высочеству Князю
Болгарскому//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886.
С 406-407.
277 Там же. С. 407-408.
278 Об этом, в частности, свидетельствовали отзыв на родину русских
офицеров, состоявших на болгарской службе (сентябрь 1884 г.), поддержанное
Великобританией революционное восстание в Восточной Румелии (сентябрь
1885), инициированная Австрией братоубийственная Сербско-болгарская
война (ноябрь 1885) и др. факты.
279 Аксаков К С. [Статьи из газеты «Русь». 1885 г. Передовые статьи]. Москва.
14 декабря.//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886.
С 745.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
95
тересы вероисповедания — чуждого их духовной природе,
навязанного им насилием или соблазном»280. И. С. Аксакова беспокоило
усиливавшееся влияние на эти народы Австрии, которую он
характеризовал как «пионера германизации», чья политика связана с
попытками «обезнародить» славян, превратить их в материал для европейско-
германской культуры. В противовес австрийским панславистам он
утверждал, что «никогда Славянскою империей Австрия не будет, да и
быть не может. Численное преобладание Славянских племен —
прочно окатоличенных и в сильной степени уже онемеченных ей
нисколько не страшно. В этом, больше чем на половину славянском
теле руководящий, действующий, господствующий дух — все-таки
немецкий; немецкая речь связует весь разнородный состав этого
государства; вековые предания династии Габсбургов, и всего этого,
исторически сложившегося организма — немецкие»281. И. С. Аксаков
считал, что ни один из семи славянских народов, входящих в состав
Австро-Венгерской империи, каждый со своими наречиями и своими
азбуками, не имеет сам по себе мирового значения, следовательно, не
может служить объединяющим началом, каковым становился
католицизм под эгидой монархии Габсбургов. Такое объединение ведет к
прочной связи славянских племен с латинской духовностью и с
историческими судьбами западного мира, к утрате ими своих
индивидуальных черт.
Из общей судьбы славянского племени выделяется, с точки зрения
И. С. Аксакова, судьба Польши. Именно в Польше католицизм занял
господствующее положение, пустил глубокие корни, оказав
сильнейшее влияние на ее дальнейшее развитие и предопределив непростой
характер ее отношений с Россией, которые рассматривались И. С.
Аксаковым как борьба, имеющая вселенское значение и одновременно
как внутриславянское дело.
В начале 1861 г. И. С. Аксаков опубликовал программную статью,
в которой сформулировал свое отношение к польской проблеме.
Во-первых, он полагал, что «падение Польши было подготовлено
280 Аксаков И. С [Статьи из газеты «Русь». 1882 г. Передовые статьи]. Москва.
27 февраля.//Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886. С. 431.
281 Аксаков И. С [Статьи из газеты «Русь». 1881 г. Передовые статьи]. Москва.
24 октября.//Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886.
С 353.

96
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
внутренним разложением Польского общества, ложью шляхетства
и католицизма, изменою ее Славянским началам, гордыней и
нетерпимостью Польской национальности, ненавистью,
возбужденною ею в прочих братских народах»282. Во-вторых, Аксаков считал,
что существование Польши в ее прежнем виде препятствовало
свободному развитию России. В-третьих, рассматривая раздел
Польши, он отмечал, что Россия возвратила себе только исконные
русские области и Литву, а присоединение к ней Царства Польского
произошло по решению Венского конгресса. Вместе с тем, он
призывал руководствоваться в отношениях с Польшей соображениями
«полнейшей нравственной законности»283. Уже в этой статье
И. С. Аксаков предлагал отдельно решать вопрос о тех областях, где
исторически проживают православные славяне, и вопрос об
исконно польских территориях.
И. С. Аксаков последовательно выступал против попыток
порабощения польской шляхтой украинского, белорусского и
литовского крестьянства. Обозначив свою позицию: «Мы стоим за народ, с
народом и во имя народа, против гнета шляхетства и католицизма,
гнета, издавна томящего и давящего народ и имеющего целью
сломить в нем начала Русской народности»284 — он боролся против
попыток «ополячить» и «окатоличить» коренное население Западного
края. Провозглашая право каждой народности, сознающей себя,
чувствующей себя способной участвовать во
всемирно-историческом духовном развитии человечества, жить и свободно
развиваться, И. С. Аксаков полагал, что это право ограничивается
пределами самой народности и прекращается, когда стремление к
самостоятельности, к освобождению от чуждого ига
трансформируется в попытки подчинить другие племена или восстановить
существовавшее когда-то политическое образование с включением дру-
282 Аксаков И. С. Наши нравственные отношения к Польше//Аксаков И. С.
Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский
вопрос 1860-1886. С. 9.
283 Там же. С. 7.
284 Аксаков И. С. Ответ на письмо, подписанное «Белорус»//Аксаков И. С.
Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский
вопрос. 1860-1886. С. 15.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
97
гих племен и народностей285. Отсюда закономерно вытекал вывод о
том, что «поляки имеют безусловное, несомненное право
стремиться к свободе и независимости, не только духовной, но и
политической, всей Польской народности, и лишены, напротив, всякого
нравственного права требовать восстановления прежних
пределов — не народности Польской, а Польского Королевства»286.
И. С. Аксаков был крайне озабочен проблемой русского влияния в
Западном крае, в связи с которой остро встал вопрос о сущности
русификации. Свою трактовку «русификации» или «обрусения» он дал в
ряде статей 1867 г. И. С. Аксаков выступал против узкого понимания
термина «обрусение» как поголовного усвоения русского языка и
введения его во всеобщее употребление. Он полагал, что
распространение языка является одним из важных, но не единственным признаком
распространения народности. «Предания, созданные историей,
понятия и побуждения, этими преданиями воспитанные и к языку
большею частью равнодушные — вот в чем главным образом состоит
народность и на чем она держится»287. В согласии со славянофильской
концепцией народности, он считал, что не язык, а вероисповедание
служит определяющим признаком той или иной народности. И. С.
Аксаков утверждал, что в северо-западных и юго-западных областях,
при физиологическом и этнографическом единстве местного
населения, различие между русскими и поляками обусловливается только
религией, что католицизм и православие являются здесь не столько
личными верованиями, сколько теми историческими и
нравственными началами, под воздействием которых образовались народности.
Задачу русского общества И. С. Аксаков видел в поддержке и
распространении православия в западных областях. Как известно,
распространение католичества в этом регионе проходило под знаком
подавления православия в угоду национальной и государственной
исключительности (И. С. Аксаков приводит пример католических
285 См.: Аксаков И. С. Еще о польских притязаниях на Западно-Русский
край//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское
дело. Еврейский вопрос 1860-1886. С. 33-34.
286 Там же. С. 35.
287 Аксаков И. С. О связи вероисповедного вопроса с народным в Северо-
Западном крае//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-
Русское дело. Еврейский вопрос. 1860-1886. С 424.

98
А А Ширишнц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
святых, канонизированных именно за угнетение православной веры).
Трехвековое господство католицизма в Западном крае привело к
тому, что он стал превратился в могучую, организованную
политическую силу. Поэтому, считал И. С. Аксаков, борьба с ним не может
вестись лишь частными средствами вроде изменения языка
богослужения, как предлагалось некоторыми русскими общественными
деятелями. «Не язык вероисповедания обусловливает то или другое
политическое направление в жизни народов, а самая сущность
вероисповедания, хотя бы и не сознаваемая всеми его адептами»288, отмечал
И. С. Аксаков и призывал к живой самодеятельности местную
русскую православную силу. Решению задачи «совершенного слияния с
русской национальностью и достижения политического единства»,
«разобщения с польской политической идеей» должна была
способствовать политика «обрусения». Под ней на деле нередко понималось
уподобление края во всех отношениях остальной России. И. С.
Аксаков резко протестовал против «уподобления», проводимого «сверху»,
против административных мер «случайного, полицейского
свойства», указывал на необходимость государственных «органических»
мер, учитывающих этнографические, исторические и иные условия
края, его особенности, созданные местной жизнью, с тем, чтобы
люди не проигрывали от процесса обрусения: «Обрусение не значит
<...> ни уподобление края, по внешности, великорусскому типу, ни
наполнение его чиновниками из Великорусов; оно не заключается в
одних отрицательных мерах относительно польского населения, а
должно состоять <...> в подъеме местного русского народного
элемента, в призвании его к самобытной жизни в духовном, равно и в
социальном и экономическом отношениях»289.
Если западнорусские земли всегда рассматривались И. С.
Аксаковым как неотъемлемая часть России, то Польша воспринималась как
инородное тело в русском организме. И. С. Аксаков был против
попыток «абсорбировать» Польшу, то есть поглотить ее Россией, слить
288 Аксаков И. С. Католицизм — самое могучее средство ополячения//Акса-
ков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское дело.
Еврейский вопрос. 1860-1886. С. 468.
289 Аксаков И. С. Задача России в Западном крае//Аксаков И. С Поли. собр.
соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский вопрос. 1860-
1886. С. 505.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
99
ее с Россией в безразличном единстве. Он всегда учитывал, что
«Россия, присоединив к себе Польские коренные земли с Польской
столицей, присоединила к себе не провинцию, вроде или Литвы,
Галиции, или даже Познани, а самую Польшу, то есть целый народный
самостоятельный организм, не заимствующий жизни извне, как
провинция от центра, но сам из себя дающий жизнь и разносящий ее по
окружности»290. Касаясь перспектив русско-польских отношений,
И. С. Аксаков уже в 1863 г. отмечал, что «наши исторические пути
совершенно различны, и если тесное соединение между нами
возможно, то только тогда, когда Россия станет вполне Русью, а Польша
возвратится к началам Славянским»291.
Спустя двадцать лет в одной из статей «Руси» И. С. Аксаков,
подводя итоги, попытался перевести вопрос русско-польских отношений в
позитивную плоскость: «Только благодаря России, под ее стеклянным
или железным колпаком, сбереглось польское имя, — сохранилось от
разложения, сохраняется и доселе от германизации польская
национальность...»292. Однако, сама Россия ничего не выигрывала.
Напротив, «сохранив» поляков от германизации, страна в лице Польши
получила центр антирусских настроений и новую национальную
проблему, связанную с евреями. Дело в том, что в результате четырех
разделов Польши под российским владычеством оказались не только
поляки, украинцы, белорусы и литовцы, но и евреи. С этого момента
и возник в России еврейский вопрос.
Дореформенным российским законодательством евреи были
значительно ограничены в правах и подвергались религиозным
притеснениям (черта еврейской оседлости, дополнительные налоги и
сборы, запрет государственной службы, еврейской общины (кагала),
публичных богослужений и т.д.). Политика правительства была
направлена на ограждение населения от воздействия иудаизма и асси-
2Д) Аксаков И. С По поводу нот князя Горчакова//Аксаков И. С. Поли. собр.
соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский вопрос.
1860-1886. С. 138.
291 Аксаков И. С О том же//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский
вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский вопрос. 1860-1886. С. 71.
292 Аксаков И. С. Застой русского дела в Западном крае по усмирении
мятежа 1863-1864 годов //Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и
Западно-Русское дело. Еврейский вопрос. 1860-1886. С. 652.

100
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
миляцию евреев (которая понималась как разрыв с иудаизмом и
присоединение к православию)293. Однако, в эпоху «Великих реформ»
1860-х гг. политика запрещений сменилась политикой постепенного
снятия ограничений. На повестку дня встал и вопрос эмансипации
евреев, породивший спор о том, должно ли равноправие евреев
послужить целям их интеграции и ассимиляции или, напротив, их
ассимиляция должна предшествовать установлению их равноправия с
другими подданными. Активным участником этой дискуссии стал
И. С. Аксаков, связавший вопрос о гражданских правах с вопросом
конфессиональной принадлежности евреев, причем задолго до
К. Н. Леонтьева, заявившего, что «тот, кто способствует
равноправности евреев в России, уготовляет путь антихристу»294. Религиозный
фактор, а точнее — традиционная юдофобия русских консерваторов,
была одним из пунктов расхождений в вопросе об отношении к
евреям между И. С. Аксаковым и русскими радикалами, демократами,
социалистами разных мастей.
В своей публицистике И. С. Аксаков активно обращался к
еврейскому вопросу: в 1860-е (статьи в газетах «День» и «Москва») и
1880-е гг. (статьи в газете «Русь»)295. Его интерес обуславливался
конкретными обстоятельствами жизни России, к которым можно
отнести, во-первых, польский мятеж 1863-1864 гг. и связанные с
ним национальные проблемы западных губерний России,
принадлежавших раннее Польше, а также либеральные «проеврейские»
законы правительственных реформаторов в 1860-е гг.; во-вторых,
кризис власти, а также антиеврейские беспорядки на юге России в
1881-1882 гг. Содержание и тон этих статей позволили многим
критикам заявить, что в аксаковском отношении к евреям
переплетались черты юдофобии, вытекающей из религиозного
противопоставления христианства и иудаизма, и антисемитизма как проявле-
1)Ь См. подр.: Ведерников В. Еврейский вопрос в политике самодержавия//
Корни. М., 1997. № 7-8. С. 8-23.
294 Леонтьев К. Н. Над могилой Пазухина//Леонтьев К. H. Цветущая
сложность. Избранные статьи. М., 1992. С. 292.
295 Всего в третий том Полного собрания сочинений И. С. Аксакова
(Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское
дело. Еврейский вопрос. 1860-1886) вошло 16 статей, посвященных еврейскому
вопросу. В наше время эти статьи были изданы отдельной книгой в серии
«Потаенная русская литература»: Аксаков И. С Еврейский вопрос. М., 2001.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
101
ния национальной нетерпимости. Предвосхищая обвинения в
«нецивилизованном» отношении к евреям, сам И. С. Аксаков писал:
«Найдутся, пожалуй, такие господа, которые обвинят нас в желании
разжечь взаимную ненависть христиан и евреев, возбудить
религиозный фанатизм и т.д. <...> всякое разъяснение этого
[еврейского — ред.] вопроса — с одной стороны, поможет только еще более
разогнать мрак фанатического неразумия и слепой ненависти, а с
другой — способно, может быть, будет и воздержать несколько от
потворства лжи, от излишней и грешной любезности с нею, от
вредного притупления нравственного чувства и от опасных уступок
в ущерб русской народности»296.
Как верно указывают В. Н. Греков и Н. А. Смирнова, «было бы
слишком наивно видеть в позиции Аксакова только недомыслие или
примитивный антисемитизм»297. И. С. Аксаков всегда отдавал
должное уму, предприимчивости и нравственности евреев. В ряде
случаев, превознося качества еврейского народа, он как свое заветное
желание высказывал мысль о превращении иудеев в христиан:
«какую высоту и силу духа могло бы явить это удивительное, столь
богато одаренное племя, если бы оно не загрубело для истины,
если бы способно было совлечь с себя ветхого человека и облечься
в нового, обновляемого в разум Христов»298. Тем не менее, чаще
всего он выступал с резкими статьями, обвиняя евреев в
религиозной нетерпимости, в желании поработить христиан и т. п. И. С.
Аксаков утверждал, что «если бы евреи отступились от своих
религиозных верований и признали во Христе истинного Мессию,
никакого бы еврейского вопроса не существовало»299. Считая Россию
«святой Русью», «православным царством», а «зерном жизни и силы»
1)Ь Аксаков И. С. Что такое «Еврей» относительно христианской цивилиза-
ции?//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское
дело. Еврейский вопрос. 1860-1886. С. 701.
297 Греков В. Я, Смирнова Я А Примечания//Аксаков И. С. Отчего так
нелегко живется в России? С. 963-
298 Аксаков И. С. Разбор циркулярного воззвания «Еврейского Всемирного
Союза»//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское
дело. Еврейский вопрос. 1860-1886. С. 843.
299 Аксаков И. С. Что такое «Еврей» относительно христианской
цивилизации? С. 699.

102
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
Русской империи — русский народный организм, ассимилирующий
«иноверные и иноплеменные народцы»300, он, наверное, и не мог
рассуждать иначе.
Однако, существовал еще один аспект отношения Аксакова к
евреям, который важно отметить. Положение евреев в пореформенной
России вызывало у многих русских людей чувство зависти и
ощущение несправедливости, поскольку евреи, ограниченные в одних
правах и отношениях («черта оседлости», запрещение покупать землю,
заниматься сельским хозяйством и жить в сельской местности), в
других отношениях, особенно в области образования, обладали
большими возможностями, чем русские купцы, ремесленники и т.п.301
В статье «Отчего евреям в России иметь ту равноправность, которой
не дается нашим раскольникам?» И. С. Аксаков переводит проблему
эмансипации евреев в иную плоскость, напоминая, что в России не
все представители русской национальности имеют равные со
своими согражданами права, причем ущемлены они (т. е. раскольники,
староверы) в силу их религиозных убеждений, отличающихся от
ортодоксального православия302.
300 «Россия, повторяем, — писал И. С. Аксаков, — не есть совокупность
разных племен и народов, сплоченных внешнею материальною связью
государственного единства, не «агломерат» и не «агрегат» (по техническому выражению
ученых), а живой, цельный народный организм, развившийся и разросшийся
собственною своею внутреннею органическою силою: только те посторонние
тела связались и связываются с ним неразрывно, которые прирастают к нему
органически, прониклись органическим с ним единством». Здесь же он
приводит пример «магометанской Казани, которая, через 60 лет после завоевания,
стояла уже с своею всечтимою иконою Богоматери чуть не во главе земского
ополчения, поднявшегося на освобождение Москвы, на воссоздание Русского
государства и государственного единства». (Аксаков И. С. Где органическая сила
России?//Аксаков И. С Отчего так нелегко живется в России? С. 260-261).
301 Например, евреев принимали, хотя и по «процентной норме», в
гимназии, университеты и др. высшие учебные заведения, а дети купцов (кроме купцов
первой гильдии), ремесленников и т.п. были лишены этого права. По
некоторым сведениям, если в 1865 г. еврейские гимназисты составляли 3,3 % всех
учащихся, то в 1880 г. — 12%. Если в 1865 г. во всех российских университетах
обучалось 129 евреев (3,2 % всех студентов), то в 1881 г. - 783 (8,8 %). (См.: Эн-
гель В. В. Курс лекций по истории евреев в России (http://jhistory.nfurman.
com/russ/russOOl-7. htm).
302 См.: Аксаков И. С Отчего евреям в России иметь ту равноправность,
которой не дается нашим раскольникам?//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3.
Польский вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский вопрос. 1860-1886. С. 694-698.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
103
Вряд ли кого-либо могло оставить равнодушным превращение
тех, кому еще недавно, как писал И. С. Аксаков, было «некуда деться»,
кто голодал и был «везде и всюду» гоним303, с одной стороны, в
богатейших людей России, игравших иногда определяющую роль в
экономике страны, а с другой — в государственных преступников —
радикальнейших революционеров, стремящихся эту страну разрушить.
Формирование еврейской элиты из представителей свободных
профессий и узкого слоя богатых банкиров и предпринимателей,
попытки многих евреев ассимилироваться, уподобиться своему русскому
окружению, а некоторых — примкнуть к русскому революционному
движению — все это не могло не способствовать росту
антисемитизма в России, особенно в южных губерниях. В своих статьях,
посвященных еврейскому вопросу, И. С. Аксаков не только подметил, но и
выразил свою поддержку и сочувствие чувствам обиды и претензий к
еврейскому населению, которые многие десятилетия копились в
русском народном сознании и выплеснулись наружу в виде бытового
антисемитизма и еврейских погромов, как народный протест,
народное движение против «гнета» евреев.
Особое место в политической публицистике И. С. Аксакова
занимал прибалтийский или «остзейский» вопрос, как его еще
обозначали в публицистике и в правительственных документах. Суть его
сводилась к коллизии, связанной с двухмиллионным коренным
населением края — латами и эстами. Их, с одной стороны, насильственно
«онемечивало» остзейское меньшинство и лютеранская церковь при
полной идеологической и пропагандистской поддержке со стороны
Пруссии («Почти ежедневно, — указывал И. С. Аксаков, — в большей
части прусских газет, помещаются статьи проповедывающие
крестовый поход на Россию из-за братьев немцев, то есть из-за немецкой
колонии в 180 тыс., угнетающей 1600 000 ненемецкого населения»304),
с другой, стремились обрусить и прорусски настроить центральная
власть и православная церковь.
Начало исследованию прибалтийского вопроса положил
Ю. Ф. Самарин в «Письмах из Риги» (1848), он же затем всесторонне
303 См.: Аксаков И. С. Следует ли дать евреям в России законодательные и
административные права?//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос
и Западно-Русское дело. Еврейский вопрос. 1860-1886. С. 690.
304 Аксаков И. С По поводу «Окраин» Ю. Ф. Самарина//Аксаков И. С. Отчего
так нелегко живется в России? С. 688.

104
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
исследовал его в выпусках «Окраин России», изданных за границей в
1868-1876 гг., сформулировав задачу российской политики в
Прибалтике: опека и поддержка дружественных России элементов
(латышей и эстонцев), освобождение их от немецкого влияния.
Развернутой рецензией на 1-й выпуск «Окраин России» — «Русское
балтийское поморие в настоящую минуту» (Прага, 1868) стала статья
И. С. Аксакова «По поводу «Окраин» Ю. Ф. Самарина», опубликованная
в газете «Москва» 10 сентября 1868 г. В ней И. С. Аксаков,
солидаризуясь с катковскими «Московскими ведомостями», оценивает книгу как
«истинное событие в нашей общественной жизни». Эта книга, пишет
Аксаков, — «гражданский поступок, заслуга пред всей Россией и ее
Государем»305.
Рецензии предшествовал ряд статей И. С. Аксакова,
помещенных в газетах «День» и «Москва»306. В первой из них — «Как
понимает Остзейский Немец идеал России» (2 июня 1862 г.) —
И. С. Аксаков со свойственным ему сарказмом отвечает «лифлянд-
ским, курляндским, эстляндским баронам, бюргерам и беамтерам»,
всей остзейской печати в лице антиславянофильской «Рижской
газеты», во имя «всеобщих гуманных целей» ратующих за
«противодействие всякому одностороннему преобладанию (Betonen)
национальности, будь она Русская, Польская, Немецкая, Латышская или
Финская», и стремящихся к смешению «каким-то химическим
процессом» всех их вместе «на немецкой закваске» в одну
национальность — «Петровцев, с общим для всех мундиром...»307 Идеал России,
который проповедуют остзейские немцы, основан на глубоком,
серьезном и искреннем чувстве этатизма, чувстве верности и пре-
305 Там же. С 687.
306 зсего в 6-й том Полного собрания сочинений И. С. Аксакова вошла 21 его
статья (2 — из газеты «День», 15 — из газеты «Москва» и 4 — из газеты «Русь») по
«прибалтийскому», т. е. остзейскому вопросу, первая из которых — «Как
понимает Остзейский Немец идеал России» датируется 2 июня 1862 г., а
последняя - «Еще раз об «Окраинах» Ю. Ф. Самарина» - 21 сентября 1885 г.
307 См.: Аксаков И. С Как понимает Остзейский Немец идеал
России/Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела России.
Введение к украинским ярмаркам. М., 1887. С. 5, 7. «Везде царствует порядок и
благоустройство; — иронизирует Аксаков, — все идет как по заведенной
машине, и творцы, столбы и стражи такого порядка — Немцы, Немцы и Немцы!»
(Там же. С 7).

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
105
данности немцев государству, империи, но не русскому народу:
«Дело в том, что преданные Русскому престолу — они как мы
видели, проповедуют в то же время бой на смерть Русской
народности5^ верные слуги Русского государства, они знать не хотят
Русской Земли. Для них существует Россия — только как Российская
империя, а не как Русь, не как Русская Земля, под защитою которой
могут находиться области, населенные и другими народностями»309.
Таким образом, немецкий идеал — «это воплощение отвлеченной
идеи государства, вне народности, такая Россия, в которой бы
ничего Русского, выдающегося вперед, не было...»310 Что касается
«преданности и верности» немцев, то И. С. Аксаков не раз
возвращался к этой теме в своих статьях, всякий раз разъясняя, что,
во-первых, «преданность и верность своему государю» не является
нравственной монополией прибалтийских немцев, скорее это
прерогатива русского народа, «ради которого и Россия называется
Россией, и ее государь называется Государем Русским». Во-вторых,
«преданность и верность» немецкого населения края —
династические, в основе них — желание остзейских немцев «отделить
русскую царствующую династию от России»311.
В 1865-1868 гг. И. С. Аксаков всесторонне рассмотрел
различные аспекты «прибалтийского вопроса» как части более широкого
вопроса «о немецком элементе в России», и еще шире — вопроса
«о государстве и национальности»312. О характере и широте его
рассуждений свидетельствуют даже заголовки его острополемич-
308 В частности, сравнивая Россию с наковальней, а немцев с молотом,
остзейцы, как отмечает Аксаков, встревожились пробуждением русского
самосознания, которое по их мысли с неизбежностью приведет к обмену ролями —
молотом станут русские, а наковальней — немцы. «Вот тут то и ошибаются Немцы.
Понятие о наковальне и молотке, возведенное Немцами в государственную
доктрину, чуждо Русскому народу; он никакой народности не бил и бить не
охотник, а если кого и била — Петровия, так по вашей же Немецкой теории, в силу
«западных же идей»». {Аксаков И. С. Как понимает Остзейский Немец идеал
России. С. 8).
309 Аксаков И. С. Как понимает Остзейский Немец идеал России. С. 6.
310 Там же. С. 6-7.
311 Аксаков И. С. По поводу введения русского языка в присутственные места
Остзейских провинций//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский
вопрос. Внутренние дела России. Введение к украинским ярмаркам. С. 18.
312 См.: Аксаков К С. Как понимает Остзейский Немец идеал России. С. 9.

106
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ных статей313, основной смысл которых сводился к трем сюжетам,
вызвавшим категорическое неприятие И. С. Аксакова. Это,
во-первых, защита остзейскими баронами давно устаревших
привилегий, противоречащих смыслу общероссийских реформ
1860-х гг. Во-вторых, «германизация» остзейского края314, онеме-
чение «туземного населения» — русских подданных и
противодействие остзейских баронов русификации, под которой
подразумевалось введение русского языка в систему управления,
судопроизводства и образования (чтобы «русская власть говорила
по-русски») и поддержка православия в крае, являющегося частью
России. И, в-третьих, привлечение остзейцами заграничной (по
преимуществу немецкой) прессы с целью сформировать
неблагоприятное для России общественное мнение в Европе и оказать
давление на правительство315. В русофобской пропагандистской
313 Например — «На каком основании крестьянин Остзейского края лишен
тех прав, которыми пользуется крестьянин в остальной России?» («День», 27
ноября 1865 г.), «По поводу введения русского языка в присутственные места
Остзейских провинций» («Москва», 13 сентября 1867 г.), «В праве ли прибалтийские
Немцы протестовать против реформ русского правительства во имя принципа
национальности?» («Москва», 23 сентября 1867 г.), «Об угнетении Немцев в
России!?» («Москва», 21 октября 1867 г.), «Немецкая вода в русском вине» («Москва»,
11 сентября 1868 г.), «В каком смысле Остзейские Немцы дорожат своими
отжившими привилегиями» («Москва», 24 сентября 1868 г.), «Чего ожидает русское
общественное мнение от Остзейского края» («Москва», 8 октября 1868 г.) и др.
314 Аксаков даже заявлял, что никакого «балтийского вопроса» не
существует, т. е. «не существует ни вражды, ни ненависти в русском обществе к людям
немецкого происхождения, ни стремления к нивелировке или сглаживанию
всех живых оттенков и особенностей незначительной немецкой части
прибалтийского населения». Суть проблемы сводится к тому, «следует ли допустить
полную германизацию» 1700 000 жителей края или следует «заботиться об
известной степени их обрусения», ввиду того, что германизация края с
неизбежностью повлечет то, что Прибалтика станет частью Германии (См.:
Аксаков И. С По поводу статьи «Северной Почты» об отношении русской печати к
прибалтийскому вопросу//Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский
вопрос. Внутренние дела России. Введение к украинским ярмаркам. С. 55-56).
315 Предварительные итоги подобной пропагандистской экспансии Аксаков
подвел следующим образом: «Теперь русское общество не только не поддается
влиянию иностранных публицистов, но и привыкло видеть во всех их
рассуждениях о России полезное предостережение для себя в обратном смысле».
(Аксаков И. С. По поводу введения русского языка в присутственные места
Остзейских провинций//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский
вопрос. Внутренние дела России. Введение к украинским ярмаркам. С. 17).

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
107
экспансии наибольшее неприятие И. С. Аксакова вызывали
представления о том, что русские — варвары, а немцы — просветители,
у русских — дикость, а у немцев — цивилизация316, а также
заявления европейской прессы об «угнетении немцев в России»317.
И. С. Аксаков выступал против «ослабления государственного
внешнего единства», считая, что отношением к коренной русской
народности определяется и отношение к инородцам: «чем меньше веры
в свою народность и в ее право, чем меньшим уважением пользуется
она у себя дома от своей государственной власти, чем стесненнее ее
внутреннее развитие и вообще деятельность внутренней
органической жизни, — тем успешнее деятельность паразитов или чужея-
ди, — тем сильнее преобладание иноземцев, тем удобнее и легче
развиваются, искусственно выгоняемые из почвы, племенной инородче-
ilb Отвечая на вопрос о том, «в чем заключаются блага цивилизации, в чем
состоит ее последнее слово», Аксаков приходит к выводу, что в роли варваров в
Остзейском крае выступают не русские, а немцы. Ведь именно русские требуют
уничтожения «средневековых сословных, цеховых и иных привилегий, прав и
преимуществ»; «юридической равноправности всех граждан, без посягательства,
конечно, на то свободное, естественное неравенство и разнообразие
общественного положения, которое создает и беспрестанно видоизменяет жизнь»;
правильного распределения поземельной собственности, обеспечения
благосостояния низших классов, отвращения «страшных зол пролетариата и
пауперизма»; установления «повсюду лучших способов возможного для человеков
правосудия» и т.д. Все это поднимает «непросвещенную», «темную» Россию на уровень
цивилизованной европейской державы, а препятствующих ее эмансипаторским
действиям в Остзейском крае немецкое рыцарство и немецких либералов —
сторонниками варварства, рабства и тьмы. (См.: Аксаков И. С. В праве ли
прибалтийские Немцы протестовать против реформ русского правительства во имя
принципа национальности?//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский
вопрос. Внутренние дела России. Введение к украинским ярмаркам. С. 33-34).
317 Абсурдность тезиса об угнетении немцев в России, с точки зрения
Аксакова, обуславливается, по крайней мере, тремя обстоятельствами: наличием в
составе России трех прибалтийских губерний, где немцами попираются права
русского населения, особым положением немцев на «поприще государственной
службы на всем пространстве государства, от низшей до самой высшей сферы
управления, — во всех чинах, должностях и званиях», а также тем, что на русские
деньги содержатся «рассадники немецкой культуры, немецкого просвещения и
даже немецких национальных стремлений, — от уездного училища, до
университета». (См.: Аксаков И. С От угнетении Немцев в России//Аксаков И. С Поли,
собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела России. Введение к
украинским ярмаркам. С. 45-46).

108
А А Ширинянц, А. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ский патриотизм и сепаративные стремления на окраинах»318.
И. С. Аксаков подчеркивает слова Самарина о том, что тот, «кто
проповедует необходимость подтянуть, обуздать и осадить
русское общество, двинув против него аппараты полицейской
власти, - тот в то же время заигрывает с польскою шляхтой и
молча пасует при встрече с балтийским рыцарством [выделено
И. С. Аксаковым —ред]»М9.
Важно подчеркнуть еще один момент. Расширяя социально-
исторический масштаб, казалось бы, частного прибалтийского
вопроса, И. С. Аксаков находит черты удивительного сходства
остзейского антирусского национализма с западнорусским полонизмом и
требованиями гражданского и политического равноправия для
евреев, проживающих в России, а также коренные отличия этих форм
национализма от «славянского дела».
Так, уже в 1862 г., в первой статье, посвященной прибалтийскому
вопросу, в 1862 г. И. С. Аксаков находит поражающее своей
парадоксальностью «сходство Немецкого воззрения с Еврейским»: «Евреи,
так же как и Немцы, не признают в России Русской народности и
подвергают еще сомнению вопрос (для Немцев уже давно решенный
отрицательно!) о том: действительно ли Русские — хозяева в Русской
земле? По их мнению, Евреи в Русской земле такие же хозяева, как и
Русские. Такое требование Евреев <...> вполне совпадает с Немецким
идеалом отвлеченного государства»320.
Чуть позже, в статье 1868 г., отвечая на очередные антирусские
выпады фон Бокка, оскорбившегося, в частности на то, что в русской
прессе «встречается сравнение дел Западного края с делами
Прибалтийских губерний», И. С. Аксаков указывает на аналогию
«польского и немецкого дела» — схожесть поведения поляков в
Западном крае и немцев в Остзейском крае Российской империи
бросается в глаза. Во-первых, «Как в северо-западных губерниях
Поляки, так и в Балтийском поморье Немцы — пришельцы и не
принадлежат к туземной национальности края»; во-вторых, «как там, так
и здесь Немцы и Поляки — господа в крае, в котором представляют
318 Аксаков И. С. По поводу «Окраин» Ю. Ф. Самарина. С. 687.
319 Там же. С. 691.
320 Аксаков И. С. Как понимает Остзейский Немец идеал России. С. 8.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
109
значительное меньшинство»; в-третьих, именно в их руках
«сосредоточена поземельная собственность, социальные привилегии и все
средства давления на непольские и ненемецкие массы народа»;
в-четвертых, в их среде господствует «стремление в Северозападном
крае — ополячить Русских и Литовцев, а в балтийских
губерниях — онемечить Латышей и Эстов»; в-пятых, «способы претворить
туземную народность в польскую и немецкую — употребляются
почти одинаковые: религия, школы, соблазны житейских выгод,
угрозы, насилия, гонения, унижения...»; в-шестых, «высшие классы,
составленные из людей чуждой краю национальности, т. е. из Поляков и из
Немцев, — заслоняли, а в Балтийском поморье продолжают
заслонять и теперь, массы сельского населения от верховной русской
власти»; и, наконец, в-седьмых, «в этих массах угнетенного сельского
населения — глубоко вкоренена национальная вражда к своим
насильникам — к польским панам и к немецким рыцарям, — живет
искреннее влечение к России, искренняя вера в Русского царя...»321
В статье 1867 г., подчеркивая отсутствие логической связи между
прибалтийским и славянским вопросами, между «двумя несходными
стремлениями: стремлением славянских племен в славянских землях
[речь идет об австрийских и турецких славянах — ред] и
стремлением немецких пришельцев в не-немецком крае»322, И. С. Аксаков
ссылается на «общечеловеческий принцип национальности»,
определяющий право любой «туземной народности», составляющей
большинство населения, на свободное развитие и самостоятельность323.
В силу принципа национальности, в Остзейском крае пришлая
народность (немцы — 10 % населения), должна уступить народности
туземного, коренного большинства (латыши и эсты — 90 %
населения). В настоящее же время, как указывает И. С. Аксаков, все притяза-
321 См.: Аксаков И. С Еще о драгоценных откровениях г.
фон-Бокка//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела России.
Введение к украинским ярмаркам. С. 81. Подобные аналогии, как считает
Аксаков, полезны, так как предостерегают русское общество о новой, подобной
польской (восстание и т. п.), опасности (см.: Там же. С. 82).
322 Аксаков И. С. Вправе ли прибалтийские Немцы протестовать против
реформ русского правительства во имя принципа национальности?//Акса-
ков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела России.
Введение к украинским ярмаркам. С. 29.
323 Там же. С. 29-30.

по
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
ния остзейцев на исключительное господство основаны на насилии,
на факте завоевания. Что касается славянского вопроса, то
И. С. Аксаков не устает подчеркивать, «что славянские требования
суть требования свободы, одной свободы, для туземного славянского
населения <...> избавления от насилия чужеземцев». Эти требования
коренным образом отличаются от немецких требований в
прибалтийских губерниях, которые «суть требования неволи и рабства для
всего многочисленного туземного населения: в порабощении
туземных племен заключается, в этом крае, условие жизни для немецкой
народности; только при насилии, при насильственном онемечении
(да еще с помощью чужих внешних сил) возможно торжество
немецкой национальности»324.
Таким образом, И. С. Аксаков увязывает право народностей на
свободное, самостоятельное развитие со своеобразно понятым
принципом справедливости «противодействия завоевателям — чужеземцам»:
большинство коренного населения, проживающего компактно на
определенной территории, должно быть свободно от культурно-
национальной экспансии господствующего народа-завоевателя,
составляющего меньшинство населения. С другой стороны,
господствующее национальное большинство может и должно вовлекать в сферу
своей культурной жизни все малочисленные народы, проживающие
в пределах его влияния, уподобляя, в конечном счете, их себе.
Отсюда вытекали и требования практической программы: утвердить
русские государственные начала в Прибалтике (управление согласно
общероссийским порядкам, общерусское законодательство, русский
язык в качестве государственного); уравнять русских и коренное
прибалтийское население в правах с немцами; провести земельную
реформу в крае — наделить крестьян землей по русскому образцу реформы
1861 г.325; ввести в школы русский язык с тем, чтобы подготовить в буду-
324 Там же. С 30-31.
325 И. С. Аксаков, в частности, указывал на необходимость введения в крае
«как системы поземельного крестьянского выкупа на началах, принятых в самой
России, так и системы мировых и земских учреждений на началах
всесословного представительства». (Аксаков И. С По поводу введения русского языка в
присутственные места Остзейских провинций//Атш)в И. С Поли. собр. соч. Т. 6.
Прибалтийский вопрос Внутренние дела России. Введение к украинским
ярмаркам. С. 16).

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
111
щем обрусение края326; реформировать суд — ввести институт
присяжных и выборы местных судей по русскому образцу327; провести
реформу городского управления; оказать поддержку православию в крае.
В царствование императора Александра III националистические
идеи И. С. Аксакова и других консерваторов, казалось бы, начали
претворяться в жизнь в полной мере. Цели административной
русификации преследовали ревизия сенатора Н. А. Манасеина (1882), меры
по ликвидации автономии остзейцев, подчинению органов
управления центральной власти, а народных школ — Министерству
народного просвещения и т.д. Но все это, в конечном счете, так и не
привело к ожидаемому результату, поскольку не предусматривало
предоставление коренному населению Балтийских окраин доступа к
управлению краем, стимулировав тем самым появление у
национальной интеллигенции идеи создания собственной государственности.
В статьях, опубликованных в газете «Русь» в 1882-1885 гг.,
И. С. Аксаков вновь возвращается к прибалтийской проблеме. С
искреннею радостью приветствуя сенаторскую ревизию в Курляндской
и Лифляндской губерниях, надеясь, что она послужит «новою эрою
для этой части нашего отечества, зарей ее умиротворения и
возрождения в тесном, общем со всею Россиею союзе»328, И. С. Аксаков
объясняет ее необходимость тем, что, несмотря на проведенные в
последнее время реформы, Прибалтийская окраина до сих пор остается
«аномалией не только в России, но и во всей Европе»329. «Воздержание»
320 См.: Аксаков И. С По поводу введения русского языка в присутственные
места Остзейских провинций. С. 16 и др.
327 «Суд должен быть один, общий, равный для всех, невзирая ни на лица, ни
на сословия...», считал Аксаков. (Аксаков И. С. В праве ли прибалтийские Немцы
протестовать против реформ русского правительства во имя принципа нацио-
нальности?//Аксаков И. С Полн. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос.
Внутренние дела России. Введение к украинским ярмаркам. С. 32).
328 Qu:. Аксаков И. С. По случаю сенаторской ревизии в Курляндской и
Лифляндской губерниях в 1882 г.//Аксаков И. С. Полн. собр. соч. Т. 6.
Прибалтийский вопрос. Внутренние дела России. Введение к украинским ярмаркам. С. 138.
329 Там же. С. 132. Об «аномальности» существования подобного
«государства в государстве», свидетельствуют не только устаревшее законодательство
края, позволяющее проводить экзекуции — сечение розгами и т.п., но и
многочисленные факты тиранического угнетения местного населения, особенно
православного. (См.: Аксаков И. С. О деле крестьян Венденского
уезда//Аксаков И. С Полн. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела России.
Введение к украинским ярмаркам. С. 155-156).

112
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
русского правительства от пересмотра остзейского
законодательства, как считает И. С. Аксаков, обуславливается следующими
обстоятельствами: во-первых, «слабым, даже до позднейших времен,
сознанием национальных государственных интересов в русских правящих
сферах, вследствие вольного или невольного, слепого
подобострастия к «иностранной культуре»; во-вторых, «влиянием множества
представителей прибалтийского дворянства, занимавших видные
места на русской государственной службе»330.
В этой, как и в других статьях последних лет своей жизни
И. С. Аксаков подводит итоги того, что удалось сделать в
современной ему России и что еще необходимо сделать в
многонациональном Русском государстве. Оценивая социально-экономические
реформы, он утверждал, что «варварская Россия, в течение последних
25 лет, совершила у себя такие преобразования, которыми ее
гражданский и социальный строй далеко опередил Русское
Прибалтийское Поморье, а нашею крестьянскою реформою мы оставили за
собою позади и всю Западную Европу с ее высшею культурою и
цивилизацией»331. Говоря о задачах национальной политики,
И. С. Аксаков провозглашал «необходимость нового строя жизни
<...> основанного на принципе равноправности и взаимного
соглашения интересов, как различных национальностей между собою,
так и этих национальностей с общими интересами государства»332.
Конечная цель национальной политики правительства в крае, как
считал И. С. Аксаков, «должна быть направлена к упразднению
привилегированной автономии остзейского дворянства, которая
именно и узаконяет принудительное господство немецкой стихии, в
смысле не только культурном, но и административном, и
социальном. Это упразднение обязаны мы совершить не только
государственной пользы и достоинства ради, но в силу высших требований
нравственной правды и здорового смысла»333. И. С. Аксаков вывел
универсальную, на его взгляд, формулу преодоления «племенного
ззи Аксаков И. С. По случаю сенаторской ревизии в Курляндской и Лифлян-
ской губерниях в 1882 г. С. 133.
331Тамже.С134.
332 Там же. С. 135.
333 Аксаков И. С. Еще об «Окраинах» Ю. Ф. С. 165.

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ И ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВЫ
113
антагонизма» немцев, латышей, эстонцев и русских в Прибалтийском
крае: «Примирение этих враждующих народностей может
состояться лишь на нейтральной почве — их общего подчинения единому
русскому государственному началу»334, «признать для них
обязательным общий государственный язык и общие государственные
законы, не касаясь ни их веры, ни народной индивидуальности»335.
В целом же источником силы Российской империи, считал
И. С. Аксаков, являются не Остзейские провинции, не Польша и не
Финляндия, как бы ни были они крепко связаны с Русью, а настоящая
Русь — «живое, цельное тело, а не мозаическая сборка иноверцев и
иноплеменных. К этому телу могут прилепляться прочие народные
личности и тела, могут претворяться в его органическую сущность
или только пользоваться его защитой, — но весь смысл бытия, вся
сила, разум, историческое призвание, весь исторический raison
d'etre — заключается именно в святой Pycu...»ib6 По глубокому
убеждению И. С. Аксакова, «если бы народное самосознание в нас было
само живой органической силой, живым могучим двигателем нашей
политики, нашей административной и общественной деятельности,
то не существовало бы ни польского, ни еврейского, ни немецкого
вопросов, ни всего этого русского похмелья в чужом пиру»337.
334 Аксаков И. С. О том, что желательно бы иметь в Прибалтийской окраине
русский, а не немецкий университет//Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 6.
Прибалтийский вопрос. Внутренние дела России. Введение к украинским ярмаркам.
С 154.
335 Аксаков И. С Еще об «Окраинах» Ю. Ф. Самарина. С. 167.
336 Аксаков И. С Где органическая сила России?//Аксаков И. С. Отчего так
нелегко живется в России? С. 260. Однако, к сожалению, в России все произошло
по пророческому предсказанию Ю. Ф. Самарина: «Если бы когда-нибудь русское
общество повернулось спиною к Прибалтийскому краю, махнуло рукой на
Польшу, забыло про Кавказ и Финляндию, отучилось вообще интересоваться
своими окраинами, это бы значило, что оно разлюбило Россию как целое. Тот
день был бы началом ее разложения. В тот день возрадовались бы
представители всех враждебных ей партий и народностей; Мирославский и Шедо-Феротги,
Герцен и фон-Бокк забыли бы на время свои разномыслия; они сбежались бы со
всех концов Европы на братский пир и отпраздновали бы вместе канун
политического крушения Империи». (Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. 8. Окраины России.
М, 1890. С. XVII).
337 Аксаков К С Не об эмансипации евреев следует толковать, а об
эмансипации русских от евреев//Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Том 3. Польский вопрос
и Западно-Русское дело. Еврейский вопрос. 1860-1886. С. 713.

114
А А Ширинянц, А В. Мырикова, Е. Б. Фурсова
Завершая характеристику социально-политических взглядов
И. С. Аксакова, нельзя не процитировать его эмоциональное
высказывание, которым мыслитель заканчивает одну из последних своих
статей и дух которого близок нам и сегодня: «Сколько аномалий в
государственном строе наплодила наша долголетняя
антинациональная политика!.. Сколько еще придется разделывать из того, что
натворено под воздействием фальшивопонятого европеизма,
гуманизма, либерализма — во вред истинным интересам русской
народности, русской государственной чести и силе!»338
» * *
Авторы-составители выражают искреннюю благодарность
кандидатам политических наук Рясенцеву Константину
Владимировичу, Прокудину Борису Александровичу, Старостину Андрею
Юрьевичу, Степановой Юлии Анатольевне, без труда которых книга
не состоялась бы.
При составлении примечаний были использованы энциклопедии,
словари и справочники проекта «Рубрикой» компании Russ Portal,
Интернет-энциклопедия «Кругосвет», справочные материалы
Фундаментальной электронной библиотеки «Русская литература и
фольклор» (ФЭБ) и др. Неоценимую помощь в подготовке книги оказали
Марина Константиновна Кирюшина, Ольга Борисовна Разумец,
Евгения Петровна Харченко, Федор Александрович Ширинянц.
Особую признательность необходимо высказать профессорам
Валентину Валентиновичу Шелохаеву, Михаилу Александровичу
Маслину и Сергею Вячеславовичу Перевезенцеву, чья дружеская
поддержка и участие много значат для авторов-составителей.
А А Ширинянц,
доктор политических наук, профессор;
А В. Мырикова,
кандидат политических наук;
Е. Б. Фурсова,
кандидат политических наук
^Аксаков И. С. Еще об «Окраинах» Ю. Ф. Самарина. С 167.

К. С. АКСАКОВ
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ

ЛОМОНОСОВ В ИСТОРИИ
РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ И РУССКОГО ЯЗЫКА
(фрагменты)
I
История нашей литературы и тесно связанная с нею история
языка до сих пор еще для нас предмет новый и почти неизвестный;
у нас есть только некоторые указания, некоторые пособия, далеко не
содержащие в себе исторических судеб нашей литературы, которая,
должно сказать, до сих пор не возбуждала еще нашего настоящего
ученого внимания. Но если до сего времени мы были развлечены
посторонним, если, в продолжение столетия, влияние чуждое,
необходимое следствие предыдущего периода, деспотически у нас
господствовало, зато в настоящую минуту внимание наше обращено к
судьбам отечества на всех путях, во всех выражениях его жизни.
Энергически освобожденные Петром1 от оков исключительной
национальности, пережившие период безотчетного подражания чуждому,
наставший логически и необходимо непосредственно за
предыдущим, — мы с полным сознанием, свободные от всякой возможной
односторонности, возвращаемся к нашей истории, к нашей жизни, к
нашему отечеству, нами снова приобретенному, и с большим
правом, нежели прежде, называем его своим. Просвещение Запада, нас
некогда ослепившее и сначала так односторонне на нас
подействовавшее, не может уже у нас отнять его, ибо результатом этого
просвещения, при настоящем его понимании, было необходимое
сознательное возвращение к себе*. В самой истине, нам открывшейся,
нашли мы доказательство, сильную опору нашему народному
чувству; мы поняли необходимость национальной стороны и в то же
время ее значение и место. До Петра Великого мы были неразрывно
соединены с отечеством, любили его; но любовь наша не была
свободна, она была одностороння; в ней был страх чужеземного; только
через незнание, через отчуждение думали мы сохранить свою на-
* Возвращение в смысле философском и потому не шаг назад, не
отступление. — Здесь и далее в подстрочнике даются примечания К. С и И. С. Аксаковых
(ред.).

118
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
циональность; здесь была темная сторона, которая давала
возможность поколебать самое чувство. Так и случилось. Петр вывел на свет,
что таилось во мраке; обличил и поразил односторонность и был
поворотной точкой. Время после Петра Великого являет новую
односторонность, ужасную крайность, до какой когда-либо достигал
народ: доходило до того, что мы вовсе отрекались от нашей
истории, литературы, даже языка. Столицей нашей стал город с чужим
именем, на берегах чуждых, не связанный с Россиею никакими
историческими воспоминаниями2. Это время новой односторонности,
слепого отрицания памятно и нам; оно простирается даже до
настоящей минуты; между прочим, отрицание от языка русского едва
начинает утрачивать свою силу. Но теперь именно настает новый
период; теперь союз наш с отечеством и ясная наша любовь к нему
уже не имеет той односторонности, которая могла бы дать
поколебать ее; не в удалении от иных стран, не в страхе ищет она опоры;
нет, мы приняли в себя просвещение Запада, приняли его не даром
и не боимся, чтобы оттого поколебался наш вновь возникший союз;
односторонность исчезла, просвещение доводит всегда до истины;
его сознательным путем дошли мы до необходимости
национальной жизни, но не исключительной, как прежде, и уступая вместе
влечению нашего чувства, никогда нас вполне не оставлявшего, мы
возвращаемся, откинув далеко отчуждение предыдущего
отрицательного периода, полные любви и разумного убеждения к отечеству, с
которым союза нашего ничто уже расторгнуть не может: той прежней
темной стороны в нем уже нет.
Естественно, что в такое время, время уничтожения
односторонности и оправдания всего действительного, мы обращаемся к
памятникам нашей жизни в религии, истории, литературе, языке. Находясь
прежде в первобытном непосредственном единстве сами с собою,
могли ли мы понимать себя? Мы должны были оторваться сами от
себя и вместе выйти из исключительной национальности, — и мы
оторвались; мы долго, даже слишком долго находились в периоде
отрицания, периоде также одностороннем, но также необходимом.
Теперь же, когда мы понимаем эту односторонность, когда она
кончилась (для сознания нашего, по крайней мере), одним словом, в
настоящее время, о котором говорили мы выше, внимание мысли нашей
вообще обращено к жизни нашего отечества — мысли, сфера кото-

Ломоносов в истории русской литературы и русского языка
119
рой по преимуществу природная истина, ибо она, по существу
своему, первая видит право и указывает настоящий путь. У нас нет
недостатка в богатстве во всех отношениях; всюду встречаем мы жизнь
бодрую, мощную, самобытную, богатую содержанием, совершающую
стройно путь своего развития. Мы надеемся, что скоро в этом многие
уверятся, на которых еще неизвестность наводит сомнение. <...>
Мы сказали, что человек является исключительно, как народ или,
лучше, как нация, будучи на степени своего отрицания особности.
Поэтическая его деятельность определена, следовательно, также до
этой степени, поэзия народа в эту минуту также национальна и может
выразить только его. Только исключительно национальную жизнь
народа отражает она; здесь не может быть общего, общих
человеческих интересов, не может быть единичной, индивидуальной жизни;
индивидуум на этой степени значит лишь постольку, поскольку он
нация; итак, жизнь индивидуума только в народе и только как народ
может выразить поэзия. Какую же форму принимает она, как
является на степени своего отрицания, особности, получающей
действительность в человеке, в развитии человеческого духа и становящейся
историческим, конкретным ее моментом и потому приобретающей
постоянный смысл, значение? Эта форма поэзии, определенной до
особности, исключительно национальной поэзии, — есть народная
песня. В народной песни выражается жизнь народа, только народа,
под исключительно национальным определением. Здесь нет
общечеловеческого содержания, отреченного уже самым определением
народа, нации, моментом особности; здесь нет и индивидуальной
жизни человека, недопускаемой еще той же степенью. Песня
определена только жизнью народной; поэтому песня равно принадлежит
всякому в народе, поэтому народную песню поет весь народ, имея
весь на нее равное право, поэтому на песни нет имени сочинителя, и
она является вдруг, как бы пропетая всем народом. В период развития
национальности поэзия, с нею получающая свое осуществление и,
следовательно, ей соответствующая, именно находится на такой
степени, на которой отдельность поэтического произведения, или лучше
поэтическая форма, сама, отвлеченно взятая, есть уже ручательство
за достоинство. Мы уже сказали прежде, что на этой степени форма
покуда все; ложность этого условия мы уже видели выше. Это условие,
единственное условие поэзии, определенной до особности, здесь со-

120
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
вершенно выполняется, и, получая в народе возможность
осуществления, становясь историческим, имеет пребывающее значение.
Национальная песня потому прекрасна, что она национальная песня;
здесь, следовательно, форма есть уже ручательство за достоинство, и
такое ручательство, которое не обманывает; но зато это и есть
единственная форма поэзии, заверяющая в достоинстве поэтическом
(трагедия, комедия и прочее не суть такие формы). Если это еще не
кажется необходимым с первого взгляда, то постараемся объяснить.
В определении народа осуществляется здесь определение поэзии.
Момент отрицания поэзии получает исторический, пребывающий
смысл. Народ есть всегда действительное лицо, есть необходимое
определение; поэзия, отражающая только народ, только нацию
постоянно, будучи произведением только нации, необходимо
действительна и истинна, ибо содержание всегда неизменно, необходимо,
действительно. Вся субстанция народа, со всею глубиною своею и
богатством, со всеми своими сторонами, но только как народная
субстанция, выражается в поэзии. Народ является еще одною цельною
массою, поглощающею индивидуумов: поэтому неизменяем, всегда
себе верен; поэтому и национальная поэзия всегда истинна и, имея в
то же время поэтическую форму, всегда прекрасна. Итак, есть точно
сфера, в которой первое отрицание поэзии до особности получает
пребывающий исторический смысл, сфера, в которой форма есть
единственное ручательство, и вместе с тем верное ручательство, за
поэтическое достоинство. Эта сфера, эта поэзия, определившаяся
действительно вместе с народом и в народе до особности, есть
поэзия национальная, народная песня. Здесь поэтов нет, здесь
поэт — народ. Следовательно, везде, где есть народ, есть и
национальная поэзия и народные песни. Великое значение имеет народная
поэзия, выражая вечную и истинную сущность народа; она открывает
нам его, она всегда остается верною опорою, верною порукою за
будущее народа, к каким бы сомнениям и противоречиям ни привело
нас его дальнейшее развитие, разрешившееся от целости чисто
национального, необходимо-верного, определения. Эту степень, как мы
сказали, имеет в своем движении каждый народ; она уже необходимо
в нем, потому что он народ, нация.
Но, как можно уже заключить, эта сфера не есть полная истинная
сфера; это только момент, эта степень развития есть только степень,

Ломоносов в истории русской литературы и русского языка
121
и потому развитие должно перейти ее и идти далее, сохраняя свое,
данное этой степенью, определение только как момент. Выше было
объяснено значение первого отрицания особности и необходимость
разрешения, необходимость отрицания отрицания. Здесь нет еще
общего, в этом простом его отрицании. Только с единичностью
возможно конкретное проявление общего.
Отсюда уже вытекает необходимость разрешиться сфере
национальной. Сфера национальная отрицает, поглощает, тем самым,
человека вообще, и, будучи вместе с тем не что иное, как степень
развития человека вообще, она таким образом заключает в себе
противоречие, долженствующее разрешиться. Мы объяснили переход из
сферы особности, мы показали, что отрицание особности есть
единичность. В нации, определении человека к особности, должен
совершиться тоже этот переход. Он совершается. Из национального
определения, где каждый имеет постольку значения, поскольку он
нация, — человек вырывается, исторгает себя, отрицает особ-
ность — национальность, и является как единичность, как
индивидуум, значит, как индивидуум, и вместе с тем, как человек вообще.
Только с единичностью возможно проявление и общего, только с
индивидуумом или с значением индивидуума (как индивидуума) возможно в
народе общее человеческое значение. Точно так же как единичность,
будучи отрицанием отрицания, предыдущее отрицание — особность
полагает в себе как момент, ею условливается; так точно и
индивидуум, отрицая национальность, необходимо полагает ее в себе как
момент, ею условливается. Период исключительной национальности
проходит, индивидуум освобождается и в то же время освобождается
человек вообще; но национальность как необходимый момент не
теряет своего места, а только становится как момент вечно
пребывающий. Здесь образуется, отсюда выходит индивидуум, освобождающий
и являющий в себе общее, но, — как индивидуум такого-то народа,
определенный таким-то народом, дающим ему действительность, и,
стало быть, действующий из него, его стороною, его участием,
значением в общем, его силою и вместе его средствами и орудиями,
носящими, разумеется, то же определение народа. Укажем, например, на
язык. Национальность, переставая быть исключительною, нисколько
от того не теряет, напротив, в дальнейшем развитии народа, при
наполнении его через индивидуумов общим содержанием, она возвы-

122
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
шается, ибо в ней, стало быть, лежала, лежит эта возможность
возвыситься до общих интересов; тут только, на этой третьей степени,
постигается и значение народа, и его отношение к общему, ко всему
человечеству, — и чем выше, чем обширнее проявляется в народе
общее, человеческое, тем, стало быть, выше становится нация,
пребывающая всегда условием такого понимания; здесь хвала нации;
тогда-то получает она истинный, глубокий смысл. Народ восходит на
высшую степень своей деятельности; в этой его сфере в одно и то же
время является человек, нация и индивидуум. Эти моменты родные
друг другу, говоря не философски; следовательно, между собой
дружественно связаны. Не нужно и говорить (это видно само собою), как
далеки мы от космополитизма3, от того недействительного и
жалкого усилия создать сферу в самой себе ложную и потому навсегда
далекую от действительности. В то же время мы также смотрим на
исключительную национальность, как на исторический момент, и,
следовательно, также не останавливаемся на ней. <...>
Россия является нам сперва строго под определением особности;
степень, на которой находится сначала русский народ, есть степень
исключительной национальности. В этом круге времени раздаются
песни от края до края, обнимая собою и выражая всю сущность
народа, как народа — нации, — цельную, истинную, со всеми
многоразличными сторонами. Едва только явился народ, уже должна была
петься песня, и потому взор наш теряется в неверной, исчезающей
дали этого песенного периода, из-за которой гремят нам, наконец
уже едва слышные, едва понятные, отрывочные звуки; но чем ближе,
тем громче раздаются песни, и в середине этого круга времени
гремят они вполне торжественно в своих многоразличных тонах и
напевах, но принадлежащих одному народу. Вся жизнь народа в этом
определении, все находит в них прямой отголосок; все сознание его
самого, его верования, его дела и предания, его фантазия, его
исторические подвиги и семейная история сердца, его радость и горе,
веселье и тоска — все, все раздается в его песнях, которые звучат
стройным, гармоническим хором над его национальною жизнию.
Круг наших национальных песен многообъемлющ и обширен,
широко простираясь, гремят они звучно, выражая все интересы
народа, как народа. В национальных песнях можем мы видеть, как
велико содержание, как велика сущность народа, вся в них цельно выска-

Ломоносов в истории русской литературы и русского языка
123
зывающаяся; поэтому изучение национальных песен, с которых
должна начинаться история литературы народа, очень важно; дух
народный решительно открывается в них; это полный мир, где все
связано между собой, где все существует под одним общим
определением нации. Как ни мало издано у нас по этой части, как ни мало
знакомы мы по собственной воле с этим великим периодом народа, но все
мы не можем не признать и не удивляться богатству нашему в этой
сфере. Всем нам более или менее известен мир наших песен; их
протяжный напев, так нам знакомый, встречал нас у колыбели,
сопровождал нас в детстве и вводил нас таким образом прямо в сферу жизни
того народа, к которому мы принадлежим; мы становились прежде
всего причастны общей субстанции народа — одним словом, мы
входили сперва прямо в период национальной песни, так действительно
воспитывавшей наш дух, чтобы потом перешагнуть за эту грань,
выйти из этой исключительно национальной области и с полным
правом продолжать наше развитие уже в другой высшей сфере, но в
том же отечестве, на его же пути, с его же силами. За многими из нас
лежит это время, где национальность, где народная песня с
преданиями и сказками составляла всю нашу жизнь; потому почти каждый из
нас знаком хотя отчасти с этою сферою и знает какую-нибудь песню,
какое-нибудь предание, им особенно услышанное — обломки
некогда полного, все обнимавшего периода. Чувство человеческое всегда
заставляет нас внутренно трепетать при звуках наших песен, а
знание, удаляя ложные мнения и суждения, заставляет нас понимать их
глубокое значение.
Мы имеем большой отдел песен религиозных, духовных, так
называемых стихов. Здесь выразилось великое, религиозное
созерцание народа; эти стихи не популярны; их не запоет крестьянин, едучи
в телеге, по необозримой степи; для них надобно особое
расположение духа, важное, далекое от шутки; они поются кем-нибудь пред
народом, их слушающим. С этим родом песен мы всего менее
знакомы; а они именно исполнены изумительно глубокого и
могущественного созерцания. Наши песни исторические, где народ
сознает себя как историческое лицо, в образах, вполне его выражающих,
его представителях, — в разные эпохи своей жизни, — составляют
особенный круг; это мир живых, определенных образов; всякое
лицо имеет свой характер и ни одно, встречаясь несколько раз, ни-

124
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
сколько не изменяет себя, — и понятно: народ, цельная субстанция,
не может ошибаться, не может противоречить себе. Каждая эпоха в
этих исторических песнях отличается от другой; вы никак не
смешаете песни о богатырях Владимира4 с песнью времен
Новогородских, Иоанна Грозного5, хотя и там и здесь является богатырская
сила. Но бесчисленны, бесконечны в своих оттенках, поются песни
семейные, частные песни народа. Это не думы его в песнях
религиозных, ни объективные образы в песнях исторических, в которых
колоссально он является; нет, это просто его внутренний,
субъективный мир, с радостями и бедами, с долею и бездольем, с
временем и безвременьем. Но здесь можете вы сказать: так вот он, этот
народ, у которого такие думы, такие могущественные, исполинские,
объективные образы, которым дивились вы в других песнях; вот он
сам, вот он как тоскует и веселится — то, чего не видать еще было в
других песнях. Эти-то домашние, личные песни неразлучны с
человеком в народе, под национальным определением; они всюду у него
на устах; они-то оглашают далекие степи и широкие реки,
сопровождаются скоком лошади и плеском весла. Тут любовь и кручина, тут
всегда печальное замужество. Невеста горюет; это не ее беда, не
беда какой-нибудь одной невесты; это общая участь, удел невесты в
народе. Все здесь принадлежит каждому в народе, ибо здесь
индивидуум — нация, здесь он живет чисто под этим национальным
определением, о котором так долго говорили мы выше.
Разнообразные и истинные, всегда ровные, верные сами себе, всегда полные
одною определенною жизнию, стройно и невозмутимо
поднимаются песни над народом, живущим в периоде исключительной
национальности. <...>
Во весь период исключительно-национальный пелись песни. Мы
выше уже говорили об них, но считаем необходимым сказать о том же
еще несколько слов. В песнях своих, как в зеркале, отражается весь
народ. Обратим здесь наше внимание на песни — не те, где он
выражает свое великое всемирное созерцание, как в песнях религиозных,
не те также, где он передает свои личные задушевные движения, как в
песнях частных; но на те, где он созидает отдельные образы, подъ-
емля их из глубины своей сущности, т<о> е<сть> песни эпические
или исторические. Здесь в сонме богатырей, в подвигах их, видится и
выражается сам народ. <...>

Ломоносов в истории русской литературы и русского языка
125
Во весь период исключительной национальности русского
народа поэзия была на степени национальных песен; вся же духовная
жизнь, общее, недоступное тогда народу, таилась в области языка
церковнославянского. Но этот период кончился; исключительное
определение нации пало, и перед народом открылась новая жизнь;
вместе с движением народа, с освобождением его от оков
национальности, должна была и поэзия перейти из тесной сферы
национальных песен в другую, высшую, в сферу литературы и, идя путем своего
исторического развития, в котором она осуществляется, выразить то,
что лежит в существе ее, что составляет развитие самой поэзии, — от
особности перейти к единичности. Мы считаем ненужными здесь
дальнейшие объяснения, ибо выше было об этом говорено
подробнее. Но Петр, уничтожив национальную сферу и переведя народ в
другую, не мог сделать того для поэзии, то не могло зависеть от его
деятельных рук Уничтожив исключительную национальность
народа, он давал с этим возможность его поэзии развиться, перейти на
другую степень, или лучше это было необходимым следствием его
великого дела, но не он сам мог произвести это.
Народ был освобожден от сферы национальности; поэзия,
бывшая верным отражением его только жизни, не могшая уже быть
тем, — поэзия, не могущая вместе с тем уже сохранить в чистоте всю
ту форму национальной песни, ложную в своем исключительном
притязании, — поэзия, лишившаяся своей прежней жизни, должна
была ожить к новой прекрасной жизни, для полного своего развития.
Но не внешняя сила могла перенести ее в эту сферу; в ней самой
должна была возникнуть новая деятельность; из недр ее самой
должен был явиться новый гений, перенесший ее в новую область. Здесь
должен был восстать индивидуум, поглощаемый до сих пор
исключительно национальною сферою поэзии, выражавшею народ, как
нацию, где индивидуум имел постольку значение, поскольку он
нация; должен был возникнуть индивидуум в сфере поэзии, с
именем, — автор, поэт; должен был явиться гений, с которым
совершилось бы это освобождение, гений, для нового великого момента в
истории поэзии. Он должен был превратить сферу национальных
песен, не уничтожая, а возвышая тем народ, ввести поэзию в новую
область, определенную выше, дать ей общее содержание и вместе
освободить каждое произведение, которое получает уже отдельное

126
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
для себя значение, — одним словом, окончить, разрешить период,
уже потерявший свою действительность — период национальной
песни, и начать новый период — литературы. Индивидуум должен
был возникнуть в сфере поэзии. Этот индивидуум, этот гений
был — Ломоносов6. <...>
Первый момент литературы, совпадающий с развитием
народа, — поэзия под исключительно национальным определением —
народные песни; это мы уже видели. Песни поются на языке чисто
народном, на языке, вполне запечатленном всею физиогномиею, всей
силой и исключительностью национальности; здесь язык сам не
вышел за пределы этого необходимо-тесного определения, и это и
составляет характеристику слога песен; он является в них со всеми
национальными, характеристическими оборотами, со всеми
простонародными фразами, поговорками и словами; вся эта сила народной
субстанции, под таким твердым определением национальности, со
всею, если можно так сказать, своею грубостью, энергически
высказывается в языке песен, слоге, являющем нам язык исключительно
народный, имеющий на себе, как язык, исключительное
национальное определение соответственно с народом и, следовательно, вполне
выражающий национальную его поэзию. То самое, что мы сказали о
национальной поэзии, то самое должны мы сказать и о языке в слоге
песен, о языке народном. И та крепость, та печать силы, которая
лежит на цельной национальной субстанции, лежит и на языке его,
на слоге его поэзии, слоге песен. Энергия этой национальности
составляет характеристику слога поэзии национальных песен. Как могуч
и крепок здесь язык, какое сочувствие пробуждают эти простые
фразы, в которых слышите вы еще цельный юный дух народа,
слышите, как выражается он в слове, которое дрожит, так сказать, все
полное внутренним своим содержанием. Не мимо здесь бывает ни
одно слово; лишнего слова, неточного — здесь нет; нация, цельная
субстанция, не ошибается, а определение ее вполне конкретируется в
языке, и поэзия ее конкретируется в слоге, который исключительно
национален; поэтому и язык этот здесь чрезвычайно важен, вообще
для уразумения языка всякого народа как относительно его
сущности, здесь выражающейся, так и его исторического развития. Итак,
слог наших песен исключительно национален, представляя в высшей
степени характеристику языка под исключительно национальным

Ломоносов в истории русской литературы и русского языка
127
определением; все обороты, фразы проникнуты им. Такой язык, такие
фразы, являя нам непосредственно целую сферу, момент духа
народного, возбуждают в высшей степени национальное сочувствие;
формы этого слога, совершенно проникнутые единым духом,
запечатлены вместе этою народною субстанциею, являющеюся здесь еще
цельною. Все оттенки, вся особность, словом сказать, вся
национальность языка, если так выразиться, являлась здесь со всем своим
исторически-важным, глубоким значением. Здесь эти свои обороты,
эти непереводимые фразы, так доступные вместе с тем для всякого
русского; обороты свойства языка, которые очень важны, до сих пор
еще не объяснены и ждут еще живого ученого взора. Сколько таких
выражений, на которых отпечатывается вся национальность языка в
слоге наших песен. <...>
II
Повторим теперь вкратце все сказанное нами и сделаем общее
заключение. Исключительное определение национальности, под
которым находится народ, обнимает и язык самый, который, с
отсутствием общего, имеющего пробудиться в народе, служит только
народной его жизни, составляет только речь народа, в таком случае и в
языке самом не пробуждается элемент общего; все горит
исключительностью, резким, национальным характером, везде слышится
звук голоса и живая речь народа; — разговор — вот настоящая сфера
его. Таков был язык русского народа, находившегося под
определением исключительной национальности; над языком, как
выражающий отвлеченное для народа общее, доступное лишь для
возможного созерцания в религиозной форме, являлся церковнославянский
язык, понятный ему, но извне, недоступный ему, как орудие в его
жизни. Историю этих языков, этого двойственного слога мы
представили если не вполне, то достаточно подробно, думаем, для нашей
цели. В период национальности все, что только возвышалось над ее
исключительностью, при выражении в слове письменном,
непременно должно уже было переходить в сферу языка
церковнославянского, ибо исключалось народною жизнью и не находило места в
языке русском, тогда строго национальном. Наконец это
определение национальности потряслось, и граница, лежавшая между двумя

128
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
языками, нарушилась. Мы видели уже при Алексее Михайловиче7
возмутившимся быт народный; настало в русском народе
стремление перейти в высший момент, момент, в котором общее становится
его содержанием; возникла потребность индивидуума, с
пробуждением которого в народе могло быть только доступно
общечеловеческое, — общее, до сих пор отвлеченно хранившееся для него в
сокровищнице религии. Вместе с тем и язык должен был оторваться от
своей национальности, стать выражением общего; в нем должен был
развиться новый синтаксис8 и возникнуть новый слог, который
отвлеченно до сих пор являлся ему в языке церковнославянском
вместе с отвлеченной сферой общего в религии, которого выражением
был этот язык. Переходы случаются постепенно; предыдущее
состояние должно прежде потрястись в себе, явить ложь в нем
заключающуюся, чтобы уступить место другому, новому; иначе, если оно
крепко, полно жизни — никакие великие характеры не сладят с ним
и разобьются об него, как детская игрушка. Вместе с новым
стремлением в народе пробудилось новое движение и в языке, пробудилась
потребность нового слога, соответствующего новому, требуемому
содержанию, и язык прежний исказился; в нем появилась странная,
небывалая смесь слов церковнославянских и русских, ставшая
слогом того времени. При Алексее Михайловиче, когда еще внутри и без
признания сокрушался быт народный, писались комедии,
произведения, по форме своей принадлежащие литературе9, и
силлабические стихи10 еще с отблеском религиозного содержания. Они
писались слогом, в котором странно и дико становились
церковнославянские слова и формы с самыми простонародными. Это не было
сочинение на церковнославянском языке; это не была русская речь;
нет, это была смесь, порожденная новой потребностью; язык вместе
с народом должен был оторваться от определения национальности,
в нем пробудилась потребность общего, в нем должен был вполне
развиться синтаксис, он должен был дойти до письменности во
внутреннем значении этого слова. И состояние самое языка в России,
потрясенное в прежнем своем виде, свидетельствовало уже о том,
что новый момент должен явиться. Язык, способный выражать общее
содержание, перешедший от определения исключительно
национального, вместе с народом, вместе с содержанием своим, к общему,
в то же время вполне развивает все свойственные, собственно ему

Ломоносов в истории русской литературы и русского языка
129
именно, силы; и как народ, перешедший уже в сферу общего,
возвеличивает свою национальность и становится выше как народ, так и
язык его, вместе с ним отрываясь от национальности, переходя в
общее, становится выше сам как язык, развивая всю глубину и
обширность собственных своих сил и представляя меру постижения
общего. Не будучи простым внешним орудием мысли народа, но
имея свою неотъемлемую самостоятельность и жизнь, язык именно
в своей сфере, как язык, а не как просто знак, развивается и
наполняется общим содержанием, вполне сохраняя вместе с народом свою
личность, самобытность, не переставая быть национальным, но
вполне только развертываясь в новой высшей, обширнейшей сфере.
Итак, не потеряна национальность языка, не потеряна, но еще
возвышена, как говорили мы прежде о народе самом. Национальные
выражения, национальные особенности, даже исключительная
физиономия не пропадут так же, как не пропадут и особенности
национальные народа, как скоро общее действительно проникнет народ
и уничтожится односторонность отношения; только
односторонность, исключительность составляет препятствие; она
уничтожится, — и вид, и жизнь, физиономия национальная в период
исключительности, ничему не мешает, напротив, возвращает свои права: все
состояло в отношении, во взгляде. Только через индивидуума может
стать доступным общее народу; только через индивидуума может и в
языке возникнуть общее; если индивидуум (в своем значении, а не в
смысле какого-нибудь известного лица) должен был возникнуть в
народе, чтобы повести его далее, то должна была вместе раздасться
речь индивидуума, новая, неслыханная речь, как индивидуум
отторгнутая от сферы жизни и речи национальной. Когда, двинувшись к
новой сфере, весь всколебался язык, у нас были попытки, только
показывавшие потребность нового определения, стремления к нему; у
нас появились писатели, появились имена, отделившиеся в общем
кружении от народа, — ибо и сам народ переставал быть тем, чем
был, — являвшие тем, что миновало время национальности. Но это
еще ничего не значило; не внешнее влияние имен и лиц могло это
сделать; оно только намекало на индивидуума, оно только
указывало, занимало его место; но значение индивидуума должно было быть
внутренним. Только в гении этой сферы языка мог явиться
желанный индивидуум. Состояние слога, нами описанное и объясненное,

130
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
слога, этого существенного знамения человека, требовало гения. Час
пришел. Он не замедлит явиться. <...>
..Ломоносов был первый индивидуум, возникший в истории
нашей литературы и начавший собою новый ее период. Он оторвал
русский язык от исключительной национальности и поставил
существенные, истинные отношения между ним и церковнославянским,
ввел язык в высшую сферу и дал ему там самобытное место, право
гражданства. Вот великий подвиг, осуществляющий в себе великое
значение Ломоносова! <...>
III. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
И теперь мы стоим перед Ломоносовым, как перед лицом; и лицо,
соразмерно выразившее великий момент, получает, как лицо,
колоссальный характер и влечет наше внимание и удивление. Этот
колоссальный образ является нам в нашей литературе, разделяя ее, — на
рубеже национальной поэзии и литературы собственно. Здесь
Ломоносов предстает нам уже вполне конкретно и живо, уже просто как
великий человек. И сама наружность его была исполнена силы:
широкие плечи, могучие члены, высокий лоб и гордый взгляд. В груди
его жил пылкий до бешенства дух, неукротимый характер, не
знающая отдыха деятельность, бескорыстная, глубокая любовь к знанию.
Сама необыкновенная судьба его много придает интереса этому
огромному явлению нашей литературы, столь важной сферы духа,
столь важной области народа. Судьба и призвание нашли его
рыбаком на берегах Ледовитого моря, и оттуда, послышав призыв и кинув
верное, спешил он, влекомый жаждою знания, на подвиг ему
соразмерный, великий, согласный с любовью, желанием души его, но
представлявшийся ему еще тогда в неясном, неверном,
сомнительном свете.
Он принялся за дело свое, и дело пошло. Но Ломоносов во все
время своей деятельности, и за границей и в России, ревностно
принимая плоды просвещения от Запада, оставался и душою и
характером и всем — русским вполне. Он скоро заметил необходимую
односторонность подвига Петра и необходимое одностороннее
направление — внешнюю форму и результат этого подвига. Он видел, как,

Ломоносов в истории русской литературы и русского языка
131
во имя науки, чужеземное одолевало русское, как выписывали
немцев, чтобы объяснять русским русскую историю, немцам чуждую
совершенно, как во всех отношениях одолевала немецкая партия.
Ломоносов видел все это; великий сын русской земли, он восстал
против этой односторонности, тогда сильной, ибо она была в
естественном ходе развития. Одаренный гением, он понимал настоящее
значение просвещения, общечеловеческих благ; может быть, и сама
сфера, в которой был он, по праву, истинным деятелем, сфера поэзии,
сфера полная, становила ему это доступным. Ломоносов видел, что
вместо просвещения, вместо общего, человеческого, чего он желал
для России, в России составилось общество немецких ученых, со
всею немецкой особенностью, — немецкий университет; и он
вступил в жаркую, непримиримую борьбу с немецким направлением;
здесь обнаруживался его пылкий, неукротимый характер. В то же
время он излагал свои необыкновенно верные и глубокие мысли,
необыкновенно ясно выраженные об устройстве Университета11 и
вообще ученой части, и замечания на современное состояние учения
в России. Видя, как выписывают из-за моря профессоров, видя
немецких ученых, приехавших за деньги в Россию, не имеющих ни
малейшего к ней сочувствия, нисколько не заботящихся о просвещении
и вместе с тем забирающих в руки все его средства; видя, что
деятельность их нисколько не переходит в обладание России и остается
чуждой для нее, — Ломоносов негодовал всею душою, и в одной отметке
на поле проекта Академического Регламента, им составленного, он
говорит: «Дивлюсь, что и студентов из-за моря не велено
выписывать»*п. Ломоносов соединял любовь к просвещению с
любовью к России и с резкою бранью нападал на немцев в России,
противников своих, ведя за Россию и за ее просвещение неутомимую,
ожесточенную борьбу. <...>
Таким является Ломоносов, по нашему мнению, выразивший
собою великий момент в нашей литературе. Суждения о нем были
ошибочны; безусловные похвалы поставили его высоко, окружили
классическим блеском и скрыли настоящее достоинство и великость;
с другой стороны, было бы ошибочно нападать на него и мерить
* Портфель служебной деятельности Ломоносова. М., 1840, стр. 52. —
Примеч. К. С. Аксакова.

132
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
мерою настоящего времени, не понимая всего его великого
значения, не вникнув в смысл его гения. Ложен и страх противоречить
авторитету, ложен и страх с ним соглашаться. Теперь, во время
сознания нас самих, время светлое, оправдывающее все, полное
жизни, — пришла, кажется, пора настоящей оценки, настоящего,
справедливого взгляда для Ломоносова. Мы сказали, как мы его
понимаем, как понимаем его великое значение и деятельность в нашей
литературе, столь важной сфере народа. Скажем в заключение:
колоссальное лицо Ломоносова, которое встречаем мы в нашей
литературе, является не формальной, но живой точкой начала; вся наша
деятельность, явившаяся, и являющаяся, и имеющая явиться, вся
примыкает к нему, как к своему источнику; он стоит на границе двух сфер,
дающий новую жизнь, вводящий в новую полную сферу. Развитие
двинулось и пошло своим путем, своими односторонностями, — это
уже исторический ход самого дела; но выше всего этого стоит образ
Ломоносова, и как бы ни пошло развитие, он является, как давший
его. Да замолкнут же все невежественные обвинения и толки, от
наших дней требуется свободное признание его великого подвига и
полная, искренняя, глубокая благодарность. Образ его исполински
является нам, и этот исполинский образ возвышается перед нами во
всем своем вечном величии, во всем могуществе и силе гения, во всей
славе своего подвига, — и бесконечно будет он возвышаться, как
бесконечно его великое дело.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О НАШЕМ ПРАВОПИСАНИИ
(фрагменты)
В орфографическом13 отношении у нас пишут очень различно,
впрочем и нельзя упрекать за это. Правописание наше до сих пор не
установлено на твердых началах и многие его правила приняты
неизвестно почему. Наш язык подвергся с нами одной участи; он
подпал под законы чуждой готовой грамматики, не вытекшей из его
начал, а насильственно на него наложенной. При составлении
Русской грамматики всего менее думали о Русском языке: думали о
готовых формулах иностранных грамматик, о данных рамках, в
которые следовало втискивать Русский язык. Это отразилось и в
правописании. — Обращая на него внимание в этой статье, мы не думаем
определять начал, на которых оно основано, но хотим сказать
несколько замечаний на некоторые случаи.
Письмо — вещь условная. Слово напротив есть необходимое, на
глубоких законах основанное явление. — Буква есть отдельный звук:
один из таких звуков, — лишь в устах человека могущих
образоваться, — из которых составилось слово. Под буквой с другой стороны
разумеем мы самое начертание отдельного звука, начертание,
которое, как принадлежащее к области письма, есть тоже условный знак.
Первое основание письма — отдельность букв — совершенно
законно, ибо звуки, ими представляемые, отдельны по своему существу.
Потом отдельность слов при написании еще очевиднее. Но кроме
этой отдельности, что надобно принять за основание в письме, при
изображении звуков буквами? Вот вопрос. — Если принять одно
произношение, то мы необходимо придем в затруднение. Произношение
имеет свои совершенно случайные условия. Слова являются быстро в
устах, определенность букв исчезает, отчасти по крайней мере. И так
решительное передавание произношения на письме невозможно и,
сверх того, не должно быть; ибо буквы, не смотря на свою кажущуюся
неопределенность (в произношении), остаются определенными, и
только эта лежащая в основании их определенность дает возможность
явиться в произношении неопределенному выговору. Сверх того, не
смотря на иные довольно явственно являющиеся буквы в
произношении, письмо имеет свои законы, которым оно следует. Письмо, в от-

134
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
личие от произношения, возводит буквы и вообще звучность слова к
его определенности, к его положительным, основным началам;
будучи само определено, оно иначе и поступать не может. Если бы оно
вздумало передавать произношение со всею неопределенностью, то,
будучи само определенным в начертаниях, оно тем самым
нарушило бы эту неопределенность, и грубо утвердило бы знаком то, что
является не твердым, не верным в произношении. В то же время оно
таким образом, исказив, оклеветав самое произношение, изменило бы
основным законам букв и вообще звучности слова; так например,
если бы стали писать: маево, тваево и т. п., как и пробовали уже, — это
было бы противно и основаниям букв и самому
произношению. — И так нам кажется, что письмо, не будучи никак
произношением, письмо явственно чертящее буквы, не может и не должно
подражать и передавать произношение; напротив, будучи определенным,
оно должно возводить слово к той определенности, к его твердым
прочным началам (в звуке), к тем основным, внутренним,
филологическим законам, которые лежат в нем и при произношении, выражая
таким образом его организацию; и пускай, основываясь на этом
положительном письме, произношение раздается свободно, — как это и
бывает на самом деле, — увлекаемое, управляемое случайностью.
Сказав это маленькое предисловие, мы взглянем на начала слова в
некоторых случаях нашего правописания и перешагнем, может быть,
несколько за его принятые пределы.
<...> Так напр. дай огню, дай огня, нельзя не чувствовать здесь
разницы. Когда спрашиваю огню, я не обращаю внимания на самый
предмет, смотрю на него, как на средство, даже мимо его первого
понятия — света. Дай огню, скажу я, закурить сигару и т.д., но когда я
спрашиваю огня, здесь невольно я смотрю на предмет
самостоятельный; я скажу: дай огня, когда хочу, чтоб осветили комнату. Так точно
стакан квасу, меду — стакан кваса, меда — в первом случае это
значит стакан с квасом; во втором это мера, которою измеряется квас и
т.п. Вот различие, которое находим мы между окончанием в
родительном на а иу\ Эта тонкость языка — трудная для определения, для
* Это объясняется и подтверждается еще более тем, что мы заметили уже
выше, что имена одушевленные не могут иметь окончание на у, понятное дело:
как одушевленные и субъективные, они всегда сохраняют свою
самостоятельность и определенность и не становятся в зависимое, ослабляющее по крайней

Несколько слов о нашем правописании
135
подведения под известное правило, живущая тонкость, имеющая
внутри себя закон своей жизни, для разумения и поддержания
которой нужно жить в духе языка; нужно быть Русским. Можно
определить внутренний закон, свойство, разум, дух употребления, но
назначать внешним образом, когда именно и где надобно употреблять,
нельзя и не должно, особенно в Русском, по преимуществу живом
языке. Так, напротив, в наших грамматиках постановление
недвижных правил показывает решительное непонимание языка, его жизни,
и стесняет его, если только может стеснить. Некоторые между нами,
иностранцы по духу, заметив какое-нибудь употребление,
схватывают его односторонне и, вытесняя другое и доходя до ложного
единства, ложной правильности, думают писать по-Русски. Так есть люди,
которые везде пишут в род.};. Мы сказали, что надо понять причину
употребления; но где именно употреблять, что условлено жизнью
языка, для этого надобно быть Русским; но увы! Как много между
нами Русскими — не Русских, и не только в языке!
<...> Такое же отношение видим мы в других употреблениях языка,
при других падежах с предлогом, где нет вопроса о различных
окончаниях одного и того же падежа, где оттенок выражается
перенесением ударения. Наше определение, сказанное нами выше об этом
оттенке, объясняется здесь еще более; напр.: на гору, когда
произносится раздельно, то здесь предмет удерживает свою определенность и
самостоятельность, так что перед всеми рисуется гора; когда же мы
скажем на гору и произносим как будто вместе, то здесь, напротив,
предмет теряет свою самостоятельную определенность и на-гору
значит вверх, показывает направление вверх. То же видно и в других
подобных употреблениях, именно под гору, под гору; на руку, на-
руку и т.д. Оттенок этот является иногда и там, где никак не решится
употребить его человек, твердо держащийся грамматики, как она
теперь у нас существует, но где употребит его народ, — Русский
человек, обладающий тайною языка; напр.: за тростник и т.п. Такое
употребление видим мы при именах неодушевленных; при именах
одушевленных оно не находится, по крайней мере, очень редко, не
свободно, и то в остоявшихся выражениях, получивших неподвиж-
мере их самобытность, отношение. Здесь является уже нравственная причина
такого употребления.. — Примеч. К С. Аксакова.

136
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ный вид, и употребляющихся как наречие, напр.: за мужем, но не
скажем: за-братом, за-вождем и т. д. — Подобное же употребление
встречается и в других формах; напр.: верхом и верхом, где является
наречие уже совершенно явственно. <...> Повторим: должно определить
внутренний закон, дух употребления, что мы и хотели сделать; но
назначать в каких именно случаях надобно так употреблять, назначать
так называемые грамматические правила, — считаем совершенно
ложным, чисто внешним, особенно в языке Русском, всего менее
дающемся под формулу, движущемся по внутренним законам, языке
вполне, глубоко свободном.
<...> Трудно уловить, особенно иностранцу и еще более объино-
страненному Русскому, употребление народного языка. Прихотлив
кажется народ; но стройность и глубокий закон лежит в его видимых
прихотях; он руководится духом слова, тайною его жизни,
благозвучием. Так напр.: как прихотлив кажется он в производстве названий
жителей от имен городов. Он говорит: Москвич, Симбиряк,
Костромич, Тверич, Туляк, Калужанин, Уфимец. Здесь трудно
ошибиться; внутренний голос, внутреннее чувство народа говорит, как
надо сказать. Но что делать в таком случае, когда внутреннее чувство
народа ничего не говорит вам? что делать при названии городов
иностранных? у нас они есть. Как произвести название жителей напр.: от
Петербурга? Спросим внутренне чувство народа, — внутреннее
чувство народа молчит. Чему следовать в таком случае? От слова Париж
мы производим Парижанин-, но потому что Париж уже обруселое
слово. От слов Лондон, Вена, Берлин производили мы довольно
неловко Лондонец, Венец, Берлинец. Но здесь еще не так дико
иностранное слово. Слово же, оканчивающееся на бург, сохраняет весь свой
иностранный характер; бург так чужд, так противен Русскому уху.
Что делать? Петербуржанин — все засмеются, Петербуржак — еще
смешнее. Петербургец или Петербуржец или Петербурец, как
употребляют, — точно также чуждо и неловко, особенно в женском:
Петербурка или Петербуржка. Петербуржич тоже смешно. Что
делать? как-то совестно к имени иностранному прибавить Русское
окончание. Нет, видно как ни бейся, а от иностранного имени не
получишь Русского окончания.
Вместе с нашествием иноземного влияния на всю Россию, на весь
ее быт, на все начала, и язык наш подвергся тому же; его подвели под

Несколько слов о нашем правописании
137
формы и правила иностранной грамматики, ему совершенно чуждой
и, как всю жизнь России, вздумали и его коверкать и объяснять на
чужой лад. И для языка должно настать время освободиться от этого
теснящего ига иностранного. Мы должны теперь обратиться к
самому языку, исследовать, сознать его, и из его духа и жизни вывести
начала и разум его, его грамматику. Она не будет противоречить
грамматике общечеловеческой, но только и строго общей, а совсем
не общечеловеческой — выразившейся известным образом у других
народов, и только представляющей свое самобытное явление этого
общего; и в ней, в Русской грамматике, может быть, полнее и глубже
явится оно, нежели где-нибудь. Кто из нас станет отвергать общее,
человеческое? Русский на него сам имеет прямое право, а не чрез
посредство чье-нибудь, какого-нибудь народа; оно самобытно и
самостоятельно принадлежит ему, как и другим, и, кто знает? может быть,
ему более, нежели другим; и может быть, мир не видал еще того
общего человеческого, какое явит великая Славянская, именно Русская,
природа. Беда наша в том, что Запад вместе с общечеловеческим
принес к нам свои не общечеловеческие, а частные, национальные
явления; что он приносил к нам истину, как vérité, или Wahrheit, или
truth14, что свое национальное выдал он нам за общечеловеческое,
что не самобытно созерцали мы и принимали его труды и работы.
Но это время проходит; оно бежит, можно сказать, и да возникнет
вполне вся Русская самобытность и национальность. Только при этом
условии возможно общечеловеческое, которого не отвергнет Русская
природа, которое по преимуществу лежит в ней и которому
национальность (не исключительная, разумеется) дает только силу и
крепость. Где же национальность шире Русской? Да освободится и язык
наш от наложенного на него ига иноземной грамматики, да явится
он во всей собственной жизни и свободе своей! Свобода же есть
существенное свойство Русского языка.

ТРИ КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ
г-наИМРЕК^
I. ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Литературный сборник, составленный
гр. В. А. Соллогубом16, изданный А. Смирдиным17.
Книга первая. Санкт-Петербург, 1845
В сборнике, как в голосе не одного человека, а нескольких,
находится более или менее общее направление, общий голос; это хор, и
потому, хотя один голос иногда и более заключает в себе
существенного, но так как хор есть всегда выражение, по крайней мере,
количественной стороны общества, хотя бы при отсутствии качественного
значения, то он интересен и заслуживает внимания и разбора.
Издатель сборника «Вчера и сегодня» гр. В. А. Соллогуб, имя известное в
нашей литературе; тем интереснее эта книга. В ней по обыкновению
есть проза и стихи; посмотрим сперва на прозу.
Первая прозаическая и вообще первая статья, с которой
начинается сборник, это повесть князя Одоевского18 «Сиротинка». В
изумлении, более нежели в изумлении, были мы, прочитавши ее. Это
повесть, в которой выводится, хотя слегка, народ. Сцена
повести — деревня. Всегда с невольным, горьким чувством и с
негодованием читаем мы такие повести, где изображается (будто бы
изображается) наш народ; невыносимо тяжело и больно, когда какой-нибудь
писатель, народу совершенно чуждый, совершенно от него
оторванный, лицо отвлеченное, как все, что оторвано от народа, когда
такой писатель, полный чувства своего мнимого превосходства,
вдруг заговорит снисходительно о народе, могущественном
хранителе жизненной великой тайны, во всей силе своей самобытности
предстоящем пред нами, легко и весело с ним расставшимися.
Писатель не трудится над тем, чтобы узнать, понять его; для него
узнавать и понимать в нем нечего; ему стоит только снизойти написать
о нем. Противно видеть, когда он, для вернейшего изображения,
прибегает к народному будто бы оттенку речи, к народным выраже-

Три критические статьи г-на Имрек
139
ниям, дошедшим до его слуха чрез переднюю и гостиную. Такой
умышленный маскарад, такая милостивая подделка, особенно когда
пишут для народа, оскорбительна. В таком роде и повесть к.
Одоевского, которая теперь перед нами; но, кроме этого рода, самая
повесть не менее, если не более, заслуживает изумления. Вот в чем
дело: бедную девочку, сиротинку Настю, какая-то боярыня увозит в
колымаге в Питер. Чрез несколько лет Настя возвращается в
деревню. Питерское воспитание сделало из Насти просто чудо; она уже
одета не по-русски, не по-крестьянски. Мало того, что она
необыкновенная рукодельница, она... она — совершенство. Вот она начала
мало-помалу преобразовывать всю деревню, начиная сперва с
мальчиков и девочек: она учит их всему; она говорит детям, что красть
нехорошо и что Бог это увидит. Неужто же такие слова новость для
деревни; неужто же г. автор думает, что надо съездить в Питер, чтоб
это узнать, что в деревнях воруют без всякого зазрения совести, а в
городе не воруют? Далеко же простирается смелость мысли
писателя! Настя вместо старинных сказок, которые рассказываются в
народе, сказок, созданных всем его духом и воспитывающих глубоко
и действительно детский возраст, рассказывает им сказочки, вовсе
на них не похожие, сказочки, в которых есть прямая мораль, но в
которых, можем сказать, нет ничего истинно нравственного, — и
таким образом исправляет детей:
«Между тем дети притихли, — Настя обернулась к ним, ударив в ладоши,
затянула песню, и все дети, став один за другим, принялись подтягивать ей
всем хором и, ударяя в ладоши, мерным шагом ходили вокруг Насти, смеясь
и ободряя друг друга, а за ними и Никитка туда же.
Священник с удивлением смотрел на эту, необыкновенную в наших
селах, картину» (стр. 8).
Как необыкновенную? Необыкновенная картина, что дети в
деревнях поют песни? Да выезжал ли уж, полно, из Питера г. автор?
Сам священник поражен Настей и расспрашивает ее, как она
сделалась такою чудною девочкою? Кто ее научил всему доброму?
Загадка разрешается: Настя рассказывает, что она воспитывалась в детском
приюте. Между прочим, она говорит:

140
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
«В это время я будто начала просыпаться; стала понимать, что значит
хорошо или худо делать, а всего больше — научилась молиться» (стр. 11).
Потом Настя перешла в частную школу; оттуда она все
почерпнула. Начав рассказ, она говорит:
«Признаюсь вам, батюшка, что деревня показалась мне совсем иною,
чем прежде; не то, чтобы я возгордилась; но не могла я не спросить себя:
отчего я умею и читать, и писать, и опрятно я одета, и могу себе хлеба
кусок добыть, а другие, такие же, как я, из той же деревни, живут себе — так,
а маленькие дети даже не знают, какой рукой перекреститься, правой или
левой; и пришло мне на память прежнее мое житье в той же деревне, и как
я тоже не знала, какой рукой перекреститься; и отчего я стала совсем
иная?» (стр. 13).
Как! она не знала, какой рукой перекреститься маленькая и
узнала об этом в Петербурге; указывает на это, как на выгоду своего
воспитания там! Как! Так г. Одоевский думает, что у нас в деревнях не от
кого узнать и никто не научит, какой рукой перекреститься, а для
этого надо в Петербург ехать? Так г. Одоевский думает стало, что не
только маленькие, но и народ не знает, какой рукой перекреститься?
Как назвать это мнение? Как смотреть после этого на г. автора? Здесь
уже нет места смеху; здесь... но, быть может, это дурно выражено,
неясно. Хотя и далеко простирается фанатизм г. автора к тому, что все,
все дается только школами бедному жалкому народу; но мы думаем,
что г. автор не хотел высказать такого мнения, которое выходит из
слов его.
Отец Андрей, священник, тронутый тем, что Настя
преобразовывает и воспитывает в нравственном отношении все село и,
следовательно, выполняет таким образом обязанности его, отцов и
матерей, — предлагает ей особую светелку у себя для продолжения ее
поучений во время зимы. Пример Насти подействовал на самого
священника, потому что жена его и он сам стали наставлять
ребятишек. Наконец:
«Когда крестьяне узнали об этом, то уже стали сами посылать детей к
Насте, а иные и сами приводили, да, приводя, останавливались и
прислушивались и даже потихоньку плакали от умиления; ино-место и мужик забывал
об елке в праздник, засматриваясь на потеху детей; и часто мать стыдила

Три критические статьи г-на Имрек
141
взрослого сына, показывая ему на маленьких. Скоро Настя при пособии
матушки достигла до того, что не только лохмотья на ребятишек были зашиты,
но и сами матери, посмотрев раз, два на детей чистых, опрятных, уже
стыдились водить их замарашками, да и сами, глядя на детей, сделались попоря-
дочнее (стр. 14).
...По воскресеньям дети парами ходили в церковь...
Парами! Это также немаловажная сторона совершенствования!
Жаль, не сказано, что они ходили в ногу, тогда это еще было бы
возвышеннее. Итак:
По воскресеньям дети парами ходили в церковь, не кричали и не
зевали по сторонам, как бывало, а тихо становились на клирос и подтягивали
дьячку, а миряне, тронутые чистыми детскими голосами, молились
усерднее прежнего» (стр. 15).
И так все село возвышено и преобразовано; преобразован народ,
имеющий кой-что в своих воспоминаниях, имеющий, как народ,
тяжесть и твердость действительности в своих движениях и
переходах, — преобразован так легко и скоро Настей, воспитанной в
Петербурге. Она научила его молиться; он не умел этого, конечно!..
Но никакая в свете Настя и никакой в свете образованный и
воспитанный человек не может стать на ряду с народом и осмелиться
наставлять его в этом чувстве — его, силою веры прогнавшего
стольких врагов иноплеменных. Можно ли так легко судить о народе, так
легко воспитывать его посредством какой-нибудь Насти, такого
отвлеченного и легкого лица; так не знать глубины и убеждений и
многого, многого в народе, что для Насти темный лес и где бы
тысячу раз она потерялась и пала бы, почувствовав и поняв свое
бессилие, если б, к счастию, могла хоть сколько-нибудь понять его.
Можно ли это? Что сказать о таком поступке? Поневоле делаешь
этот вопрос.
К счастью, Настя и ей подобные не понимают и не могут
приблизиться даже к глубокой стороне народа: это для них непроницаемая
тайна, запертое святилище.
Окончание повести фантастическое.
Мнение наше об ней высказано, кажется, довольно ясно; но вот
что мы считаем нужным прибавить.

142
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Настя, при всей своей неестественной и смешной стороне, стоит
однако, чтоб обратить на нее внимание: сколько людей именно в
наше время, именно в нашей земле, таких, которые оторвались от
народа, от естественной тяжести союза с ним, умеряющей и
утверждающей шаги человека, дающей ему действительность, и пошли летать и
носиться, полные гордости и снисхождения, — таких людей,
которые, будучи одеты в европейское платье и заглянув в европейские
книги, выучившись болтать на чужом языке и приходить как следует
в заемный восторг от итальянской оперы, подходят с указкою к
бедному необразованному народу и хотят чертить путь его народной и
внутренней и внешней жизни. Хотя бы они поглотили, в самом деле,
всю европейскую мудрость, но если они оторваны от народа и хотят
оставаться в этой оторванности, в этом попугайном развитии, если
они свысока смотрят на него, — они ничтожны. Итак, Настя явление
поучительное. Ошибка автора в том, что когда такой человек, как
Настя, прикоснется к народу, то совсем не видит таких результатов,
какие придумал г. автор; напротив, как мыльный пузырь лопнет такая
попытка, если только при перевесе силы на ее стороне она не сдавит
внешним образом народа.
Энтузиазмы бывают разного рода: мы не можем отказать автору в
необыкновенном энтузиазме и особенного рода, который заставил
его забыть, что русский народ и молиться умеет, и что много в нем
великих самобытных начал жизни: энтузиазм — что делать?
Уже не написал ли к. Одоевский фантастическую повесть,
которых он писал так много? Но нет, это слишком смелая фантазия.
Про Шиллера19 говорили, что он творит субъективно, что Дон
Карлос20 его собственный идеал. Для этого не нужно знать автора,
чтобы так посудить о нем. То же можно сказать и про к. Одоевского,
говоря про эту повесть. Он создал Настю субъективно; Настя его
собственный идеал. Такое суждение должно быть лестно для г. автора,
судя по тому, как он выразил себя в этой повести.
Скажем в заключение: изумительно сочинение такой повести, не
менее изумительно помещение такой повести.
Но довольно о «Сиротинке» к. Одоевского. Мы достаточно уже о
ней говорили и для читателей, думаем, и для себя. Неприятное
чувство соединено с впечатлением этой повести; довольно; поговорим о
другом, которое, надеемся, не должно быть так неприятно.

Три критические статьи г-на Имрек
143
Вторая прозаическая статья: «Гаврила Петрович Каменев»21,
чрезвычайно интересна. Это — известия, сообщенные о нашем
писателе прошедшего столетия, преимущественно письма. В них
интересно и то, что определяет его лично, и то, что определяет его
современников. Это был чувствительный период нашей
литературы. Карамзин22 тогда не достигал еще сознания, которого достиг
он впоследствии, сознания народности. После великого
переворота заводили фабрики, пересаживали разные растения, не забыли и
литературы: пересаженная литература принялась. Название
литераторов было какое-то титло, название особенного сословия, и
литераторы наши, обезьянничая более или менее, были счастливы
своей судьбой, достигали и чинов и почестей, и совсем позабыли
про народ. Отделившись от него, они не замечали его
существования и жили себе спокойно. Так легко, так хорошо, казалось, было
писать повести, стихи, подражать, переводить. Это было так
возвышенно и благородно, препровождение времени такое
человеческое, интересы высокие, и люди, посвятившие себя таким
интересам, так уважались всеми! Да, так казалось; но все это была ложь,
маскарад, декорация. Надобно было много таланта, чтобы
пробиваться сквозь богатую мишуру и страшную отвлеченность. Чрез
несколько лет, только после 1812 года, является, наконец,
возвращение — истинный шаг вперед — к своему народу, освобождение от
умственного ига. Карамзин, принявшись за русскую историю, и
особенно в последних томах своего великого произведения и в
других мелких позднейших своих сочинениях, начал сознавать
значение народа и его самобытность. Еще прежде, как противник
прежнего Карамзина, Шишков23 противоборствовал
подражательности; это было благородное, но темное стремление, и скорее в
пользу церковнославянского языка, который он считал древним
русским. Ему недоставало знания, но благородно и прекрасно
было его направление. И после 1812 года долго неясно было это
стремление, пока, наконец, теперь не начала спадать пелена с глаз
наших; бодро и молодо раздается могущественный голос народа в
наших душах вновь нам звучащий, вновь нам и доступный и
слышный. Запоздалые предыдущего, иностранного, подражательного
направления усиливаются удержать его, противоборствовать
новому то бранью, то насмешкой, возвышают голос более, нежели

144
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
когда-нибудь... но на минуту темнее становится ночь перед
решительным рассветом, и когда подымется солнце, резче обозначатся
тени. Ложному подражательному направлению не победить
истинного, естественного, здорового стремления к самобытности и
к народности.
Итак, Каменев принадлежал еще к карамзинскому периоду
прошедшего столетия. Во всем, что он пишет, виден человек
умный и даровитый. В его письмах является Карамзин, еще
совсем под влиянием иностранным, изображается, хотя слегка, круг
литераторов, это братство, братство высокое, увы! в сущности
столько надменное и отвлеченное и ложное. Мы очень
благодарны г. Второву за сообщение таких интересных и важных для
литературы сведений.
В отрывках повестей Лермонтова24, хотя очень неполных, нельзя
не узнать автора, его взгляда, приема и этого особенного, сжатого и
несколько сухого слога, который так хорош и так напоминает
Пушкина. Мы считаем, здесь не место говорить о Лермонтове, это
предмет отдельной статьи.
Статья «О Шиллере и Гёте25 из писем современника»26 очень
интересна. «Артемий Семенович Бервенковский»27 вовсе не
замечательный рассказ, хотя легко читающийся. «Собачка», повесть гр.
Соллогуба, рассказана легко и живо.
Вот и все прозаические статьи. Дух и направление выражается
только в повести к. Одоевского. Повести Лермонтова только отрывки.
Остальные же не носят на себе никакого особенного отпечатка.
Теперь стихотворная часть.
Жуковского28 «Капитан Бопп» написан хорошими пятистопными
ямбами, что не удивительно в нашем знаменитом поэте.
Из стихотворений Лермонтова, большею частию обыкновенных29,
особенно хорошо «Казбеку», кроме последних четырех стихов. Оно
может стать на ряду с лучшими; вот оно:
Казбеку
Спеша на север издалека,
Из теплых и чужих сторон
Тебе, Казбек, о страж Востока!
Приносит странник свой поклон.

Три критические статьи г-на Имрек
145
Чалмою белою от века
Твой лоб наморщенный увит,
И гордый ропот человека
Твой гордый мир не возмутит.
Но сердце тихого моленье
Да отнесут твои скалы
В надзвездный край, в твое владенье -
К престолу вечному...
Молю, да снидет день прохладный
На знойный дол и пыльный путь,
Чтоб мне в пустыне безотрадной
На камне в полдень отдохнуть.
Молю, чтоб буря не застала,
Гремя в наряде боевом,
В ущелье мрачного Дарьяла
Меня с измученным конем.
Но есть еще одно желанье...
Боюсь сказать... душа дрожит...
Что... если я...
Совсем на родине забыт!
Найду ль там прежние объятья?
Старинный встречу ли привет?
Узнают ли друзья и братья
Страдальца после многих лет?
Или, среди могил холодных,
Я наступлю на прах родной,
Тех бодрых, пылких, благородных,
Деливших молодость со мной?
О! если так... своей метелью,
Казбек, засыпь меня скорей,

146
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
И прах бездетный по ущелью
Без сожаления развей!
(стр. 93-94)
Отчего так прекрасны стихи?
Молю, да снидет день прохладный
На знойный дол и пыльный путь...
Трудно сказать. В них какая-то простота, какое-то называние
вещей своим именем, что высоко изящно, напоминает даже
изящество древней греческой поэзии. Таковы же стихи Лермонтова:
Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы...30
У него не раз встречается эта красота поэзии.
Стихотворения Языкова31 — так же прекрасны, как и прежние его
стихотворения, и хотя содержание их в этом сборнике
незначительно, но в них тот же оригинальный, образный русский стих, который
всегда как будто говорится и печатается, стих, которым так чудесно
владеет (владел!) Языков; это также предмет особенной статьи.
Остальные стихотворения более или менее гладки, более или менее
недурны. Но особенно приятно и неожиданно поразило нас
маленькое стихотворение «Ты знаешь их», подписанное А. Од-ий32. В этом
стихотворении есть что-то мужественное, что так редко или лучше
вовсе не встречается в стихотворениях наших юных поэтов, где они
большею частию или с гордостью говорят о своем милом эгоизме или
вяло и зевая объявляют, что они уже не любят и что они в апатии. Это
стихотворение «Ты знаешь их» тем сильнее поразило нас, что оно
следует прямо за «Вариациями» г. Тургенева33, в которых виден
собственно тот же натянутый сухой эгоизм и также зевающая апатия. Напр.:
А теперь этот день нам смешон.
И порывы любовной тоски
Нам смешны, как несбывшийся сон,
Как пустые, плохие стишки.
(стр. 66У4

Три критические статьи г-на Имрек
147
Как пример искажения эстетического чувства можно привести
стихотворение г. Бенедиктова35 «Ревность». Правда, что это в его
роде, но поневоле приходит мысль, уж не пародия ли это?
Довольно о сборнике «Вчера и сегодня», представляем читателю
вывести заключение из слов наших.
II. ОПЫТ ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Сочинение э. профессора имп. Санктп. университета доктора
философии А. Никитенко36.
Книга первая. Введение. Спб. 1845
Перед нами книга, важная по своему заглавию, интересная и по
имени сочинителя, известного в нашей литературе. Это только
первая книга, в ней заключается введение, в котором излагаются общие
начала. Общие начала — очень важны; они должны составлять душу
всего сочинения; следовательно, в них заключается главное
достоинство или главный недостаток Случается, что часто исполнение
противоречит общим началам; но это заключение сюда нейдет, ибо
остальные части труда нам неизвестны. Итак, внимательно
посмотрим на это новое явление в нашей литературе.
Мы прочли книгу и пришли в полное недоумение. Мы хотели
посвятить ей пространный и обстоятельный разбор, в котором, если бы
мы были не согласны с сочинителем, хотели сделать ему подробные
возражения и высказать наше мнение о предмете его книги. Но это
решительно невозможно; для этого надобно, чтобы в книге было
что-нибудь, что-нибудь положительное, твердо ясно поставленное,
что-нибудь наукообразное. Если мы спросим самих себя, какое
впечатление осталось в нас по прочтении книги г. Никитенки, то придем
в большое затруднение. Множество гладких и выглаженных фраз,
кой-какие звонкие слова, множество читанных и недочитанных,
слышанных и недослышанных мыслей; все это обращается в такой хаос,
без основной мысли, без всякой целости, и в то же время хаос
нарядный, по-видимому даже стройный, — что не скоро решишь заданный
себе вопрос. Странно то, что в этом сочинении попадаются, впрочем
редко, мысли верные, кажется, даже хорошо сказанные; но они
попадаются без всякой причины и без всякого следствия, без всякого
плода; видно, что их не усвоил автор, что не поселились они в его

148
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
душе, не тревожат его постоянно и не рвутся наружу. Вам, верно,
случалось встречать людей, которые говорят необыкновенно гладко,
непрерывно; фразы вяжутся одна с другой; они льются, льются, как река,
безостановочно, и ничего нет в словах их. В речи их попадаются
мысли, но мысли эти теряют всякую силу, всякую живую сторону и
обращаются в голые слова. Впечатление тяжелое и неприятное в
высшей степени; вы чувствуете утомление, вы чувствуете, что после всей
многосложной речи у вас остается пустота, ничто; ничто не беда,
если б ничего и не было говорено; но ничто невыносимо тяжело,
оставаясь в результате тогда, когда говорилось что-то. Только этим
сравнением можем мы объяснить впечатление, оставляемое книгою
г. Никитенки.
Итак, обстоятельный разбор, как разбор книги ученой,
решительно невозможен при этом «Опыте истории русской литературы»;
но мы не хотим ограничиться объяснением общего впечатления;
постараемся оправдать его выписками из автора, обозначить
подробнее характер его произведения и указать на некоторые
замечательные места, которые могут служить отличительными его
особенностями.
В первых трех главах г. сочинитель говорит об идее и значении
истории литературы; о методе изучения истории литературы; об
источниках истории литературы.
Напрасно стали бы мы искать здесь общих начал; их нет; есть
какие-то толки о литературе, о ее методе и источниках, толки,
характер которых мы определили в самом начале. Г. сочинитель в своем
сочинении вообще не определяет сферы изящной, его идеи и т<ак>
д<алее>, а разговаривает с этими предметами, как с лицами,
уговаривает г-жу Литературу не обижать разума, а г. Разума смягчиться
изящным, и т<ак> д<алее>. Надо прибавить, что в речи сочинителя
часто является еще чувствительность. Но пусть лучше сам говорит
г. сочинитель.
«Прилично ли литературе, забыв выгоды своего орудия, ограничиться
одним каким-нибудь направлением мысли, хотя бы то даже была идея
изящного? В мысли возникают и решаются и другие великие задачи, коих
сущность состоит не в идее изящного, хотя они и доступны ее благодатному
наитию и озарению. Должна ли литература их отвергнуть, потому только,

Три критические статьи г-на Имрек
149
что быв удостоена титла изящного искусства, она обязана уже
исключительно иметь дело с идеалами — она, наперсница разума, для которой должно
быть дорого все разумное и доблестное, все, чем мысль возвеличивает, на-
зидает, руководит человека?» (стр. 14).
Как тут может быть: «прилично ли, должна ли?» Надо определить
литературу, что она такое, и когда из существа ее вытечет, что ей
прилично и что она должна. Какой странный, увещательный способ
изложения. Но это еще ничего. Далее:
«Правда, наука может существовать и без литературы; но это будет
существование властелина без любви граждан, с правом повелевать без
уменья и возможности делать их счастливыми. Ей будут воздавать приличные
почести, как в века схоластизма, но без нее будут уметь обходиться везде,
где своекорыстие и страсти захотят выполнить свои темные замыслы»
(стр. 31-32).
Что это такое? Неужто же это упрек науке, что своекорыстие и
страсти и пр. обходятся без нее? Очевидно, г. сочинитель не то хотел
сказать; это только неуменье писать по-русски, это плод его
льющейся речи.
«Ибо без литературы, кто прольет в науку чувство человеческих
потребностей и эти потребности, подняв в самом прахе на самом дне общества,
возвысит до воззрений науки? Не ведая их, на своей царственной высоте,
она ревностно станет заботиться о славе человеческого разума, об истине,
о своем бессмертии, о всем благородном и прекрасном, кроме того, что
существенно благородно и прекрасно, кроме делания людей
благородными и прекрасными».
Через несколько строк:
«Что наука производит медленно в тесном кругу избранных, то
литература с помощью своих разнообразных форм и живого, одушевленного,
изящного слова быстро делает повсюдным. Величественная, строгая, как
история и эпопея, животрепещущая и осязательная, как драма, поучительная и
глубокая, как философия, страстная и увлекательная, как речь оратора, или
легкая, игривая, улыбающаяся, как песня любви, она уважает все
потребности, все состояние, все возрасты, меняет образы, краски, звуки, говорит в
одно время уму, сердцу и воображению» (стр. 31, 32, 33).

150
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Но это еще не все; выпишем еще несколько мест для яснейшей
характеристики автора:
«С другой стороны, чувствуешь, что разум уважает права, нужды и даже
невинные прихоти действительности, что он не запирается в свои
подоблачные чертоги, чтобы своими отвлеченными, строгими догматами
устрашать оттуда умы человеческие, а не править ими. Неизъяснимо
отрадно видеть, как жизнь, вообще столь шаткая и грустная, доверчиво
простирает объятия свои к силе, где сосредоточивается и хранится
неизбежный закон и непреложный порядок, и как эта сила приветною улыбкою
милости озаряет вокруг себя суровый мрак могущества беспредельного и
неодолимого» (стр. 46).
Вот образец особенной чувствительности:
«Могущество это чувствуют, его благословляют или клянут: оно вызвало
ряд деяний. Хотя заглянуть в лицо ему, столь победоносно властвующему:
его никто не увидит, лица этого нет; это что-то неосязаемее, чем пар вашего
дыхания, чем робкий вздох девственного сердца, когда оно в первый раз
чувствует жажду любить; это идея без вещества, без имени, но полная слез,
восторгов, мук, блаженства и славы» (стр. 53, 54).
В том же духе:
«Здесь (в усилиях науки понять основание всего) наука изменяет
своему строгому, испытующему характеру; она забывает священное помазание
правды и достоверности, которыми опыт уполномачивает ее царствовать
над миром мысли; из скромной, важной, величественной жрицы Истины
она становится догадкою, предположением, умствованием, системой,
софизмом; она возбуждает к себе недоверчивость и сомнения, столь
противные ее чести и благу людей, и вдается в ребяческие состязания с здравым
рассудком, который отходит наконец в сторону от своей благородной и
прекрасной сестры, чтобы в тишине и одиночестве сетовать о ее
нецеломудренных поползновениях» (!!!) (стр. 58-59).
Но мы устаем выписывать; однако вот еще несколько примеров:
«Умная, благовоспитанная, т. е. историей воспитанная философия,
вовсе не имеет глупой гордости думать, будто бы она вещам может давать

Три критические статьи г-на Имрек
151
направление без их, так сказать, ведома и сочувствия, вопреки их природе,
по собственному идеалу истины» (стр. 67).
Какой же философ скажет это? и если найдется философия,
которой можно сделать этот упрек, то какая же философия сама
это думает?
Вот еще пример:
«Несмотря на блестящие замыслы и прикрасы, они все как-то похожи на
ученый трактат, решающий какую-нибудь отвлеченную задачу ума: они
принадлежат идее, а не людям, а известно, что идея без участия в человеческих
нуждах, без слез и улыбки, прекрасна, но холодна как кокетка, любящая
жертвы, но ни одного из жертвователей (!!!). Специалист-мыслитель или
специалист-дилетант может наслаждаться этими произведениями с
утонченною сибаритскою роскошью, которая любит не одни вкусные блюда, но
и вкусные мысли; но кто человечество ставит выше ремесла, тот не будет
довольствоваться одним искусством изображения, изящным исполнением,
удачными оборотами мысли и речи — этой гимнастикой таланта, в которой
он выказывает и силу и ловкость свою; он потребует от таланта красоты, но
красоты, вылитой из нужд, страстей, желаний и надежд наших, потому что
хотя она и дщерь неба, однако ж должна жить в святом и целомудренном
браке с сердцем человеческим» (стр. 70-71).
Вот еще один пример:
«Отсюда произошли все эти заносчивые и вместе жалкие теории
словесности, которых боялись школьники и не слушались таланты и которые
однако ж, быв облечены незаконно в сан науки, затрудняли общий ход
литературы, как брюзгливая старая надзирательница затрудняет ворчаньем своим
милое и грациозное, обращение молодой девушки» (стр. 87).
Но довольно; надеемся, мы показали достаточный образец этой
бесплодной речи, в которой одно слово погоняет другое без всякой
внутренней причины, — речи, лишенной всего внутреннего.
Антропоморфизм37 в рассуждениях г. автора доходит до невозможной
степени. Литература, наука чувствуют, сердятся друг на друга, живут
в браке. Право, почти ожидаешь, что он начнет описывать, какие
лица у литературы и науки, скажет, белокурая ли одна и
черноволосая ли другая. Нельзя не убедиться также (это видели мы из выше-

152
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
приведенных примеров) в нежности и сентиментальности сердца
г. сочинителя.
Обратимся к другой стороне, постараемся из этого хаоса и
чувствительных описаний достать какое-нибудь положение.
Г. Никитенко думает, что определяет литературу так:
«Литература есть мысль человеческая, возникающая у народа вместе
с ним из его духа, жизни исторических и местных обстоятельств, и
посредством слова выражающая свое народочеловеческое развитие под
совокупным влиянием верховных и всеобщих идей истинного и
изящного» (24-25).
Итак, литература — это мысль под влиянием идей истинного и
изящного. Мысль под влиянием идеи истинного? Но мысль есть сама
явление истины; если же она под влиянием истинного, то она,
следовательно, есть что-то вне истины находящееся; стало быть, она не
истина, даже, может быть, ложная мысль и только находится под
влиянием истины. Что же она такое? Под влиянием идеи истинного и
изящного. Но что же такое изящное, как не истинное в образе, в
непосредственном представлении? И что же такое после этого
литература по будто бы определению г. Никитенки? Бог знает что; здесь нет
даже положительной ошибки, нет даже ложного мнения; не на что
даже напасть; а все разваливается, как только возьмешь в руки: ибо
нет смысла.
Г. Никитенко между прочим говорит:
«Метода науки так определенна, что ее можно найти и изучить в любой
логике» (стр. 29).
Каково вам это покажется? Мы бы желали встретить эту «любую
логику». Вся исполинская сила логики Гегеля38 направлена именно на
то, чтобы определить, явить науку; и кто сколько-нибудь знаком с его
логикой, тот знает те умственные усилия, которые надо совершать,
чтобы подвигаться в ней на полшага, тот испытал то трудное
дыхание от разряженного воздуха логической сферы; а г. Никитенко
нашел методу науки в любой логике!
Вот еще мнение:

Три критические статьи г-на Имрек
153
«Литература может быть очень правильною, очень художественною и
в то же время безжизненною и непривлекательною, то есть чуждою
интересам сердца человеческого, интересам века, в которых зреют,
мужают, делаются существенными и историческими великие и всеобщие
истины» (стр. 42).
Литература может ли быть художественною и безжизненною в
одно время? Странное заключение.
Из приведенных примеров мы видели, как нежен и чувствителен
г. Никитенко, — так нежен, что даже сам Манилов39 уступит ему в
приторности; но посмотрите, как нежный г. сочинитель иногда
выражается:
«Она (народность) может говорить, напр., совершенно по-русски, не
только языком Бовы-королевича, но и языком Карамзина, Жуковского,
Батюшкова, Пушкина. И без сомнения — в наше время она гораздо более
делает себе чести, изъясняясь их очищенным, художнически
усовершенствованным, народно-человеческим словом, чем речью брадатых стилистов
толкучего рынка и их безбородых подражателей» (стр. 77).
Но, впрочем, что же? Нежность и деликатность должны быть
для высшего сословия, для лиц высшего круга общества; ведь
низшее этого не понимает. Почему, подавши учтиво перчатку даме,
ее уронившей, не толкнуть тут же локтем бородатого мужика?!!
Как вы думаете?
Наконец, в главе IV г. Никитенко говорит о идее и значении
истории литературы русской.
Здесь является безусловный панегирик Петру Первому. Между
прочим, г. автор говорит: «Между тем, как таким образом все
переменялось, или, лучше сказать, запутывалось на высоте общественных
понятий и верований, из недр материальной силы народа возникало
чудовище дикое и свирепое, с жаждою крови, вина и денег,
соединявшее в своем зверском брадатом лице все ужасы, все пороки, весь
осадок татарского элемента — мы говорим о стрельцах».
В своем зверском брадатом лице? Отчего же так? неужто борода
имеет в себе что-нибудь зверское! Бороды особенно не любит г.
Никитенко. И какой татарский элемент в стрельцах40? Далее:

154
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
«Владея пищалью не как благородным оружием, а как дреколием...»
Разве не случается, что дреколие41 подымается за правое дело,
как, например, в 1812 году; а пищаль, напротив, служит делу
ложному? Но дреколие — это оружие крестьянское, и потому г. Никитенко
считает его неблагородным? Если же г. автор думает, что стрельцы
употребляли пищаль, как дреколие, то мы смеем его уверить, что
они умели стрелять и стреляли из своих пищалей. Г.
Никитенко продолжает:
«Нестройное и чуждое успехам своего ремесла, это сословие трусливое
перед неприятелем и храброе только перед мирными гражданами, вдруг
захотело свою неистовую волю поставить в число первенствующих
общественных начал...» (стр. 114).
Трусливое перед неприятелями! И это можно сказать! Разве не
стрельцы дрались в 1612 году с поляками42? Разве не с стрельцами
возвращал царь Алексей Михайлович43 большую часть завоеваний
России? Что вы скажете на это, г. сочинитель? Но впрочем, что вам до
этого за дело, когда эти люди были с брадатыми лицами.
В этой главе и вообще во всей книге много и очень много еще за-
мечательностей в подобном роде, но пусть, кто желает, сам читает
книгу г. Никитенки, если только имеет на то довольно терпения. Вот,
однако, отрывок
«Спрашивается, что должен был бы сделать тот, на чью
ответственность провидение взложило бы бодрствовать над судьбою царства в этот
роковой момент и спасать его?.. Что бы он сделал? Не должен ли бы он
был продолжать начатое судьбою и требуемое ею изменение? Но по
каким началам? Без сомнения, по тем, которые могли бы в одно время и
обуздать дикие физические страсти и открыть народному гению
неизмеримое поприще развития и усовершенствования, к которому он
способен, как истинный славяно-европейский гений. Где же бы он нашел
их? Конечно, не в Азии, не в разбойничьем татарском стане, не в
исторических опытах и покушениях, потому что это начало человеческой
образованности, науки, искусства, всех успехов гражданских, а их там не
было. Одна Европа могла передать их нам, потому что имела их и жила
ими» (стр. 117-118).

Три критические статьи г-на Имрек
155
Можно ли читать подобные рассуждения? Если Петр должен был
искать начал, то он должен был искать их у себя, в самом народе.
Без зерна не вырастишь дерева, без зерна можно сделать только
искусственное раскрашенное дерево, с натыканными глиняными
плодами и бумажными цветами. Но в русском народе есть начала, и хотя
Петр Первый приносил начала чуждые, но народные начала
сохранились и до сих пор в простом русском народе.
Несколько далее г. Никитенко говорит:
«Что за важность, если бы даже для облегчения на этой дороге
пришлось бросить некоторые из старинных привычек, надеть новое платье,
выбрить бороду, пить для подкрепления сил чай и кофе вместо
охмеляющего питья, отдыхать от трудов в опрятных и удобных домах, вместо
дымных логовищ?» (стр. 118).
Логовищ! Место, где живет дикий зверь! Так называет г. Никитенко
наши крестьянские избы! Ибо ни к чему другому не могут относиться
его слова. Если он говорит про прошедшее, то бояре и прежде Петра
не живали в дымных палатах; а наши бедные дымные избы носят на
себе и теперь весь отпечаток древней Руси; итак, к ним только могут
относиться эти изумительные слова. Но оставя в стороне такую
нежность выражения, которую, видно, допускает просвещенный и
гуманный европеизм г. автора, спросим: разве это зависит от
выбора — опрятный и удобный дом? Разве нет тут материальных условий
богатства? Разве не согласился бы всякий променять дымную избу на
избу (или дом), построенную опрятно и удобно? — Кажется, этого не
нужно доказывать. — Полагать же упрек бедности на народ, который
живет в дымных логовищах, как имел дух сказать г. Никитенко, — это
невыносимо.
Панегирик украшен также подобными натянутыми выражениями.
«Между звеньями цепи татарской не было ни одного, от кого бы можно
было начать ряд гражданских и умственных успехов» (стр. 116).
Или опять:
«Гению нашему предстоит широкое поле умственных подвигов и славы;
на челе его печать могущества; его физиогномия оттенена чертами не мон-

156
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
гольского типа; благородная, умная, живая, она дышит жаждою знания и
творчества» (стр. 124).
Право, ждешь, что будет описание цвета волос, формы носа и
т<ак> д<алее>.
В заключении г. сочинитель говорит:
«Итак, к чему умствовать суетно и бесплодно о будущих судьбах
России, которых нет в пределах нашего знания, конечно, потому, что они
будущие» (стр. 121).
Это он говорил и в начале; но тут он очень ошибается. Если
настоящего нельзя понять без прошедшего, то нельзя понять его и без
будущего; будущее находится в настоящей жизни, как то, чем она
должна быть, к чему стремится она, чем она будет, следовательно,
по мнению всякого человека, в ком есть убеждение. Следовательно,
в настоящее непременно должно входить будущее или, другими
словами, существенно лежащее в настоящем. Здесь равное место
суждению о настоящем времени и о том, чем оно должно быть, о
будущем, следовательно, к которому оно ежеминутно подвигается.
Говоря таким образом о перевороте Петра, г. сочинитель или сам
судит о будущем, или же привязывается к ограниченному кругозору
настоящего времени, считая все, что теперь, безусловно истинным,
и следовательно, не может судить вообще о существенном. Не нужно
и говорить о ложности последнего воззрения, опровергаемого
ежеминутно ходом вещей.
В гладкой речи часто встречаются очень плохие и неверные
выражения — их много у г. Никитенки. Вот некоторые:
«Современность всегда немножко ябедничит» (стр. 88).
По-русски говорится: ябедничает.
«На равнинах, отпертых отвсюду бурям» (стр. 96).
Ни один русский так не скажет; отпереть не значит открыть или
освободить от всяких преград, отпереть предполагает непременно
дверь, ворота или вообще свободное пространство между преград,
могущее быть запертым.

Три критические статьи г-на Имрек
157
«Не пробуждая ни в ком ни одного плодоносящего убеждения» (стр. 99).
Опять все претензии сказать как-нибудь по-своему. Что значит
плодоносящий? У нас есть слово плодоносный, значение которого
ясно. Плодоносящий значит носящий плоды; можно бы подумать,
что говорится о разносчике плодов. И т.д.
Нельзя не заметить также какого-то канцелярского чиновничьего
слога. Напр<имер>, желая как можно выше похвалить идеи, г. Ники-
тенко говорит:
«В натуре этих великих идей есть что-то столь священное и
августейшее...» (стр. 19).
Или:
«...возвышенные идеи науки излагаются у них с такою
общепонятностью и простотою, как будто бы над ними трудилась вся лучшая часть
общества, а не один уединенный член, чиновник, так сказать, палаты
просвещения» (стр. 45).
Или еще:
«Она (история) часто отвергает приговоры критики, пред ее трибуналом
судьи становятся подсудимыми, и критика для нее не более, как докладная
записка, которую современность представляет потомству о судьбе
литературы и проч.» (стр. 88).
Несколько далее:
«Критика для нее (истории) не есть убеждение, а такой же материал, как
и все другие справки в деле, материал однако же необходимый и важный».
И пр<очее> и пр<очее>.
Довольно; мы высказали еще в начале статьи впечатление,
производимое книгою г. Никитенки; подтвердили его, надеемся, разбором
этой книги и, сверх того, сказали о самом содержании ее. С горьким
чувством произнесли мы о ней наше суждение. Не то желали бы мы
встретить, не так желали бы отозваться.

158
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
III. ПЕТЕРБУРГСКИЙ СБОРНИК,
ИЗДАННЫЙ НЕКРАСОВЫМ44
Такова литературная деятельность Петербурга! Неужели, однако, в
ней не найдем мы чего-нибудь, какого-нибудь явления,
заслуживающего внимания? Неужели в таком множестве литературных
произведений не попадется, хотя ошибкою, исключением, что-нибудь
хорошее? Случиться может.
Перед нами еще плод петербургской деятельности, носящей на
себе даже имя этого города.
«Петербургский сборник» начинается с повести г-на
Достоевского45; она так отличается от всего остального, является таким
исключением, что на нее должны мы обратить особенное внимание.
Рассказывать содержание повести, как обыкновенно у нас его
понимают, мы не станем, да его и нет, что, по нашему мнению,
нисколько не есть недостаток. Вся повесть — переписка молодой,
бедной, несчастной девушки со старым бедным чиновником. Прежде
всего скажем, что напрасно сочинитель избрал эту форму, саму по
себе не удобную и сверх того им неверно выполненную. Мы
уверены, что Девушкин (чиновник) говорил, мог говорить точно так, как в
повести; но уверены в то же время, что он никогда не писал так; так
может писать сочинитель, поставивший вне себя описываемое лицо,
сознавший и ухвативший его своею художественною силою; но само
лицо никогда бы не написало так, как говорит; иначе надо было бы
ему тоже сознать само себя и вне себя поставить. Но эта ошибка,
хотя и важная в художественном отношении, не мешает повести
быть художественным произведением, произведением человека, в
таланте которого нельзя сомневаться. Мы сказали в таланте; слово
талант еще не определенно; он может быть виден и не в
художественном произведении; для живых образов, для одушевленного
рассказа, для увлекательных описаний (что все может не иметь
достоинства художественного) нужен талант; даже для того, чтобы
расположить повесть, написать гладко, нужно уменье, дарование, даже
талант. Таких талантов (не художественных) немало. И у гр.
Соллогуба — талант, такой талант признаем мы бесспорно у г. Достоевского;
но это еще было бы не важно; дело в том, что мы находим у него и
то, что выше такого разряда талантов. Вся повесть написана реши-

Три критические статьи г-на Имрек
159
тельно под влиянием Гоголя46; самобытность заключается в самом
таланте. Влияние, правда, доходит до поразительного сходства, до
подражания; но здесь можно извинить г. автора тою силою великого
поэта, которая невольно овладевает, покоряет себе и увлекает за
собою. Г. Достоевский взял форму, столько раз являвшуюся у
Гоголя — чиновника и вообще бедных людей. Она является у него живо в
повести. Но повесть его решительно не может назваться
произведением художественным. Никакая прекрасная мысль, никакое
прекрасное содержание еще не составляют художественного
произведения. Здесь необходимо еще то творчество, то чудо, которое дает
мысли, содержанию соразмерный и высоко действительный образ:
так что сама мысль никогда не выдвигается, как мысль, а между тем
вы приняли ее в свою душу, она сделалась частью вашего духовного
бытия и никогда не оставит вас. — Вот великая задача художника,
которой не исполнил г. Достоевский. Результатом такого недостатка
то, что повесть его оставляет впечатление тяжелое, чего никогда не
может быть при создании истинно художественном. Художник
никогда ничего не доказывает; вопрос художественный есть вопрос
исполнения, воплощения мысли; если этого нет, то как бы ни было
прекрасно по мысли произведение, оно остается не
художественным. Искусство требует полной преданности себе, и тогда оно
облекает избранника дивною силою и высоко становит его над
людьми. Поговорим здесь о самом впечатлении или создании искусства.
После художественного произведения у вас не остается тяжелого,
сказали мы, впечатления, если, напр<имер>, бедный человек
изображен в нем, — в вас не пробуждается даже сострадание: оно
пробудится при встрече с бедным человеком в жизни; но это
впечатление частное; художник идет глубже. Не возбуждая в вас никакого
частного движения, он производит на вас общее впечатление; он
действует на начало, на тот общий недостаток, который мешал вам
видеть в бедном человеке — человека; он истребляет самый зародыш
зла; он перерождает вас. Такова «Шинель» Гоголя47, способная
переродить человека; но не остается после нее тяжелого впечатления;
вам не жаль Акакия Акакиевича. Глубокая, примиряющая красота
художественного произведения обняла и внесла между тем в вашу душу
новую жизнь, новое начало; светлее и чище, радостнее стало в вашей
груди; впечатление, принятое вами, подействовало на всю душу вашу,

160
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
и новая великая мысль поселилась в ней, которая на всю вашу жизнь
будет иметь влияние. Такое творчество — удел немногих. Для
истинного художника необходима полная преданность искусству, полная
искренность, полное беспристрастие; только при отсутствии всякой
задачи может он решить великую задачу искусства.
Г. Достоевский не явил в своей повести, как в целом,
художественного таланта. Это, конечно, первая его повесть, но в первых попытках
истинного художника почти всегда уже виден его талант и свойство
этого таланта, — эта искренность творчества, которая так
неотъемлемо принадлежит ему Но итого мы не видим в повести вообще у г.
Достоевского; в ней нет этого бесцельного творчества. В одном журнале
было замечено, что в его повести есть филантропическая тенденция;
мы согласны с этим; это тенденция высокая и прекрасная, но это-то
и мешает произведению быть изящным. Картины бедности являются
во всей своей случайности, не очищенные, не перенесенные в общую
сферу. Впечатление повести тяжелое и частное, потому проходяще и
не остающееся навсегда в вашей душе.
Но, мы сказали, в г. Достоевском есть что-то, что выше разряда не
художественных талантов; где же его проявление, если в его повести
нет художественного достоинства?
В отдельных местах, истинно прекрасных. Хотя, конечно,
творчество является в целом, но отдельные места могут быть прекрасны
сами по себе и даже художественны; художественный талант может
быть такой, которому по силам только эти отдельные места и не
более. Укажем на Диккенса48, разумеется, не думая нисколько
сравнить его с г. Достоевским; у Диккенса именно художественны
отдельные места, которыми он напоминает Гоголя, тогда как целое, по
большой части, у него искусственно. В повести г. Достоевского очень
хороши некоторые черты в характере бедной девушки; много
прекрасного в истории студента Покровского и т<ак> д<алее>. Выпишем
несколько строк из дневника бедной девушки:
«Осенний вечер я любила больше, чем утро. Я помню, в двух шагах от
нашего дома, под горой, было озеро. Это озеро — я как будто вижу его
теперь, — это озеро было такое широкое, ровное, светлое, чистое, как
хрусталь. Бывало, если вечер тих — озеро покойно; на деревах, что по

Три критические статьи г-на Имрек
161
берегу росли, листком не шелохнет, вода неподвижна, словно зеркало.
Свежо! холодно! Падает роса на траву, в избах на берегу засветятся
огоньки, стадо пригонят — тут-то я и скользну тихонько из дому, чтобы
посмотреть на мое озеро, и засмотрюсь бывало. Какая-нибудь вязанка хворосту
горит у рыбаков у самой воды, и свет далеко-далеко по воде льется. Небо
такое холодное, синее, и по краям разведено все красными, огненными
полосами, и эти полосы все бледнее и бледнее становятся; выходит месяц;
воздух такой звонкой, порхнет ли испуганная пташка, камыш ли зазвенит
от легонького ветерочка, или рыбка всплеснется в воде, — все бывало
слышно. По синей воде встает белый пар, тонкий, прозрачный. Даль
темнеет: все как-то тонет в тумане, а вблизи так все резко обточено, словно
резцом обрезано — лодка, берег, острова; бочка какая-нибудь,
брошенная, забытая у самого берега, чуть-чуть колышется на воде, ветка
ракитовая с пожелтелыми листьями путается в камыше, — вспорхнет чайка
запоздалая, то окунется в холодной воде, то опять вспорхнет и утонет в
тумане—я засматривалась, заслушивалась, — чудно хорошо было мне. А я еще
была ребенок, дитя!
Я так любила осень, — позднюю осень, когда уже уберут хлеба,
окончат все работы, когда уже в избах начнутся посиделки, когда уже все ждут
зимы. Тогда все становится мрачнее, небо хмурится облаками, желтые
листья стелятся тропами по краям обнаженного леса, а лес синеет,
чернеет — особенно вечером, когда спустятся сырой туман, и деревья
мелькают из тумана как великаны, как безобразные, страшные привидения.
Запоздаешь, бывало, на прогулке, отстанешь от других, идешь одна,
спешишь, — жутко! Сама дрожишь как лист; вот, думаешь, того и гляди,
выглянет кто-нибудь страшный из-за того дупла; между тем ветер
пронесется по лесу, загудит, зашумит, завоет так жалобно, сорвет тучу листьев с
чахлых веток, закрутит ими по воздуху, и за ними длинною, широкою,
шумною стаей с диким пронзительным криком пронесутся птицы, так
что небо чернеет и все застилается ими. Страшно станет, а тут, точно как
будто заслышишь кого-то, чей-то голос, как будто кто-то шепчет: «Беги,
беги, дитя, не опаздывай; страшно здесь будет тотчас, беги дитя!» — ужас
пройдет по сердцу, и бежишь; — бежишь так, что дух занимается.
Прибежишь, запыхавшись, домой; дома шумно, весело; раздадут нам всем
детям работу, горох или мак шелушить. Сырые дрова трещат в печи;
матушка весело смотрит за нашей веселой работой; старая няня, Ульяна,
рассказывает про старое время или старинные сказки про колдунов и

162
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
мертвецов. Мы, дети, жмемся подружка к подружке, а улыбка у всех на
губах. Вот вдруг замолчим, разом... чу! шум! как будто кто-то стучит! —
Ничего не бывало; это гудит самопрялка у старой Фроловны; сколько смеху
бывало! А потом ночью не спим от страха; находят такие страшные сны.
Проснешься, бывало, шевельнуться не смеешь и до рассвета дрогнешь
под одеялом. Утром встанешь свежа как цветочек. Посмотришь в окно:
морозом прохватило все поле; тонкий, осенний иней повис на
обнаженных сучьях; тонким как лист льдом подернулось озеро; встает белый пар
по озеру; кричат веселые птицы. Солнце светит кругом яркими лучами, и
лучи разбивают в стекло тонкий лед. Светло, ярко, весело. В печке опять
трещит огонек; подсядем все к самовару, а в окна посматривает
продрогшая ночью черная наша собака Полкан и приветливо махает хвостом.
Мужик проедет мимо окон на бодрой лошадке в лес за дровами. Все так
довольны, так веселы! На гумнах запасено много-много хлеба; на солнце
золотятся крытые соломой скирды большие-большие; отрадно смотреть!
И все спокойны, все радостны; всех Господь благословил урожаем; все
знают, что будут с хлебом на зиму; мужичок знает, что семья и дети его
будут сыты; — оттого по вечерам и не умолкают звонкие песни девушек
и хороводные игры, оттого все с благодарными слезами молются в доме
Божьем в праздник Господен! Ах какое золотое-золотое было детство
мое!..» (стр. 121, 122,123 и 124).
Замечательно мнение Девушкина, когда он прочел «Шинель»
Гоголя: он обиделся; это кажется нам натянутым. Девушкин обижается
за то, что бедный чиновник выставлен в смешном, обидном для
него виде, и невольно узнает в нем хотя отчасти себя. Он обижается
будто бы за то, что не показана в нем хорошая сторона его.
Странно! Нам кажется совершенно напротив. Именно в этом жалком
бедном чиновнике, несмотря на низкую степень, на которой стоит он,
Гоголь видит человека, и пробуждает это же чувство в читателе; не
только не унижен, но возвышен этот бедный ничтожный чиновник
во имя человеческого братского чувства. Но выпишем лучше эти
живые, многознаменательные строки Гоголя, которых не забудут
люди и сохранят, как великое свое достояние, возвышающее
человека, — строки, в глубокий живительный смысл которых долго и
долго надо вникать. Вот они:

Три критические статьи г-на Имрек
163
«Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под
руку, мешая заниматься своим делом, он (Акакий Акакиевич) произносил:
«Оставьте меня, зачем вы меня обижаете».
И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были
произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что
один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру
других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто
пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и
показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от
товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских
людей. И долго потом среди самых веселых минут представлялся ему
низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами:
«Оставьте меня, зачем вы меня обижаете» — и в этих проникающих словах
звенели другие слова: «Я брат твой». И закрыл себя рукою бедный молодой
человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в
человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной,
образованной светскости, и Боже! Даже в том человеке, которого свет
признает благородным и честным...» (стр. 253 и 254)49.
Замечательно, что строки эти именно следуют за тем местом, где
сыплют на голову Акакию Акакиевичу бумажки, о чем упоминает
Макар Девушкин, говоря, что тут бы следовало сказать, что он
(чиновник) такого обхождения не заслуживал. И Макар Девушкин, который
выставлен, кажется, не таким, чтобы не понять этого места, который
все твердит, что он человек, не понял однако же этих строк Странно.
В этом, кажется, виноват уже сам г. сочинитель. Не хотел ли, впрочем,
сказать г. Достоевский, что тяжело впечатление повестей Гоголя для
бедного человека. Еще страннее! Это значит не понимать повести
Гоголя, и только. Макар Девушкин обиделся не только за бедного
чиновника, он обиделся и за его превосходительство. Надо прибавить,
что его превосходительство выставлен у г. Достоевского человеком
благороднейшим — превосходным.
Вот наше мнение о повести г. Достоевского! Несмотря на то, мы
еще не знаем, что будет вперед, и не можем судя по первой повести
(хотя говорится, что видна птица по полету) сказать решительно: нет,
г. Достоевский не художник и не будет им. Надо подождать, что
будет далее.

164
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Между тем вышел 2-й № «Отеч<ественных> зап<исок>» за 1846 г.,
и в нем помещена другая повесть г. Достоевского. Мы прочли ее;
сделаем маленькое отступление, оставим на время разбор «Сборника» и
скажем об ней.
Эта повесть называется «Двойник»50; на сцене тоже чиновник,
титулярный советник, Голядкин. В этой повести видим мы уже не
влияние Гоголя, а подражание ему; но так как подражать творчеству
нельзя: надо самому иметь творчество, а тогда это уже подражанием
не будет, то г. Достоевский подражает приемам, внешним
движениям Гоголя, одной наружности, не понимая, как видно, что у Гоголя
все это прекрасно, потому что самобытно живо, вытекает из
внутренней причины, а когда кто-нибудь, погнавшись за сходством,
схватит только одну голую внешность, одни приемы, не ухватив
духа, жизни, облекшейся в них, то это выйдет до неясности
безжизненно, сухо и скучно. Таков г. Достоевский в этой своей повести
длинной и до невероятности утомительной. В ней г. Достоевский
постоянно передразнивает Гоголя, подражает часто до такой
степени, что это выходит уже не подражание, а заимствование. Мы даже
просто не понимаем, как могла явиться эта повесть. Вся Россия
знает Гоголя, знает его чуть не наизусть; — и тут, перед лицом всех,
г. Достоевский переиначивает и целиком повторяет фразы Гоголя.
Разумеется, это только одни фразы, лишенные своей жизни; это
одно голое подражание внешности великих произведений Гоголя.
В этом только и состоит вся повесть: ни смысла, ни содержания, ни
мысли — ничего. Г. Достоевский из лоскутков блестящей одежды
художника сшил себе платье и явился храбро перед публикой. Не
угодно ли видеть образчик:
Все, по-видимому, и даже природа сама вооружилась против
господина Голядкина; но он еще был на ногах и не побежден. Он готов был
бороться. Он с таким чувством и с такою энергией потер себе руки, когда
очнулся после первого изумления, что уже по одному виду господина
Голядкина заключить можно было, что он не уступит, что он никак не
уступит, что «если, дескать, сударь мой, не хотите на деликатную ногу, то мы
и за крутые меры возьмемся. Что, дескать, вот как-с, что, дескать, вот оно
как-с, милостивый мой государь!» Господин Голядкин чувствовал даже,
что обязанность его была восстать всеми силами против угрожавшего

Три критические статьи г-на Имрек
165
бедствия, сломить рог гордыни и посрамить непристойную
злонамеренность. Впрочем, опасность была на носу, была очевидна; господин Голяд-
кин и это чувствовал; да как за нее взяться, за эту опасность-то? вот
вопрос. Даже на мгновение мелькнула мысль в голове господина Голядки-
на, «что, дескать, не оставить ли все это так, не отступиться ли запросто?
Ну что ж? ну, и ничего. Я буду особо, как будто не я (думал г. Голядкин):
пропускаю все мимо; не я да и только; он тоже особо, авось и отступится;
поюлит, шельмец, поюлит, повертится, да и отступится. Вот оно как!
Я смирением возьму. Да и где же опасность? ну, какая опасность? Желал бы
я, чтоб кто-нибудь указал мне в этом деле опасность? Плевое дело!
обыкновенное дело!..» Здесь г. Голядкин осекся. Слова у него на языке замерли;
он даже ругнул себя за эту мысль; даже тут же и уличил себя в низости, в
трусости за эту мысль; однако дело его все-таки не двинулось с места
(стр. 339-340).
Право, уж не мистификация ли это? Не забавляется ли над
публикой г. Достоевский; но это предположить трудно.
Неужели это талант? Это жалкая пародия; неужели что-нибудь
может возбудить она, кроме скуки и отвращения? Неужто же г.
Достоевский думает, что, схватя эти чужие приемы, он схватил
сколько-нибудь чужое поэтическое достоинство? Неужели думает он,
что в этом есть какая-нибудь заслуга, даже какая-нибудь трудность?
Для примера и чтобы не искать постороннего предмета, будем
продолжать нашу критику языком г. Достоевского:
Приемы эти схватить не трудно; приемы-то эти вовсе не трудно
схватить; оно вовсе не трудно в не затруднительно схватить приемы-то эти.
Но дело не так делается, господа; дело-то это, господа, не так
производится; оно не так совершается, судари вы мои, дело-то это. А оно надобно тут
знаете и тово; оно, видите ли, здесь другое, требуется, требуется здесь тово,
этово, как его — другова. А этово-то, другово-то и не имеется; именно
этово-то и не имеется; таланта-то, господа, поэтического-то, господа,
таланта, этак художественного-то и не имеется. Да вот оно, оно самое
дело-то, то есть, настоящее вот оно как; оно именно так.
Много можно бы исписать печатных листов таким языком, но у
кого же на это будет довольно духу, терпения и... и...
храбрости, положим.

166
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Говоря о повести г. Достоевского «Двойник», можно повторить
слова, которые часто повторяет у него г. Голядкин:
Эх плохо, плохо! Эх плохо, плохо! Эх дельце-то наше как плоховато! Эх
дельце-то наше чего прихватило.
Да точно не хорошо и нехорошего прихватило.
Если бы не первая повесть г. Достоевского, мы никак не имели бы
терпения прочесть его вторую; но мы сделали это по обязанности,
желая что-нибудь найти в его повести, и ничего не нашли; она так
скучна, что много раз оставляли мы книгу и принимались снова и
насилу-насилу прочли ее. Конечно, судя по первой повести, мы никак
не ожидали, чтоб была такова вторая. Где талант, который видели мы
в первой повести? Или его стало только на одну.
Недолго польстил надеждою г. Достоевский; скоро обнаружил
он себя.
Мы уже не имеем теперь духу сказать: подождем, что будет далее.
В «Петербургском сборнике» есть статья г. Искандера51, которую
мы причисляем к числу умных, замечательных. Выпишем несколько
строк.
«Наполеон52 с содроганием говорил о гнусной привычке
беспрестанно лгать. Мы лжем на словах, лжем движениями, лжем из учтивости, лжем
из добродетели, лжем из порочности; лганье это, конечно, много
способствует к растлению, к нравственному бессилию, в котором родятся и
умирают целые поколения, в каком-то чаду и тумане проходящие по
земле. Между тем, и это лганье сделалось совершенно естественным,
даже моральным, мы узнаем человека благовоспитанного — по тому, что
никогда не добьешься от него, чтоб он откровенно сказал свое мнение»
(стр.211).
Справедливо говорит он, что чисто прибраны у нас гостиные и
залы, но не прибраны внутренние комнаты дома. Замечание
справедливо; а они, эти внутренние комнаты, конечно, главные
существенные комнаты дома. Мы понимаем это так: хлопочем мы о
жизни общественной или лучше гостиной, а жизнь семейная часто
у нас забыта или пренебрежена; семейная же жизнь есть
неотъемлемая основа и условие истинно общественной и человеческой жизни,
без нее их нет.

Три критические статьи г-на Имрек
167
Можно бы сюда отнести и стихотворение г. Некрасова «В
дороге»53; оно было бы очень хорошо, если б не было мелочных подделок
под русскую речь, как-то: тот, эта и эти.
Вот все, что есть замечательного в «Петербургском сборнике».
О переводе «Макбета» мы не говорим; об этом надо говорить
много и не в числе других произведений. Благодарим г. Кронеберга54
за труд его.
Все остальное нечто иное, как балласт, годный для той здоровой
толщины, по выражению «Отеч<ественных> Зап<исок>», о которой
так хлопочут петербургские литераторы.
Приступим к разбору и этого хлама.
Первое произведение, следующее за повестью г. Достоевского,
есть «Помещик» г. Тургенева55.0 г. Тургенев! Нельзя сказать, чтоб он
не совершенствовался: он был плох в первом произведении своем56,
подавал и в нем надежды, и оправдал их; он пишет постоянно плоше
и плоше. Но что сказать о его «Помещике»? Здесь он превзошел
немалые ожидания. Это произведение так уж плохо, такой вздор; так
жалко желание острить; так смешно какое-то чувство будто бы
превосходства при описании выставляемых им в карикатуре лиц57, что
лучшая критика: прочесть самое произведение. Нельзя однако же не
выписать хоть чего-нибудь. Вот описание уездного бала:
Вообразите вереницу
Широких лиц, больших носов,
Улыбок томных, башмаков
Козлиных, лент и платьев белых,
Турбанов, перьев, плеч дебелых,
Зеленых, серых, карих глаз,
Румяных губ и... и так дале —
Заставьте барынь кушать квас —
И знайте, вы на русском бале
(стр. 188).
Каково! «Сейчас можно видеть столичную штучку», — сказала бы
наверно Анна Андреевна в «Ревизоре»58. Вообще в петербургских
литераторах видно чувство аристократическое перед всем, что не

168
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Петербург, чувство превосходства, похожее на аристократическое
чувство, как бы сказать... людей служебных перед простыми
крестьянами.
Г. Тургенев оканчивает свой рассказ, говоря:
Но весело сказать себе:
Конец мучительной гоньбе
За рифмами... придумать строчку
Последнюю, поставить точку,
Подняться медленно, легко
Вздохнуть, с чернилами проститься —
И перед вами глубоко,
О мой читатель, поклониться!
Неужели в самом деле? Нет! напрасная надежда: в этом же
сборнике еще встречается имя г. Тургенева59.
За г. Тургеневым следуют «Капризы и раздумье» г. Искандера, о
которых мы уже сказали. За ними же «Парижские увеселения») г.
Панаева60. Вот еще писатель в роде г. Тургенева, с большим
притязанием на юмор, он выставляет здесь парижскую чернь, гризеток и т.п.
Рассказ его имеет некоторый довольно, впрочем, ничтожный
интерес; но когда он сколько-нибудь поднимается выше своего рассказа,
когда он пускается в рассуждения, в юмор, думает острить — все это
выходит в высочайшей степени пошло. Он и г. Тургенев имеют то
сходство, что оба желают выставлять в произведениях своих лица,
возбуждающие юмор; но в том и в другом произведении
единственное лицо, возбуждающее юмор, — сам автор. Таким образом они,
если угодно, достигают своей цели*.
* Мы должны указать на появившийся в 1 № «Современника» превосходный
рассказ г. Тургенева «Хорь и Калиныч». Вот что значит прикоснуться к земле и к
народу: вмиг дается сила! Пока г. Тургенев толковал о своих скучных любвях, да
разных апатиях, о своем эгоизме, — все выходило вяло и бесталанно; но он
прикоснулся к народу, прикоснулся к нему с участием и сочувствием, и посмотрите,
как хорош его рассказ! Талант, таившийся в сочинителе, скрывавшийся во все
время, пока он силился уверить других и себя в отвлеченных и потому
небывалых состояниях души, этот талант вмиг обнаружился и как сильно и прекрасно,
когда он заговорил о другом. Все отдадут ему справедливость: по крайней мере,
мы спешим сделать это. Дай Бог г. Тургеневу продолжать по этой дороге!

Три критические статьи г-на Имрек
169
Вот «Мартингал», повесть г. Одоевского61. Г. Одоевский любит
иногда пошутить в своих повестях, да, кажется, он любит подшутить
и над читателями; по крайней мере, нельзя объяснить этой повести
иначе, как шуткою над читателями, которые прочтут повесть и не
найдут в ней ровно ничего.
С неприятным и грустным чувством прочли мы поэму г.
Майкова62. Не того мы ожидали от него, прочитавши в прошлом году
вышедшую поэму его под названием «Две судьбы»63. Кстати, поговорим
о ней, и прежде всего напомним ее содержание. Нинета, итальянка,
любит с детства итальянца Карлино, не понимая, что эта
любовь — дружба. В Италии в это время путешествует русский
Владимир, как водится, с бледным челом, с подавленными
страстями, — одним словом, человек знакомый. Он приходит к Карлино,
любуется им и Нинетою, говорит, что он желал бы быть на месте
Карлино, был бы счастлив... Нина почувствовала вдруг, что ее любовь к
Карлино есть только привычка, что он с детства был ей братом. Она
начинает любить Владимира. Страсть ее усиливается, когда Владимир
раскрывает ей свою душу, разочарованную в новом, и тоже отчасти
Лермонтовском, роде. Нина любит: так хотел представить
сочинитель; но в любви ее есть рассуждение, есть мысль помирить его с
существованием; нам кажется это уже не цельным чувством; хотя это
желание и может привязываться к любви, но со стороны. Владимир
узнает о чувстве Нины и хочет ехать, чтобы не смущать ее более. Она
приходит больная к нему, решается следовать за ним в Россию;
является Карлино, завязывается ссора; Карлино убивает Нину, зовет народ
и обвиняет Владимира в убийстве. Его берут. Через неизвестно
сколько времени Владимир в России, живет в деревне и отличный
гастроном; из журнала узнает он, что Карлино, атаман разбойников, пойман
и приговорен к смертной казни; Владимир сравнивает свою судьбу с
его судьбой; говорит: «Чем же лучше я» и потом объявляет Павлушке:
За ужином я гуся буду есть,
Да сыр. В еде спасенье только есть.
Завязка, содержание — пустое. Но в этом произведении есть мысль
или намерение сказать мысль, которая, конечно, выразилась
нисколько не художественно, но на которую стоит обратить внимание.
Россия и западное образование, этот неизбежный вопрос, является и

170
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
здесь. Владимир — русский; он так же, как и другие, увлечен и
проникнут Западом. Но он вместе человек живой; в нем видна, убегающая
от всех теорий, любовь к русской земле. Сверх того, и мысль его
смущена ее прошедшим, полным жизни (по его собственному
признанию). Недоумение это есть большой шаг к истине. Он сравнивает
древнюю Русь с настоящим нашим поколением и удивляется
страшной разнице, страшной апатии, царствующей между нами. Он не
решает вопроса. Что в нашем поколении есть апатия — это правда; но
понятна тому причина. Такою апатией и бледностью, таким жалким
эгоизмом, — с одной стороны, животным и бесчувственным, с
другой — идеальным, сухим, иногда тоже довольным красивого своею
позою, иногда, у более живых людей, возмущаемым чрез сомнение,
вопрос, желание чего-то лучшего, — этою апатиею и эгоизмом
казнятся люди русские за презрение к народной жизни, за оторванность
от русской земли, за аристократическую гордость просвещения, за
исключительность присвоенного права называть себя настоящим и
отодвигать в прошедшее всю остальную Русь. Спесивое невежество
противополагают, они всей древней, всей остальной, и прежней и
нынешней, Руси, — гордость учеников, ставящих себя в свою очередь в
учители. Мы похожи на растения, обнажившие от почвы свои корни;
мы сохнем и вянем. Но нас спасает глубокая сущность русского
народа, и тот виноват сам, кто не обратится к ней. Владимир у г.
Майкова задумывается и любит Русь, — и вот почему мы отличаем это
произведение от других. Как скоро чувство истинно, как скоро оно
свободно от авторитета, оно найдет истинную дорогу и возвратится из
отвлеченности эгоизма к жизни живой, народной. Прибавим, что
только эта дорога может спасти от катастрофы гуся и сыра, которою
оканчивается поэма г. Майкова.
Несмотря на то, что между прекрасными стихами встречаются в
ней и плохие, что в самых мелочах обнаруживается часто незнание
русского быта (наприм<ер>, костоломный пар — противно
пословице, пристяжные в беговых дрожках и проч.); хотя видно, что идея
народности для г. Майкова совсем не ясна, ибо он полагает ее, между
прочим, в предпочтении Казанского собора храму св. Петра64 и
поэтому боится в ней исключительности, и боится напрасно, ибо
эта исключительность ей не свойственна и не принадлежит; —
несмотря на все это, мы видели в этой поэме зародыш многого пре-

Три критические статьи г-на Имрек
171
красного; в ней затрагивались серьезные вопросы. Далеко не
оправдал г. Майков надежд, которые мы на него полагали: его поэма в
«Петерб<ургском> сборнике» представляет не более как вялый,
избитый стих и такое же содержание. Есть несколько поэтических
СТИХОВ; ВОТ ОНИ:
Василий Тихоныч открыл окошко
Другое в сад — и ветерок с кустов,
Как мальчик милый, но шалун немножко,
Его тихонько ждавший меж цветов,
Пахнул в лицо ему, в покой прорвался,
Сор по полу и легкий пух погнал,
На столике в бумагах пошептал
И в комнате соседней потерялся,
(стр. 397)
И только. Все остальное скучно и вяло, г. Майков становится в ряд
скучных стихотворцев, пожалуй даже таких, каков! знаменитый уже в
этом роде г. Тургенев.
Он легок на помине; вот его прозаическая повесть65, где
предметом повествования — гнилой, бесстыдный и презренный человек, от
которого разве можно отворотиться. Повесть достойна сюжета.
А вот и г. Никитенко. Мы разобрали довольно подробно его «Опыт
истории русской литературы». Он себе верен, и его статья написана в
таком же роде66. Напр<имер>:
«Слава мужей, украшенных классической доблестью волн, этим дивным
слиянием простоты и величия, коим мы, маленькие великие люди своего
поколения, едва умеем верить» (стр. 491).
Это что значит? Г. Никитенко причисляет себя к маленьким
великим людям. — Открытие замечательное; отныне мы будем знать, кто
он. Выпишем следующее место:
«Но что ж итальянского в этой бессмертной эпопее, объемлющей всю
судьбу, всю вечную будущность нового, искупленного человека?» (стр. 496).

172
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
В поэме Данта67, конечно, общее человеческое содержание,
всякий, кто читал его, это знает; но в то же время в ней лежит
решительно характер Италии. Маленький великий человек ошибся.
Вот еще:
«Очевидно, что народность должна была отказаться от многих из своих
притязаний в искусстве, развившемся под влиянием этих новых начал. Она
не может уже исключительно наполнять собою содержания произведений,
как это было у греков, ни служить единственным источником вдохновения
для художника» (стр. 497).
Хотя, конечно, есть разница очень понятная, естественная и
разумная между стихиями искусства; но искусство всегда и на Востоке и в
Греции имело своим содержанием общее, человеческое. Маленький
великий человек опять ошибся.
О мелких стихотворениях Тургенева, Майкова, Некрасова и
Соллогуба говорить не стоит68.
В заключении помещена статья о русской литературе г.
Белинского69.
Г. Белинский в статье, в которой в сотый раз повторяется
повторявшееся прежде в «0<течественных> 3<аписках>», открывает,
между прочим, новости, конечно, известные ему одному, ибо они
неизвестны истории, именно:
«Реформа Петра Великого не уничтожила, не разрушила стен,
отделявших в старом обществе один класс от другого, но она подкопалась под
основание этих стен, и если не повалила, то наклонила их набок» (стр. 519).
Это точно новость! На деле это совершенно наоборот. Петр не
только не пошатнул стены между сословиями, но он-то и построил
их. В старину до Петра Великого их вовсе не было. Для этого следует
заглянуть не в «Историю» Карамзина70 только, а в летописи и
грамоты, в акты исторические, которых вышло и продолжает выходить
множество. Можно бы заглянуть и в иностранные сочинения о
России, в «Дневник» Маскевича71 напр<имер>, и т<ак> д<алее>. Но,
видно, санктпетербургские литераторы плохо знают русскую исто-

Три критические статьи г-на Имрек
173
рию; да и когда им; они хлопочут о дородстве журналов и сборников.
Во всяком случае, г. Белинский обнаружил такими словами свое
собственное невежество.
Интересно также в статье г. Белинского название
Ломоносова — мещанином, а он был рыбак, крестьянин. Кто этого не знает? Но,
вероятно, г. Белинскому захотелось хотя сколько-нибудь повысить
его. Его крестьянство, может быть, казалось ему слишком уже низким
сословием для литератора.
Но тут есть вещи истинно дельные, именно: г. Белинский
говорит о необходимости национальности в поэте, об успехе Гоголя в
Европе (которым опровергнуты «0<течественные> 3<аписки>»,
ибо они говорили прежде, что Гоголь европейского интереса не
имеет). Справедливы также следующие строки, противоречащие
тоже «0<течественным> 3<апискам>»:
«В будущем мы, кроме победоносного русского меча, положим на
весы европейской жизни еще и русскую мысль...» (стр. 556).
Но остальное, как сказали мы, есть болтовня, повторение столько
раз повторявшейся болтовни о русской литературе, болтовни,
которую встречали мы в «Отечественных Записках».

О СОВРЕМЕННОМ ЛИТЕРАТУРНОМ СПОРЕ*
С некоторого времени заговорили в обществе и в журналах о
новом направлении, определяющемся более или менее
выразительно, и стали называть это направление славянским или еще чаще
славянофильским. Насмешки, это могущественное оружие в понятии
слабых людей, насмешки, почти всегдашний признак стороны
неправой, вместе с бранью, посыпались отовсюду; сторона, на которую
нападали, не отвечала на эти насмешки и брань. Она продолжала
действовать другим образом: трудами, исследованиями русской жизни, т.
е. жизни до-Петровской России, выражением своих мыслей, — без
ответа на бранные выходки, — и таким образом нешуточно и
серьезно заявляла она свое существование. Но тон нападения, очень
недавно, переменился; противники наши, оставаясь противниками, стали с
уважением говорить о противоположной стороне; ответ с нашей
стороны сделался возможен. Особенно сделался возможен он после
статьи, помещенной в 4 № «Современника»72; по поводу этой последней
пишу я свое объяснение.
Возражения, делаемые стороне, к которой я тоже принадлежу
всей душою, часто отзываются недоразумением, не пониманием
дела, что всегда бывает, когда слишком различны направления, когда
несходство буквы мешает внутреннему сходству, или когда,
наоборот, сходство буквы спутывает внутреннее несходство. Не говоря ни
о ком из частных лиц, я скажу, что несходство, различие, лежит
между двумя сторонами глубоко в основании, что примирение
невозможно, а возможно только полное убеждение и полный переход.
Окончательное решение предлагаемых вопросов было бы слишком
важною и обширною задачею для одной статьи; тем более, что все эти вопросы — не
отвлеченные, а имеющие прямое приложение к жизни. Цель этой статьи есть:
означить главные пункты спора и объяснить в глазах добросовестных
противников и беспристрастных читателей образ мыслей известной стороны,
относительно этих пунктов спора — стороны, к которой принадлежит сам пишущий.
Таким образом, статья эта имеет смысл, так сказать, предварительный и
объяснительный. Самый же спор решается не такими статьями, а трудами целого
поколения и самою жизнию. Но и статья эта, при своем значении, нами указанном,
думаем, не бесполезна. Часто встречается непонимание самых пунктов спора и
мыслей противников. Вообще, в наше время недоразумение имеет великую силу.
Желательно бы сколько-нибудь разогнать его.

О современном литературном споре
175
При всяком убеждении, как скоро нет условной связи, как скоро
всякий заботится о строгости своего убеждения, есть оттенки во
мнениях: поэтому и в нашей стороне при единстве убеждения, как
вероятно и в противоположной, есть оттенки и различия; потому-то я и
пишу здесь от своего лица.
Возражение, которое нам делают часто, возражение самое
неосновательное, состоит в том, что будто мы отвергаем
общечеловеческое в пользу народного. Это было бы совершенно ложно; это
невозможно даже — из уважения к своему народному. Если б такое
мнение существовало, то, стало быть, пришлось бы сказать, что
Русский — не человек. А этого конечно мы, ни я, ни кто из мне
сочувствующих, не скажем; да сверх того, и сами наши противники,
подумав хорошенько, не скажут, чтобы мы так думали. — Мне
случилось однажды выразить свою мысль об этом в «Московском
Сборнике»73 в филологической статье, и я повторяю здесь, что
смешно восставать на общечеловеческое; но прибавлю еще: Русский
имеет на него прямое право сам, а не через посредство других
народов. Может быть, это прибавление будет предметом споров; но
оно, я твердо уверен, необходимо. Я уже вижу новое возникающее
недоразумение: «и так, не надобно принимать ничего от других
народов?». Совсем нет. Все общечеловеческое, всякое полезное
открытие, все это следует принимать, но не жизнь; жизни заимствовать
нельзя; заимствование же жизни переходит в обезьянство, болезнь,
которою полтораста лет уже страдает Россия. — Сверх того, ошибка
состояла и состоит в том, что мы, принимая общечеловеческое
Европы, не отделили это общечеловеческое от национальности
Европы; что все тамошнее приняли мы за общее, что даже вместе с
мыслями вздумали мы принять язык Европы, язык в особенности
французский. Это обезьянство, явление и трагическое, и
комическое вместе. Итак, что же выходит? — Противники наши стоят за
национальность, только не свою, а европейскую, принимая ее за
общечеловеческое. Мы же, напротив, стоим за общечеловеческое,
только вполне возвращая на него самобытные права
национальности, народности русской. — В этом духе все наши занятия и
труды, как бы слабы и малы они ни были.
Г. автор находит в самом движении нашем к народности
влияние Запада и сравнивает нас с Германцами; и наше стремление к

176
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
своему, с тем возвращением к прошлому, которое там было.
Да простит ему Бог эти слова. Какое может быть тут чуждое
влияние, где дело вызывается самою жизнию? — Часто также слышатся
такие выражения: «Возвращение к прошлому, это невозможно».
Я постараюсь дать на это ответ, и в то же время надеюсь
окончательно опровергнуть мнение автора, заподозрившего нас в
подражании. — Что возвращение к себе, к своей самобытности, и в
этом смысле к прошедшему, необходимо, — в этом, по-моему,
сомнения быть не может, это я вполне утверждаю. С другой стороны,
что возвращение к прошедшему, к отжившему, невозможно — это
также справедливо. — Как же согласить это? — Но вот в чем дело:
наше прошедшее не прошло, оно после нас. Прошедшая Русь и
теперь живет в простом народе и хранится в нем; поэтому, это
не есть возвращение к тому, что перестало иметь жизнь, что
прошло: такое возвращение невозможно; но к тому, что живет и
теперь, но также к настоящему, только лишенному места в нашей
общественной жизни, лишенному полного проявления: такое
возвращение и возможно и необходимо. Если бы простой народ наш
не был то, что он есть; если бы вся Русь уступила преобразованию
Петра, — нечего и говорить, что такое возвращение было бы
невозможно, и поклонникам жизни народной оставалось бы только
без надежды стенать и плакать. Но этого не случилось; но народ
наш хранит свой древний, существенный, и внутренний и
внешний, образ, но Петр не оторвал России от прошедшего, а только
разорвал ее надвое; но разделение Руси с переворотом Петра на
прошедшую и настоящую, выразилось пространственно, а не
хронологически (так что у нас вместо прошедшего и настоящего
есть два настоящих). — На это до сих пор мало обращали
внимания; а это так очевидно. — Следовательно, нас нельзя сравнивать с
мечтателями немецкими, Альтдейчами74, потому что там было
именно желание воротиться к прошедшему — прошлому,
которого в современной жизни найти было нельзя, потому что там не
было того разрыва, той двойственности и других условий жизни,
какие есть у нас. — Мы же, т. е. те, которые последовали за
переворотом Петра, гордо называем себя настоящим, называя
прошедшим всю остальную современную Русь, которая не даром в
продолжение полутораста лет стоит подле нас. Она хранит, эта забы-

О современном литературном споре
177
ваемая нами Русь, спасительно для всей земли, тайну русской
жизни. Мы имеем, если угодно, некоторое основание называть
себя только настоящим, и именно то, что в современной жизни
другая половина Руси не выражается и имеет голоса. С другой
стороны, та настоящая Русь, которую мы забываем, простой народ,
прямо примыкает к Руси прошедшей, — или лучше до-Петровской,
и потому составляет с нею что-то неразрывное. Присутствие
простого народа в современности нашей показывает (главное),
что (т. н.) прошедшее наше не прошло, и что возвращение к
нему возможно. Нет сомнения, что русский крестьянин есть
лучший человек в Русской земле. Таким образом, изучение древней
Руси прямо объясняет нам наш народ, и наоборот: знакомство с
народом объясняет нам древнюю Русь; это одно и то же дело, это
одна струя. Теперь надобно устранить еще одно недоразумение.
Думают, что мы хотим возвратиться к формам жизни. Нет; я скажу
на это, что я не разумею здесь возвращение к букве: живет дух.
Итак, возвращение не к букве, не к формам, которые меняла и
древняя жизнь русская, а к духу и к жизни, и к тем своим образам,
которые истекут во всем, во всех сферах, из этого духа и из этой
жизни, — к началам жизни нашей. Но где же эти начала? Может
быть в непродолжительном времени удастся мне отвечать
удовлетворительно на этот важный вопрос (на который, — впрочем,
ответы были, более или менее)*, а теперь я указываю пока на
бесчисленные памятники древней истории русской жизни, и на
простой народ. Впрочем, надо сказать, что в этом случае трудно
удовлетворить наших противников: укажешь им на начала, они
потребуют, чтобы указали на формы. Такое требование смешно; формы
и все подробности проявления, действительность,
принадлежность самой жизни; их предсказывать и на них указывать заранее
нельзя, надо только не изменять началам. Приведем для ясности
пример из видимого мира: если я скажу: надо надеть русское пла-
Мы можем указать отчасти на некоторые места статей Хомякова в
«Моск. Сборн.» и на статью М. 3. К во 2 кн. того же Сборника, Москва, 1847.
[«М... 3... К..» — псевдоним Ю. Ф. Самарина, поместившего в Сборник 1847 г.
проникнутый чувством «благочестивого уважения к нашей допетровской
старине» отзыв на «Начерташе життя и деянш Никона, FlaTpiapxa Московскаго и всея
Россш, Архимандрита Аполлоса» (изд. 4. М., 1845)].

178
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
тье, не странно ли будет, если у меня станут спрашивать: из какой
материи, какого цвета и прочее*. Некоторым ответом на вопрос: но
где же наши начала? Может быть объяснение еще одного вопроса.
Часто слыхал я мнение: «с императора Петра начинается наша
история». Это мнение так странно, что я готов был бы признать
здесь недоразумение, на сей раз нашей стороны; но увы! Несколько
раз встречалось это мнение и печатно, высказанное ярко.
Постараюсь дать на него ответ. Скажу прежде, что я не понимаю
этого поклонения перед одним (хотя бы гениальным) человеком,
этого принесения ему в жертву целого народа, по крайней мере
всей его многотрудной, исполненной борьбы жизни, твердо
установившей могущество и силу земли. Это, право, напоминает нам
те неприлично похвальные стихи: Российский Вифлеем,
Коломенско село, которое на свет Петра произвело15. Потом,
странна мне после этого вера в будущее такого народа, у которого
прошедшего не было; а веру эту часто встречаем. Откуда же явится
это будущее? Не сверху же оно свалится. Если есть будущее, то есть
и прошедшее; и в народе изначала лежит существенное, его
повсюду проникающее, в нем всегда присущее начало, его мысль,
значение, тайна его жизни, причина его существования на земле.
Гораздо лучше обратить внимание на значение Петра в нашей
исторической жизни и определить его. Это сделал я в своем
рассуждении «Ломоносов в истории русской литературы и русского
языка»76; но сделал это, по независящим от меня причинам, не-
«Некоторые из наших противников (мы говорим некоторые) доходят до
странных нелепостей в своих нападениях. Так, нападая на русское платье, они
говорят про пудовые сапоги (выражение Белинского. — Примеч. ред. газеты
«Русь»), сивуху, сермягу и т. п. На что они здесь нападают? На грубость одежды,
питья и проч. Но неужто не видят они, что причина здесь — недостаточность.
Как скоро крестьянин богаче, он шьет себе кафтан из более тонкого сукна,
покупает шелковый кушак, и сапоги у него получше. Можно сшить и шелковую
рубаху и козловые сапоги, и пить фряжские вина, как пивали их в старину, кто
имел на то деньги. Неужто же не видят эти господа, что причина грубой пищи,
грубого платья, грубой одежды — недостаточность и бедность? Что же после
этого предмет брани и презрения этих господ? — недостаточность и бедность.
Если же у них поворачивается язык нападать на бедность и смеяться над нею, то
остается... остается этому только сильно изумиться. — Мы так верим в
достоинство человеческой природы, что предполагаем здесь недоразумение у этих
господ противников. Но в таком случае следовало бы им сознаться в забавной
непоследовательности своих нападений».

О современном литературном споре
179
полно. Здесь постараюсь хотя приблизительно высказать мое
мнение об этом. Я не отвергаю переворота Петра, не называю его
ложным. Причина этому ясна; будь этот переворот ложен, он бы
не удался. При всей своей воле и гении, Петр бессилен бы явился
перед народом и не сладил бы с ним. Итак, в перевороте была
правда. Русь, не до-Петровская, а перед-Петровская, замешалась,
говоря народным выражением; в ней была ложь; эта ложь
состояла, по моему мнению, в той исключительности национальной, в
которую заключилась Русь после Междуцарствия77, в том косне-
нии, ей несвойственном, и наконец в нарушении ее
существенного качества, т. е. в нарушении земского голоса; ибо стрельцы,
произвольно определяющие царей, без совета всей земли, являют это
нарушение. Против этой-то ограниченности, столь
несвойственной природе русской, по преимуществу широкой и человеческой,
восстал Петр с мыслью просвещения и общего пользования
благами всех народов. Опираясь на сущность Русской земли, он
поднялся против старины (новой, нужно прибавить); но восставши
против односторонности, он вел новую страшную
односторонность: его лекарство была новая болезнь; и страшная борьба
завязалась. И так народ, уступивший ему, но боровшийся с ним, был
также прав в своей привязанности к старине, ибо подвиг Петра
совершался во лжи. Ибо свобода просвещения, им
приносимая, — была страшным рабством просвещения: известен
многозначительный ответ Кикина78 Петру: «Русский ум любит простор,
а от тебя ему тесно». Это бросает особенный свет на борьбу
народа с Петром, которого, кажется, не замечают противники
старины. Итак, была правда и на стороне народности, ибо Петр, нападая
на пороки жизни, нападал и на жизнь самую. Но скажут нам, может
быть: почему же именно победил Петр, когда правда была и на той
и на другой стороне? На это я буду отвечать, что правда стороны
Петра состояла на очереди, и вследствие этой-то исторической
причины победил Петр. Как с одной стороны, сказали мы,
доказательством, что была правда в перевороте Петра есть успех самого
переворота; так с другой, доказательством, что была ложь в
перевороте Петра и правда на стороне народности, служит то, что
народ (простой) не изменился и сохранил себя в течение
полутораста лет таким, каким был и каков есть теперь: следовательно,

180
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
успех, можно сказать, его народности. Как самое выразительное
явление отвлеченной, внешней, односторонней части Петрова
дела, возник город Санкт-Петербург, данная столица России и
столица с именем чуждым (с этим спорить мудрено); как живое
начало, как вечная столица Русской земли, является Москва,
признанная торжественно от всей Русской земли столицей в смутное
время 1612 года79, когда должен был высказаться народ. 1812 год80
доказал, что она все по-прежнему столица земли Русской, вечная
ее столица. В таких огромных размерах высказалось это
раздвоение, которое произвел Петр в России. Нам скажут: «такой
односторонний путь необходим». Согласен; но если необходим был
переворот Петра с его односторонностью, то также необходима
против него (уже не односторонняя) реакция в пользу
народности. Долго длилось это время, которое назвал я в своем
рассуждении Петербургским периодом; долго мы, оторванные от Руси,
жили врозь с народом, — и теперь, наконец, проснулось в нас
чувство; мы (по крайней мере некоторые из нас), после полуторасто-
летнего забвения почувствовали наконец страшную апатию и
тоску; почувствовали, что между нами и народом бездна,
почувствовали потребность неодолимую жизни, жизни народной, и
пошли к ней; придти к народному общению — вот что нам надо.
Повторим здесь, невозможно бы это было, если б перед нами не
было простого народа, сберегшего себя до настоящей минуты,
когда очнувшиеся, мы готовы приносить земле вины наши и дать
народности разумное оправдание. Теперь на очереди состоит
другая, очищенная, правая сторона, сторона правды народной.
Употребим не совсем, может быть, верное, но объясняющее мысль
сравнение: человек едет в чужие края, может быть пленяется там и
ложным вместе с хорошим, может быть даже позабывает на время
о земле своей, но наконец, если жив он душою, он чувствует
неодолимое стремление к земле своей, говорит: пора домой, и
возвращается на родину. Так и мы. Пусть говорят: «но много ли таких,
которые так думают?». Все равно. Чувство проснулось, мысль
сказалась; их не задавишь нападениями, не засмеешь насмешками;
чувство и мысль будут идти вперед, по трудному конечно пути;
ибо полтораста лет забывали мы Русскую землю, и не вдруг ясно
пробуждается в нас русский человек, так долго пренебрегаемый

О современном литературном споре
181
нами. Но истина не боится труда, чувство и мысль правы. Впереди
несомненная победа.
Что касается до современного положения между двумя
сторонами, то за противников наших весь строй вещей, вся сила общества; за
нас только мысль, кажется отвлеченная, неосязательная; но что до
этого за дело?
Автор статьи справедливо отделил московских славянофилов
(уступим ему пока это название), от петербургских, за что я с моей
стороны ему искренне благодарен (хотя пояснение этого разделения
школами наших знаменитых литераторов ложно). Не надобно
смешивать иных союзников, от которых отказываются сами те, с
которыми они хотят быть в союзе. Так например: «Маяка» не надо
смешивать с тем направлением московским, с которым он имеет разве
только буквенное сходство. Недавно вышло произведение, которое тоже
не надобно причислять к произведениям московского направления:
это драма г. Сушкова81. Там есть одна сцена, где народ закапывает
живых Французов; сцена отвратительная. Неужто г. автор думает
видеть в этом русское чувство и выставляет отвратительные ужасы как
что-то хорошее? Если так, то да пощадится от таких защитников и
хвалителей народ наш. Нет, если были эти страшные факты, то были
и другие примеры, примеры человеческого снисховдения, любви
христианской, нежной внимательности к побежденному врагу в
простом народе. Что касается до высшего общества, то там это могло
происходить из других, не столько высоких источников; но мы
именно говорим о простом народе. Мы видно счастливее г. Сушкова и
больше слыхали противоположного о русском человеке. Нет, народ,
именно Русский, вовсе не свиреп. История нам это доказывает. В
минуту справедливого восстания народного против Гришки Отрепьева82
и против нахальных пришельцев, в эти минуты ярости народной,
стоило только Поляку назваться человеком, принадлежащим к
польскому посольству, чтоб спокойно идти сквозь страшные волны
народа; так многие спаслись и не принадлежащие к посольству. Это
говорят современники Поляки, в которых нельзя заподозрить
желание льстить Русским. Вспомним 1612 год, где так великодушно
действовал народ83. Всегда, когда восстание Русского народа было
справедливо, он являлся торжествен, могуч, правосуден и даже кроток.
Народ бывает страшен, когда он является как бунтовщик, но когда он

182
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
восстает законно, как в приведенных случаях, его нечего бояться.
Чувство человеческое глубоко вкоренено в истинном русском
человеке; этого кажется и противники наши не отвергают. Когда же
какой-нибудь писатель выставляет нам свирепые сцены, от которых
с ужасом отвернется всякий истинно Русский, выставляет их как
народное русское явление, то он навязывает ему небывалые свойства, а
если думает еще и хвалить его за это (чего мы однако же
положительно не утверждаем), то можно бы попросить его оставить такие
отвратительные и ложные похвалы. Итак, надобно отделять серьезное,
нешуточное направление, стремление к самобытности от такого
рода непрошенных союзников; и мы в свою очередь делаем то же
относительно наших противников.
Я хочу коснуться еще щекотливого вопроса; это вопрос об
одежде84. В 4 № «Современника» есть статья, кажется того же автора, о
народной и европейской одежде. Прежде всего я скажу, что согласен
с автором в том, что одежда вовсе не пустяки, хотя с дальнейшими
его выводами и заключениями я не согласен. Одежда есть явление
духа человеческого; человек не остается с тем неподвижным
образом, с которым он создан; разумом, дарованным ему от Бога, он дал
себе изменчивый образ, могущий принимать на себя и выражать его
дух, его эпоху и его воззрение. И так было всегда. На одежде человека
веет дух времени и дух народа. Это понял Петр, — одежда наша стала
сосудом исторической мысли. Эта мысль горит на ней и теперь;
одежда составляет видимую границу между нами и народом. И поэтому с
возвращением к народу необходимо, по-моему, и возвращение к
одежде. Тот будет глубоко недобросовестен, кто скажет, что будто, по
моим словам, в одной одежде состоит возвращение к народу. Нет,
возвращение должно быть в духе, в жизни, в существе, и сверх того в
одежде, как тоже в одном из существенных выражений духа. Уже и
потому это так, что возвращение должно вполне действительно
совершиться, во всех истинных проявлениях духа народного, а здесь,
сверх того, историческая важность, историческая причина: но
разумеется, это должно быть свободным; всякое насилие — зло,
приносящее злые плоды. Странно только, что когда мы, я и те, которые со
мной согласны, вовсе не запрещаем обществу носить фрака,
общество нам запрещает носить зипун? — Здесь еще новое доказательство
совершенного несходства с Альтдейчами; они вздумали носить одеж-

О современном литературном споре
183
ды, которые уже вся Германия бросила; а наш крестьянин и теперь
ходит в русской одежде, — и если я надену зипун, я надену
современное платье. Здесь опять нет возвращения к прошедшему прошлому,
так сказать, а напротив, опять тоже к настоящему, современному,
которое стало быть не прошло.
Наконец еще несколько слов. — Я думаю, видно уже из
сказанного мною, что несправедливо называют славянофильской и
славянской ту сторону, которую так называют. Если уж надо называть
именами эти противоположные стороны, то нас я назову Русскими, а
противников наших Русляндцами... Они обидятся; Петровцами...
то же может быть; но я думаю, они не обидятся, если я назову
их Россиянами.

ГОЛОС ИЗ МОСКВЫ
Не сотвори себе кумира^
События, разразившиеся на Западе86, не могут не приковать к
себе общего внимания. Они заставляют углубиться в великие задачи
жизни человеческой; они поучительны и объясняют многое. —
Великолепные фразы республики уже не обольстят людей; красивые
выходки не могут более скрыть грязи, таящейся под ними; трескучие
эффекты Запада не могут уже обманывать; — ложь
обличается. — С другой стороны, виднее становится то, что скромно хранит
Восток Европы; более чувствуешь достоинство простоты;
безобразная буря Европейского Запада невольно оттеняет красоту тишины
Европейского Востока, и взор разумного человека, отвращаясь от
хвастовства гордости, опускается с благоговением перед миром
смирения. Все это ведет к размышлениям; невольно выступает
главный грех, источник всякого зла на Западе, — грех безверия и
безнравственности; научается еще более человек чтить те
нравственные блага, которые легкомысленно и грешно отвергнул
Запад. — Поучительное время.
Не сотвори себе кумира. — Запад сотворил себе кумира из
Правительства, обоготворил его и поклонился перед ним; в этом грех
Запада. Монархическое, аристократическое, республиканское ли
Правительство — все равно; здесь речь идет не о каком-нибудь
Правительстве, но о Правительстве вообще. Запад поверил в
совершенство Правительства или, лучше, в возможность его
совершенства, и отсюда необходимо возникла революция как грешный путь к
земному невозможному совершенству. Революция есть
необходимое следствие рабского чувства перед Правительством, следствие
обожания его, веры в его совершенство. Путь Западной Европы, с
одной стороны, есть обоготворение Правительства, с
другой— революция.
Но Россия никогда не обоготворяла Правительства, никогда не
верила в его совершенство и совершенства от него не требовала,
никогда не ставила его целью своих стремлений, смотрела на него как
на дело второстепенное, считая первостепенным делом Веру и спасе-

Голос из Москвы
185
ние души, — и поэтому революция чужда совершенно России, и
существующий законный порядок в ней крепок. Бранный клич Запада
всегда был: vive le gouvernement! Monarchique, Aristocratique,
Républicain87: это не изменяет дела, но, во всяком случае: vive le
gouvernement! — Так Французы восклицали в боях: vive le roi!88 — и за
него гибли; vive l'Empereur!89 — и за него гибли; vive la Republique!90 — и
за нее гибли. — Это все был один клич: да здравствует
Правительство, — изменявшийся лишь в формах.
Бранный клич России никогда не был: да здравствует
Правительство! — Бранный клич России был: за Веру Православную, за Дом
Пресвятая Богородицы (Москва), за святую Софию (Новгород), за
святую Троицу (Псков), за святого Спаса!
Земная власть есть кумир Запада. — Монархия, аристократия,
республика — все равно; все это есть земная власть. Поклонение
Монархии, поклонение аристократии, поклонение
республике — равно грешно, ибо все это есть поклонение земной власти.
Поклонение земной власти непременно сопряжено с безверием. —
Запад поклоняется земной власти и бунтует против нее, ища ее
совершенства. Россия не поклоняется земной власти и не бунтует
против нее, зная, что совершенство для земной власти
невозможно. — Повинуйтеся властям предержащим, но не обожайте их.
Чтите Царя, но не раболепствуйте, не поклоняйтесь пред ним, не
боготворите его, не считайте его непогрешимым и совершенным.
Иначе — это будет идолопоклонством. — Россия не бунтует против
земной власти, но и не поклоняется ей.
Но Россия подверглась влиянию Запада, и обожание
Правительства, этот грех, ведущий с собою казнь свою, революцию, вошел
отчасти и к нам. — Легче для слабости человеческой веровать во
внешнее, нежели во внутреннее, в осязаемое, нежели в духовное, в
Кумир, нежели в Бога. Легче веровать во внешний образ порядка,
нежели в самый порядок, в гарантию, нежели в нравственную связь
между людьми, в материальные, обманчивые, но видимые блага,
нежели в сокровища духовные, верные, но невидимые, их же ни тля
тлитъ, ни momie крадут??1. Легче быть идолопоклонником,
язычником, нежели Христианином; это доказывали Евреи, в предчувствии
Мессии поклоняясь идолам, не познавшие потом Искупителя и
благодатное его явление понявшие как явление политическое, явление

186
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Царя Иудейского от мира сего... Это доказывают современные
Западные Христиане, поклонившись, как язычники, Правительству
на земле, сперва кумиру Папе, соединив в лице его Правительство с
Верою, и потом, отстранив Веру и поклонившись одному
Правительству, в мечтах своих найти совершенство гражданского
правительственного устройства и меняя формы на формы.
Но опять: грех лежит не в поклонении такому или такому
Правительству, но Правительству какому бы то ни было. —
(О Конституции мы не говорим: это даже не особая какая-нибудь
форма, это есть осуществленная ложь и лицемерие всех
государственных начал друг перед другом.) — Республика является
большей части Запада как совершенство; но республика есть самая
вредная правительственная форма, ибо нигде правительственное
начало не является так гордым и уверенным в своем совершенстве, как
здесь; нигде не разливается оно так надо всею землею, ибо
республиканская форма имеет притязание быть вполне соответственною
народу. Монархия говорит: Я правлю народом; Республика же
утверждает: Сам народ правит во мне собою. Отсюда очевидно, что
Монархия откровенна, а Республика лицемерна.
Россия шла иным, противуположным путем, путем Веры. Вера
единая есть ее жизнь, и Россия всегда старалась устроить быт свой
на ее началах, никогда не хлопоча о совершенной форме
Правительства и желая лишь одного: дабы Правительство не считало себя
совершенным и не изъявляло бы притязаний заменить собою
внутреннюю совесть и нравственные основы. Монархия, не
боготворимая, не требующая веры в ее совершенство, но сама верующая в
одно совершенство Божие, Монархия Православная была издревле
правительственною формою России. — Но Россия подверглась
влиянию Запада, и Правительство, заимствуя у него материальные
усовершенствования, в то же время внесло в Русскую жизнь Западные
понятия о власти, стало изъявлять притязания решать все задачи
жизни, вмешалось в Русской быт, и таким образом стало, хотя
отчасти, в положение Правительства Западного. Часть России, увлекшаяся
Западом, ту же минуту поклонилась пред Правительством, как пред
кумиром, — и ту же минуту начала революционные
попытки. — Кто становится на земле в положении кумира, тот должен
ожидать падения. — Ибо люди, верящие в совершенство земной власти,

Голос из Москвы
187
будут искать этого невозможного, человеческого совершенства
земным, грешным, как сама цель их, путем — путем революции, — и
менять одну форму на другую. — Люди же, не верующие в совершенство
Правительства, не поклоняющиеся ему, знают, что лучшая форма из
Правительственных форм есть Монархическая: революция для них
есть ложь по началам Христианства и по выводам рассудка. — Не так
думает и не тем путем идет Запад. Если Правительственная сторона
России не оставит Западного пути, то она втолкнет Россию
насильственно, вопреки ее природе, на путь революции, не со стороны
народа, а со стороны Русских, увлеченных Правительством на Западный
путь. Я разумею здесь всех, которые следуют какому бы то ни было
Западному направлению, хотя самому консервативному; также я
разумею здесь всех, которые, хотя и не толкуют о Западе, но оторваны от
народа, теряют Русские основы быта и потому поневоле связаны с
Западом и могут пойти его путем, — одним словом, я разумею здесь
публику в массе, публику в отличие от народа, от простого народа, в
котором, как в сохранившем Русской быт, нет начал революционных.
Но если Правительство останется на Западном пути, победит,
следовательно, своим Западным направлением, то оно привлечет и весь
народ на тот же Западный путь. А народ уже портится: иностранная
мода и трактиры делают свое дело; зло быстро растет между
купечеством, мещанством и даже между крестьянами; и, сбрасывая свою
Русскую одежду и обривая бороду, люди этих сословий принимают
сейчас же другой образ жизни, готовые составить буйную толпу, без
святых преданий, без коренных убеждений, не связанную с бытом
своих предков и готовую для всякой безобразной и бессмысленной
тревоги. — У нас Западное направление начато (с Петра В(еликого))
и подержано Правительством. — Люди в России, повергающиеся
подобострастно перед Царем и делающие кликом Русской земли
воззвание: только за Царя\ — провозглашают революцию, ибо верят в
земное совершенство. Становят кумир, — и поэтому указывают на
путь к земному совершенству (революцию) и на замену одного
кумира другим. — Кумир Богом никогда не будет, и поклонение ему—полно
крови и неправды. — Обожание же Республиканского Правительства
еще хуже, чем Монархического. Поклонение Якобинскому Колпаку92
страшнее для истинной свободы (идеже дух Господень, ту
свобода95), чем поклонение венцу.

188
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Благо, если воздаются Божия Богови и Кесарева Кесаревы94, и не
переходится грань законного почтения к Государю в
идолопоклонство ему. — Рабское чувство и вольнодумство, или
сервилизм95 и либерализм, равно противны Монархии Православной.
И то и другое: и идолопоклонство земной власти, и революционные
попытки — занесены к нам с Запада.
Русская земля верит в Бога; ее путь есть путь внутренний,
нравственный. На правительство она смотрит как на необходимость на
земле, повинуется, но не поклоняется ему, не верует в его
совершенство, не делает его целью, не делает его знаменем своим, ибо
совершенство для нее, ее цель и знамя — Вера Православная, на началах
которой основывает она жизнь свою. — И потому, и дотоле,
революция в Русской земле невозможна.

ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА И НАРОДНОСТЬ
Велик 1848-й год96. Он явился на Западе как грозный обличитель
красивой его лжи, пустых фраз, насильственно построенных
систем и своекорыстных теорий. Велик этот год, ибо он показал, как
ничтожен и как мал человек в минуты своей гордости и своего
надменного превозношения; он показал, как никакими громкими и
широкими, многообъемлющими словами нельзя прикрыть нищеты
духовной. — Урок огромный для человечества. Имеяй уши слышати
да слышит97.
В самом деле, в течение одного года столько уже новых развалин,
развалин таких зданий, которые в продолжение одного года
возвышались и падали! И что всего важнее и всего поучительнее: эти новые
quasi идеи, эти quasi98 убеждения не выдерживали долгого
отчаянного боя, не падали, как геройски защищенные крепости, а валились,
как карточные домики! Строгая истина не оставила Западным
нововведениям даже утешения сказать: «Мы падали, дорого продавая свое
падение». Ничуть не бывало: они бежали пред врагом, вовсе не
сильным. Ничего серьезного, ни одного порядочного дела, ни одного
порядочного лица. Все приходит в движение не от силы внутренней, а
от внутреннего ничтожества; подобно тому, как ветхое здание, долго
неподвижное, вдруг начинает колебаться, ибо гниение подъело его
столбы.
Как мелок и детски ничтожен явился человек на Западе! На борьбу
убеждений, хотя бы и ложных, мы всегда смотрели бы с уважением;
но во всех теперешних явлениях Запада ни одного убеждения, ни
увлечения, ни даже порыва. Все, что можно заметить, — так это
насильственную раздраженность, разгоряченность, происходящую
как бы от внешних раздражительных средств. Поэтому смотришь на
события Западные с чувством сожаления, которым удерживается
другое чувство, чувство смеха. Странную картину представляет Западная
современность. Странная эпоха мыльных пузырей. Мыльные пузыри,
обыкновенно трехцветные, надуваются один за другим и лопаются.
Поднялся мыльный пузырь Итальянский и лопнул. Мыльный пузырь
Германский собирается лопнуть. Люди, как дети, рядятся в
театральные костюмы: кто берет жезл Правителя, кто сидит членом в

190
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Национальном собрании. Национальное Германское собрание"!
Национальность Германии, Правитель Германии — все это носит на
себе вид увлечения, порыва, и ни в чем ни малейшего увлечения. Одна
наружность восторга; все холодные фразы, все эффекты, все ложь.
Но скажут нам: это произвольное, ничем не доказанное
суждение. — Хотя доказательств довольно может найти каждый, кто только
захочет, однако же мы намерены ограничиться одним общим
суждением. Рассмотрим поближе положение Запада.
Народность и народ: вот два слова, которые чаще всего раздаются
в Западной Европе. Из-за них все или почти все волнения.
Народность — великое дело. Народ — великое имя. И это дело
позорится в Западной Европе. И это имя есть тягчайшая клевета на
народ.
Как бестелесные тела, как непонятные призраки, поднимаются
народности одна за другою и разлетаются, как дым. Явилась
народность Итальянская и исчезла. Мы спросим: на чем основана и в чем
состоит Итальянская народность, и не получим ответа; это теория,
плохо составленная. Перед нами еще мистифицирует мир
народность Германская, точно так же не основанная ни на чем, точно
так же выдуманная и вычитанная. — Во Франции не толкуют о
народности (в смысле национальности), в ней толкуют о народе. Но одно
близко к другому. Постараемся дать себе отчет в том, что такое народ;
отсюда ясно будет, что такое народность.
В самом деле, что такое народ?
Можно отвечать: союз людей, основанный на родстве крови, на
единстве происхождения и вместе языка. Всякий, кто Француз,
например, принадлежит уже по тому самому Французскому
народу. — Это определение верно, но недостаточно. Это будет только
порода, племя, а не народ. Такое определение очень бедно, годится
для животного и не годится для человека, ибо здесь человек
определен как животное.
Что же народ?
Можно сыскать другой ответ. Народ, скажут нам, есть
совокупность людей, имеющих одно общественное устройство,
повинующихся одной власти. — Но это определение Государства, а не
народа. Государство и народ совсем не одно и то же. Если бы принять
такое определение, то вышло бы, что всякое покоренное племя ту же

Западная Европа и народность
191
минуту становится народом, его покорившим, вышло бы, что народ,
завоевывая другой, завоевывает сам себя, вышло бы, что
Алжирцы — Французы, что Чукчи — Русские. Государство может
соединить, как внешняя форма, различные несхожие элементы; но народ
есть живое целое, и допустить в себя разнородных элементов не
может. Лифляндия есть часть Русского государства, но не часть
Русского народа. — Очевидно, что и второе определение народа не
годится. Первое определение чересчур естественно до животности,
другое искусственно до отвлеченности.
Что же народ? — спросим мы опять, и дадим на это ответ,
истинный, по нашему мнению.
Мы сказали, что определение народа как союза людей,
основанного] на кровном родстве, на единстве происхождения, еще
недостаточно, что это есть определение человека как животного, что
здесь является еще порода, а не народ. В чем же состоит человеческий
союз, что возвышает людей от породы до народа, в чем состоит связь,
образующая народ? Эта связь есть единое общее нравственное
убеждение, не отвлеченное, но живое и в жизнь переходящее; эта связь
есть союз духовной жизни. Союз породы не исчезает, — человек
существует в теле, — но, как и другие естественные явления в человеке,
союз породы при единстве общего духовного убеждения
одухотворяется и переходит в союз народа, из связи естественной, животной
становится связью духовной, человеческой. Вот определение народа.
Итак, народ есть одухотворенный единством нравственного
убеждения союз людей одной породы. Связь, образующая (людей) в народ,
есть связь единого нравственного убеждения при родстве кровном,
при единстве происхождения или языка. Отсюда вытекает вся физио-
гномия, вся живая человеческая наружность народа, — вся его
народность.
Определение, думаем, верное. Теперь взглянем на Запад и его
народности. Где общее нравственное убеждение, выражающее
народность Итальянскую? — Католицизм — нет. Сами события этому
противоречат. Что же еще? Но к чему искать невозможного ответа? Дело
уже решено историей. Призрак народности Итальянской разлетелся.
Где же народ в Италии?
Где, в чем выражается народность Германская, где это убеждение,
каждому открытое, каждому доступное, всех в одно объемлющее?

192
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Ответа нет. С одной стороны, видим мы породу, племя, а с
другой — желание, основанное на воспоминании Германской Истории,
соединить эту породу в целое Государство, следовательно:
стремление к Государственному союзу. Но единства убеждения нет,
и — нет народа. История начинает обличать и этот призрак. Где же
народ в Германии?
Обратимся, наконец, ко Франции, которая есть пример для
остального Запада. Здесь картина несколько изменяется. Франция
представляет единство Государства, поэтому она не хлопочет, как Италия и
Германия, о соединении в целое Государство частей одной породы,
она не произносит слова: народность (которым обозначается у
других Западных племен (Итальянцев, Германцев, Венгерцев)
стремление к государственной независимости). Франция произносит
особенно слово: народ. Но ответ и здесь будет так же труден. Где народ
во Франции? Где одно общее убеждение, связующее людей в одно
живое человеческое целое, в один народ? Убеждения этого нет — стало
быть нет и народа. Мы видим во Франции разные классы, классы
низшие, средние и высшие, — но народа не видим. — Французские
фразеры называют народом класс низший — это очень ошибочно, ибо,
во-первых, во всяком случае, это часть только, которая не может
исключать другую часть; во-вторых, это часть племени, а не народа, ибо
народа — нет. Но если бы принять слова Французских
проповедников, то тогда вышло бы, что Франция до сей минуты жила без народа,
ибо эта часть не действовала во Франции до сей минуты, — да и
теперь не действует. Разве крики этих самозванных попечителей
низшего класса, большею частию вытекающие из мелкого
самолюбия, — есть самый этот низший класс? — Конечно, нет. — Но,
предположим самое большее, предположим это коллективное собрание
всех людей, и спросим опять: где же единое общее убеждение,
связующее их в единое человеческое целое, — убеждение, при отсутствии
которого это будет только, без внутреннего значения движущаяся
толпа людей, связанных отчасти породою, отчасти Государственною
случайностью. Где же это убеждение? — Его нет — нет и народа
во Франции.
Нам могут сказать: а единство обычая? Но на это мы отвечаем-,
единство обычая или принадлежит к единству племенному, единству
породы, или же одухотворяется нравственным убеждением и тогда

Западная Европа и народность
193
только получает народное, человеческое значение. Как же скоро
этого нравственного убеждения нет, то обычай ничего не
доказывает. Потом этот обычай сам если вовсе не исчез на Западе, то едва
держится где-нибудь в захолустьях. Запад отвергает предание, а,
следовательно, и обычай. По всему этому на обычай ссылаться он ни в
каком случае не может.
Нам могут указать еще на разные людские мысли, идеи, теории и
системы и сказать: вот убеждение. Но, во-первых, разве такая-то
теория или идея где-нибудь есть общее убеждение, которое знает,
превозносит каждый и более или менее живет в нем? — Конечно, нет; нет
нигде единой теории, всех объемлющей. Во-вторых, идея или теория,
какая бы она ни была, всегда есть мнение, и поэтому убеждением, да
еще убеждением общим, быть никогда не может. Итак, это
возражение очень слабо; ибо теории, как общего убевдения, нигде нет, да и
быть не может. Следовательно, никакое человеческое мнение не
может быть общим убеждением; следовательно, общим убеждением
может быть только убеждение свыше.
Скажем открыто нашу мысль. Мы не видим народа в Западной
Европе. В Западной Европе нет народа.
Но в чем же состоит, в чем может состоять это общее убеждение,
связующее людей духовно и образующее народ? Что же оно? Назовем
его прямо: это убеждение есть Вера. — Она не есть мнение, не есть
людская теория, и поэтому может обнять и объемлет всех. Вера есть
самое высшее, самое духовное и одухотворяющее человека
убеждение, союз человека с Богом. Она соединяет в себе все духовное; она
человека делает человеком; она есть единое убеждение, образующее
народ. Где нет Веры, там нет народа.
Есть ли Вера на Западе? На Западе нет Веры. С этим согласятся
даже и защитники его. — Нет Веры — нет и народа.
Обратимся к Востоку. Противуположное зрелище представляет
нам он. На Востоке Европы видим мы народ Русской, народ в
истинном смысле слова; и на вопрос, есть ли в нем общее убеадение, в чем
оно? - мы отвечаем: да, есть. Это убеждение есть Вера, Вера
Христианская, Православная; ею Русской народ есть народ, а не порода,
не племя только и не сборище. — Итак, мы видим народ пред собою.
В русском народе есть общее для всех убеждение; другими словами,
есть Вера. Православная Вера есть весь смысл его жизни: без нее он

194
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
не имеет значения. Вера есть союз его с Богом, путь его спасения:
Вера Православная, равно всем открытая, в пределах которой нет ни
высших, ни низших сословий, но в которой все рабы Божий, все
братья, и в общее для всех и образующее народ убеждение, вот она Вера,
Вера Православная, вот он Русской народ Православный, — и вот
она, Святая Русь.
Мне могут сделать недобросовестное замечание. Мне скажут,
пожалуй: следовательно, в целом человечестве нет народа, кроме
Русского. Неправда, как скоро есть общее убеждение т[о] е[сть] как
скоро есть Вера, связующая воедино людей однородных, так является
народ. — Нечего говорить, что Евреи были народ, до пришествия
Спасителя, в чаянии Мессии100. Даже язычники Греки, не связуемые
между собою прочным Государственным единством, были народ,
народ заблуждавшийся, но все — народ, ибо он имел свою Веру и
переносил ее в жизнь свою. Эта Вера была заблуждение, но все она; и
поэтому Греки были народ, хотя заблуждающийся, но все народ. Но с
тех пор, как благодать сошла на землю, когда истинная Христианская
Вера осенила ее, с той поры едва ли возможно языческое или иное
какое ложное общее убеждение; по крайней мере — быть сильным и
процвести оно не может. Но если бы оно и было, оно было бы как
заблуждение, и народы, имеющие его, были бы, по крайней мере,
хотя и заблуждающиеся, но все народы. Что же касается до Запада, то
нет даже и вопроса, заблуждается ли народ во Франции или где-нибудь
на Западе, ибо там нет ни истинного, ни ложного общего убеждения,
нет никакой Веры, а потому нет и народа.
Итак, на Западе только позорятся и являются клеветою великие
слова: народ и народность.
Русской народ есть народ Христианский, Православный,
истинную Святую Веру исповедующий. Без Веры Православной он не имеет
значения: вся жизнь его основана на ней, с ней неразрывно
соединена, на ней основана (отсюда вытекает) и его народность. Поэтому
тот, кто не Православный, не принадлежит к Русскому народу, хотя бы
он был и Русского происхождения; он Русской только по породе, а не
по народу. Из Русских по происхождению Русской в человеческом (и
в народном) смысле есть только тот, кто Православный Христианин.
Говоря о России, я скажу, однако же, что народом собственно
называю я низшее сословие — крестьян. Мне скажут: вы противоречите

Западная Европа и народность
195
словам своим, сказанным выше. Нет: противоречия здесь нет
никакого. Я называю крестьян преимущественно народом не потому, что
это сословие низшее, а потому, что это низшее сословие
преимущественно сохранило и хранит Веру и жизнь (образ жизни), с
Верою согласную; хранит в то же время свой Русский облик и свой
Русской язык. — Наше высшее сословие стало, с Щетра] В[еликого],
подражать старательно Западной Европе и отдалилось если не от
Веры Православной, то, по крайней мере, от жизни и образа жизни, с
Верою согласного, и вместе от народа и народности, от родного даже
языка своего. Никто не станет спорить, что долго были мы
обезьянами Западной Европы во всем, и только теперь наступает желанное
возвращение к своему родному. А крестьяне удержали народность:
как основу ее, Веру Православную и жизнь на ней основанную, так и
всю живую наружность народа, — образ и язык.
Заключим слова наши желанием, чтобы высшее и вообще т[ак]
называемое] образованное наше общество, от народа и народности
оторванное, которое полтораста лет во всем подражало Западной
Европе со всем усердием обезьяны, наконец, увидело, во-1-х, что
обезьянство всегда вредно; во-2-х, что оно подражало ложному
образцу. — Желательно, чтобы оно увидело это и оставило Западную
дорогу и весь образ жизни, с своими святыми Русскими началами
несогласный, воротилась бы на свою и слилось не только в исповедании,
но и в жизни своей, в образе жизни, но даже и в живой народной
наружности, — образе и языке, — в один Православный Христианский
Русский народ.

ОБ ОСНОВНЫХ НАЧАЛАХ РУССКОЙ ИСТОРИИ
Земля и Государство со времен призвания Рюрика. —
Добровольные их отношения. —Определение Земли—внутренняя
правда; Государства — внешняя правда. — Князья и города. —
Царь и Земля. — Люди земские и служилые. — Государево
и Земское дело. — Земля соблюдала договор. — Государство в
лице Петра изменяет. — Сельские общинные сходки. — Мысль
Земли, носящаяся над Росшею и постоянно присущая, хотя едва
уловимая в явлениях. — Славяне.
Нравственный подвиг жизни предлежит не только каждому
человеку, но и народам, и каждый человек и каждый народ решает его
по-своему, выбирая для совершения его тот или другой путь. И
человеку и народу случается падать на нравственном пути, но самое
падение это есть нравственное же падение, совершается в нравственной
сфере. Как бы ни решался нравственный вопрос, как бы ни было
возмутительно его решение, он неотразимо предстоит человеческому
духу. Всякая умственная, всякая духовная деятельность, вся тесно
соединена с нравственным вопросом.
История представляет нам сии многоразличные пути, сии
многотрудные борьбы противоречащих стремлений, верований,
убеждений нравственных. Страшная игра материальных сил поражает с
первого взгляда; но это один признак: внимательный взор увидит
одну только силу, движущую всем, мысль, которая всюду
присутствует, но которая медленно совершает ход свой; часто готовая
перерядиться в новый образ, она сообщает еще могущество свое
образу прежнему, хранит его, пока вполне не созреет и с полным
правом не явится в новом сиянии, пересоздав все в новый образ.
Избавиться от мысли люди не могут: они могут загромоздить ее
материальными внешними силами, могут поставить на поприще
насилия; но, обремененная недостойною себя громадою, она тем не
менее движет ее, и тогда страшно столкновение грубых масс,
прильнувших к этой духовной силе: страшно разбиваются и разрушаются
они друг об друга.

Об основных началах русской истории
197
Нравственное дело должно и совершаться нравственным путем,
без помощи внешней, принудительной силы. Вполне достойный путь
один для человека, путь свободного убеждения, путь мира, тот путь,
который открыл нам Божественный Спаситель, и которым шли Его
Апостолы. Этот путь внутренней правды смутно мог чувствоваться и
языческими народами. Не силою принуждения, но силою жизни
самой истребляется все противоречащее истине, дается мера и строй
всему. Разлад, который может происходить здесь от несовершенства
человеческого, налаживается опять жизнью же. Как бы ни падала
община, ставшая на этот путь, но, веруя в силу жизни, она высока уже
этою самою верою, — и всегда возможна для нее высокая гармония
нравственных сил. Под влиянием веры в нравственный подвиг,
возведенный на степень исторической задачи целого общества,
образуется своеобразный быт, мирный и кроткий характер; и, конечно, если
можем найти у кого-нибудь такой нравственный строй жизни
(хотя бы с набегающими диссонансами), то это у племен бытовых,
по преимуществу, у племен Славянских.
Но возможен ли такой быт на земле?
Существует другой путь, гораздо, по-видимому, более удобный и
простой; внутренний строй переносится вовне, и духовная
свобода понимается только как устройство, порядок (наряд); основы,
начала жизни понимаются как правила и предписания. Все
формулируется. Это путь не внутренней, а внешней правды, не совести, а
принудительного закона. Но такой путь имеет неисчислимые
невыгоды. Прежде всего формула, какая бы то ни была, не может
обнять жизни; потом, налагаясь извне и являясь принудительною, она
утрачивает самую главную силу, силу внутреннего убеждения и
свободного ее признания; потом далее, давая таким образом
человеку возможность опираться на закон, вооруженный
принудительною силою, она усыпляет склонный к лени дух человеческий, легко
и без труда успокаивая его исполнением наложенных формальных
требований, и избавляя от необходимости внутренней
нравственной деятельности и внутреннего нравственного возрождения. Это
путь внешней правды, путь государства. Этим путем двинулось
Западное человечество.
Мы сказали, что Славянские племена жили под условиями быта;
община, так устроенная, носит простое название Земли, которое мы

198
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
удержим: оно оправдается впоследствии. Но возможно ли было
оставаться при этом?
Трудно. Первая, прежде всего и главная помеха — бранные,
неугомонные соседи, которые налетали на Славянские земли и покоряли
их, возмущая весь их быт. Славяне собирались, прогоняли их, — а
нашествия снова им грозили. Нельзя же было народу стоять, не
расходясь, с оружием в руках; он отказался бы таким образом от самого
своего мирного земского начала. С другой стороны, и внутренние
несовершенства, особенно у языческих народов, возмущали
непрестанно мирный ход жизни.
В России история застает Славян северных — под властью Варягов,
южных — под властью Козар101. Северные Славяне прогоняют
Варягов, и, может быть, вследствие ли их владычества, возникает
вражда между ними и ссоры друг с другом.
Таковы были главные помехи, и Земля, чтобы спасти себя, свою
земскую жизнь, решается призвать на защиту Государство. Но надо
заметить, Славяне не образуют из себя Государство, они призывают
его; они не из себя избирают князя, а ищут его за морем; таким
образом, они не смешивают Земли с Государством, прибегая к
последнему как к необходимости для сохранения первой. Государство,
политическое устройство — не сделалось целью их стремления, — ибо
они отделяли себя или земскую жизнь от Государства, и для
сохранения первой призвали последнее102.
Ничья история не начинается так. Если спорили о времени
существования этого факта, то здесь сила в его смысле; позднейшие
частные призвания подтверждают тот же смысл.
Призвание было добровольное. Земля и Государство не
смешались, а раздельно стали в союз друг с другом. В призвании
добровольном означились уже отношения Земли и Государства — взаимная
доверенность с обеих сторон. Не брань, не вражда, как это было у
других народов, вследствие завоевания, а мир, вследствие
добровольного призвания.
Так начинается Русская история. Две силы ее основании, два
двигателя и условия во всей Русской истории: Земля и Государство.
Случайности исторические, человеческие волнения, наконец, ход
самих этих сил, нравственный путь, которым идет народ,
видоизменяют судьбы Русской Земли. В каком отношении были у нас Земля и

Об основных началах русской истории
199
Государство? Они существуют, как отдельные, но дружественные
союзные силы, сознаваемые в их раздельности и взаимно признающие
одна другую. «Земля и Государство» встречается у нас везде. Таким
образом, не обратившись в Государство, призвавши его и став сами в
стороне, Славяне Русские сохранили веру в жизнь.
Вскоре после призвания Рюрика103, особенно когда известия
становятся полнее, отношения Земли и Государства явственно
определяются104.
Первые известия очень малочисленны, но тем не менее
некоторые из них открывают многое.
Олег заключает договор с Греками; посольство правится от него,
от князей под рукою его сущих и от всей Земли Русской. 1) Это
опровергает всякую мысль... (о родовом быте?) 2) Это показывает нам, что
Земля имела свое самостоятельное участие в делах, касающихся до
всего народа, как. напр., заключение мира, и голос ее не терялся.
(Ясно, что было много князей, также как было и позднее, но
после — все Рюрикова завода).
Посольство Игоря еще явственнее выражает то же самое. Земля
вновь выходит на сцену очень ясно. Договор105.
Игорь идет к Древлянам требовать дани, возобновляет свое
требование, но Древляне, сдумавшие с князем своим Малом, решаются
идти против Игоря106. Итак, здесь действуют Древляне, народ,
совещавшись со своим князем: отношение, которое встречаем мы и
позднее. Вероятно, князь Мал был из числа подручных князей, о
которых упоминается в договорах. Древляне посылают спросить
Игоря, для чего пришел он. Игорь не послушал. Древляне убивают
Игоря и дружину его. Наконец, они же говорят: «убили Русского
князя» — это доказывает как будто, что себя они Русскими не
считали — «возьмем Ольгу, его жену, за своего князя Мала; возьмем
Святослава и сделаем с ним, что угодно». Древляне посылают
лучших мужей к Ольге. Посланные говорят: послала нас Древлянская
земля. — Ольга отомщает им, как известно, и посылает к Древлянам,
прося новых, знатнейших послов. Древляне выбирают из них
мужей, иже дерьжаху Деревьскую землю (т. е. старейшин, а не князей:
упоминается только об одном князе, для которого и посылают
посольство). Ольга отомщает им, и, наконец, идет. «Где суть дружина
наша, спрашивают Древляне, их же послахом по тя?»107

200
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Когда Ольга победила Древлян, она устремилась на Изкоростян,
как на настоящих виновных. Война была со всей Древлянской
землей, следовательно, и посольство шло от всей Древлянской земли, и
князь Мал, стало быть, общий князь для всех Древлян108.
В 970 году вновь являются Новгородцы и зовут к себе князя109. Мы
опять видим общину земскую, не избирающую, но призывающую к
себе князя: отношения государственные, очевидно, не сливаются с
общинными, — ибо вот такая минута, где чувствуется их взаимная
отдельность, ибо Земля вновь зовет государственную силу. Но Земля
Новгородская и тогда уже, видно, имела славу бурной, ибо Святослав11 °
отвечает на их просьбу: если кто пойдет к вам111. Владимир идет в
Новгород112. Святослав сажает Ярополка в Киеве113, а Олега в земле
Древлянской114. (Здесь, по-видимому, первое самовольное
распоряжение князя; но оно нисколько не самовольное, не нарушается
свободы общины: община ни мало не теряет своего значения,
самостоятельной свободы; ниже надеемся это увидать). Сам Святослав идет
в Переяславец.
Святослав не любил Киева, по крайней мере, он постоянно любил
более Юг, Болгарию, и военное назначение князя было для него
единственным его призванием115...

О ТОМ ЖЕ
Россия — земля совершенно самобытная, вовсе не похожая на
Европейские государства и страны. Очень ошибутся те, которые
вздумают прилагать к ней Европейские воззрения и на основании их
судить о ней. Но так мало знает Россию наше просвещенное общество,
что такого рода суждения слышишь часто. Помилуйте, говорят
многие, неужели вы думаете, что Россия идет каким-то своим путем?
На это ответ простой: нельзя не думать того, что знаешь, что таково
на самом деле.
Как занимателен и важен самобытный путь России до совращения
ее (хотя отчасти) на путь Западный и до подражания Западу! Как
любопытны обстоятельства и последствия этого совращения, и,
наконец, как занимательно и важно современное состояние России,
вследствие предыдущего переворота, и современное ее отношение
к Западу!
История нашей родной земли так самобытна, что разнится с
самой первой своей минуты. Здесь-то, в самом начале, разделяются
эти пути Русский и Западно-Европейский до той минуты, когда
странно и насильственно встречаются они, когда Россия дает страшный
крюк, кидает родную дорогу и примыкает к Западной. На это начало
прежде всего обратим свое внимание.
Все Европейские государства основаны завоеванием. Вражда есть
начало их. Власть явилась там неприязненною и вооруженною, и
насильственно утвердилась у покоренных народов. Один народ, или,
лучше, одна дружина завоевывает народ, и образуется государство, в
основе которого лежит вражда, не покидающая его во все течение
истории. (Если там и была тишина, как явление, — в основе
лежала вражда).
Русское государство, напротив, было основано не завоеванием, а
добровольным призванием власти. Поэтому не вражда, а мир и
согласие есть его начало. Власть явилась у нас желанною, не
враждебною, но защитною, и утвердилась с согласия народного. На Западе
власть явилась как грубая сила, одолела и утвердилась без воли и
убеждения покоренного народа. В России народ сознал и понял не-

202
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
обходимость государственной власти на земле, и власть явилась, как
званный гость, по воле и убеждению народа.
Таким образом рабское чувство покоренного легло в основании
Западного государства; свободное чувство разумно и добровольно
призвавшего власть легло в основании государства Русского. Раб
бунтует против власти, им не понимаемой, без воли его на него
наложенной и его не понимающей. Человек свободный не бунтует против
власти, им понятой и добровольно призванной.
Итак, в основании государства Западного: насилие, рабство и
вражда. В основании государства Русского: добровольность, свобода
и мир. Эти начала составляют важное и решительное различие между
Русью и Западной Европою, и определяют историю той и другой.
Пути совершенно разные, разные до такой степени, что никогда
не могут сойтись между собою, и народы, идущие ими, никогда не
согласятся в своих воззрениях. Запад, из состояния рабства переходя
в состояние бунта, принимает бунт за свободу, хвалится ею и видит
рабство в России. Россия же постоянно хранит у себя признанную ею
самою власть, хранит ее добровольно, свободно, и поэтому в
бунтовщике видит только- раба с другой стороны, который так унижается
перед новым идолом бунта, как перед старым идолом власти; ибо
бунтовать может только раб, а свободный человек не бунтует.
Но пути эти стали еще различнее, когда важнейший вопрос для
человечества присоединился к ним: вопрос Веры. Благодать сошла на
Русь. Православная Вера была принята ею. Запад пошел по дороге
католицизма. Страшно в таком деле говорить свое мнение; но если
мы не ошибаемся, то скажем, что по заслугам дался и истинный, дался
и ложный путь Веры, — первый Руси, второй Западу.
Ясно стало для Русского народа, что истинная свобода только там,
иде же Дух Господень116.
Обратимся собственно к судьбам России, оставим в стороне Запад.
Мы, к сожалению, встретимся с ним еще у себя.
При таких началах согласия, которые легли в основу Русского
Государства, Народ и Власть должны были стать в совершенно
особые отношения, не похожие на Западные. При такой основе, как
должен смотреть народ на власть? Так, как на власть, которая не
покорила, но призвана им добровольно, которую потому он обязан хранить
и чтить, ибо он сам пожелал ее: народ в таком случае есть первый

О том же
203
страж власти. Как должна власть смотреть на народ? Как на народ,
который не покорен ею, но который сам призвал ее, почувствовав ее
необходимость, который, следовательно, не есть ее униженный раб,
втайне мечтающий о бунте, но свободный подданный, благодарный
за ее труды и друг неизменный. С обеих же сторон, так как не было
принуждения, а было свободное соглашение, должна быть полная
доверенность.
Но нет никакого обеспечения, скажут нам; или народ, или власть
могут изменить друг другу. Гарантия нужна! — Гарантия не нужна!
Гарантия есть зло. Где нужна она, там нет добра; пусть лучше
разрушится жизнь, в которой нет доброго, чем стоять с помощью зла. Вся
сила в идеале. Да и что значат условия и договоры, как скоро нет силы
внутренней? Никакой договор не удержит людей, как скоро нет
внутреннего на это желания. Вся сила в нравственном убеждении. Это
сокровище есть в России, потому что она всегда в него верила и не
прибегала к договорам.
Поняв с принятием Христианской Веры, что свобода только в
духе, Россия постоянно стояла за свою душу, за свою Веру. С другой
стороны, зная, что совершенство на земле невозможно, она не искала
земного совершенства, и поэтому, выбрав лучшую (т. е. меньшее из
зол) из правительственных форм, она держалась ее постоянно, не
считая ее совершенною. Признавая свободно власть, она не
восставала против нее и не унижалась перед нею.
Теперь обратимся к самой истории Русской; проследим
отношение власти к народу и народа к власти, и посмотрим: была ли с
какой-нибудь стороны измена.
Народ призывает власть добровольно, призывает ее в лице князя-
монарха, как в лучшем ее выражении, и становится с нею в
приязненные отношения. Это — союз народа с властью. Употребим здесь слова,
которые так часто, постоянно, и с такой ясной определенностью
встречаются в наших исторических свидетельствах, — слова,
которые выражают народ и власть, т.е.: Земля и Государство.
Земля, как выражает это слово, — неопределенное и мирное
состояние народа. Земля призвала себе Государство на защиту,
ограждение: прежде всего от врагов внешних, потом и от врагов
внутренних. Отношение Земли и Государства легло в основание Русской
Истории. В первые времена Россия управлялась целым родом, сово-

204
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
купностью князей в отдельных княжествах, и в каждом княжестве
повторялись те же самые отношения. Князей стало много, они сами
спорили между собою, и между князьями возможен был выбор:
поэтому они часто перемещались.
Многие думают о Новгороде, как о наиболее менявшем князей,
что он был республика: совершенно ложно! Новгород не мог
оставаться без князя. Возьмите Новгородскую летопись117, прочтите, с
каким ужасом говорит летописец о том, что они три недели были без
князя. Итак, не смотря на частые перемещения князей, даже на
изгнание их, вы видите, что вся Россия и все города ее и Новгород
оставались верны монархическому началу, и никогда не говорили:
устроим правительство без князя.
Наконец, время княжих междоусобий прошло. Явился Великий
князь и потом царь Московский и всея Руси, наследственный и
самодержавный. Отношения Земли и Государства, народа и правительства,
прежняя взаимная доверенность — были основою их отношений.
Подобно тому, как князь созывал Вече118, царь созывал Земскую Думу
или Земский Собор119. Народ не требовал, чтобы государь спрашивал
его мнения. Государь не опасался спрашивать мнения народа.
Кто читал эти Думы, тот знает, как просто излагалось в них дело.
Спрашивали выборных от всех сословий; они говорили: мысль наша
такова, а там как будет угодно государю. Не личное самолюбие, не
гордость Западной свободы была здесь, а обоюдное искреннее
желание пользы. Здесь не ораторствовали, а говорили, и слово не
превышало дела.
Иоанн IV, вследствие личной подозрительности своей,
неоправданной нисколько во все долгое его царствование, вдруг вздумал
оторвать дело государево от дела земского, и поэтому вдруг установил
Опричнину120 (от слова опричь, также как и кромешник от слова
кроме), и разделил Россию на Опричнину и Земщину. Начались
преследования народа, но народ и здесь не изменил власти, им
призванной. Опричнина длилась семь лет, и потом была уничтожена самим
Иоанном, вероятно, увидавшим ее ненужность и испытавшим
неизменность народа. Государево и земское дело вновь соединились при
царе Феодоре121 и далее; но наступили смуты. Явился Лжедмитрий122;
народ принял его за истинного и законного наследника и перешел к
нему; но Русская земля была жестоко разуверена в своем обмане.

О тан же
205
Шуйский123, не избранный, явился сам на престоле. Возник новый
Лжедмитрий124; Шуйский был сведен с престола. Начались страшные
смуты. Наконец Земля вооружилась, и, как прежде Варягов, выслала
из Москвы врагов своих, и освободилась. Народ Русский находился в
таком же положении, в каком при начале своей истории, и то же
явление повторилось. Земля была одна, победившая врагов своих;
раздался общий голос: мы безгосударны, и вновь была призвана
правительственная власть, та же монархическая власть, которая постоянно
правила Россией. Великий собор народный избрал на царский
престол России Михаила Феодоровича Романова125, и, разумеется, без
всяких гарантий, вручил вновь монарху, с прежней доверенностью,
судьбу свою.
Во все время Русской истории народ Русский не изменил
правительству, не изменил монархии. Если и были смуты, то они состояли
в вопросе о личной законности государя: о Борисе126, Лжедмитрий и
Шуйском. Но никогда не раздавался голос в народе: не надо нам
монархии, не надо нам самодержавия, не надо царя. Напротив, в
1612 году, одолев врагов своих и будучи без государя, вновь громко и
единогласно призвал народ царя127.
Любопытно, хотя вкратце, взглянуть на этот быт, на эти
незыблемые, неизменные отношения между властью и народом, отношения
свободные, разумные, не рабские, и потому обеспеченные от
всякой революции.
Государево и Земское дело — вот слова, которые слышались из уст
народа, вот слова, которые слышались из уст государя; как часто
встречаем их в древних, и от государя и от народа идущих грамотах!
Эти слова указывают прямо на состав Русской земли и обнимают
его весь.
Что было Государево, что было Земское дело, так союзно и
приязненно между собою соединенные, что было правительство, что
было народ?
Земля или народ пахал, промышлял и торговал; Государство
поддерживал он деньгами и, в случае нужды, становился под знамена. Он
составлял сам собою одно огромное целое, для которого
необходимо было Государство, чтобы можно было жить ему своею жизнью, и
хранить безмятежно свою веру и беспрепятственно свой древний
быт. Государь, первый защитник и хранитель Земли, поддерживал об-

206
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
щинное начало, и народ, под верховной властью государя,
управлялся сам собою. Сельские общины выбирали старост, целовальников и
других чиновников. Иногда государь призывал Землю на совет и
делал ее участницей дел политических.
Государство или государь, с неограниченною никаким условием
властью, блюл тихую жизнь Земли. Вся администрация или
управление было в его руках. Постоянное войско было собственно его
заботой. Сношения политические ведал он один. Все, служившие ему
орудием его прямой воли, были люди государевы. Они были воеводами
или губернаторами, они сидели в судах городских и творили суд и
правду; все люди, не пахавшие, не промышлявшие, не торговавшие,
не выборные от Земли, составляли, так сказать, дружину государеву и
назывались людьми служилыми. Это были бояре, дворяне и проч.
Число их было огромно. Сюда причислялись также все люди,
служившие лично боярам, дворянам и вообще всем людям государевым,
собственно так называемые холопи128. Люди служилые, бояре,
окольничие, стольники, дворяне и дети боярские (почти то же, что
однодворцы129), пользовались за службу свою поместьями и вотчинами. Не все
бояре, в особенности же не все дворяне и дети боярские, потому что
сии последние были очень многочисленны и состояли в
действительной службе; но все они, все служилые люди без исключения,
всегда могли быть потребованы на службу и не имели права
отказываться: они составляли, так сказать, резерв служилых людей, были нечто
вроде бессрочно отпущенных, и таким образом не даром
пользовались своими поместьями.
Таким образом в России не было ни одного человека,
пользующегося даром своими выгодами (тем менее по праву). Когда созывалась
вся Россия, и служилая и земская, на совет к государю, то такой совет
назывался уже Земским, и государь являлся тогда главою Земли.
Аристократии не было и не могло быть, ибо боярство не было
наследственно. Князья часто попадаются в жильцах; все зависело от
службы. Сюда, правда, входило местничество130; но само
местничество на воспоминаниях службы основывало права свои. Разделения
на неподвижные сословия не было. Живое начало проникало весь
состав, и нигде, ни в каком сословии не застаивалось кругообращение
сил государственных; можно было дослужиться до боярина; из людей
земских можно было перейти в служилые.131 Аристократии Западной

О тан же
207
не было вовсе. Не было вовсе и Западной демократии. Вся Россия
была под двумя властями — Земли и Государства, разделялась на два
отдела — на людей земских и людей служилых.
Что же соединяло эти два отдела, что составляло неразрывную
связь между ними? Мы говорили прежде о добровольном призвании
Землею власти; это относится собственно к правительству, к
государю; но здесь мы говорим уже о проявлении этих начал, о двух
классах: служилом и земском. Что соединяло эти два отдела России? Вера
и жизнь; вот почему всякий чиновник, начиная от боярина, был свой
человек народу; вот почему, переходя из земских людей в служилые,
он не становился чуждым Земле. Выше всех этих разделений было
единство веры и единство жизни, быта, соединявшее Россию в одно
целое. Верою и жизнью само Государство становилось земским.
Люди служилые все, начиная от бояр, писались холопами, что
собственно значило слуга и более ничего, точно также как и люди
служилые бояр и других лиц. Люди земские к государю писались
сиротами, что на Русском языке не имеет значения orphelin132, Waise133, а
значит просто беспомощный, беззащитный или нуждающийся в
защите. Это название глубоко обозначает и утверждает отношение
Земли к Государству, Земли, призвавшей Государство на помощь.
Повторяем: когда же созывалась вся, и служилая и земская Россия, в
своих выборных, к государю на совет, то такой совет назывался
Земским. На таком совете было и духовенство, соединявшее
Государство с Землею, постоянно роднившее его с ней. Государство
как бы исчезало на ту минуту, и государь являлся тогда главою Земли.
Но это было только в исключительные минуты; невозможно было
народу долго хранить этот напряженный образ собранной Земли,
продолжение которого мешало бы самой жизни Земли. Совет
оканчивался, народ уходил к своим полям и работам, и Государство вновь,
одно, бодрствовало над Землею.
Нам скажут: не уж-то же было полное блаженство? Конечно,
нет. На земле нельзя найти совершенного положения, но можно
найти совершенные начала. Нет ни в одном обществе истинного
христианина, но христианство истинно, и христианство есть
единый истинный путь. Следовательно, этим единым истинным путем
и надобно идти. Вся сила в том, что человек признал за закон, за
начало. В основу Русской жизни легли истинные начала, с чем, я

208
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
думаю, нельзя не согласиться. Эти начала составляют постоянный
камертон в жизни, сейчас дающий чувствовать, указывающий
уклонения и в то же время истинный путь. В этих началах лежит и
осуждение лжи, и исцеление от лжи; идучи по истинному пути, можно
упасть, можно и встать, но сила в том, чтобы не изменять пути.
Истинный христианин, если бы и пал он, не оставляет своей веры,
но в ней самой находя исцеление, остается на истинном пути.
Россия нашла истинные начала, никогда не изменяла им, и святая
взаимная доверенность власти и народа, легшая в основу ее, долго
неизменно в ней сохранялась.
Смотря на Русскую историю, мы можем сказать смело, что народ,
верный своему отношению, своему началу, не изменил
правительству от самых древних до самых новейших времен включительно.
Обратим внимание на другую сторону государственного
состава, — на правительство.
Оно хранило с своей стороны те же начала; оно верило народу, и
доверенность его выражалась собственно в двух, как кажется, видах.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О РУССКОЙ ИСТОРИИ,
ВОЗБУВДЕННЫХ ИСТОРИЕК) г. СОЛОВЬЕВА
По поводу I тома
Трудолюбие и даровитость г. Соловьева всем и давно известны.
Кроме лекций университетских, кроме пространных статей,
помещаемых в журналах, сборниках, ведомостях, г. Соловьев нашел время для
обрабатывания и издания в свет важного труда, «Русской Истории»134.
Первый том перед нами. Уважая вполне даровитость автора, желая ему
продолжать идти вперед, мы однако не согласны со многими его
воззрениями. Критики на сочинение г. Соловьева уже появились. И в
«Москвитянине», и в «Отечественных записках», и в «Московских
Ведомостях» были сказаны дельные и полезные замечания; но на все
возражения г. Соловьев отвечал, что они своей слабостью только
утвердили его в его мнениях. Мы, с своей стороны, пишем не критику
на г. Соловьева, а хотим высказать некоторые мысли о Русской
истории, пришедшие нам в голову по поводу его книги.
Прежде всего должны мы сказать, что едва ли в наше время
можно писать историю России. История есть окончательный плод
какой-нибудь эпохи, есть результат ее предварительных
исторических трудов; твердая, незыблемая основа для нее необходима. Наше
время есть время исследований, изысканий, приготовительной
обработки. Материалы являются с каждым днем в возрастающем
количестве; беспрестанно выходят акты такого рода, которых каждую
строку должно читать и перечитывать, которых каждое слово
должно объяснять в отношении не только историческом, но
юридическом, филологическом и др. наук. А все науки нераздельно между
собою связаны. Среди этой предварительной работы может ли быть
производима работа окончательная? Можно ли строить здание,
когда ни материалы, ни план не готовы? Зачем отнимать у эпохи ее
труд и значение, зачем торопить ее время (себя можно торопить, но
не время)? Мы согласны, что работа исследователя не очень
заманчива. Но что же делать, если такова наша эпоха. Все, что может
явиться в наше время, это разве монография. Понятна, очень
понятна потребность целого, потребность зиждущей деятельности;

210
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
но, сознавая вполне эту потребность, всегда живущую в человеке не
отвлеченном, в человеке, для которого жизнь есть первое дело, мы
должны, однако, сказать, что, сберегая в себе эту прекрасную,
доводящую до истины потребность, можно ограничить себя
исследованиями; она, эта потребность жизни, поможет здесь много, даст им
зоркость и целость, и будет везде выражаться. История России в
наше время возможна только в виде опыта. Но так ли написал свою
«Историю» г. Соловьев? Едва ли. — В ней слышно противоречие: она
написана как история, как полный вывод из предыдущих трудов; а
между тем она имеет характер собранных исследований, не более.
Чего нельзя сделать, то и не было сделано, и «История России»
г. Соловьева — не история.
Не виним в этом автора; в настоящее время, при состоянии
исторической науки, история России невозможна. Замечание наше
автору состоит в излишней поспешности; в том, что он очень легко и
скоро строит Русскую историю, тогда как еще неизвестно, когда
наступит для нее время. 1-й том его истории, не представляющий
ничего нового, может, года через два, быть анахронизмом и
откинут. Посвятим все труды свои исследованиям, будем стараться
разрешить великую задачу нашей исторической жизни, обратимся для
этого к древней самобытной России, к народному быту теперь;
истинная мысль вдруг найдет гармонию во всех явлениях жизни. Все
станет ясно и понятно. Но для этого много нужно предварительных
изысканий, много трудной и иногда мелочной работы.
Теперь обратимся к самым мнениям г. Соловьева, высказанным в
его «Истории».
В предисловии к первому тому своей «Истории России» г. Соловьев
говорит вообще против разделения истории на эпохи, утверждая, что
такого разделения не бывает в самой исторической жизни, где все
явления связаны одно с другим; он, между прочим, тут же
высказывает мнение (и, он, кажется, первый печатно), что еще до Петра Великого
начались у нас преобразования, и что Петр только продолжил
начатое. Мысль о том, что история не допускает разделений —
справедлива, если понимать разделения за какие-то рубрики и графы. Но, с
другой стороны, нельзя не признать в ходе истории возникающих
главных идей, группирующих около себя предыдущие и последующие
явления; эти господствующие идеи, в течение известного времени,

Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею г. Соловьева 211
составляют эпохи и периоды. Переход от периода к периоду, от
эпохи к эпохе делается незаметно, без всякого видимого отдела, ибо
таков ход жизни исторической; но тем не менее нельзя не видеть,
нельзя не отличать этих эпох, с чем, вероятно, согласится и сам автор.
Он сам даже назначает главные эпохи.
Прежде, чем будем говорить о разделении Русской Истории,
считаем нужным сказать несколько слов о том мнении, которое
выражает в предисловии своем ученый автор, о преобразовании Петра
Великого.
Г. Соловьев говорит, что Петр был продолжателем, что дело
заимствования от иностранцев полезного было еще до него. Это
совершенно справедливо, и все, что есть истинного в перевороте Петра,
было, конечно, начато до него. Но Петр был не только
продолжателем, а это-то и составляет характеристику его эпохи. Прежде
принимали одно полезное от иностранцев, не заимствуя чуждой жизни, но
оставаясь при началах своей жизни, и Россия оставалась
самостоятельной. Петр же, напротив, стал принимать все от иностранцев, не
только полезное и общечеловеческое, но частное и национальное,
самую жизнь иностранную; со всеми случайными ее подробностями;
он переменял всю систему управления государственного и весь образ
жизни; он изменял на иностранный лад Русский язык, он принудил
переменить самую Русскую одежду на одежду иностранную;
переломлен был весь строй Русской жизни, переменена была самая
система. Таким образом, даже самое полезное, что принимали в России
до Петра, непременно стало не свободным заимствованием, а
рабским подражанием. К этому присоединилось еще другое
обстоятельство: именно, насилие, неотъемлемая принадлежность действий
Петра. Это насилие в свою очередь изменило все дело; что делалось
доселе свободно и естественно, то стало делаться принужденно и
насильственно. Поэтому преобразование Петра есть решительно уже
переворот, революция, а в этом и заключается особенность и
историческое значение его дела. Напрасно говорили (я сам напечатал это
некогда)135, что Петр восстал против исключительной Русской
национальности. Исключительности в России не было вовсе; все
полезное принималось и до Петра, только это не мешало Русским
оставаться Русскими. Напротив, исключительность национальности
(незнакомая России никогда прежде) явилась со стороны Петра. Петр

212
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
именно стоял за исключительную национальность, только не свою, а
Западную, и повсюду истреблял всякое выражение Русской жизни,
всякое Русское явление.
В самом деле, исключительности национальной не было
никогда в до-Петровской России. Еще Нестор136 сказал, пересчитывая
разные обычаи языческих народов: мы же Христиане закон имамы
един: елици во Христа крестихомся, во Христа облекохомся137. Вот
когда, и как хорошо и ясно, перейдены были границы
исключительной национальности во имя Христианской Веры. Христианская
Вера — вот союз человеческий, вот союз наш. Все Христиане —
братья. Это истинное понимание Христианской Веры есть основание
всей нашей истории; и в то же время то же святое учение научило
Русский народ, — эту изначала добрую почву слова Божия, — на
всякого человека смотреть как на ближнего. Посмотрите на время
Междуцарствия, когда действовал народ, перечтите эти бесценные
грамоты, в которых столько простоты, тихой, искренней,
непобедимой силы, столько чистоты и святости. В начале грамоты
говорится обыкновенно, от кого она писана, перечисляются все
сословия, все Русские люди, и с ними тут же и Немцы и Литва, и это не
один раз. И теперь ни к Немцам, ни к Полякам в простом народе нет
никакой ненависти. Но этот высокий христианский взгляд нашего
народа был недоступен народам другим, гордым народам Запада,
которые только теперь, и то в избранных своих, в некоторых
сословиях, дошли до человеческого взгляда Русского народа, да и то
больше как космополиты138, следовательно, впали в новую ошибку.
При этом истинном взгляде Русского народа на другие народы,
конечно, очень естественно принимать от них все хорошее. Так оно
всегда и было. При Димитрии Донском139 было принято
огнестрельное оружие, при Иоанне IV — книгопечатание и т.д. Наконец, при
Феодоре Алексеевиче140 даже внутреннее военное устройство.
Исключительность национальная не существовала у нас, и это
обвинение есть призрак, изобретенный преобразованными Петром
Русскими, которые себя оправдывают этим, как креатуры141 Петра.
Дух нашего народа есть христианско-человеческии. И вдруг среди
него является исключительная национальность со всею своею
дикостью, и эта национальность — чужая, которая гонит Русскую
жизнь, а вместе и весь высокий строй ее.

Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею г. Соловьева 213
Следовательно, дело Петра, как принимание (только) полезного
от чужих стран, не внесло ничего нового; все это делалось и до него,
но свободно, постепенно и самобытно. Великое дело Петра, как
исключительное поклонение Западу, как исключительное отрицание
всего Русского, даже в языке и в одежде, как резкое насильственное,
поспешное и подражательное переобразование, другими словами,
как переворот, было точно дело новое, не бывалое на Руси, и не
принадлежит к тем мирным изменениям, которые совершаются легко и
неприметно; напротив, это именно переворот, и в этом отношении
продолжателем Петр назваться не может. Нет, у него не было
предшественников в древней Руси. Хотя переворот Петра прямо
подействовал только на верхние классы, но с изменением этих классов, и
народ, само собою разумеется, должен был стать в особые
отношения. Таким образом, переворот подействовал на всю Россию, разным
образом в ней обозначась. Россия разделилась на две резкие
половины: на преобразованную Петром или верхние классы и на Россию,
оставшуюся в своем самобытном виде, оставшуюся на корню, или
простой народ. Разумеется, две сии половины, между которыми
разрушена связь понимания, не остаются без соприкосновения, если не
внутреннего, то внешнего; разумеется, одна действует на другую, и
преимущества и выгоды играют здесь, конечно, большую роль.
Из наших слов видно, что мы не согласны с г. Соловьевым, который
называет Петра только продолжателем.
Что же касается до того, как разделят Русскую Историю, то, во-1-х,
признавая эпохи в истории, мы признаем и возможность ее
разделения. Во-2-х, думаем, что Русскую Историю лучше разделять, как она
сама себя разделила, т. е. по столицам: историческое разделение,
собственно России принадлежащее, которое не приходится ни к какой
иной стране.
Это разделение по столицам нуждается в объяснении. Прежде
надо сказать, что Русская столица вовсе не то, что столица в других
государствах; в Русской столице нет никакого исчерпывающего,
деспотического значения, ничего централизирующего. Столица есть
город, в котором более, чем в другом, вследствие каких бы то ни было
причин, выражается мысль эпохи; в столицах сознает себя
исторически народ; от этого в Русской истории такое преемство столиц, нигде
невиданное; от этого и история Русская может делиться по столицам,

214
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
как по эпохам. Каждая эпоха имела свою столицу, и наконец, когда
Россия разделилась на две стороны, Земскую и Государственную,
явились и две современные столицы.
Итак, проследим разделение Русской истории, как мы оное
понимаем:
Новгород первый является на сцене истории. Он начинает Русскую
историю. Но Новгород нельзя назвать столицей. Призванная им Русь
(Варяги) оставалась там недолго и перешла на Юг. Это был первый
стан ее, и только; почему так — на это объяснение уже дает сама
история, об этом здесь распространяться мы не станем, но быль такова142.
Первая столица Киев, .шть градов Русских.
Итак, период первый:
1) Киевская Русь или Киевский период. Период отдельных
областей или общин, соединенных в Земском отношении единством
Веры Православной, а также и единством народным быта и языка; в
отношении Государственном соединенных кровным единством
князей, тем, что князья общин родные между собою, одного
происхождения. Иногда общины воюют друг с другом, и князья являются их
предводителями; иногда князья воюют между собою, и общины,
смотря по обстоятельствам, помогают им. Борьба между князьями идет
за Киев, не как за могущественное княжество, но как за почетнейший
престол. Здесь борьба идет за честь Киевского сиденья, борьба за
стол. Киев, как столица, имеет значение только для князей; для Земли
он важен как метрополия, и тем самым, что не имеет никакого
притязания быть ее столицей, и имеет значение чисто местное,
областное. Государственный элемент еще не силен.
2) Владимирский период или Владимирская Русь. Борьба князей
принимает другой характер; родственная связь слабеет, и борьба
идет за могущественное княжество, за материальную силу. Является
много великих княжений. Борьба общин продолжается, но не столь
сильно. — Одно княжество думает усиливаться на счет
другого. — Общины начинают смыкаться в материальные, отдельные
массы. — Южная Русь еще хранит предания. Северная Русь
совокупляется в материальные, сильные, отдельные княжества. Новгород
сохраняет свою древнюю отдельность особой общины, и, как особая
община, идет вперед, усиливается, завоевывает целые иноплеменные
земли, ведет торговлю и войны, все на древнем Славянском общин-

Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею г. Соловьева 215
ном основании. — Нашествие Татар дает чувствовать всем Русским
общинам — и их духовную связь и выгоду взаимного земского
союза. — Метрополия143 перенесена во Владимир. Государственный
элемент, при ослаблении родственной связи, на основании
материального могущества княжения, усиливается (ценит
материальное могущество).
3) Московский период или Московская Русь. Государство, доселе, в
виде князей, с одной стороны соединявшее общины единством их
происхождения и взаимными их притязаниями на княжескую власть,
с другой — разделяло эти общины особым властительным значением
каждого князя и враждебностью их отношений. Таким образом Земля,
будучи с одной стороны более соединена единством происхождения
и родством князей, с другой стороны была и более разделена
властительным особенным значением каждого князя; каждая община
слышала, что вольная отдельность ее получала чрез государственный
элемент, в нее внесенный, твердость и резкость, что она, одним
словом, из отдельной общины переходила в отдельное государство:
обстоятельство, разрывавшее связь между общинами, нарушавшее
общее единство Земли. — Государство с своей стороны стремилось к
единству государственному; сперва, как в период Владимирский, оно
усиливалось материально, этим ограничивая свои притязания.
Возникает Москва. Москва первая задумала единство
государственное и начала уничтожение отдельных княжеств. Вся эта борьба
княжеств на общины не простиралась; общины были довольны, когда
падали между ними государственные перегородки. Государство,
уничтожая их, исполняло желание Земли, и, стремясь к единству
Государственному, содействовало единству Земскому. Нет ни одного
примера, чтобы община заступилась за своего князя. Москва
провозглашает, наконец, имя всея Руси, единого Русского государства и
единой Русской Общины, Русской Земли. Вот значение Москвы.
Особенности общин, их обычаи сохраняются; но в то же время
Государство крепнет, власть его принимает сильнейшие размеры и
царственный вид. — Орда падает и падает Византия; но
соблазнительная тактика Татарского хана и соблазнительная теория Византии
действуют сильно на Великого Князя Московского. Удельные князья
падают, и, как бы истребляя память о какой-нибудь родственной
связи в деле власти, Иван Васильевич откидывает отчество и подпи-

216
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
сывается Иоанн. От Византии принимает он герб двуглавого орла и
венчает (но без помазания) на царство своего внука, который,
однако, не царствовал144. — Иоанн IV принимает титул царя. Но Земля
доверчиво смотрит на новую великолепную наружность Государства,
доверчиво хранит свой союз с ним, основанный на добровольной
сделке. И Государство Московское, не смотря на новый элемент, не
нарушает в основании этого союза. Русь, составляющая отныне одну
общину, созывается в Москву на Земский Собор, заменяющий
Вече. — Московский период представляет одно Государство всея Руси
и одну Общину всея Руси, еще хранящие память о том взаимном
доверии, которое было положено в основу их союза, еще при Рюрике.
Таким образом, Москва, соединяя Россию единством
Государственным с одной стороны, с другой стороны соединяет всю Русскую
Землю общим чувством одной Великой Общины. Государство,
опираясь на общину, утверждает ее голос и участие во всех делах. Москва
поддерживает все особенности, и племенные и местные, и при
единстве хранит разнообразие. — Прекращается династия князей
Московских. Русская земля обнаруживает в эту минуту, что она
отвергает совершенно предания удельные и избирает на царство не
кого-нибудь из многочисленных Рюриковичей, а кто мудро ею
правил, родственника последнего царя древней династии, Феодо-
ра, — Бориса Годунова. — Нашествие новых врагов. Поляки, Шведы и
другие враги расшибают вдребезги Государство Российское. Москва
находится в руках Поляков; тогда подымается сама Земля, сама
община, и идет на бой. Победоносно ее дело, враги низвергнуты, и Русская
Земля в 1612 году находится в том же положении, как в 862 году145.
Враги изгнаны, Государства нет, и Земля, как видно, довольная доселе
Государством, вновь его призывает. Но уже не из-за моря; она была не
прочь и от этого, но попытки ее ей доказали, что времена уже не те,
и что чуждый призванный Государь принесет с собою чуждый строй.
Земля выбирает Государя из своих Русских людей146.
4) Московский период или Московская Русь. — Общины или
города соединяются в одно целое. Москва провозглашает имя всей
Руси. Государство, в Москве, уже не хочет быть сильнейшим из
княжеств, но поднимает знамя во имя всей Руси, на которое отзывается
вся Земля, прекращает борьбу, князья падают один за другим, без
всякого содействия народа на их защиту; борьба идет некоторое время,

Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею г. Соловьева 217
но спорящие князья, лишенные опоры в отдельности княжеств, не
могут долго бороться, и Иоанн III называется Великим князем всея
Руси. Государство крепнет, опираясь на земском чувстве единства
всея Руси. Иоанн III принимает герб от Византии; Иоанн IV — титул
Царя. Государство идет об руку с Землею. Русь составляет одну
общину и созывается на Земский Собор Иоанном IV; вероятно при нем
ясна стала мысль всей Земли Русской и явилась и почувствовала вся
Земля Русская: это выразилось в созвании Земского Собора.
Государство, опираясь на общину, утверждает ее голос и участие во
всех делах. Соединяя все единством Государственным с одной
стороны, с другой — соединяет всю Землю общим чувством одной великой
Общины. Москва поддерживает все особенности, и племенные и
местные, и при единстве хранит разнообразие. — Нашествие Поляков
обнаруживает значение Москвы; она торжественно признается
столицей всей Земли, но значение ее вовсе не исключительное (как,
напр., Рима); она не владычица Земли, ни есть власть над нею, но ее
власть. Избранный ею, Шуйский сводится с престола в ней же, ибо не
вся Земля его избрала; и в ее стенах на перекличке именуются все
города Русские. Земские Соборы продолжают созываться еще чаще с
восшествием на престол Романовых. Земля принимает участие не
только в избрании новой династии, но и во всяком важном деле.
И Земля и Государство продолжают идти рука в руку; отступления,
которые встречаются, случайны, но система не меняется.
5) Петербургский период. Государство совершает переворот,
разрывает союз с Землей и подчиняет ее себе, начиная новый порядок
вещей. Оно спешит построить новую столицу, свою, не имеющую
ничего общего с Россией, никаких Русских воспоминаний. Изменяя
Земле Русской, народу, Государство изменяет и народности,
образуется по примеру Запада, где наиболее развилась государственность, и
вводит подражательность чужим краям, Западной Европе. Гонение на
все Русское. Люди государственные, люди служилые, переходят на
сторону Государства. Народ, собственно простой народ, остается при
прежних началах. Переворот сопровождается насилием.
Впоследствии переобразованные верхние классы действуют соблазном
разврата, выгод и преимуществ на простой народ; от него по одиночке
отстают и переходят на враждебную сторону, но весь народ, в целом,
остается тот же. Россия разделилась надвое и на две столицы. С одной

218
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
стороны Государство с своей иностранной столицей
Санкт-Петербургом; с другой стороны Земля, народ, с своей Русской столицей
Москвой. Нашествие Наполеона на Государство и Землю Русскую.
Государство, в смятении, обращается к Земле и к Москве. И просит о
помощи. Москва принимает удар. Москва и Земля спасают и себя и
Государство. — Не смотря на то, полный плен нравственный, под
игом Запада, верхних классов, примыкающих к Государству. —
Наконец наступает борьба. Москва начинает и продолжает дело
нравственного освобождения, поднимает вновь знамя Русской
самобытности, Русской мысли. В наше время среди верхних, от народа
оторванных, классов пробуждается сознание ложности направления
иностранного, и стыд обезьянства. Русская мысль начинает
освобождаться из плена; вся деятельность ее в Москве и из Москвы, — и
окончание долгого испытания, а вместе и торжество и возникновение
истинной Руси и Москвы, кажется, приближается. — Русские,
позабывшие свою Русь, начинают ее вспоминать. Усилия ученой деятельности,
направленной со всех сторон к России. — Главное, существенное
дело — нравственная духовная свобода. Она возникает.
Вот, по нашему мнению, как делится Русская история. То, что мы
назвали 4-м периодом, лучше назвать эпизодом, ибо Москва не
перестала (и не перестанет) быть истинной Русской столицей. 1812 год
ясно это доказывает. По нашему мнению, собственно три периода:
Киевский, Владимирский, Московский. Москва, по нашему мнению,
нераздельна с Россией.
Г. Соловьев считает призвание Рюрика событием всероссийским,
с которого справедливо начинает Русскую историю. Мы совершенно
согласны с г. Соловьевым в знаменательности явления, но мы
объясняем оное иначе. Г. Соловьев видит в призвании начало прекращения
родового быта у Славян. По нашему мнению, родового быта у Славян
не было (об этом мы уже сказали наше мнение); следовательно, и
быль призвания имеет другой смысл. Постараемся высказать нашу
мысль об этом начальном событии Русской истории, и вместе мысль
о том, что, по нашему мнению, служит основной задачей Русской
истории.
В человеке есть всегда внутренняя нравственная правда, согласно
или против которой он поступает; но, во всяком случае, в самом
человеке лежит и одобрение и осуждение его поступка. — Действие

Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею г. Соловьева 219
этой внутренней правды или совести есть чисто нравственное,
свободное; поступая согласно с совестью, человек поступает свободно и
нравственно. Таково дело каждой личности. От личности перейдем
к обществу; человек живет, как общество: на том же начале зиждется
и общество. Когда люди образовали общину, то общий внутренний
нравственный закон является как порядок общей жизни, как обычай.
Является другая, впрочем нравственная же сила, общее мнение,
составляющее уже общественную нравственность; эта сила возможна
и законно права, ибо основание общества и его союза есть одно
общее нравственное убеждение. Такое общество есть общество в
настоящем смысле человеческом. Нравственное убеждение лица
согласно с общим убеждением; только на этом и основывается (союз)
в обществе; только поэтому и можно быть в обществе. Общее
нравственное убеждение составляет общую связь. Как скоро лицо
противоречит общему нравственному убеждению общества, — общество
должно удалить лицо, если оно нейдет само; как скоро все общество
противоречит нравственному убеждению лица, — лицо должно само
удалиться из общества, хотя бы оно его и не изгоняло. Единственное,
законное распоряжение общины есть удаление того из своей среды,
который решительно противоречит нравственным ее началам и,
следовательно, не может жить общей с ней жизнью. Вот жизнь
общины, управляемая внутренней, нравственной, свободной правдой;
но для общественного человека, по его личной слабости, по тому,
что не все люди образуют такие нравственные общины и не все
признают только господство нравственной силы (нравственного
суда), — такое состояние на земле невозможно. Тогда община
прибегает к другой силе (и к другому суду), к силе (и суду) внешней
правды, к силе внешнего закона, или закона собственно. Закон, — на
нравственных основаниях, почерпнутых из общества, согласно с
нравственным требованием общества, — определяет внешние
обязанности людей друг к другу и к обществу, и употребляет для
исполнения своих постановлений — принуждение. Закон не требует
искренности, не требует, чтоб поступок человека был согласен с его
совестью; он требует, чтобы поступок был таков, а не другой, — и
только: до внутренней правды, до души, закону нет дела. Для этого,
для достижения своей цели, полагает он внешние преграды, формы,
которых соблюдения требует. Так, например, внутренний закон, со-

220
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
весть, велит вам отдать то, что вы взяли взаймы, и обращается для
этого к вашему нравственному чувству. Закон внешний, для той же
цели заплаты долга, установляет расписки и векселя, за которые
преследуют судом и которые заставляют и плута поступать честно,
нисколько тем не исправляя его нравственно. Но тут же являются и
многие случаи, где строжайшая правда закона бывает вполне
несправедлива. Человеку нечем заплатить, он разорился; закон сажает
его в тюрьму. Человек заплатил, но случайно вексель не уничтожен,
расписка в заплате не взята; закон присуждает платить. — Иначе
внешний закон и поступать не может. Таким образом, закон
внутренний и закон внешний хотя требуют и того же, но с разных
сторон, отправляясь от противоположных начал, и поэтому
совершенно противоположны друг другу, и дело изменяется совершенно.
Закон нравственный (внутренний) требует прежде всего, чтобы
человек был нравственный и чтоб поступок истекал, как свободное
следствие его нравственного достоинства, без чего поступок теряет
цену. Закон формальный или внешний требует, чтоб поступок был
нравственный по понятиям закона, вовсе не заботясь,
нравственен ли сам человек, и откуда истекает его поступок. Напротив того,
закон стремится к самой цели, к такому совершенству, чтобы вовсе
не нужно было быть на самом деле нравственным человеком, а чтобы
только поступали нравственно или законно. Его цель — устроить
такой совершенный порядок вещей, чтоб душа оказалась не нужна
человеку, чтоб и без нее люди поступали нравственно и были бы
прекрасные люди, дело бы делалось, как следует, и общество бы
благоденствовало. Внешняя правда требует внешней нравственности и
употребляет внешние средства. Из этого свойства внутреннего и
внешнего закона, внутренней и внешней правды, очевидно
вытекают различные следствия. Внутренний закон поддерживает
нравственное достоинство человека, беспрестанно обращаясь к его
совести, в ней одной находя опору и ручательство в деле. Запад —
жертва внешнего закона. Закон внешний требует только соображения с
своими постановлениями, исполнения учреждений, не заботясь и не
обращаясь к совести человека, и таким образом избавляет его от
необходимости внутреннего нравственного голоса. Очевидно, что
преобладание внешнего закона в обществе ослабит нравственное
достоинство человека, приучая его поступать без внутренней нрав-

Несколько слов о русской истории, возбужденных Иапориею г. Соловьева 221
ственной причины и быть правым только пред законом (внешним).
Цель человечества — осуществить нравственный закон на земле...
Нравственный закон или совесть дает ответ на все возможные
случаи, ибо идет от общего нравственного начала. Закон внешний,
отправляясь от частности, определяя случаи, требуя не начал, а
поступков, само собою разумеется, не может определить все их
бесчисленные виды и потому всегда дает возможность человеку, поступив
по закону (внешнему), поступить безнравственно; следовательно,
даже и с этой стороны закон не может человека сделать и внешне-
нравственным, давая возможность всегда себя обойти.
Внешний закон, внешняя правда в обширном и вместе
определенном смысле, есть государственное устройство, Государство одним
словом. — Вопрос внутренней и внешней правды предлежит всякому
человеку, всякому обществу, всякой стране. Жизнь общественная и
историческая решает его исторически разнообразно; но он
постоянно основный, существенный вопрос.
В самом деле, мы часто видим, до какой степени человек способен
верить, и верит в Государство, которое есть его собственное,
человеческое создание, царство от мира сего, следовательно, не Божие
царство. Как часто думает человек учреждениями заменить все
нравственные начала, достигнуть одним словом совершенства порядка.
Такое ошибочное стремление заменить совесть и нравственную
свободу, связь народную, общественную, и самую Веру — законом и
политическими правами, опустошает душу человека и делает его
неспособным к свободе и нравственной жизни, делает человека не
стоящим хлопот. — Между тем, куда ни оглянемся, в особенности на
современные нам Западные Государства, везде видим поклонение
Государству, везде видим, что идеал его, идеал порядка, внешней
стройности, ловко прилаженного, так сказать, механического
устройства, пленил ум человеческий, — и один думает достичь своего идеала
путем монархии, другой — конституции, третий — республики,
четвертый путем коммунистических учреждений. Но Вера в Государство,
во внешнюю правду, сильна повсюду на Западе, и повсюду там
обеднел человек внутренний, человек свободный, человек собственно.
В Англии всего менее; но она держится не силой своего закона, а
силой своего обычая, не государством, а народностью.
Обратимся к России.

222
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
В незапамятные дни Славяне жили одни, непокоренные, и
отличались ненавистью к чужеземному игу; из древних свидетельств
заключить можем, что у них не было повелителя какого бы то ни было,
что это была не терпящая над собой власти община. Кротость нравов
свидетельствует с своей стороны о мирной и самостоятельной их
жизни; по всему видно, что это была мирная община, соединенная
одним обычаем, одним верованием, одной жизнью, — община,
надобно заметить, не исключительная, ибо позволяла пленникам, если
хотят, остаться и войти в нее, и жить в ней, как братья. Общины
Славянские занимали большое пространство и жили, очевидно, в
силу обычая, в силу нравственного союза; по крайней мере таков был
строй этих общин (не нарушали ли они его случайно, — это другой
вопрос и дела не изменяет). Итак, Славянская община была союз
людей, основанный на нравственном начале, управляемый
внутренним законом, и оттуда обычаем общественным. Итак, это была
нравственная, или лучше, просто община собственно. Но могла ли
Славянская община удержать свой мирный и нравственный обычай?
Враги набегали беспрестанно на Славян, давали им чувствовать, что
есть толпы людей, совершенно иначе устроенные, которые не дадут
им жить спокойно. Кроме того, слабость человеческая с своей
стороны могла или делать неудовлетворительным общинное нравственное
устройство, или, напротив, заставляла часто нарушать оное.
Устройство внешнего закона для человека легче действия закона
внутреннего; исполнять какое-нибудь внешнее правило легче, чем
слушаться совести; порядок внешней жизни удобнее и менее
затруднителен, чем строй жизни внутренней. Одним словом, легче верить
человеку в идола, чем в Бога. — В 862 году видим мы, что северные и
южные общины Славянские подпали под иго нашедших на них
чуждых народов, на юге — Козар, на севере — Варягов. И предыдущие и
последующие события показывают, что такое покорение не есть
следствие слабости или трусости Славян, но мирно устроенная
община должна была часто подвергаться таким нашествиям; нельзя же
ей было постоянно быть в сборе, на страже, в напряженном
состоянии. — Северные Славяне скоро собрали силы и выгнали вон своих
победителей, которые, очевидно, расположились у них остаться.
Всякое подобное нашествие чуждых врагов, еще более покорение
чужеземцами, вносило уже другое устройство, нарушало мирный вну-

Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею г. Соловьева 223
тренний строй и ход жизни, вносило принуждение и внешний
порядок. Славяне видели у себя на то время другое начало, другое
устройство — внешней правды, устройство — и всегда готовое к
отпору извне, и удовлетворяющее слабости человеческой внутри
общества. Это покорение чуждыми врагами, с одной стороны, показывало
им невозможность жить на земле при чисто нравственном
общественном устройстве, с другой — указывало на иной путь, который
мог дать им безопасность от соседей (главное), и порядок от смут
внутренних, сильно требовавших нарушения нравственного начала.
Во всяком случае устройство Варяжское могло быть соблазнительно.
Славяне изгнали Варягов за море и начали сами владеть в себе или у
себя, между собою, и почата сами в сове володети, говорит
летопись147; слова очень важные; прежде Славяне не владели в себе, вовсе
не было владения в них. Это, кажется, следует прямо из этих слов
летописи и из всего рассказа. Но устройство внешнее, заведенное
Славянами, породило междоусобия и смуты, оно не подходило к
Славянским началам и было чуждо Славянскому духу; не бе в них
правды, говорит летописец; слово правда не надо понимать здесь в
современном разговорном смысле. Правда, в древнем, в настоящем
смысле, означает суд внешний и вместе расправу, судебное
устройство, судебный порядок, внешний закон. Стоит только прочесть
летописи и грамоты, чтобы увидеть, что так понимается слово правда.
В этом смысле, конечно, не было правды «в них», у Славян. После
изгнания Варягов, желая володетъ и управляться сами, и отошедши,
следовательно, от своего нравственного внутреннего начала, они
естественно восстали друг на друга, ибо устройство внешней правды
туземным быть у них не могло, было у них чуждым. Они могли
увидать в это время собственного (опыта) и ложную сторону
государственного устройства и всю несовместимость его их Славянской
жизни, их Славянским понятиям и началам; следовательно, сами
составить это устройство они не могли по существу их, не могли и не
хотели; не могли и не хотели принести в жертву внешнему закону
закон внутренний; не могли и не хотели обратиться сами из общины
в Государство; не хотели таким образом расстаться с общиной, с
мгром и миром. Между тем выгоды и необходимость
государственного устройства были очевидны. Как же быть, как же решить
дело? — Наконец собрались Славяне и приняли важное решение:

224
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
призвать Государство. В этом решении важно то, что Государство
призывается. Славяне сохраняют свое общинное устройство и
находят необходимость призвать к нему государственную защиту. Это
очевидно из того, что они не в себе основывают Государство, не
делают его туземным: сделаться сами Государством они не хотели, а
хотели, напротив, сохранить свой общинный быт, — но призывают
его из земли чуждой, как чуждое устройство, оставляя за ним это
значение, и становят его только при общине, не переходя сами в новое
верование — во внешний закон, в Государство, но сохраняя свою
общину. Итак, 1) мы видим, что община Славянская признает
необходимость Государства. 2) Мы видим, что община соблюдает себя, не
смешивается с Государством, отделяет Государство от себя, призывает
его из земли чуждой. Земля паша велика и обильна, а наряда в ней
нет, придите княжить и володеть нами, говорит Славянская
община чуждым князьям148. Наряд именно значит государственное,
собственно даже военное устройство; впоследствии он значит
исключительно артиллерию. В особенности же важно в этом призвании:
это — свобода и разумность сознательного поступка, ярко
выражающаяся во всем повествовании и в этих приведенных глубоко
значительных словах. Государство, внешняя сила, призвано; История
России, игра внешних сил, началась149.
Но как скоро община призвала Государство, не уничтожая себя и
не переходя в Государство, — так в основу Русской исторической
жизни должны были лечь два начала; они и легли; мы видим их сквозь
всю Историю Русскую; община имеет даже свое собственное
постоянное наименование: Земля. И сквозь все проходят Земля и
Государство, всюду являются как действующие силы (долго
дружественно) в Русской истории. Стоит только обратить внимание на
проявление этого в выражениях: Земское и Государево или
Государственное дело, люди Государевы и люди Земские, Холопи и
Сироты, Земщина и Опричнина. Государство с Землей в союзе любви.
Нигде Государство с Землей не смешивается...
Итак, вот огромное значение факта призвания, как мы его
понимаем. Этот факт призвания поставил нас совсем на особую дорогу и
резко, навсегда несмесимо, отделил нас от других Государств и
народов. Наша история начинается с свободы и сознания. История
других государств — с насилия и принуждения (бессознательности). —

Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею г. Соловьева 225
Государство создано было Славянами как необходимая
крайность, — и они призвали его, не смешивая его с общиной, с
нравственным внутренним началом, с началом жизни, которое
сберегли в себе. Вот почему Государство никогда у нас не обольщало
собою народа, не пленяло народной мечты; вот почему, хотя и были
случаи, не хотел народ наш облечься в государственную власть
(в республику), а отдавал эту власть выбранному им и на то
назначенному Государю, сам желая держаться своих внутренних, жизненных
начал. Вот почему и Государство наше никогда не боялось народа, но
часто и всегда само призывало его на совет. Запад — совершенная
противоположность. На Западе было наоборот: где дело начинается с
темного насилия, где один порабощен другим, при этой неравной
борьбе, самое естественное чувство есть столкнуть победителя и
сесть на его место. Внешнее начало, закон, сперва жестокий, почти
непременно действующий при завоевании и порабощении, должен
был усилиться, развиться, и один стать высоко в глазах человека. Так
и случилось. Вопрос жизни и истории был решен для Западных
народов: государство, учреждение (институт), централизация, власть
внешняя стала их идеалом; народ (Земля) отказался от внутреннего,
свободного, нравственного общественного начала и вкусил плоды
начала внешнего, государственного; народ (Земля) захотел
государственной власти. Отсюда революции, смуты и перевороты, отсюда
насильственный внешний путь к насильственному внешнему
порядку вещей. — Народ на Западе пленяется идеалом Государства.
Республика есть попытка народа быть самому Государем, перейти
ему всему в Государство; следовательно, попытка бросить
совершенно нравственный свободный путь, путь внутренней правды, и стать
на путь внешний, государственный. Самое крайнее выражение такой
попытки, самое гибельное огосударствление народа видим в Америке,
в Соединенных Штатах; там это гибельное огосударствление народа
может иметь место, потому что там нет ни природной связи едино-
родности, ни воспоминаний местных, ни предания, ни единства
веры. Вместо живого народа, там государственная машина из людей.
Отношения там становятся политическими: мир и спокойствие
основаны не на любви, а на взаимной выгоде. Как ни блестящ внешний
порядок, но блеск его наружный; как ни строен он кажется, но это
строй машины; как ни кажется он свободен, но это свобода — лич-

226
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ный, взаимно ограниченный произвол. Нет, свобода не там: иде же
дух Господень, ту свобода.
Надеемся, что мысль наша, — о значении призвания Рюрика в
Русскую Землю, и вместе всей Русской истории, — ясна... Но она
должна вполне осуществиться и стать еще яснее в изображении
подробном всей Русской истории. (Народ считает необходимым
Государство, которое вытягивает из него государственные соки,
очищает Землю).
Мы должны сказать, что начала Русского народа, значение
Земли и Государства, их добровольный союз и отношения, вся эта
система нарушилась Петром150. Государство перешло границы и
сдавило общину в ее обычаях, в ее жизни; оно распространило
свое государственное начало на народ и подчинило его этому
внешнему началу. Народ еще хранит свою общину и смотрит на
современное положение как на преходящее зло; он не хочет сам
государственной власти; но уже многие отрываются от народного
предания, от внутреннего начала. Мало-помалу скопляются
буйные ватаги, опасные для будущего. Государство не хочет дать
власти народу, но, мешаясь в жизнь его, внося даже в устройство дома
и домашней жизни, свой государственный порядок, оно вносит
государственный дух. Народ еще держится и хранит, как может,
свои народные кроткие общинные предания, но если уступив...
проникнется он сам государственным духом, если захочет сам
быть наконец Государством, тогда
погибнет внутреннее начало свободы151...

ЗАПИСКА К. С. АКСАКОВА
«О ВНУТРЕННЕМ СОСТОЯНИИ РОССИИ»,
ПРЕДСТАВЛЕННАЯ ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ
АЛЕКСАНДРУ II в 1855 г.
Для того, чтобы говорить о внутреннем состоянии страны, от
которого зависит и внешнее, надо прежде всего узнать и определить ее
общие народные основания, которые отражаются в каждой
частности, дробятся и отзываются в каждом отдельном лице, считающем эту
страну отечеством. Отсюда уже легче будет определить
общественные недостатки и пороки, которые происходят большею частью от
непонимания общих народных оснований, или от ложного их
применения, или от неправильного проявления.
I
Русский народ есть народ не государственный, т. е. не
стремящийся к государственной власти, не желающий для себя политических
прав, не имеющий в себе даже зародыша народного властолюбия.
Самым первым доказательством тому служит начало нашей истории:
добровольное призвание чужой государственной власти в лице
варягов, Рюрика с братьями. Еще сильнейшим доказательством служит
тому Россия 1612 года, когда не было царя, когда все государственное
устройство лежало вокруг разбитое вдребезги, и когда победоносный
народ стоял, еще вооруженный, в умилении торжества над врагами,
освободив свою Москву: что сделал этот могучий народ,
побежденный при царе и боярах, победивший без царя и бояр, с стольником
князем Пожарским,152 да мясником Козьмою Мининым153 во главе,
выбранными им же? Что сделал он? Как некогда в 862 году, так в
1612 году народ призвал государственную власть, избрал царя154 и
поручил ему неограниченно судьбу свою, мирно сложив оружие и
разошедшись по домам. Эти два доказательства так ярки, что
прибавлять к ним, кажется, ничего не нужно. Но если мы посмотрим на всю
русскую историю, то убедимся еще более в истине сказанного. В
русской истории нет ни одного восстания против власти в пользу на-

228
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
родных политических прав. Сам Новгород, раз признав над собою
власть царя Московского, уже не восставал против него в пользу
своего прежнего устройства. В Русской истории встречаются восстания
за законную власть против беззаконной; законность иногда
понимается ошибочно, но, тем не менее, такие восстания свидетельствуют о
духе законности в Русском народе. Нет ни одной попытки народной
принять какое-нибудь участие в правлении. Были жалкие
аристократические попытки в этом роде еще при Иоанне IV и при Михаиле
Федоровиче155, но слабые и незаметные. Потом была явная попытка
при Анне156. Но ни одна такая попытка не нашла сочувствия в народе
и исчезла быстро и без следа.
Таковы показания, почерпаемые в истории. От истории перейдем
к современному состоянию. Кто слышал, чтобы простой народ в
России бунтовал или замышлял против царя? Никто, конечно, ибо
этого не было и не бывает. Самым лучшим доказательством может
здесь служить раскол157; известно, что он гнездится в простом
народе, между крестьянами, мещанами, купцами. Раскол составляет в
России огромную силу, многочислен, богат и распространен по всему
краю. И между тем раскол никогда не принимал и не принимает
политического значения, а, казалось бы, это очень легко могло быть.
В Англии, например, это бы так и было. Было бы и в России, если б
был в ней хотя малейший элемент политический. Но политического
элемента в русском народе нет, и раскол русский только
страдательно противится, хотя в энергии у раскольников нет недостатка. Русские
раскольники скрываются, бегут, готовы идти на мученичество, но
никогда не принимают политического значения. Но
правительственные меры удерживали и удерживают порядок в России, а дух
народный не хочет нарушать его; без этого обстоятельства не помогли бы
никакие стеснительные меры, а скорее послужили бы поводом к
нарушению порядка. Залог тишины в России и безопасности для
правительственной власти — в духе народном. Будь это хоть немного иначе,
давно бы в России была конституция: случаев и возможностей
история русская и внутреннее состояние России давали к тому довольно;
но Русский народ государствовать не хочет.
Эта особенность духа Русского народа несомненна. Одни могут
огорчаться и называть это духом рабства, другие — радоваться и
называть это духом законного порядка, но и те и другие ошибают-

Записка К С Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
229
ся, ибо судят так о России по западным взглядам либерализма и
консерватизма. Трудно понять Россию, не отрешившись от
западных понятий, на основании которых все мы хотим видеть в каждой
стране — и поэтому в России — или революционный или
консервативный элементы; но и тот и другой суть точки зрения нам
чуждые; и тот и другой суть противоположные стороны
политического духа; ни того ни другого нет в Русском народе, ибо в нем нет
самого духа политического. Как бы ни объясняли отсутствие
политического духа и проистекающую отсюда неограниченность
правительственной власти в России, — мы оставляем пока все такие
толки в стороне. Довольно для нас уже того, что так понимает
дело, того требует Россия.
Для того, чтобы Россия исполнила свое назначение, нужно, чтобы
она поступала не по чуждым ей теориям, заемным или
доморощенным теориям, часто обращаемым историей в смех, а по своим
собственным понятиям и требованиям. Быть может, Россия пристыдит
теоретиков и явит такую сторону величия, какой никто и не ожидал.
Мудрость правительства состоит в том, чтобы способствовать
всеми мерами стране, им управляемой, достигнуть своего
назначения и совершить свое благое дело на земле; состоит в том, чтобы
понять дух народный, который должен быть постоянным
путеводителем правительства. От непонимания потребностей духа народного и
от препятствия этим потребностям, происходят или внутренние
волнения, или медленное изнурение и расстройство сил народных
и государственных.
Итак, первый явственный до очевидности вывод из истории и
свойства русского народа есть тот, что это народ негосударственный,
не ищущий участия в правлении, не желающий условиями
ограничивать правительственную власть, не имеющий, одним словом, в себе
никакого политического элемента, следовательно, не содержащий в
себе даже зерна революции или устройства конституционного.
Не странно ли после этого, что правительство в России берет
постоянно какие-то меры против возможности революции, опасается
какого-то политического восстания, которое прежде всего противно
существу Русского народа! Все такие опасения как в правительстве,
так и в обществе, происходят от того, что не знают России и короче
знакомы с историей Западно-Европейской, чем с русской; а потому

230
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
видят в России Западные призраки, которых в ней и быть не
может. Такие меры предосторожности со стороны нашего
правительства, — меры не нужные, не имеющие никакого основания, —
непременно вредны, как лекарство, даваемое здоровому, не
нуждающемуся в нем человеку. Если они и не произведут того, против чего без
нужды принимаются, то они разрушают доверенность между
правительством и народом; а это одно — вред великий, и вред напрасный,
ибо Русский народ, по существу своему, никогда не посягнет на
власть правительственную.
II
Но чего же хочет Русский народ для себя? Какая же основа, цель,
забота его народной жизни, если нет в нем вовсе политического
элемента, столь деятельного у других народов? Чего хотел наш народ,
когда добровольно призывал Варяжских князей «княжить и володеть
им»? Что хотел он оставить для себя?
Он хотел оставить для себя свою не политическую, свою
внутреннюю общественную жизнь, свои обычаи, свой быт, — жизнь мирную
духа.
Еще до христианства, готовый к его принятию, предчувствуя его
великие истины, народ наш образовал в себе жизнь общины,
освященную потом принятием христианства. Отделив от себя правление
государственное, народ Русский оставил себе общественную жизнь и
поручил государству давать ему (народу) возможность жить этою
общественною жизнью. Не желая править, народ наш желает жить,
разумеется, не в одном животном смысле, а в смысле человеческом.
Не ища свободы политической, он ищет свободы нравственной,
свободы духа, свободы общественной, — народной жизни внутри себя.
Как единый, может быть, на земле народ христианский (в истинном
смысле слова), он помнит слова Христа: воздайте кесарева кесареви,
а Божия Боговщ и другие слова Христа: Царство Мое несть от мира
сего158; и потому, представив государству царство от мира сего, он,
как народ христианский, избирает для себя иной путь, — путь к
внутренней свободе и духу, к царству Христову: Царство Божие внутрь
вас есть159. Вот причина его беспримерного повиновения власти,
вот причина совершенной безопасности Русского правительства, вот

Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
231
причина невозможности никакой революции в Русском народе, вот
причина тишины внутри России.
Это не значит, что русский народ состоит из праведников. Люди
Русского народа грешны, ибо человек грешен. Но основания Русского
народа истинны, но верования его святы, но путь его прав. Всякий
христианин грешен, как человек, но путь его, как христианина, прав.
Это не значит также, что правительство, власть от мира сего,
заграждает, по свойству своему, путь христианский тем лицам, на
которых возлежит правительственная власть. Подвиг человека и
христианина возможен для каждого лица правительственного, как для
человека и христианина. Подвиг общественный для правительства
заключается в том, что оно обеспечивает для народа нравственную
жизнь и блюдет его духовную свободу от всяких нарушений. Высокий
подвиг совершает тот, кто бодрственно стоит на страже храма в то
время, как в нем совершается богослужение и воссылается
общественная молитва, — стоит на страже и отстраняет всякое
враждебное нарушение от этого молитвенного подвига. Но сравнение это
еще недостаточно полно, ибо правительство отделяется от
общественной, не правительственной, жизни, — как устройство:
всякое же отдельное правительственное лицо может, как человек,
принимать участие в народной, не государственной жизни.
Итак, Русский народ, отделив от себя государственный элемент,
предоставив полную государственную власть правительству,
предоставил себе жизнь, свободу нравственно-общественную, высокая
цель которой есть: общество христианское.
Хотя слова эти не требуют доказательств, — ибо здесь достаточно
одного пристального взгляда на Русскую историю и на современный
Русский народ, — однако можно указать на некоторые, особенно яркие
выдающиеся черты. — Такою чертою может служить древнее
разделение всей России, в понимании Русского человека, на государство и
землю (правительство и народ), — и оттуда явившееся выражение:
государево и земское дело. Под государевым делом разумелось все дело
управления государственного, и внешнего и внутреннего, — и по
преимуществу дело военное, как самое яркое выражение государственной
силы. Государева служба доселе значит в народе: служба военная.
Под государевым делом разумелось, одним словом, все правительство,
все государство. Под земским делом разумелся весь быт народный, вся

232
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
жизнь народа, куда относится, кроме духовной, общественной его
жизни и материальное его благосостояние: земледелие,
промышленность, торговля. Поэтому людьми государевыми или служилыми
назывались все те, которые служат в государственной службе, а людьми
земскими — все те, которые в государственной службе не служат и
составляют ядро государства: крестьяне, мещане (посадские), купцы.
Замечательно, что и служилые и земские люди имели свои
официальные наименования: служилые люди, в просьбах государю, напр.,
назывались его холопами, от первого боярина до последнего стрельца.
Земские люди назывались его сиротами; так писались они в своих
просьбах государю. Именования эти вполне выражали значение и
того и другого отдела или класса. Слово холоп получило у нас теперь
унизительное и почти бранное значение, но первоначально оно
значило не более, как слуга; холоп государев значило: слуга государев.
Итак, весьма понятно, что служилые люди назывались слугами
государевыми, слугами начальника государства, к кругу деятельности
которого они принадлежали. Что же значило слово сирота? Сирота, на
русском языке, не значит orphelin, ибо часто о родителях,
лишившихся детей, говорят, что они осиротели. Следовательно, сиротством
выражается беспомощное состояние; сирота есть беспомощный,
нуждающийся в опоре, в защите. Понятно отсюда, почему земские люди
называются сиротами. Земля нуждается в защите государства, и, называя
его своим защитником, называет себя нуждающимся в защите или его
сиротою. Так, в 1612 году, когда еще не вступал на престол Михаил
Федорович, когда государство еще не было восстановлено, земля
называла себя сирою, безгосударною и скорбела о том.
Так же, как доказательство тех же основ Русского народа, можно
привести мнение поляков, современников 1612 года. Они с
удивлением говорят, что Русский народ только и толкует, что о вере, а не о
политических условиях.
III
Итак, земля Русская поручила свою защиту государству, в лице
государя, да под сенью его поживет она тихое и благоденственное
житие. Отделив себя от государства, как защищаемое от защищаю-

Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
233
щегося, народ, или земля, не хочет переходить рубежа, им же
положенного, и желает, для себя, не правления, но жизни,
разумеется, человеческой, разумной: что может быть истиннее, мудрее
таких отношений! Как высоко призвание государства,
стремящегося обеспечить народу жизнь человеческую, мирное и
безмятежное житие, вытекающее из нравственной свободы, преуспеяние в
христианском совершенствовании и разработку всех талантов,
данных от Бога! Как высоко стоит откинувший от себя всякое
честолюбие, всякое стремление к власти мира сего, и желающий не
политической свободы, а свободы жизни духовной и мирного
благосостояния! Такой взгляд есть залог мира и тишины, и таков
взгляд России, и только России. Все иные народы стремятся к
народовластию.
IV
Кроме того, что такое устройство согласно с духом России, —
следовательно, уже по одному этому для нее необходимо, —
утвердительно можно сказать, что такое устройство само по себе есть единое
истинное устройство на земле. Великий вопрос государственно-
народный лучше решен быть не может, как решил Русский народ.
Призвание человека есть нравственное приближение к Богу, к
Спасителю своему; закон человека — внутри его самого; этот
закон — полная любовь к Богу и ближнему. Если бы таковы были
люди, если б они были святы, то тогда не нужно было бы государства,
тогда было бы уже Царствие Божие на земле. Но люди не таковы, и,
сверх того, не таковы в разной степени; закон внутренний для них
недостаточен и недостаточен опять в разной степени. Разбойник, не
имеющий в душе внутреннего закона и не сдерживаемый законом
внешним, может убить честного, добродетельного человека и
творить всякое зло. Итак, ради слабости и греховности людской
необходим закон внешний, необходимо государство, — власть от мира сего.
Но призвание человека остается все то же, нравственное, внутреннее:
государство служит к тому только пособием. Чем же должно быть
государство в понятии народа, который нравственное стремление
ставит выше всего, который стремится к свободе духа, свободе
Христовой, — одним словом, чем должно быть государство в понятии

234
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
народа, в истинном смысле христианского? Защитою, а отнюдь не
целью властолюбивых желаний.
Всякое стремление народа к государственной власти отвлекает
его от внутреннего нравственного пути и подрывает свободою
политической, внешней, свободу духа, внутреннюю. Государствование
становится тогда целью для народа, и исчезает высшая цель:
внутренняя правда, внутренняя свобода, духовный подвиг жизни.
Правительством народ быть не должен. Если народ — государь,
народ — правительство, тогда нет народа.
С другой стороны, если государство в понятии народа — защита, а
не цель желаний, то и государство само должно быть этою защитою
для народа, оберегать свободу его жизни, да на просторе развиваются
в нем все духовные его силы под хранительною сенью государства.
V
Государственная власть при таких началах, при невмешательстве
в нее народа, должна быть неограниченная. Какую же именно форму
должно иметь такое неограниченное правительство? Ответ не
труден: форму монархическую. Всякая другая форма: демократическая,
аристократическая, допускает участие народа, одна более, другая
менее, и непременное ограничение государственной власти,
следовательно, не соответствует ни требованию невмешательства народа в
правительственную власть ни требованию неограниченности
правительства. Очевидно, что смешанная конституция160, вроде
английской, точно также не соответствует тем требованиям. Если бы даже
выбраны были, как некогда в Афинах, десять архонтов161, и им
предоставлена была бы полная власть, то и здесь, составляя совет, они не
могли бы представить вполне неограниченной власти, они
образовали бы правительственное общество, следовательно, форму народной
жизни, и вышло бы, что огромное народное общество управляется
обществом же, только в малом виде. Но общество подлежит своим
законам жизни, и лишь жизнь может вносить в него свободное
единство; общество же правительственное такого единства иметь не
может: единство это сейчас изменяется от правительственного
значения, становится или невозможным или принудительным. Очевидно,
что общество правительством быть не может.

Записка К. С. Аксакова Ю внутреннем состоянии России»...
235
Вне народа, вне общественной жизни, может быть только лицо
(individu162). Одно только лицо может быть неограниченным
правительством, только лицо освобождает народ от всякого вмешательства
в правительство. Поэтому здесь необходим государь, монарх. Только
власть монарха есть власть неограниченная. Только при
неограниченной власти монархической народ может отделить от себя
государство и избавить себя от всякого участия в правительстве, от
всякого политического значения, предоставив себе жизнь нравственно-
общественную и стремление к духовной свободе. Такое
монархическое правительство и поставил себе народ русский.
Сей взгляд Русского человека есть взгляд человека свободного.
Признавая государственную неограниченную власть, он удерживает
за собою совершенную независимость духа, совести, мысли. Слыша в
себе эту независимость нравственную, Русский человек, по
справедливости, не есть раб, а человек свободный. Монархическое
неограниченное правительство, в русском понимании, является не врагом, не
противником, а другом и защитником свободы, свободы духовной,
истинной, выражающейся в открыто возвещаемом мнении. Только
при такой полной свободе может быть народ полезен правительству.
Свобода политическая не есть свобода. Только при совершенном
отрешении народа от государственной власти, только при
неограниченной монархии, вполне предоставляющей народу всю его
нравственную жизнь, может на земле существовать свобода истинная
народа, та, наконец, свобода, которую даровал нам Искупитель наш:
идеже дух Господень, ту свобода.
VI
Считая правительство благодетельною, нужною для себя властью,
неограниченною никакими условиями, признавая его не
насильственно, а добровольно и сознательно, Русский народ считает
правительство, по словам Спасителя, властью от мира сего: только царство
Христово не от мира сего. Воздает Русский народ кесарева кесареви,
а Божия — Богови. Правительство, как человеческое устройство мира
сего, не признает он за совершенство. Поэтому Русский народ не
воздает царю божеской почести, из царя не творит себе идола и
неповинен в идолопоклонстве власти, в котором теперь хочет сделать по-

236
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
винным непомерная лесть, явившаяся в России вместе с Западным
влиянием. Эта лесть употребляет самые священные титла —
достояние Божие — на прославление и возвеличивание царской власти, для
народа, понимающего святыню в настоящем значении! Так,
например, Ломоносов в одной своей оде говорит о Петре: он Бог, он Бог
твой был Россия; он члены взял в тебе плотские, сошел к тебе от
горних местх6\ а у раскольников эти самые слова Ломоносова
приводятся против православия, как обвинение164. Несмотря на эту лесть,
сильно умножающуюся, Русский народ (в массе) не изменяет своего
истинного воззрения на правительство. Это воззрение, обеспечивая,
с одной стороны, верную, непременную покорность народа
правительству, с другой стороны, обнажает правительство от того
чрезмерного, иногда нечестивого блеска, которым позволяет оно льстецам
окружать себя, от того священного сияния, которое присваивается
ему даже в христианском мире, так что название государя: земной Бог,
хотя не вошло в титул, однако допускается, как толкование власти
царской. Христианство повелевает повиноваться властям
предержащим и тем утверждает их; но оно не дает власти того чрезмерного
священного значения, которое возникло впоследствии. Это понимает
Русский народ и согласно с тем смотрит и на власть
правительственную, как бы ни старалась лесть уверять и подданных и государя, что
Русские видят в царе земного Бога. Русский народ знает, что несть
власть аще не от Бога165. Как христианин молится за нее,
повинуется ей, чтит царя, но не боготворит. Только поэтому и повиновение и
почитание власти в нем прочно, и революция в нем невозможна.
VII
Таков трезвый взгляд Русского народа на правительство. Но
посмотрите на Запад. Народы, оставив там внутренний путь веры и духа,
увлеклись тщеславными побуждениями народного властолюбия,
поверили в возможность правительственного совершенства, наделали
республик, настроили конституций всех родов, развили в себе и
тщеславие власти мира сего, и обеднели душою, утратили веру и,
несмотря на мнимое совершенство своего политического устройства,
готовы рухнуть и предаться, если не окончательному падению, то
страшным потрясением каждую минуту.

Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
237
VIII
Нам ясно теперь, какое значение имеет в России правительство и
какое народ. Другими словами, нам ясно, что Россия представляет в
себе две стороны: государство и землю. Правительство и народ, или
государство и земля, хотя ясно разграничены в России, тем не менее,
если не смешиваются, то соприкасаются. Какое же взаимное их
отношение? Прежде всего, народ не вмешивается в правительство, в
порядок управления; государство не вмешивается в жизнь и в быт
народа, не заставляет народ жить насильственно, по сделанным от
государства правилам: странно было бы, если б государство
требовало от народа, чтоб он вставал в 7 часов, обедал в 2 и тому
подобное; не менее странно, если б оно требовало, чтоб народ так
причесывал свои волосы, или носил бы такую одежду. Итак, первое
отношение между правительством и народом есть отношение
взаимного невмешательства. Но такое отношение
(отрицательное) еще не полно; оно должно быть дополнено отношением
положительным между государством и землею. Положительная
обязанность государства относительно народа есть защита и
охранение жизни народа, есть внешнее его обеспечение, доставление ему
всех способов и средств, да процветает его благосостояние, да
выразит он все свое значение и исполнит свое нравственное
призвание на земле. Администрация, судопроизводство,
законодательство, — все это, понятное в пределах чисто-государственных,
принадлежит неотъемлемо к области правительства. Не подлежит спору,
что правительство существует для народа, а не народ для
правительства. Поняв это добросовестно, правительство никогда не посягнет
на самостоятельность народной жизни и народного духа.
Положительная обязанность народа относительно государства есть
исполнение государственных требований, доставление ему сил для
приведения в действие государственных намерений, снабжение
государства деньгами и людьми, если они нужны. Такое отношение
народа к государству есть только прямое необходимое следствие
признания государства: это отношение подчиненное, а не
самостоятельное; при таком отношении народ сам государству еще не виден.
Какое же самостоятельное отношение не политического народа к
государству? Где государство, так сказать, видит народ самый?

238
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Самостоятельное отношение безвластного народа к
полновластному государству есть только одно: общественное мнение. В
общественном или народном мнении нет политического элемента, нет
другой силы, кроме нравственной, следовательно, нет и
принудительного свойства, противоположного нравственной силе. В
общественном мнении (разумеется, выражающем себя гласно) видит
государство, чего желает страна, как понимает она свое значение,
какие ее нравственные требования, и чем, следовательно, должно
руководиться государство, ибо цель его — способствовать стране
исполнить свое призвание. Охранение свободы общественного
мнения, как нравственной деятельности страны, есть таким
образом одно из обязанностей государства. В важных случаях
государственной и земской жизни для правительства бывает нужно самому
вызывать мнение страны, но только мнение, которое (разумеется)
правительство свободно принять и не принять. Общественное
мнение — вот чем самостоятельно может и должен служить народ
своему правительству, и вот та живая, нравственная и нисколько не
политическая связь, которая может и должна быть между народом
и правительством.
Мудрые цари наши это понимали: да будет им вечная за то
благодать! Они знали, что при искреннем и разумном желании счастья и
блага стране, нужно знать и в известных случаях вызывать ее мнение.
И потому цари наши часто созывали Земские Соборы, состоявшие из
выборных от всех сословий России, где предлагали на обсуждение
тот или другой вопрос, касающийся государства и земли. Цари наши,
хорошо понимая Россию, нимало не затруднялись созывать такие
соборы. Правительство знало, что оно чрез то не теряет и не стесняет
никаких прав своих, а народ знал, что он через то никаких прав ни
приобретает, ни распространяет. Связь между правительством и
народом не только от того не колебалась, но еще теснее скреплялась.
Это были дружественные, полные доверенности отношения
правительства и народа.
На Земские Соборы созывались не одни земские люди, но и
служилые или государевы: бояре, окольничие, стольники, дворяне и пр.;
но созывались они здесь в своем земском значении, в качестве
народа, на совет. На Земском Соборе присутствовало и духовенство,
необходимое для общей полноты земли русской. Таким образом на

Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
239
этот собор собиралась как бы вся Россия, и собранная вся, получала
она в этот час основное свое значение, земли, от чего и собор
назывался Земским.
Стоит только обратить внимание на эти достопамятные соборы,
на ответы выборных, на них присутствовавших: тогда смысл этих
соборов, смысл только мнения, очевиден. Все ответы начинаются в
таком роде: «Как поступить в этом случае, это зависит от тебя,
государь. Делай, как тебе угодно, а наша мысль такова». Итак,
действие — право государево, мнение — право страны. Для возможно
полного благоденствия нужно, чтоб и та и другая сторона
пользовалась своим правом: чтоб земля не стесняла действий государя, чтобы
государь не стеснял мнения земли.
Так как Россия по призыву своего государя сходилась на эти
соборы не из тщеславного желания говорить речи вроде
парламентских, не из властолюбия народного, одним словом, не по охоте своей,
то она нередко считала такие соборы тяжелым долгом и собиралась
на них не всегда скоро; по крайней мере, в грамотах встречаются
понуждения в отдаленные города — Пермь или Вятку — о скорейшей
присылке выборных для того, что «из-за них стоит государево и
земское дело». Но, кроме этих соборов, основатели русского могущества,
незабвенные цари наши, везде, где только можно, спрашивали
народного мнения. В Москве поднялся хлеб в цене, и царь Алексей
Михайлович созывает на Красную площадь купцов посоветоваться с
ними о том, как помочь делу166. Общественное мнение вызывается
правительством при всяком удобном случае: нужно написать устав о
станичной или полевой воинской службе, и повелевается боярину
посоветоваться о том со всем станичным войском; выходит
постановление правительства, и поручается боярину узнать, как говорит о
том народ. Наши цари давали ход общественному голосу и между
крестьянами, поручая им выбирать судей, делая повальный обыск,
имевший при царях огромное значение, дозволяя, кроме выбранных
судей, выборным от народа присутствовать на судах, и, наконец,
давая простор крестьянской сходке во всех внутренних
распорядках крестьян.
Так поступая, цари наши передали императорам Россию,
освобожденную от ига татар167, присоединившую к себе три царства168,
перенесшую со славою годину 1612 году, возвратившую к себе

240
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Малороссию169, написавшую Уложение170, уничтожившую
местничество, которое мешало правительственным распоряжениям,
возродившуюся к новой силе и свободную от всяких элементов
внутреннего разрушения, крепкую, сильную. Без сомнения, никто не усомнится
в неограниченности власти царей наших, ни в совершенном
отсутствии революционности в древней России. Многого еще не могли
успеть сделать наши цари: надо было долго укреплять Россию после
страшных бедствий. Неторопливо, постепенно и прочно совершали
мудрые государи свой подвиг, не сходя с Русских начал, не изменяя
Русского пути. Они не чуждались иностранцев, которых никогда не
чуждался и народ Русский, и старались догнать Европу на пути того
просвещения, от которого отстала Россия в двести лет монгольского
ига. Они знали, что для того не нужно переставать быть Русскими, не
нужно отказываться от своих обычаев, от языка, от одежды, а еще
менее от начал своих. Они знали, что просвещение тогда только
истинно полезно, когда человек принимает его не подражательно, а
самостоятельно. Царь Алексей Михайлович усилил дипломатические
сношения с Европейскими державами, выписал иностранные
журналы; при нем построен был первый русский корабль «Орел»171; его
бояре были уже люди образованные; просвещение тихо и мирно
начинало распространяться. Царь Феодор Алексеевич положил в
Москве начало высшему училищу или университету, хотя под другим
названием, а именно: он завел Славяно-Греко-Латинскую академию,
устав которой был написан знаменитым Симеоном Полоцким172.
IX
Теперь должно сказать о той эпохе, когда со стороны
правительства, а не народа, были нарушены начала гражданского устройства
России, когда был оставлен русский путь. Последний царь Феодор
Алексеевич созывал в короткое царствование свое два собора: собор
одних служилых людей, об местничестве, как деле, касавшемся
только людей служилых, а не земли, и Собор Земский для уравнения
податей и службе по всей России173. Во время этого второго собора
царь Феодор Алексеевич умер. Известно, что, по желанию царя,
меньшой брат его, Петр, был выбран на царство. Вероятно, этот же Земский
Собор, находившийся в то время в Москве, утвердил Петра царем, со-

Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
241
гласно желанию Феодора Алексеевича. Как бы то ни было, только
этот Земский Собор распускается от имени Петра, тогда еще
малолетнего, но через несколько лет Петр начал и сам действовать.
У меня нет намерения входить в историю Петровского
переворота; нет намерения восставать на величие Петра, величайшего из
великих людей. Но переворот Петра, несмотря на весь внешний блеск
свой, свидетельствует, какое глубокое внутреннее зло производит
величайший гений, как скоро он действует одиноко, отдаляется от
народа и смотрит на него, как архитектор на кирпичи. При Петре
началось то зло, которое есть зло и нашего времени. Как всякое неиз-
леченное зло, оно усилилось с течением времени и составляет
опасную коренную язву нашей России. Я должен определить это зло.
Если народ не посягает на государство, то и государство не
должно посягать на народ. Только тогда союз их прочен и благодатен.
На Западе идет эта постоянная вражда и тяжба между государством и
народом, не понимающими своих отношений. В России этой вражды
и тяжбы не было. Народ и правительство, не смешиваясь, жили в
благоденственном союзе; бедствия были или внешние, или происходили
от несовершенства природы человеческой, а не от ложного пути, не
от смешения понятий. Русский народ так и остался верен своему
взгляду и не посягнул на государство; но государство, в лице Петра,
посягнуло на народ, вторгнулось в его жизнь, в его быт, изменяло
насильственно его нравы, его обычаи, самую его одежду; сгоняло, через
полицию, на ассамблеи; ссылало в Сибирь даже портных, шивших
русское платье. Служилые люди, соединенные прежде в своем
частном, не государственном значении, с землею единством понятий,
образа жизни, обычаев и одежды, всего более подверглись
насильственным требованиям Петра, именно, со стороны жизненной,
нравственной, и переворот осуществился в них во всей силе. Хотя те же
требования от правительства простирались и на все сословия, даже
на крестьян, но не столь настойчиво, и впоследствии оставлено было
намерение, уже высказанное, чтоб ни один крестьянин не смел
въезжать в город с бородою: за бороду стали, вместо того, брать пошлину.
Наконец, земским людям оставлена была возможность ходить и жить
по-прежнему; но положение их в России совершенно изменилось.
Произошел общественный разрыв. Служилые люди, или верхние
классы, оторвались от русских начал, понятий, обычаев, и вместе от

242
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
русского народа, — зажили, оделись, заговорили по-иностранному.
Москва стала не угодна государю, и он перенес столицу на край
России, в новый, построенный им город, Санкт-Петербург, которому
он дал и название немецкое. В Петербурге около государя
образовалось целое пришлое население новопреобразованных русских, —
чиновников, лишенных даже почвы народной, ибо туземное население
Петербурга — иностранное.
Так совершился разрыв царя с народом, так разрушился этот
древний союз земли и государства; так вместо прежнего союза
образовалось иго государства над землею, и Русская земля стала как бы
завоеванною, а государство — завоевательным. Так русский монарх
получил значение деспота, а свободно-подданный народ — значение
раба-невольника в своей земле!
Новопреобразованные Русские, увлеченные частью насилием,
частью соблазном на иностранный путь, скоро сжились с своим
положением, ибо вольность заемных нравов, тщеславие, блеск
света, наконец, новые права дворянские сильно льстили страстям
и слабости человеческой. Презрение к России и к Русскому
народу скоро стало как бы принадлежностью образованного русского
человека, целью которого было подражание Западной Европе.
В то же время новопреобразованные Русские, подпав
государственному гнету даже с своей жизненной, с нравственной
стороны и став в новое, в рабское отношение к власти, ощутили в себе
политическое властолюбие. В классах, оторванных от народного
быта, преимущественно в дворянстве, сейчас обнаружилось
стремление к государственной власти; пошли революционные попытки
и, чего не бывало прежде, престол российский стал беззаконным
игралищем партий. Беззаконно вошла на престол Екатерина I174,
беззаконно призвана была Анна, причем аристократия задумала
было и конституцию, но конституция, к счастью, не состоялась.
С помощью солдат вошла на престол Елизавета175. Нужно ли
говорить о низложении Петра III176? Наконец, как плод нерусских
начал, внесенных Петром, явилось восстание 14 декабря177, —
восстание верхнего, оторванного от народа класса, ибо солдаты, как
известно, были обмануты.
Так действовало верхнее сословие, отказавшееся от русских начал.
Как же действовал народ, не изменивший русским началам: купцы,

Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
243
мещане и в особенности крестьяне, которые более всех остались
верны русскому быту и духу?
Народ все это время, как и следовало ожидать, был спокоен. Это
спокойствие не лучшее ли доказательство, как противна всякая
революция русскому духу? Восставали дворяне, но когда восставал
крестьянин против государя? Восставала бритая борода и немецкий
костюм, но когда же восставала русская борода и кафтан?
Стрелецкие бунты при Петре178 составляют явление особое; это
было, скорее, буйство, чем бунт; к тому же стрельцы не нашли себе
опоры в народе; напротив, войско, набранное из народа (из
даточных179), ревностно стало против стрельцов и разбило их. Чтобы
привлечь на свою сторону холопов, стрельцы изорвали кабальные
записи180 и разбросали по улицам, но и холопы объявили, что они
не хотят такой свободы, и пошли на стрельцов. Итак, самовольное
стрелецкое буйство оскорбляло прежде всего народ, и он не
только стрельцов не поддерживал, но даже был против них. В
позднейшее время можно, правда, указать на одно страшное восстание, но
чье имя было обманчивым знаменем этого восстания? Имя
государя Петра III, имя законного государя181. Ужели и это не убедит в
совершенной антиреволюционности Русского народа, —
истинной опоры престола?
Да! Пока Русский народ остается русским, до тех пор тишина
внутренняя и безопасность правительства обеспечены. Но петровская
система и вместе иностранный дух, с нею нераздельный,
продолжают действовать, и мы видели, какое действие производят они в той
массе русских людей, которую увлекли. Мы видели, как с чувством
рабским, которое порождает власть правительственная, входящая в
самую жизнь человека, как с этим рабским чувством соединяется
чувство бунтовщика, ибо раб не видит рубежа мевду собою и
правительством, который видит человек свободный, живущий внутренней
самостоятельной жизнью; раб видит только одну разницу между собою
и правительством: он угнетен, а правительство угнетает; низкая
подлость всякую минуту готова перейти в наглую дерзость; рабы
сегодня — бунтовщики завтра; из цепей рабства куются беспощадные ножи
бунта. Русский народ, простой народ собственно, держится своих
древних начал и противится доселе и рабскому чувству и
иностранному влиянию верхнего класса. Но Петровская система продолжает-

244
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ся уже полтораста лет; она начинает, наконец, проникать и в народ
своею, по-видимому, пустою, но вредною стороною. Уже и в
некоторых селах бросают русскую одежду, уже и крестьяне начинают
говорить о моде, а вместе с этими пустыми, по-видимому, делами входит
чуждый образ жизни, чуждые понятия, и шатаются исподволь
русские начала.
Как скоро правительство отнимает постоянно внутреннюю,
общественную свободу народа, оно заставит, наконец, искать свободы
внешней, политической. Чем долее будет продолжаться Петровская
правительственная система, — хотя по наружности и не столь резкая,
как при нем, — система столь противоположная Русскому народу,
вторгающаяся в общественную свободу жизни, стесняющая свободу
духа, мысли, мнения и делающая из подданного раба: тем более будут
входить в Россию чуждые начала; тем более людей будет отставать от
народной русской почвы, тем более будут колебаться основы Русской
земли, тем грознее будут революционные попытки, которые
сокрушат, наконец, Россию, когда она перестанет быть Россией. Да,
опасность для России одна: если она перестанет быть Росшею, — к чему
ведет ее постоянная теперешняя Петровская правительственная
система. Дай же Бог, чтобы этого не было.
Петр, скажут, возвеличил Россию. Точно, он много придал ей
внешнего величия, но внутреннюю ее целость он поразил
растлением; он внес в ее жизнь семена разрушения, вражды. Да и все внешние
славные дела совершил он и преемники его — силами той России,
которая возрастала и окрепла на древней почве, на других началах.
Доселе солдаты наши берутся из народа, доселе еще не вовсе исчезли
русские начала и в преобразованных русских людях, подверженных
иностранному влиянию. Итак, Петровское государство побеждает с
силами еще до-Петровской России; но силы эти слабеют, ибо
Петровское влияние растет в народе, несмотря на то, что
правительство стало говорить о русской национальности и даже требовать ее.
Но для того, чтобы благое слово обратилось в благое дело, нужно
понять дух России и стать на русские начала, отвергнутые со времени
Петра. Внешнее величие России, при императорах, точно блестяще,
но внешнее величие тогда прочно, когда истекает из внутреннего.
Нужно, чтоб источник был не засорен и не оскудевал. — Да и какой
внешний блеск может вознаградить за внутреннее благо, за внутрен-

Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
245
нюю стройность? Какое внешнее непрочное величие и внешняя
ненадежная сила могут сравниться с внутренним прочным величием, с
внутреннею надежною силою? Внешняя сила может существовать,
пока еще внутренняя, хотя и подрываемая, не исчезла. Если
внутренность дерева вся истлела, то наружная кора, как бы ни была крепка и
толста, не устоит, и при первом ветре дерево рухнет ко всеобщему
изумлению. Россия держится долго потому, что еще не исчезла ее
внутренняя долговечная сила, постоянно ослабляемая и
уничтожаемая; потому, что еще не исчезла в ней до-Петровская Россия. Итак,
внутреннее величие — вот что должно быть первою главною целью
народа и, конечно, правительства.
X
Современное состояние России представляет внутренний разлад,
прикрываемый бессовестною ложью. Правительство, а с ним и
верхние классы, отдалилось от народа и стало ему чужим. И народ и
правительство стоят теперь на разных путях, на разных началах. Не
только не спрашивается мнения народа, но всякий частный человек
опасается говорить свое мнение. Народ не имеет доверенности к
правительству; правительство не имеет доверенности к народу. Народ
в каждом действии правительства готов видеть новое угнетение;
правительство постоянно опасается революции и в каждом
самостоятельном выражении мнения готово видеть бунт; просьбы,
подписанные многими или несколькими лицами, у нас теперь не допускаются,
тогда как в древней России они-то и были уважены. Правительство и
народ не понимают друг друга, и отношения их не дружественны.
И на этом-то внутреннем разладе, как дурная трава, выросла
непомерная, бессовестная лесть, уверяющая во всеобщем благоденствии,
обращающая почтение к царю в идолопоклонство, воздающая ему,
как идолу, божескую честь. Один писатель выразился в «Ведомостях»
подобными словами: «Детская больница была освящена по обряду
православной Церкви; в другой раз была освящена посещением
государя императора». Принято выражение, что «государь изволил
приобщаться Святых Тайн», тогда как христианин иначе сказать не
может, что он сподобился или удостоился. — Скажут, это некоторые
случаи; нет, таков у нас всеобщий дух отношений к правительству.

246
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Это только легкие примеры поклонения земной власти; этих
примеров имеется слишком довольно и в словах и в делах; их исчисление
составило бы целую книгу. При потере взаимной искренности и
доверенности все обняла ложь, везде обман. Правительство не может,
при всей своей неограниченности, добиться правды и честности; без
свободы общественного мнения это и невозможно. Все лгут друг
другу, видят это, продолжают лгать, и неизвестно, до чего
дойдут. Всеобщее развращение или ослабление нравственных начал в
обществе дошло до огромных размеров. Взяточничество и чиновный
организованный грабеж — страшны. Это до того вошло, так сказать,
в воздух, что у нас не только те воры, кто бесчестные люди: нет, очень
часто прекрасные, добрые, даже в своем роде честные люди — тоже
воры: исключений немного. Это сделалось уже не личным грехом, а
общественным; здесь является безнравственность самого положения
общественного, целого внутреннего устройства.
XI
Все зло происходит главнейшим образом от угнетательной
системы нашего правительства, угнетательной относительно свободы
мнения, свободы нравственной, ибо на свободу политическую и
притязаний в России нет. Гнет всякого мнения, всякого проявления
мысли дошел до того, что иные представители власти
государственной запрещают изъявлять мнение, даже благоприятное
правительству, ибо запрещают всякое мнение. Они не позволяют даже хвалить
распоряжения начальства, утверждая, что до одобрения
подчиненных начальству дела нет, что подчиненные не должны сметь
рассуждать и даже находить хорошим то или другое в своем правительстве
или начальстве. К чему же ведет такая система? К полному
безучастию, к полному уничтожению всякого человеческого чувства в
человеке; от человека не требуют даже того, чтоб он имел хорошие мысли,
а чтоб он не имел никаких мыслей. Эта система, если могла успеть, то
обратила бы человека в животное, которое повинуется не рассуждая
и не по убеждению! Но если бы люди могли быть доведены до такого
состояния, то неужели найдется правительство, которое
предположит себе такую цель? — Тогда в человеке погиб бы человек: из чего же
живет человек на земле, как не из того, чтобы быть человеком, в воз-

Записка К. С Аксакова Ю внутреннем состоянии России»...
247
можно полном, возможно высшем смысле? Да и к тому же люди, у
которых отнято человеческого достоинство, не спасут правительства.
В минуты великих испытаний понадобятся люди, в настоящем
смысле; а где оно тогда возьмет людей, где возьмет оно сочувствия, от
которого отучило, дарований, одушевления, духа, наконец?..
Но доведение людей до животного состояния не может быть
сознательною целью правительства. Да и дойти до состояния животных
люди не могут; но в них может быть уничтожено человеческое
достоинство, может отупеть ум, огрубеть чувство, — и, следовательно,
человек приблизится к скоту. К тому ведет, по крайней мере, система
угнетения в человеке самобытности жизни общественной, мысли,
слова. Такая система, пагубно действуя на ум, на дарования, на все
нравственные силы, на нравственное достоинство человека,
порождает внутреннее неудовольствие и уныние. Та же угнетательная
правительственная система из государя делает идола, которому
приносятся в жертву все нравственные убеждения и силы. «Моя совесть»,
скажет человек. «Нет у тебя совести, — возражают ему, — как смеешь
ты иметь свою совесть? Твоя совесть — государь, о котором ты и
рассуждать не должен». — «Мое отечество», скажет человек «Это не твое
дело, — говорят ему, — что касается России — до тебя, без
дозволения, не касается, твое отечество — государь, которого ты и любить
свободно не смеешь, а которому ты должен быть рабски
предан». — «Моя вера», скажет человек. «Государь есть глава Церкви, —
ответят ему (вопреки православному учению, по которому глава
Церкви — Христос). — Твоя вера — государь». «Мой Бог», скажет,
наконец, человек. «Бог твой — государь; он есть земной Бог!».
И государь является какою-то неведомою силою, ибо об ней и
говорить и рассуждать нельзя и которая между тем вытесняет все
нравственные силы. Лишенный нравственных сил, человек становится
бездушен и, с инстинктивною хитростью, где может, грабит,
ворует, плутует.
Эта система не всегда обнаруживается ярко и откровенно; но
внутренний смысл ее, но дух ее таков и нисколько не преувеличен.
Велика внутренняя порча России, порча, которую лесть старается
скрыть от взоров государя; сильно отчуждение правительства и
народа друг от друга, которое также скрывают громкие слова рабской
лести. Вторжение правительственной власти в общественную жизнь

248
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
продолжается; народ заражается более и более, и общественное
развращение усиливается в разных своих проявлениях, из которых
взяточничество и служебное воровство стало почти всеобщим и как бы
делом признанным. Тайное неудовольствие всех сословий растет...
XII
И отчего все это? — Все это даром! Все это от непонимания
народа, от нарушения правительством того необходимого
разграничения между ним и народом, при котором только и возможен крепкий,
благодатный союз с обеих сторон. Все это может поправиться легко,
по крайней мере, в существенных отношениях.
Прямое целение на современное зло, возникшее в России, — это
понять Россию и возвратиться к русским основам, согласным с ее
духом. Прямое целение против болезни, порождаемой
противоестественным для России образом действий, — это оставить
противоестественный образ действий и возвратиться к образу действий,
согласному с понятиями, с существом России.
Как скоро правительство поймет Россию, так оно поймет, что
всякое побуждение к государственной власти противно духу Русского
народа; что страх какой-нибудь революции в России есть страх, не
имеющий ни малейшего основания и что множество шпионов
распространяют около себя только безнравственность; что
правительство неограниченно и безопасно именно по убеждению Русского
народа. Народ желает для себя одного: свободы жизни, духа и слова.
Не вмешиваясь в государственную власть, он желает, чтоб
государство не вмешивалось в самостоятельную жизнь быта его и духа, в
которую вмешивалось и которую гнело правительство полтораста лет,
доходя до мелочей, даже до одежды. Нужно, чтобы правительство
поняло вновь свои коренные отношения к народу, древние отношения
государства и земли, и восстановило их. Ничего более не нужно. Так
как эти отношения нарушены только со стороны правительства,
вторгнувшегося в народ, то оно может это нарушение отстранить.
Это не трудно и не сопряжено ни с каким насильственным
действием. Стоит лишь уничтожить гнет, наложенный государством на
землю, и тогда легко можно стать в истинные русские отношения к
народу. Тогда возобновится сам собою полный доверенности и ис-

Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
249
кренний союз между государством и народом. Наконец, в
довершение этого союза надобно, чтобы правительство, не удовлетворяясь
тем, что мнение народное существует, само захотело знать это
народное мнение и в известных случаях само бы вызывало и требовало
от страны мнения, как это было некогда при царях.
Я сказал, что правительству следует иногда самому вызывать
мнение страны. Значит ли это, что нужно созвать Земский Собор?
Нет. Созвать в настоящее время Земский Собор было бы делом
бесполезным. Из кого состоял бы он? Из дворян, купцов, мещан и
крестьян. Но стоит написать имена этих сословий, чтобы
почувствовать, как далеки они в настоящее время друг от друга, как мало
единства между ними. Дворяне полтораста лет как уже отдалились от
основ народных и смотрят на крестьян, большей частью, или с
гордым презрением, или как на источник своих доходов. Купцы, с одной
стороны, подражают дворянам и, подобно им, увлекаются Западом,—с
другой стороны, держатся какой-то своей, ими самими
установленной старины, которая носит жилет сверх русской рубахи, и при
русских сапогах — галстук и длиннополый сюртук; такая одежда служит
символом их понятий, представляющих подобную же смесь. Мещане
составляют бледное подобие купцов; это самый жалкий класс во всей
России и притом самый разнохарактерный. Крестьяне, давно
удаленные от всякого соприкосновения с историей, участвуют в ней лишь
податями и рекрутами: они одни преимущественно сохранили
основы русского быта в его чистоте; но что могли бы сказать они, так
долго молчавшие? На Земском Соборе должен быть голос всей
Русской земли, а сословия дать теперь такого голоса не могут.
Итак, в настоящую минуту Земский Собор бесполезен и созывать
его теперь не нужно. В настоящее время возможно и было бы
истинно полезно, если б правительство созывало отдельные собрания
сословий в известных случаях, по какому-нибудь вопросу, касающемуся
отдельно того или другого сословия; например, собрание выборных
от купечества по вопросу о торговле. Надобно, чтобы правительство
созывало такие собрания нарочно с этой целью, предлагая тот или
другой вопрос на обсуждение. Существующие собрания дворянства,
купечества и мещанства получили уже особенный свой смысл в по-
луторастолетний период, — и мнение не привыкло быть на них
правдивым и откровенным; оно не будет, может быть, таким даже и тогда,

250
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
если бы правительство вздумало на них предложить какой-нибудь
вопрос на рассуждение. Поэтому, думаю я, лучше собирать нарочные
собрания того или другого сословия, когда представится вопрос, на
который правительство сочтет нужным спросить мнения сословия.
Такие собрания, как и Земские Соборы (когда Земские Соборы
станут возможны), не должны быть обязанностью для правительства и
не должны быть периодичны. Правительство созывает соборы и
требует мнения, когда вздумает.
В настоящее время Земский Собор может быть для правительства
заменен до некоторой степени общественным мнением. В настоящее
время, в общественном мнении может правительство почерпать те
нужные для него указания и сведения, которые яснее способен
изложить Земский Собор, когда он будет возможен.
Давая свободу жизни и свободу духа стране, правительство дает
свободу общественному мнению. Как же может выразиться
общественная мысль? Словом устным и письменным. Следовательно,
необходимо снять гнет с устного и письменного слова. Пусть
государство возвратит земле ей принадлежащее: мысли и слово, и тогда
земля возвратит правительству то, что ему принадлежит: свою
доверенность и силу.
Человек создан от Бога существом разумным и говорящим.
Деятельность разумной мысли, духовная свобода есть призвание
человека. Свобода духа более всего и достойнее всего выражается в
свободе слова. Поэтому — свобода слова, вот неотъемлемое право
человека.
В настоящее время слово, этот единственный орган земли,
находится под тяжким гнетом. Наибольший гнет тяготеет над словом
письменным (я разумею и печатное слово). Понятно, что при такой
системе цензура182 должна была дойти до невероятных
несообразностей. И точно, многочисленные примеры таких несообразностей
известны всем. Надобно, чтоб этот тяжкий гнет, лежащий на слове,
был снят.
Разумеется ли под этим уничтожение цензуры? Нет. Цензура
должна остаться, чтоб охранять личность человека. Но цензура
должна быть как можно более свободна относительно мысли и
всякого мнения, как скоро оно не касается личности. Я не вхожу в
обозначение пределов этой свободы, но скажу только, что чем шире

Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»...
251
будут они, тем лучше. Если найдутся злонамеренные люди, которые
захотят распространить вредные мысли, то найдутся люди
благонамеренные, которые обличат их, уничтожат вред и тем доставят
новое торжество и новую силу правде. Истина, действующая
свободно, всегда довольно сильна, чтоб защитить себя и разбить в прах
всякую ложь. А если истина не в силах сама защитить себя, то ее
ничто защитить не может. Но не верить в победоносную силу
истины, значило бы не верить в истину. Это безбожие своего рода,
ибо Бог есть истина.
Со временем должна быть полная свобода слова и устного и
письменного, когда будет понятно, что свобода слова неразрывно
соединена с неограниченной монархией, есть ее верная опора,
ручательство за порядок и тишину, и необходимая принадлежность
нравственного улучшения людей и человеческого достоинства.
Есть в России отдельные внутренние язвы, требующие особых
усилий для исцеления. Таковы раскол, крепостное состояние,
взяточничество. Я не предлагаю здесь о том своих мыслей, ибо это не было
моей целью при сочинении этой записки. Я указываю здесь на самые
основы внутреннего состояния России, на то, что составляет главный
вопрос и имеет важнейшее общее действие на всю Россию. Скажу
только, что истинные отношения, в которые станет государство к
земле, что общественное мнение, которому дается ход, оживя весь
организм России, подействует целительно и на эти язвы; в
особенности же на взяточничество, для которого так страшна гласность
общественного мнения. Сверх того, общественное мнение может
указать на средства против зол народных и государственных, как и
против всяких зол.
Да восстановится древний союз правительства с народом,
государства с землею, на прочном основании истинных коренных
русских начал.
Правительству — неограниченная свобода правления,
исключительно ему принадлежащая, народу — полная свобода жизни и
внешней и внутренней, которую охраняет правительство.
Правительству — право действия и, следовательно, закона;
народу — право мнения и, следовательно, слова.
Вот русское гражданское устройство! Вот единое истинное
гражданское устройство!

ДОПОЛНЕНИЕ К ЗАПИСКЕ «О ВНУТРЕННЕМ
СОСТОЯНИИ РОССИИ», ПРЕДСТАВЛЕННОЙ
ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ АЛЕКСАНДРУ II
КОНСТАНТИНОМ СЕРГЕЕВИЧЕМ АКСАКОВЫМ
В «Записке о внутреннем состоянии России», я указал на основные
начала русские, на то, что эти начала были нарушены, — вследствие
чего и произошло великое зло, — и наконец на то, что эти начала
должны быть восстановлены, — для исцеления от этого великого
зла и для блага России.
Но, скажут, кроме общих начал, нужно их применение в жизни,
нужна практическая сторона дела.
Цель этого дополнения к «Записке» сказать о том, какого рода
практические указания возможны в настоящую минуту.
На это дает ответ самая «Записка», если извлечь из нее
основной смысл.
Христианину, имеющему веру истинную, истинные общие начала
христианские, — можно указать на те или другие его действия,
несогласные с его собственною верою, можно дать частные
практические (чтоб употребить любимое многими слово) советы, и этого
будет довольно.
Но что я скажу ренегату, отступившему от истинной веры? Одно:
обратись к истинной вере, начни вновь исповедывать истину. Это
первый и единственно-возможный совет для ренегата. — Ужели
упрекнут, что в этом совете нет практической стороны? Между тем, в
нем лежит высший смысл жизни. Жизнь не называется же практикой,
но что же существеннее и действительнее жизни? Она источник всего
и объемлет собою все.
Россия в таком точно положении как ренегат: она отступила от
основных истинных русских начал. Ей, как ренегату, один совет:
обратиться вновь к русским началам. Вот первый и единственно-
существенный совет для России; ибо при удержании теперешней
системы — никакое улучшение, никакая польза и никакие
советы невозможны.

Дополнение к записке «О внутреннем состоянии России»...
253
Ужели упрекнут опять, что в этом совете нет практической
стороны? Но опять в нем лежит высший смысл жизни. Страна, народ
движется нравственною силою, верует, молится, слабеет и крепнет в вере,
падает и возвышается духом, следовательно живет, и следовательно
вопрос жизни есть для народа первый всеобъемлющий вопрос.
Если же под практическою стороною разуметь осуществление
чего бы то ни было на деле, то этот жизненный совет: обратиться к
истинным русским началам — имеет, бесспорно, свою
практическую сторону, и эта практическая сторона должна быть указать.
Итак, дело в том теперь, какие же основные истинные русские
начала? Об этом говорит моя «Записка о внутреннем состоянии России».
Но «Записке» недостает сосредоточенного вывода, извлеченного из
общих указаний и необходимого для надлежащей ясности и для
ощутительного показания действительного, жизненного и в этом смысле
практического их значения.
Вот этот вывод, оправдание которого находится в самой «Записке
о внутреннем состоянии России»183:
I. Русский народ, не имеющий в себе политического элемента,
отделил государство от себя, и государствовать не хочет.
II. Не желая государствовать, народ предоставляет правительству
неограниченную власть государственную.
III. Взамен того, Русский народ предоставляет себе нравственную
свободу, свободу жизни и духа.
IV. Государственная неограниченная власть, без вмешательства в
нее народа, — может быть только неограниченная монархия.
V. На основании таких начал зиждется русское гражданское
устройство: правительству (необходимо монархическому) —
неограниченная власть государственная, политическая; народу — полная
свобода нравственная, свобода жизни и духа (мысли, слова).
Единственно, что самостоятельно может и должен предлагать
безвластный народ полновластному правительству, — это мнение
(следовательно, сила чисто нравственная), мнение, которое
правительство вольно принять и не принять.
VI. Эти истинные начала могут быть нарушены и с той и с другой
стороны.
VII. При нарушении их со стороны народа, при ограничении
власти правительства, следовательно, при вмешательстве народа в пра-

254
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
вительство, — не может быть нравственной свободы народной.
Вмешиваясь в правительство, народ прибегает к внешней
принудительной силе, изменяет своему пути внутренней духовной свободы и
силы — и непременно портится нравственно.
VIII. При нарушении этих начал со стороны правительства, при
стеснении правительством в народе свободы нравственной, свободы
жизни и духа, — неограниченная монархия обращается в деспотизм,
в правительство безнравственное, гнетущее все правительственные
силы и развращающее душу народа.
IX. Начала русского гражданского устройства не были нарушены в
России со стороны народа (ибо это его коренные народные
начала); — но были нарушены со стороны правительства. То есть:
правительство вмешалось в нравственную свободу народа, стеснило
свободу жизни и духа (мысли, слова) и перешло таким образом в душевред-
ный деспотизм, гнетущий духовный мир и человеческое достоинство
народа и, наконец, обозначившийся упадком нравственных сил в
России и общественным развращением. Впереди же этот деспотизм
угрожает или совершенным расслаблением и падением России, на
радость врагов ее, или же искажением русских начал в самом народе,
который, не находя свободы нравственной, захочет, наконец,
свободы политической, прибегнет к революции и оставит свой истинный
путь. — И тот и другой исход ужасны, ибо и тот и другой гибельны:
один в материальном и нравственном, другой в одном нравственном
отношении.
X. Итак, нарушение, со стороны правительств, русского
гражданского устройства, похищение у народа нравственной его свободы,
одним словом-, отступление правительства от истинных русских
начал, — вот источник всякого зла в России.
XI. Поправление дела, очевидно, зависит от правительства.
XII. Правительство наложило нравственный и жизненный гнет на
Россию; оно должно снять этот гнет. Правительство отступило от
истинных начал русского гражданского устройства; оно должно
воротиться к этим началам, а именно:
Правительству — неограниченная власть государственная;
народу — полная свобода нравственная, свобода жизни и духа.
Правительству — право действия и следовательно закона;
народу — право мнения и следовательно слова.

Дополнение к записке «О внутреннем состоянии России»...
255
Вот единственный, существенно жизненный совет для России в
настоящее время.
XIII. Но как же его привести в исполнение?
Ответ на это находится в самом указании общих начал. Дух живет
и выражается в слове. Свобода духовная или нравственная народа
есть свобода слова.
XIV. Итак, свобода слова: вот что нужно России, вот прямое
приложение общего начало к делу, до того с ним нераздельное, что
свобода слова есть и начало (принцип), и явление (факт).
XV. Но и не удовлетворяясь тем, что свобода слова, а поэтому и
общественное мнение, существует, правительство чувствует иногда
нужду само вызывать общественное мнение. Каким образом может
правительство вызвать это мнение?
Древняя Русь указывает нам и на дело самое, и на способ. Цари
наши вызывали, в важных случаях, общественное мнение всей
России и созывали для того Земские Соборы, на которых были
выборные от всех сословий, и со всех концов России. Такой Земский
Собор имеет значение только мнения, которое государь может
принять и не принять.
Итак, из всего сказанного в моей «Записке» и объясненного в
этом «Дополнении» вытекает ясное, определенное, прилагаемое к
делу и, в этом смысле, практическое указание: что нужно для
внутреннего состояния России, от которого зависит и внешнее ее
состояние. —
Именно:
Полная свобода слова устного, письменного и печатного — всегда
и постоянно; и Земский Собор, — в тех случаях, когда правительство
захочет спросить мнения страны.
Внутренний общий союз жизни, — сказал я в своей «Записке», — до
того ослабел в России, сословия в ней до того отдалились друг от
друга, вследствие полуторастолетней деспотической системы
правительства, что Земский Собор, в настоящую минуту, не мог бы
принести своей пользы. Я говорю: в настоящую минуту, то есть,
немедленно. Земский Собор непременно полезен для государства и земли, и
нужно пройти некоторому только времени, чтобы правительство
могло воспользоваться мудрым указанием древней Руси и созвать
Земский Собор.

256
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Открыто возвещаемое общественное мнение, — вот чем в
настоящую минуту может быть заменен для правительства Земский Собор;
но для того необходима свобода слова, которая даст правительству
возможность созвать вскоре, с полною пользою для себя и народа,
Земский Собор.
В «Записке» своей признал я нужным некоторый переход к
полной свободе слова, — переход через наибольшее смягчение
цензуры относительно всякой мысли и всякого мнения, и чрез
удержание цензуры покуда, как ограждения личности. Переход
этот должен быть непродолжителен и привести к полной свободе
слова.
В «Записке» своей я показываю неосновательность страха тех,
которые боятся свободы слова. Этот страх есть неверие в истину, в ее
победоносную силу, есть безбожие своего рода, ибо Бог есть истина.
Христианская проповедь имела против себя всю свободу языческого
слова, и победила. Ужели мы, неверной, малодушной душой,
смутимся за Божью истину (ибо нет другой)? Не знаем ли мы, что Господь
наш с нами до скончания века?
При нравственной свободе и нераздельной с ней свободе слова,
только и возможна неограниченная благодетельная монархия; без
нее, — она губительный, душевредный и недолговечный деспотизм,
конец которого — или падение государства, или революция. Свобода
слова есть верная опора неограниченной монархии: без нее — она
(монархия) непрочна.
Времена и события мчатся с необычайной быстротой. Настала
строгая минута для России. России нужна правда. Медлить
некогда. — Не обинуясь скажу я, что, по моему мнению, свобода слова
необходима без отлагательств. Вслед за нею правительство с пользой
может созвать Земский Собор.
Итак, еще раз:
Свобода слова — необходима.
Земский Собор — нужен и полезен.
Вот практический вывод моей «Записки о внутреннем состоянии
России» и «Дополнения» к ней.
Считаю должным еще прибавить два примечания.
1. Какую же пользу принесет свобода слова, спросят, быть может,
некоторые. Это объяснить, кажется, не трудно.

Дополнение к записке «О внутреннем состоянии России»...
257
Откуда происходят внутренний разврат, взяточничество,
грабительство и ложь, переполнившие Россию? От общего унижения
нравственного. Следовательно, надобно нравственно возвысить Россию.
Как же возвысить нравственно? Признать и уважать в человеке
человека; а это иначе быть не может, как тогда, когда признают за
человеком право слова, свободного слова, неразлучного с нравственной,
духовной свободой, которая есть неотъемлемая принадлежность
высокого духовного существа человеческого. В самом деле, как иначе
избавиться от взяточничества и других неправд? Вы устраните одних
взяточников: на место их явятся другие, еще хуже, порождаемые
беспрерывно испорченной нравственной почвой, образующиеся из
унижения человеческого достоинства. Одно средство против этого
зла: возвысить нравственно человека; а без свободы слова это
невозможно. Итак, свобода слова, уже сама по себе, непременно возвысит
нравственно человека. Конечно, воры всегда будут встречаться; но
это уже будет частный, личный грех; тогда как теперь взяточничество
и другие подобные гнусные дела — грех общественный. Кроме того,
когда по всей России грянет один общий открытый голос на взятки и
грабеж, когда вся Россия укажет всенародно на пиявиц, сосущих ее
лучшую кровь, тогда поневоле придут в ужас самые отчаянные воры
и взяточники. Правда любит день и свет, а неправда ночь и темноту.
Стеснение общественного слова распространяло в России столь
благоприятную для неправды ночь. Со свободой слова взойдет день,
которого так боится неправда; свет вдруг озарит безбожные дела в
обществе на показ всему миру; им негде будет укрыться, и они должны
будут бежать из общества. К тому же станет видно и для
правительства, праведный гром которого грянет верно. — Наконец, при
свободе слова, общественное мнение укажет на многие полезные меры, на
многих достойных людей, равно как на многие ошибки и на многих
людей недостойных.
2. Нравственная свобода человека, признанная правительством
в свободе слова, будет, само собою разумеется, признана им и в
других, хотя бы мелких, ее проявлениях в жизни. Одно из таких
проявлений, например, есть частная (партикулярная) одежда.
Я разумею здесь не одно платье, но способ носить волосы, бороду,
одним словом я разумею здесь костюм (наряд) человека. Частная
одежда есть прямое проявление жизни, быта, вкуса и государствен-

258
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ного в себе не имеет. Но доселе так еще стеснена свобода жизни,
что даже одежда частного человека подлежит у нас запрещению.
Одежда не важна сама по себе, но как скоро правительство даже
вмешивается в одежду народа, то одежда, именно по своей
незначительности, становится тогда важным указателем, до какой
степени стеснена свобода жизни в народе. Доселе русский дворянин,
даже вне службы, не может носить русской одежды. С некоторых
дворян русских, надевших было русскую одежду, взята через
полицию подписка: бороды не носить, отчего они и принуждены
были снять русское платье, ибо борода есть часть русского
наряда184. — Итак, даже в этом пустом проявлении жизни, в одежде,
правительство наше продолжает стеснять свободу жизни, свободу
вкуса, свободу народного чувства, — одним словом нравственную.
Говорю с совершенной откровенностью свои мысли как в
«Записке», так и в «Дополнении», — и исполняю тем долг свой к
Отечеству и Государю.

О РУССКОМ ВОЗЗРЕНИИ
Недавно одно выражение, употребленное в объявлении о «Русской
беседе»185, подало повод к нападениям и толкам. Выражение это:
русское воззрение. Оно точно не было объяснено, потому что это
казалось излишним, и предполагалось, что оно не затруднит ничьего
понимания. Однако послышались возражения такого рода: «Воззрение
должно быть общечеловеческое! Какой смысл может иметь русское
воззрение?» Но неужели можно было думать, что в программе
«Русской беседы» предполагалось такое русское воззрение, которое не
будет в то же время общечеловеческим. Подобного мнения, конечно,
нельзя допустить, особенно со стороны тех людей, которым придают
название славянофилов, которые обвиняются в пристрастии будто бы
к России и которые, конечно, не захотят лишить ее высшего
достоинства, т<о> е<сть> человеческого.
Теперь скажем о самом выражении, так странном для некоторых.
Разве воззрение народное исключает воззрение общечеловеческое?
Напротив. Ведь мы говорим, например: английская литература,
французская литература, германская философия, греческая философия.
Отчего же это никого не смущает? А ведь в литературе, в философии,
если она английская, немецкая и т<ак> д<алее>, выражается и
воззрение народное. Все это признают. А если признают за другими
народами, то почему не признать и за русским? Если народность не
мешает другим народам быть общечеловеческими то почему же
должна она мешать русскому народу? Дело человечества совершается
народностями, которые не только оттого не исчезают и не теряются,
но, проникаясь общим содержанием, возвышаются и светлеют и
оправдываются как народности. Отнимать у русского народа право
иметь свое русское воззрение — значит лишить его участия в общем
деле человечества.
Мало того: тогда только и является произведение литературы, или
другое какое, вполне общечеловеческим, когда она в то же время
совершенно народно. «Илиада» Гомера186 есть достояние всемирное и в
то же время есть явление чисто греческое. Шекспир187 есть поэт,
принадлежащий всему человечеству, и в то же время совершенно
народный, английский. А именно этой-то народности, этого-то самобыт-

260
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ного воззрения и недостает нашей умственной деятельности; а
оттого, что в ней нет народности, нет в ней и общечеловеческого. Мы уже
полтораста лет стоим на почве исключительной национальности
европейской, в жертву которой приносится наша народность; оттого
именно мы еще ничем и не обогатили науки. Мы, русские, ничего не
сделали для человечества именно потому, что у нас нет, не явилось
по крайней мере, русского воззрения. Странно было бы нападать из
любви к народности на общечеловеческое: это значило бы
отказывать своему народу в имени человеческом. И конечно, таких
нападений нельзя ожидать от «Русской беседы», считающей, по смыслу своей
программы, общечеловеческое — народным русским достоянием.
В чем же спор? Постараемся представить его в настоящем свете.
Русский народ имеет прямое право, как народ, на
общечеловеческое, а не чрез посредство и не с позволения Западной Европы. К
Европе относится он критически и свободно, принимая от нее лишь то,
что может быть общим достоянием, а национальность европейскую
откидывая. Он относится точно так же к Европе, как ко всем другим,
древним и современным, народам и странам: так думают люди,
называемые славянофилами. Европеизм, имея человеческое значение,
имеет свою, и очень сильную, национальность: вот чего не видят
противники наших мнений, не отделяющие в Европе человеческого от
национального. Итак, спор, понятый настоящим образом,
совершенно переменяет свое значение. С одной стороны, т<ак> н<азываемые>
славянофилы стоят за общечеловеческое и за прямое на него право
русского народа. С другой стороны, поборники Западной Европы
стоят за исключительную европейскую национальность, которой
придают всемирное значение и ради которой они отнимают у
русского народа его прямое право на общечеловеческое. Итак,
наоборот, т<ак> н<азываемые> славянофилы стоят за общечеловеческое,
а противники их за исключительную национальность. С одной
стороны, чувство свободы и любви; с другой, чувство зависимости и
преданности авторитету.
Вот настоящее положение вопроса. Но противники наши едва ли
и перед собой захотят с этим согласиться.

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О РУССКОМ
ВОЗЗРЕНИИ
Русское воззрение! Мы уже говорили, что это выражение,
сказанное «Русскою беседою», выражение мысли столь простой и
истинной, возбудило недоразумения и толки; они продолжаются и теперь.
Вследствие этих недоразумений и толков «Русская беседа» пыталась
объяснить своим противникам это выражение и эту мысль; но,
несмотря на ее старания, мысль остается как будто непонятною, и само
выражение не перестает казаться непонятным. «Русский вестник»*, в
своих заметках188 отзываясь о «Русской беседе», поднимает тот же
вопрос о русском или, лучше, вообще о народном воззрении, придает
этому вопросу важность, какую он точно имеет и хотя и соглашается
со статьею одного из сотрудников «Русской беседы», но статью
другого отвергает, — между тем как обе статьи между собою совершенно
согласны. В то же время, выражая свое мнение о значении
народности в деле всечеловеческом, «Русский вестник» противоречит статье,
с которой соглашается, и, быть может, противоречит себе самому.
«Русский вестник» называет, между прочим, народность сосудам и
местам, чем весьма умаляет ее значение: сосуд не участвует в том
содержании, которым его наполняют; в него можно влить что угодно;
он равнодушен к тому, что в нем находится. Место точно так же не
участвует деятельно в том, что на нем выстроено; оно равнодушно к
тому, что на нем становит зиждущая рука. Эти выражения, освещая
мнение «Русского вестника», показывают, что оно совершенно не
согласно с мнением «Русской беседы», выраженным в двух упомянутых
статьях. Неужели, на основании слов «Русского вестника», можно
применить к народности одну русскую пословицу и сказать так:
народность, чтомешоуС*: что положишь, то несет?
* Статья наша не есть антикритика; ибо не таково на сей раз наше намерение.
Но с «Русским вестником» (мы говорим о заметках) можно вести серьезный и
приличный спор и беседу. Позволим себе маленькую нескромность: по
благородному тону «заметок», по желанию представить вопрос в настоящем свете, по
достоинству изложения и серьезности взгляда мы узнали главного редактора
«Русского вестника» и бывшего редактора «М<осковских> ведомостей»,
знакомого всей России их прекрасным изданием.
** То есть: то же, что мешок.

262
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
В 12 кн. «Р<усски>й в<естник>», разбирая статью Ю. Ф.
Самарина189, пространнее говорит о народности, высказывает по этому
поводу странные или ошибочные мысли и, кажется, ложно понимает
мысль своих противников. Какая-то темнота и неопределенность
заметны в словах его. Видно, что вопрос о народности далеко не
представляется у нас в той ясности, которая, кажется, должна бы быть его
принадлежностью, ибо вопрос этот так прост.
Да, мы не думали, чтобы пришлось доказывать законность и
необходимость русского воззрения или вообще воззрения народного.
Но, видно, еще не пришло время, когда это будет ясно само собою.
Самое непонимание даже мысли о необходимости русского
воззрения есть доказательство, что мы еще не так близки к самобытной
эпохе и что наше подражательное направление еще не прошло.
Скажем кстати, что этот спор о народном воззрении был бы непонятен
ни для француза, ни для немца, ни для англичанина (для англичанина
всего менее). У этих народов народность действует постоянно,
чувство ее живо, мысль вытекает прямо из нее и стремится к
общечеловеческому. Народность их лишь только возвышается и светлеет на
общечеловеческом деле (как сказали мы в № 1 «Р<усской>
беседы»)190; странно было бы доказывать этим народам необходимость
их народного воззрения, когда оно у них есть и неотъемлемо слито
со всею их жизнью, со всеми их подвигами. Именно они-то, народы
западные и западная мысль, никогда не стали бы отказывать
русскому народу в праве на самостоятельное воззрение. Мир славянский
настолько для них и важен, насколько он самобытен и своеобразен.
Но у нас другое дело: у нас этот вопрос не странен или, лучше,
кажется странным для иных с противоположной совершенно стороны.
Англичанин, француз, немец отвечали бы: да как же может быть
общечеловеческое без народного в то же время воззрения? А у нас говорят:
да как же при народном воззрении может быть общечеловеческое?
Но, быть может, спор заключается в словах. Хорошо бы, если бы
так! Но нет. Это не в словах спор. Постараемся еще раз высказать со
всею возможною ясностью наши мысли о народном воззрении.
Прибегнем к сравнению. Сравнение не доказательство, скажут
нам. Положим так, но сравнение есть объяснение вопроса, а это
едва ли не всего нужнее. Главною причиною споров, по большей
части, служит то, что вопрос не объяснен. Итак, постараемся объяс-

Еще несколько слов о русском воззрении
263
нить вопрос; тогда, может быть, и доказательств не нужно будет.
Впрочем, сравнение, к которому мы намерены прибегнуть, почти и не
сравнение, а совершенно однородное дело.
Случается нередко, что человек (очень умный даже) находится
под влиянием другого, который для него то же, что безусловный
наставник или непогрешимый учитель. Так человек на все смотрит
глазами своего учителя, повторяет его мысли, даже выражения,
повторяет с толком, объясняет их хорошо, но постоянно живет чужим умом.
Такой человек не имеет самостоятельного взгляда на вещи, не имеет
своего мнения: а между тем поприще знания и понимания так
бесконечно, как бесчисленны стороны неисчерпаемой истины! Было бы и
ему над чем потрудиться, принести и от себя что-нибудь в общую
сокровищницу человечества, была бы и для него своя доля работы,
сообразная с его талантами, с его личностью. Учитель его беспрестанно
приходит к новым мыслям, беспрестанно делает открытия, а он,
вечный покорный ученик, принимает их, повторяет... и довольствуется
этою служебною деятельностью. При виде такого человека очень
естественно возникает совет, который дают ему одни: «Перестань
повторять только чужие мысли, взгляни на вещи сам, имей свое мнение,
мнение самостоятельное. Ты удивляешься своему учителю; но
учитель твой потому и открывает новые идеи, что самостоятелен. Будь же
самостоятелен и ты; тогда и ты что-нибудь сделаешь на пользу
общую». Совет, кажется, очень законный, не правда ли? Совет,
который дадим мы всякому человеку. Но гораздо легче принимать и
повторять, хотя и с толком, чужие мысли, чем думать самому; гораздо
удобнее роль смиренного последователя и ученика, безусловно
восхищающегося учителем, чем роль самобытного деятеля, все
подвергающего собственной критике; гораздо приятнее призрак
умственной деятельности, не нами совершаемой, но нами отражаемой в себе;
гораздо меньше труда быть несамостоятельным и гордо светиться
чужим, заемным, дешево добытым блеском... И вдруг раздается
противоположный совет: разве может быть свое мнение, свое воззрение?!
Воззрение должно быть общечеловеческое. «Должно иметь
воззрение не свое, а общечеловеческое». Громкая фраза, но ложная в самом
построении своем. Общечеловеческое само по себе не существует;
оно существует в личном разумении отдельного человека. Чтобы
понять общечеловеческое, нужно быть собою, надо иметь свое мнение,

264
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
надо мыслить самому. Но что же поймет тот, кто своего мнения не
имеет, а живет чужими мнениями? Что же сделает, что же придумает
он сам? Ничего: за него думают другие; а он живет под умственным
авторитетом других и сам ничего не может сделать для общего дела.
Только самостоятельные умы служат великому делу человеческой
мысли. Скажите, спрашиваю я наконец-, хорошо ли, если человек не
имеет своего мнения? Надеюсь, что мне ответят: нет. Ведь только
Молчалины говорят:
В мои лета не должно сметь
Свое суждение иметь191.
Смейте, скажем мы, вопреки Молчалину, смейте иметь свое
суждение всегда, несмотря ни на какой возраст, ни на какой
авторитет. Как скоро уже только вопрос возбудился о суждении, то на это
отвечаем мы, что оно должно быть, и право на него всякий имеет.
В этом весь вопрос. Народ не менее отдельного человека имеет
право быть собою и иметь свою деятельность. Деятельность народа,
как деятельность человека, должна быть самостоятельна.
Законное ли это требование? Должен ли народ быть самостоятельным и
иметь, как каждый человек, свое мнение в деле науки и жизни или
свое воззрение? Неужели; это не ясно? Думаем, что с нами согласятся,
по крайней мере многие.
Итак, под русским воззрением разумеется самостоятельное
воззрение русского народа. Мы спрашиваем наших противников:
отвергают ли они нужду и необходимость самостоятельного воззрения в
русском народе?
Уяснивши по возможности самый вопрос, мы должны прибавить
еще несколько слов для дополнительного объяснения.
Спросят: но как же может возникнуть свое или народное мнение?
На это мы отвечаем, как уже и сказал Ю. Ф. Самарин в 1 № «Беседы»,
что народного мнения сочинять, составлять или выдумывать нечего
и нельзя. Только освободитесь из-под чуждого умственного
авторитета, только станьте самостоятельными, и вы без всякого труда и
хлопот взглянете на вещи сами. Только перестаньте глядеть чужими
глазами, и вы уже невольно в ту же минуту посмотрите своими глазами.
Вовсе не нужно, чтоб вы все отвергали и всему противоречили, что

Еще несколько слов о русском воззрении
265
было сделано до вас; этого быть не может, ибо тогда не было бы
между народами единства человеческой жизни. Было бы крайне
ложно, если б вы себе заранее задали такую задачу и искусственно
усиливались бы ее исполнить. Это показало бы напротив, что вы не
самостоятельны, не свободны, хотя тут ваша несамостоятельность и
несвобода являются отрицательно. Страх противоречить авторитету,
страх согласиться с авторитетом — равно ложен, ибо все это — страх.
Напротив, взглянувши сами, вы, вероятно, в иных предметах, в
отдельных вопросах науки самостоятельно согласитесь с мнением
других. Когда вы согласитесь с другими самостоятельно, вы не
подчиняетесь им и не перестаете быть самостоятельны.
Странно было бы, если б народ говорил: я хочу смотреть
по-народному! Давай мне народное воззрение! Он сам — народ;
народность — в нем; ему искать ее нечего; нужно только, чтоб он от нее
не отказывался; тогда воззрение народное при нем, подобно как при
человеке — его глаза, лишь бы он их не завешивал. Народ, в своем
нормальном состоянии, не хлопочет о народности, он хлопочет об
истине; он говорит: я хочу смотреть справедливо вообще,
следовательно, общечеловечески, я хочу безусловно истинного воззрения;
но народность, которая есть его самостоятельность, присутствует
тут же непременно; без самостоятельности истина не дается уму и
истинное воззрение народа есть в то же время воззрение народное.
В тех же случаях, где народу истина не дается, раскрывает он самого
себя с своей исключительной стороны и делает опять великую услугу
общечеловеческому делу, ибо он и в своей исключительности
является двигателем человеческого хода; тут объясняет он себя, как одного
из всемирных деятелей истории. Для вящего уяснения того, что
истина может быть народна в то же время, скажем: истина в проявлении
своем многостороння; народ постигает или открывает известную
сторону истины, приходящуюся на его долю, доступную его
народной личности, его народности. Сравнение с отдельным лицом здесь
вполне у места. Возьмем какой-нибудь предмет постижения,
например «Илиаду» Гомера. Один, согласно с своей философской
природой, определит ее теоретически; другой, филолог, определит ее с
филологической стороны, третий с этнографической, четвертый с
исторической. Каждый из этих вопросов допускает множество
толкований, споров, ошибок, из которых результат — все же истина;

266
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
кроме того, каждый из вопросов имеет множество сторон истинных,
которые могут быть определены, каждая особым лицом, согласно с
нравственною или умственною природою и личностью каждого.
То же самое видим и в деятельности народов: каждый имеет свою
долю самостоятельной народной деятельности, постигает истину с
известной стороны или являет ее в себе, в силу и только в силу своей
народности и самостоятельности, без которой он немощен и
бесцветен; истина, постигнутая народом с известной ему свойственной
стороны, делается общим достоянием человечества.
Итак, у народа может быть только: или воззрение народное
(самостоятельное, свое), — или никакого (ибо чужое воззрение не
ему принадлежит).
Мы сказали выше, что народ в своем нормальном состоянии не
хлопочет о народности. Справедливо. Странно было бы и говорить
ему о народном воззрении или о необходимости народности.
Но мы, русские, не в таком положении. Уже полтораста лет мы
состоим под безусловным авторитетом Западной Европы. Конечно,
уже много времени прошло с той поры, когда это произошло;
конечно, в настоящее время ослабели эти постыдные нравственные
узы; но крепко еще они нас опутывают. Мода царствует у нас, ибо
полное покорствование без вопросов и критики явлениям, вне нас
возникающим, есть мода. Мода в одежде, в языке, в литературе, в
науке, в самых негодованиях, в наших восторгах. Многим весьма по
сердцу такая деятельность. Глядя на нашу образованность, невольно
припоминаешь то, что Гоголь говорит в своем «Разъезде» об одном
господине: «У него есть ум, но сейчас по выходе книжки журнала;
а запоздала выходом книжка — ив голове ничего»^2. Слова эти,
разумеется, в широком смысле, идут как раз к нашей просвещенной
деятельности в отношении к Западной Европе. Отношение то же
самое, но здесь нет недостатка в образцах, с одной стороны, а с
другой — нет, может быть, такой яркости и откровенности в
снабжении себя чужими мыслями. Нам надобно напомнить о народности:
нам надобно дохнуть ее крепким, здоровым воздухом, надобно
исцелить в себе крайнюю расслабленность и избалованность духа,
привыкшего ходить на помочах, надобно стать в самобытное
положение всякого нормального народа, и именно даже тех, кому
мы подражаем...

Еще несколько слов о русском воззрении
267
Многие спрашивают еще: но где же оно, наше народное
воззрение? Покажите его! Какое же оно будет? Но для этого надобно сперва
освободиться от чужого умственного авторитета, от чужих глаз. Ни к
чему и никогда не надобно относиться рабски. Рабское чувство,
как бы ни было гениально и высоко лицо или предмет, к которому
оно направлено, даже если б это был народ, — непременно унижает
человека и помрачает его умственное и нравственное понимание.
Итак, нам надобно освободить сперва нашу мысль из плена, в
который отдались мы Западной Европе. Надобно сперва решиться,
вопреки Молчалину,
сметь
Свое суждение иметь.
А в том-то и весь вопрос; в необходимости этого-то и
нужно убедиться.
Одно убеждение в необходимости самостоятельного народного
взгляда, одно возникшее сознание нравственной и умственной
независимости, как скоро оно проникнет нас, — тем самым уже
освободит и воздвигнет наше самостоятельное народное русское воззрение,
и тогда только начнется самобытный, наш общечеловеческий
подвиг, подвиг, невозможный без силы народности.
А в чем состоит наше народное воззрение, — это уже другой
вопрос, и вопрос преждевременный. Надобно сперва, чтоб оно
возникло, — и тогда будет ясно, в чем оно состоит.
Для большей очевидности изложим мнение наше в виде
положений (тезисов) в ответ на поднятые вопросы.
I. Что такое народное воззрение?
Народное воззрение есть самостоятельное воззрение народа,
при котором только и возможно постижение общей всечеловеческой
истины. Как человек, не имеющий своего мнения или воззрения, не
имеет никакого: так народ, не имеющий своего мнения или
воззрения, не имеет никакого (следовательно, бесплоден и бесполезен).
П. В чем выразится и какое будет русское народное воззрение?
Это вопрос другой, о котором здесь нет еще речи. Ответом на то
могут служить самые дела или факты: т<о> е<сть> труды, подвиги,
мысли и издания умственные и жизненные народа. Но как скоро

268
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
будет наконец самостоятельное русское воззрение, то оно и
выразится. Впрочем, предварительно можно сказать, что во всех тех сферах и
обнаружениях, где является сам русский народ, — это воззрение
может, хотя отчасти, быть указано (напр<имер>, общественный быт
народа, язык, обычаи, песни). Но и к нему вы должны относиться
свободно; воззрение народное тогда только ваше самостоятельное
воззрение, когда вы его свободно или разумно (что все одно) примете.
III. Каким образом может возникнуть народное воззрение?
Через освобождение себя от чужого умственного авторитета,
через убеждение в необходимости и праве своей самостоятельности.
Как скоро вы (обращаемся ко всем т<ак> н<азываемым>
образованным людям, принадлежащим к русскому народу) откинете воззрение
заемное, то возникает свое, если вы не лишены возможности иметь
его, — чего допустить было бы невозможно. Как скоро вы поглядите
сами, то и увидите сами, если вы не лишены зрения, чего опять
нельзя допустить.
IV. Великим вспоможением к освобождению от умственного
плена, от подражательности и к очищению нашего самостоятельного
воззрения, — служит древняя русская история, до известной
подражательной эпохи, и современный быт народа, так называемого
простого народа.
Скажем в заключение: мы вовсе не думаем, чтоб народное
воззрение дичилось и отворачивалось от чужого. Напротив,
совершенно напротив!
Народность или самостоятельность не в предмете содержания, а в
самом содержании. Нет! Народность смотрит на весь мир. Все
предлагайте разумению, ничего не отвергайте без критики, не бойтесь
знания, вся испытуйте, как говорит Апостол193.
Вот наше мнение. Просим судить о нем не по отдельной всякой
фразе, а по целому изложению всего мнения.
Мне кажется, что далее вести этот спор было бы уже едва ли не
бесплодно и не утомительно. Я здесь его прекращаю. Мы можем
встретиться с противоположным нам образом мыслей в областях знания,
более определенных; в истории, в этнологии, в эстетике и пр.

ПЕРВДОВЫЕ СТАТЬИ ГАЗЕТЫ «МОЛВА»
МОСКВА, 12 Апреля
Свободная воля, данная Богом, — вот отличие человека от
бездушной природы, вот что образует из него существо нравственное.
Для природы нет нравственного вопроса, но для человека он
существует вследствие свободной воли, которая может сделать его и
добрым, и злым, и уронить, и возвысить. Отсюда бесконечная
деятельность духа человеческого, вечное стремление вперед, вечное
созидание себя. Отсюда эта смесь светлых и темных сторон в человечестве
и человеке. Для человека, как бы низко ни пал он, всегда есть
возможность подняться, лишь бы воля в нем не переставала действовать.
Всего хуже апатия, усыпление, уныние, отсутствие воли; тогда теряет
человек свое значение и достоинство.
Нравственный подвиг жизни предлежит не только человеку, но и
народам, — и каждый человек, и каждый народ совершают его
непременно самостоятельно; в противном случае не совершают вовсе.
Самостоятельность каждого не исключает возможности взаимного
согласия, но, разумеется, согласия свободного, независимого. Где же
нет самостоятельности духа, там рабство духа и подражательность;
там нет деятельности, а одна суетливость.
Нравственное дело должно и совершаться нравственным путем,
без помощи внешней принудительной силы. Ничего не может быть
вреднее, как вторжение грубой силы в нравственные вопросы. Там,
где грубая сила думает подкрепить истину, она подрывает ее, ибо
вносит сомнение в ее собственной, внутренней силе: так что лучше
для истины иметь грубую силу себе врагом, чем сподвижницей. Одно
есть оружие нравственной истины — это свободное убеждение,
это — слово. Вот единственный меч духа. Вспомним прекрасные
стихи поэта, обращенные к человеку:
И ты, когда на битву с ложью
Идешь за правду дум твоих,
Не налагай на правду Божью

270
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Гнилую тяжесть лат земных.
Доспех Саула — ей окова
Саулов тягостен шелом;
Ее оружье — Божье слово,
А Божье слово — Божий гром194.
Слово — это знамя человека на земле. Созданное из звука самим
человеком, все проникнутое сознанием, оно одухотворяет мир
видимый, воплощает мир невидимый. Здесь-то, в этой области слова,
достойно совершается или совокупное стремление человечества, или
борьба мысли в тех случаях, когда искатели истины спорят и
разноречат между собою.
Спор и борьба — это неотъемлемая принадлежность самострою-
щегося человечества. Люди ищут истины, и ищут ее розно. Не всякий
взор одинаково ясен; не всякий взор устремлен в одну сторону; много
есть добросовестных заблуждений, ложных толкований и разных
искажений. Самый свет Божественной истины Христианской иногда
смутно и неверно отражается в туманах неясного понимания, в уме,
возмущенном страстями. Отсюда идет в человечестве борьба, но эта
борьба мыслей, повторяем, должна совершаться лишь в области
свободного убеждения, в области слова.
В нашем отечестве также идет умственная борьба, также
сталкиваются убеждения.
Выходя на поприще общественного слова, мы тем самым уже
берем на себя долг высказывать наши убеждения откровенно и прямо
и стремиться к их возможно полному и ясному проявлению.
У нас в литературе еще не довольно ценят достоинство слова, и
встречаются примеры не совсем приличного с ним обращения. У нас
не все понимают, что добросовестное глубокое убеждение уже по
одним этим качествам заслуживает уважения. Как скоро оно
ошибочно, оно требует добросовестного опровержения, требует спора
дельного, а не выходок, отличающихся неприличным тоном, дешевыми
грубыми насмешками и, сверх того, часто наполненных разными
искажениями и клеветами, взводимыми на противника. Преследование
и негодование могут возбуждать лишь неправда, недобросовестность
и всякие лживые притязания.

Передовые статьи газеты «Молва»
271
Пожелаем же, чтобы наша общественная борьба, совершающаяся
в слове, приняла везде приличный вид, достойный нравственного
значения человеческой мысли.
Мы не отвергаем шутки, не отвергаем даже насмешек, эпиграмм,
сарказмов; но все это может быть в пределах приличия, а главное:
везде должна быть добросовестность; мнения противников не
должны быть искажаемы.
В нашем общественном сознании есть воззрения, есть
направления, есть, следовательно, знамена, есть борьба. Странно было бы
отвергать это. Странно также было бы желать какого-то сближения
между противоположными сторонами. Когда сойдутся в мыслях
совершенно свободно, тогда сблизятся; не сойдутся — не сблизятся.
Но никаких уступок в своих убеждениях, ради сближения, быть не
должно. Это было бы смешение и взаимное ослабление в пользу
какого-то нравственного комфорта и умственной лени. Нет, пусть
каждая сторона, без всякой насильственной уступки и без всякого
насильственного упорства, исчерпает все силы свои, всю глубину своей
мысли; тогда может явиться полная и окончательная победа, тогда и
борьба может дойти до ясного и плодотворного результата.
Благословим же борьбу! Пусть будет она крепка, беспощадна,
честна и добросовестна.
МОСКВА, 19 Апреля
Народ есть та великая сила, та живая связь людей, без которой и
вне которой отдельный человек был бы бесполезным эгоистом, а все
человечество — бесплодною отвлеченностью. Разъединяющий
эгоистический элемент личности умеряется высшим началом живого
союза народного, другими словами — великодушием общинного
элемента. В общинном союзе не уничтожаются личности, но отрекаются
лишь от своей исключительности, дабы составить согласное целое,
дабы явить желанное сочетание всех. Они звучат в общине не как
отдельные голоса, но как хор.
Община, этот высший нравственный образ человечества, является
в несовершенном виде на земле. Христианство освятило и
просветило общину, дотоле неясно сознаваемую или предчувствуемую
народами. — И община стала идеалом недосягаемым, к которому пред-

272
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
стоит вечно стремиться. Уже великая заслуга в том, как скоро
поставлен такой идеал и к нему стремятся. Невозможность достигнуть
полного осуществления общины на этой земле не должна
останавливать. Нельзя быть совершенным христианином, но дело
человека — вечно стремиться к этому идеалу.
Начало общины есть по преимуществу начало славянского
племени и в особенности русского народа, давшего ему кроме слова
община (вполне русского, но несколько книжного) иное, жизненное
наименование:^^.
В народе необходима самодеятельность. Нравственный подвиг
народа совершается всем народом. Странно было бы в этом случае
разделение народа на ведущих и ведомых. Точно: иным дается сила
вразумления, а другим сила внимания; но это не люди распределяют,
а Провидение. К тому же внимающий не есть белая бумага, которая
не знает и не судит о том, что на ней пишут. Внимающий много даст
вразумляющему; он нередко вдохновляет его. И говорящий, и
слушающий делают одно общее дело, один — разумно передавая, а
другой — разумно принимая; их связует одна общая идея, переходящая
от одного к другому и уравнивающая их. Та же связь в более частном
виде существует между писателем и читателем, как было это
высказано печатно в одном русском журнале в начале прошедшего
года. — Лишь дары Провидения не передаются, а истина — достояние
общее. Но дары, скрытые некоторое время, могут раскрыться.
Внимающий, как скоро пробуждается в нем дар слова, становится
вразумляющим. Из этого взаимного беспрепятственного обмена
мыслей, из переменного деяния и принимания, слагается общий
нравственный подвиг народа.
МОСКВА, 26Апреля
Просвещение — вот цель человека. Самое слово:
просвещение, — объясняет его смысл. Это озарение, проникновение светом.
Возвышенное стремление к свету из мрака есть свойство
нравственной природы человеческой, есть жажда бессмертной души.
Кто захочет незнания, кто захочет тьмы!.. Точно так же, как солнце
есть общее достояние, так точно просвещение есть достояние
всех людей.

Передовые статьи газеты «Молва»
273
Непонятен страх просвещения. Это то же, что страх света.
Но света — истина не боится: только ложь ищет тьмы. Тот слабо
верит, кто думает, что вера крепка невежеством. Шатко то убеждение,
которое боится гласности, ищет опоры для себя в устранении
противоречий. — Истина сама есть свет; она, как солнце, не требует для
себя света. Пусть рассеются только туманы, ее облегающие, и солнце
истины засияет всеми лучами своими.
Но что же значит озариться светом? Что значит просвещение?
Просвещение не есть лишь одно приобретение добытых другими
сведений и знаний. Можно ли назвать человека, наполнившего свою
голову одними сведениями, человеком просвещенным? Нет, этого
еще мало; это еще не просвещение. Человек похож тогда на шкап с
книгами; но какая польза шкапу от того, что в нем стоят ученые,
исполненные истин книги? Можно ли назвать шкап — просвещенным?
— Итак, мало одного простого приобретения знаний. Нужно,
чтобы от того произошла перемена в самом человеке; необходима
его собственная деятельность, приемлющая, ценящая и владеющая
этими знаниями; нужна производительная сила ума; нужно, чтоб
знания лежали не как зерна на песке, но привели бы в движение почву и
дали плод.
Эта производительная сила ума есть его главная сила; без нее
ум — одно вместилище знаний, неподвижно лежащих в нем, знаний,
которые можно показывать как библиотеку, но не более. Такое
просвещение бессильно. Рядом с таким просвещением невежество (не по
убеждению, но по случайным обстоятельствам), исполненное
производительной самородной силы и только ждущее, чтоб
плодотворно ороситься благодатным дождем духовного посева, — радует
более душу.
МОСКВА, 5 Мая
Россия!.. Какие разные ощущения пробуждает это имя в целом
мире. — Россия в понятии Европейского Запада, — это варварская
страна, это страшная, только материальная, сила, грозящая
подавить свободу мысли, просвещение, преуспеяние (прогресс)
народов. — Для Азиатского Востока, Россия — это символ грозного
величия, возбуждающего благоговение и невольно привлекающего к

274
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
себе азиатские народы. — Для Америки имя России знаменует
крайнюю ей противоположность, но в то же время самобытное, юное
государство, которому, вместе с нею, принадлежит будущность
мира. — Еще иначе отзывается это великое имя в сердцах и
Греческого, и Славянских народов. Оно возбуждает в них ничем
непобедимое сочувствие единоверия и единоплеменности, и надежду
на ее могущественную помощь, на то, что в России или через Россию
рано или поздно прославит Бог, пред лицом всего света, истину
веры православной, и утвердит права племен Славянских на жизнь
общечеловеческую.
Но как отзывается это драгоценное имя в нас самих? — Россия...
это имя отзывается разно и в сердцах русских людей. Исключаем
простой народ; он и Россия — одно, он есть разумная стихия России.
Мы говорим о себе, о так называемых образованных или
переобразованных Русских. Разно звучит имя России и в их сердцах... Одни
говорят, что Россия создана Петром, что она начала жить человеческою
жизнию только полтораста лет, что до Петра это была какая-то
грубая, дикая масса, представлявшая одно брожение без мысли, не
имевшая в себе своих задатков жизни, своих начал, своего пути и
стремления, шатавшаяся из стороны в сторону; что над этим хаосом
раздалось повелительное слово Петра: «да будет!» что по мановению
державного Преобразователя. Россия восприяла жизнь,
заимствованную им от Западной Европы. Вся история до-Петровская
является, в глазах их, чем-то ненужным, годным лишь для
возвеличения дел Петровых. — Другие, напротив, думают, что Россия
до-Петровская имела (не могла не иметь) свои начала, свой путь, свое
стремление, что эти древние начала суть залог ее преуспеяния в будущем,
что живая связь с стариною, с преданием необходима; что лишенное
корня дерево не приносит плодов, а может только походить на те
детские игрушечные деревья, на ветвях которых натыканы плоды,
созревшие на иных живых ветвях, что такие наружные украшения не
прочны и могут веселить только детские взоры, что для своего
просвещения, для оживления и преуспеяния (прогресса), Россия должна
обратиться не к формам, конечно, но к своим древним основным
началам, к жизненным сокам корней своих.- это уже невозможно для
срубленного дерева, но для человека и, следовательно, народа, к
счастию, это возможно.

Передовые статьи газеты «Молва»
275
Вследствие такого двойного понимания, являются и два
направления, оба желающие блага России, но розно ее понимающие, —
направления, между которыми идет борьба мысли в той или другой
умственной сфере, широко обхватывая собою и быт, и язык, и
историю, и все области разумной жизни человека. Одно направление
известно под неточным именем: Западного, другое — под неточным
именем: Славянофильского.
Всем сердцем отвергая первое направление, всем сердцем
следуем второму.
МОСКВА, 10 Мая
Народность есть личность народа. Точно так же, как человек не
может быть без личности, так и народ без народности. Если же и
может встретиться человек без личности, народ без народности, то
это явление жалкое, несчастное, бесполезное и себе, и другим.
Личность не только не мешает, но она одна и дает возможность
понять вполне и свободно другого человека, другие личности. Так
точно и народность одна даст возможность народу понять другие
народности. — Где исчезает она, там исчезает, материально или
нравственно, сам народ. Народность — это есть живая, цельная сила,
имеющая в себе нечто неуловимое, как жизнь. И дух, и творчество
художественное, и природа человеческая, и даже природа
местная — все принимает участие в этой силе. Народная песня, как бы ни
была она доступна всему остальному человечеству, все-таки
отзовется чем-то особенным в душе того человека, для которого она своя,
народная песня.
Иные скажут: народность ограниченна, в ней может быть
исключительность. — Но исключительность есть уже злоупотребление.
Для того чтоб избавиться от народной исключительности — не нужно
уничтожать свою народность, а нужно признать всякую народность.
Да, нужно признать всякую народность: из совокупности их
слагается общечеловеческий хор. Народ, теряющий свою народность,
умолкает и исчезает из этого хора. Поэтому, нет ничего грустнее
видеть, когда падает и никнет народность под гнетом тяжелых
обстоятельств, под давлением другого народа. Но в то же время какое
странное и жалкое зрелище, если люди сами не знают и не хотят знать

276
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
своей народности, заменяя ее подражанием народностям чуждым, в
которых мечтается им только общечеловеческое значение.
Каждый народ пусть сохраняет свой народный облик
(физиономию): только тогда будет иметь он и человеческое выражение.
Неужели же захотят сделать из человечества какое-то отвлеченное
явление, где бы не было живых, личных, народных черт? Но если
отнять у человечества личные и народные краски, то это будет
бесцветное явление, до которого можно дойти только чрез отвлеченное
представление о безразличном человечестве, чрез искусственное
собрание правил, под которые народ должен подводить себя, стирая
притом свою народность. Это будет уже своего рода официальное,
форменное, казенное человечество. По счастию, оно невозможно, и
идея его может явиться только как крайняя, и притом не логическая,
отвлеченность в уме человеческом.
Нет, пусть свободно и ярко цветут все народности в человеческом
мире; только они дают действительность и энергию общему труду
народов.
Да здравствует каждая народность!
МОСКВА,/ 7 Мая
Вперед! Стремитесь, не слабея, не останавливаясь, все далее и
далее вперед! —
С полным убеждением произносим слова эти, слова стремления и
деятельности. Но одного чувства, убеждения мало для человека, ему
нужно ясное понимание, отчет мысли.
Что значит вперед/ Есть ли это только движение далее и далее, не
разбирая пути, на котором стоит человек? — В таком случае человек
был бы как бы метательным орудием какой-то им владеющей силы,
которая мчит его куда-то; человек не был бы свободен, не имел бы
суда над собою, не владел бы своим направлением. Если путь ложен и
ведет его к заблуждениям, — должен ли он стремиться вперед? Не
должен ли он стать на иной путь, как скоро ясно ему стало, что он не
туда идет?
Итак, человеческое вперед? не значит: все далее и далее, куда бы то
ни было, по одной черте, раз, хотя и ошибочно, избранной. Вперед к
истине! — прибавим мы, и это прибавление освобождает нас от тес-

Передовые статьи газеты «Молва»
277
ного, путевого понимания: вперед! — Здесь уже нет рабского
следования пути, раз избранному. Здесь одна цель — истина. Один путь
хорош, который ведет не от нее, а к ней. Если путь ложен, то человек
не затруднится его бросить и вступить на иной путь.
Очень часто стремление вперед к истине может не сходиться с
стремлением вперед по одной дороге, ибо дорога может быть
ложна.
Не раз слышалось обвинение на славянофилов, что они хотят
возвратиться назад, не хотят идти вперед. Но это обвинение
несправедливо, и оно разрешается отчасти тем, что сейчас нами сказано. Если
понимать вперед и назад без отношения к истине, тогда и то и другое
стремление обращается уже в силу, становится динамическим,
невольным и для разумного существа недостойным. Но такого
понимания никто, конечно, не примет. А если нет, то и вопрос
становится совершенно иначе.
Разве славянофилы думают идти назад, желают
отступательного движения? Нет, славянофилы желают идти, но не просто
вперед, а вперед к истине и, конечно, никогда назад от истины. Их
антагонисты, думаем, желают тоже идти не просто вперед, а вперед к
истине. И та и другая сторона не ставит себя в зависимость от
избранного ею пути.
Славянофилы утверждают только то, что самый путь ошибочен и
что к истине должно идти другим путем. Значит ли это: возвращение
назад? Вопрос и спор может быть о том, чей путь истинен, но не
может быть и речи о желании возвратиться назад.
Но славянофилы думают, что истинен тот путь, которым Россия
шла прежде.
Да, они думают, что истинен этот путь, но не забудьте: путь. —
Разве путь есть неподвижное состояние? Разве на пути можно
остановиться? Путь непременно идет куда-нибудь вперед, путь есть
бесконечное движение; и воротиться на прежний путь не значит:
отказаться от стремления вперед, а значит: идти вперед, лишь по
иному направлению.
Итак, славянофилы думают, что должно воротиться не к
состоянию древней России; это значило бы окаменение, застой, а к пути
древней России; это значит движение. Где есть движение, где есть
путь, там есть: вперед! Там слово: назад не имеет смысла.

278
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Славянофилы желают не возвратиться назад, но вновь идти
вперед прежним путем, не потому, что он прежний, а потому, что
он истинный.
Итак опять не может быть речи о возвращении назад. Этот упрек
сам собою снимается с славянофилов. Спор может быть лишь об
истине путей, лишь о том: какое вперед есть вперед к истине?.
МОСКВА, 24 Мая
Древняя Русь для нас есть не только предмет изучения или
исторического воспоминания. Древняя Русь неразрывно соединена с
нашим настоящим и будущим, соединена тою живою связью, какою
соединен корень с ветвями дерева.
Иные скажут: «Древняя Русь отжила свой век, прошла». — Нет,
если б это было так, то это значило бы, что Россия отжила свой век.
Последующее только тогда живо, когда оно вытекает из живого
предыдущего и утверждается на нем как плод его жизни.
«Но Россия отбросила свой прежний путь, путь древней Руси. Итак,
древняя Русь прошла», повторят нам.
Нет, не прошла древняя Русь, и путь прежний не брошен. — Точно,
была минута в исторической жизни России, когда произошел
переворот, когда Россия отказалась от пути своего и от своей
нравственной самостоятельности, когда захотела она оторваться от всей своей
предыдущей жизни. Да, была такая минута полтораста лет тому назад,
и точно, разрыв совершился. Но не вся Россия оторвалась от своего
прошедшего, — и следовательно связь с прошедшим, связь с древней
Русью все же не утрачена. Верхняя часть России точно бросила
прежний путь и пошла иным, не своим путем; но другая часть России стоит
на прежнем пути, лишь остановленная в своем движении. Для
верхних слоев точно прошла древняя Русь, — для них только; но не для
всей России.
Сорванный с стебля, цветок увядает; оторванные от дерева, ветви
сохнут. Люди верхних слоев России в полтораста лет не произвели
ничего самобытного в общем деле человечества и представляют
бледное явление без корня, без опоры. Они отстали от своих и не
пристали к чужим; они доселе повторяют с голоса только речи
других народов. Никакое солнце истины и просвещения не даст жизни,

Передовые статьи газеты Молва»
219
не согреет этих, разлученных с родным деревом, ветвей; бесполезно
обливает их оно лучами своими! Простой народ, по разным
условиям, по своему положению, находящийся доселе в тени, в стороне от
просвещения, тем не менее хранит в себе силу жизни, ибо не
оторвался от родного дерева.
Человек — не природа органическая. Ветви не могут самовольно
оторваться от своего ствола; зато, раз оторванные постороннею
силою, они не могут возвратиться к родному дереву и вновь
процветать на нем. Человек может сам оторваться от своей самобытной
жизни, — но зато он может и воротиться к ней.
Для той части России, которая отказалась от древней Руси,
возможен возврат. Было уже объяснено, что это не значит шаг назад,
что это есть возвращение к пути, что это значит идти вперед
прежним путем, не потому, что он прежний, а потому, что он истинный.
Твердо держаться своих основных коренных начал — это не только
не мешает, но это только и дает возможность идти вперед. Уходя
высоко в небо ветвями, дуб уходит глубже и глубже корнями
в землю.
Вот почему говорим мы, что предмет и цель наших желаний — не
состояние древней России, не известный ее возраст в ту или другую
эпоху, — но путь древней России, но свободное ее возрастание из
себя самой. Приведем здесь, кстати, прекрасные слова поэта,
обращенные к России:
О, вспомни твой удел высокой!
Былое в сердце воскреси,
И в нем, сокрытого глубоко,
Ты духа жизни допроси!195
Верхняя часть России, оторвавшись от жизни, попала на путь
отвлеченной мысли; — путем мысли только может она вернуться к
России. Мысль, по своей разумной логической силе, всегда
способна исправить ошибки, делаемые в ее области, и выдти на прямую
дорогу. Это возможно и в настоящем случае. Совершив свой
косвенный путь и сознав Россию, эта отвлеченная часть Русского народа,
вернувшись, сознанную мысль России принесет к цельности жизни,
хранимой простым народом, и вновь соединится с ним. — Великое

280
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
дело жизни и мысли должно быть общим делом не одних верхних
слоев, а всей России.
Тогда лишь будет возможно в России истинное, то есть
самостоятельное, просвещение.
МОСКВА, 31 Мая
Москва, наша древняя столица, есть и теперь истинная столица
всей России.
Москва явилась на свет в период Киевской Руси; она помнит
еще времена усобиц. Укрепившись в последствии времени, она
переломала все государственные перегородки, выстроенные
князьями на Русской земле и делившие всю Русь на уделы. Она
освободила Россию от Татар. В Москву созывали русские цари выборных от
всей земли Русской на земские соборы или земские думы.
В 1612 году, когда Россия была разорвана на части врагами, когда
Москва была в руках Поляков и все государственное устройство
России было разбито вдребезги196, когда, казалось, все было
потеряно, — тогда народ сам поднялся на защиту Русской земли.
В Нижнем Новогороде заговорил мясник, Козьма Минин, что надо
отдать последнюю копейку и идти всем под Москву, стать крепко
за православную веру и Русскую землю. На уме и в душе у всего
народа было то же, — и вот, по голосу Минина, началось великое
дело. Выбрали князя Пожарского воеводою и пошли под Москву.
В эти тяжелые времена 1612 года не раз выражается в речах
народных любовь к Москве, и признается она от всего народа столицею
всей России. Бог благословил Русское дело победою. Народ
освободил свою столицу и выбрал себе нового царя. Россия вновь
восстала из праха и стала сильнее и обширнее прежнего. Земские
соборы продолжали созываться царями в Москве.
Наконец наступил известный переворот. В 1703 году был основан
Санкт-Петербург, который и был провозглашен от Петра
царствующим градом,
Но Москва не перестала быть столицею России.
Полтораста с лишком лет прошло с основания Петербурга. В
течение этих лет было народное событие, был новый 12-й год.
Замечательно, что в эту минуту выдвинулась вперед, вместе с наро-

Передовые статьи газеты «Молва»
281
дом, и древняя столица; Москва вновь пострадала за Россию, вновь
занята была врагами, сгорела и вновь отнята была у врагов.
Славное воспоминание 1812 года неразрывно связано с Москвою.
Москва есть древний русский город, имеющий в то же время всю
силу и живость современности. Москва! Это такое имя, на которое
отзовутся со всех далеких концов России. — Слава Богу, что у нас есть
такой город, есть такое имя.
Москва имеет важное, существенное значение и для той части
России, которая отделилась от древних народных начал. Эта
отвлеченная часть России соединена с Москвою благороднейшею
стороною своей деятельности. В Москве преимущественно идет
умственная работа; в ней — древнейший русский университет. В ней силен
интерес мысли и науки. И если в настоящее время следует нам
освободиться от умственного плена и возвратиться к духовной
самостоятельности, то попытки к этому освобождению возникают в Москве;
здесь пытается мысль выйти на самостоятельную дорогу, и если вновь
станет наконец русский ум на свой настоящий путь, и мы,
оторвавшаяся часть от русской народности, вновь придем к ней, и
просвещение будет народным; то этою нравственною победою Россия будет
обязана деятельности мысли, возникшей в Москве.
Столице прилично страдать за страну, для которой она столица;
на столицу естественно падать самым тяжелым ударам врагов.
Прошедшая чрез столько испытаний, чрез столько опасностей,
вытерпевшая столько вражеских ударов, начавшая десять лет тому назад
VIII-oe столетие своего существования197, Москва, исполненная
русских сил, есть истинная наша русская столица. Права ее на это титло
скреплены ее многими тяжелыми страданиями за Россию, — и
всенародным признанием.
МОСКВА, 7 Июня
Простой народ есть основание всего общественного здания
страны. И источник вещественного благосостояния, и источник
внешнего могущества, источник внутренней силы и жизни, и, наконец, мысль
всей страны — пребывают в простом народе. Отдельные личности,
возникая над ним, могут на поприще личной деятельности, личного
сознания служить с разных сторон делу просвещения и человеческо-

282
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
го преуспеяния; но тогда только могут они что-нибудь сделать, когда
коренятся в простом народе, когда между личностями и простым
народом есть непрерывная живая связь и взаимное понимание.
Находясь на низшей ступени лестницы житейской, вне всяких
почестей и наружных отличий, простой народ имеет за то великие
блага человеческие: братство, цельность жизни и (так как мы, говоря
о простом народе, разумеем русской) — быт общинный.
Напрасно думают, что простой народ есть бессознательная
масса людей. Если б это было так, то он был бы то же, что
неразумная стихия, которую можно направить и в ту, и в другую сторону.
Нет, простой народ имеет глубокие, основные убеждения —
условие существования для всей страны. Защищая эти убеждения, он,
точно, в силе своей равняется стихии; но это стихия разумная,
имеющая нравственную волю; это стихия — только по дружному,
цельному своему составу и действию. Есть прекрасное выражение
на Руси для такого проявления народной силы: стали все, как один
человек. Русская история показывает нам, как глубока и тверда
основа Веры в русском народе, как отстаивал он святость своих
православных убеждений.
Напрасно также думают, что простой народ есть какой-то слепой
поклонник обычая, что он перед чем бы то ни было рабствует духом.
Правда, он не представляет легкого подвижного явления, то в ту, то в
другую сторону направляемого ветром; как все истинное и
действительное, он крепок на ногах и не шатается из стороны в сторону; он
понимает, что предание, что преемство жизни есть необходимое
условие жизни; он связует, поддерживает, а не рвет нить жизни,
идущую из прошедшего в будущее. Простой народ есть страж предания
и блюститель старины; но в то же время он не есть слепой раб ее. Да и
было же время, когда старина была новизною. Простой народ
принимает новое, но не скоро, не легкомысленно, не из презрения к
старине, не из благоговения к новизне. То, что он примет, — примет он
самобытно, усвоит прочно и перенесет в свою жизнь. Легкомысленные
личности, для которых жизнь есть непрерывный маскарад, или
убеждения которых, если и постоянные, не имеют корня в стране самой и
плавают в какой-то отвлеченной атмосфере, — как ошибаются они,
принимая обдуманность народа, его мерный и верный шаг, среди
прыгающих и бегущих около него отдельных личностей, — за

Передовые статьи газеты «Молва»
283
какую-то неподвижность или, по крайней мере, за косность. Это
показывает только, что народа не понимают. — У нас же, в России, —
неохота, недоверчивость, с какою народ принимает новое, имеет свою
историческую законную причину, свое законное оправдание.
Но, начавши говорить: «простой народ», мы потом стали говорить:
«народ». Это не случайно и не без причины, ибо простой народ,
точно, есть просто народ, или народ собственно.
Слово: народ, употребляется в двояком смысле; или оно означает
всех, в союзе народном живущих, без различия сословий, и в таком
случае соответствует более слову: нация; или же оно означает
простой народ, низшее сословие, которое есть народ собственно.
Понятно и законно употребление этого слова и во втором случае. Простой
народ не имеет никаких отличий, никакого другого звания, кроме
звания человека и христианина, а потому и зовется или
человеком, — во множестве людьми (в летописи: людие; впоследствии слово
«люди», получило свое особое значение), или: крестьянином, то есть
христианином, или же, наконец: народом, что также есть имя
кровного, но еще более, духовного союза человеческого. Вот причина, по
которой название народа остается преимущественно за
низшим сословием.
Итак, у простого народа нет никаких отличий или титулов, кроме
звания человеческого или христианского. О, как богата эта бедность!
И, стоя на низшей степени, как высоко стоит он!
Нося звание только человека, только христианина, он с этой
стороны есть идеал для всего человеческого и христианского общества.
Как скоро верхние классы смотрят на свои отличия и
преимущества (хотя и не во зло употребляемые), не как на причину гордости и
превосходства над другими, но как на требуемые временем,
порожденные несовершенством мира сего, явления, как скоро, забывая о
них, чувствуют в себе только человека и христианина, — тогда
становятся и они народом.
У нас значение простого народа имеет свою особую сторону, ибо
он только и сохраняет в себе народные, истинные основы России; он
только и не разорвал связь с прошедшим, с древней Русью. Часто
гордо смотрят на него люди, так называемого образованного, или
светского, русского общества, пренебрегают им, называют его:
мужиками, обратив это слово в брань. Красуясь над ним и высоко на

284
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
него посматривая, они забывают, что только простой народ
составляет условие и их существования. Известно прекрасное (сделанное
русским писателем) сравнение простого народа с корнями дерева, на
котором шумят и величаются листья, меняющиеся каждый год, тогда
да как корни — все одни те же.
Красуйтесь в добрый час,
говорят корни листьям:
Но помните ту розницу меж нас:
Что с новою весной лист новый народится,
А если корень иссушится, —
Не станет дерева, ни вас.198
МОСКВА, 14 Июня
Наука постигает предмет в его внутренней целости; стройность
системы непременно присутствует в науке, ибо эта стройность лежит
уже в предмете самом. Как идея, как разумное явление, предмет
становится собственностию разума человеческого.
Наука есть то оружие, с которым человек ведет благородную войну
с природою, покоряя ее своему знанию. Наука освобождает, в то же
время, его собственный дух от тесноты и темноты: невежда —
несвободен, — сказал великий мыслитель Германии199.
Много сделал старый сосед наш, Запад, на поприще науки,
изумительные, титанические работы уже свершены им. Но жар его не
остывает; с удвоенною силою напрягает он свои мышцы. Взрывая горы,
пролагая новые пути водам; луч солнечный обращая в кисть
живописца, он вооружился против времени и пространства, и эти древние
силы отступают перед ним. Пар мчит человека с необычайною
быстротою по железному пути; в одно мгновение слово, как
электрическая искра, пробегает тысячеверстное пространство. То волшебство,
которое в сказках тешило детское воображение, становится теперь
действительностью. Уж не выражалось ли в этих сказках
предчувствие будущих дел человека? И все это совершается силою науки...
Не закопал Запад в землю талантов, данных ему от Бога! Россия при-

Передовые статьи газеты «Молва»
285
знает это, как и всегда признавала. И сохрани нас Боже от умаления
заслуг другого! Это — худое чувство. В нем выражается внутреннее
сознание собственной несостоятельности. Россия чужда этому
чувству и свободно отдает всю справедливость Западу.
Но она не истощится в одном бесплодном удивлении, не
обоготворит никого и ничего, кроме Бога. — Отдавая справедливость Западу,
она не отказывается от собственного взгляда, от собственного
подвига. Искренно сочувствуя всему хорошему, она не закроет
подобострастно глаз своих на то, что дурно. — Она не отдает никому
свободы своего суждения. —
Кто более уважает науку? — Тот ли, кто принимает ее от
другого, — в известную эпоху и в известной форме, как закон к точному
исполнению, или тот, кто в мыслях о науке вообще подвергает
науку, — сообщаемую ему в известную эпоху и в известной
форме, — испытующему взгляду, ничего в области разума не хочет
принять без поверки разума, и надеется сам сделать что-нибудь?
Собственная деятельность должна возбуждаться в человеке, при
виде деятельности другого человека. Вот что сказал русский поэт:
Так гений радостно трепещет,
Свое величье познает,
Когда пред ним гремит и блещет
Иного гения полет.200
Что скажут западным народам их покорные подражатели?
Западные народы не имеют никакой нужды в собственном бледном
списке. Им нужен народ, который скажет им свое слово, для них
новое.
Запад и самостоятельная Россия могут спорить, соглашаться,
беседовать друг с другом. Но о чем будет Запад говорить с Россиею
подражательной? Даже удивление ее не имеет для него цены.
Россия уже полтораста лет исполняла, относительно Запада, роль
переписчика, и рабского переводчика на свой язык. Но это
списывание прописей, надеюсь, должно было наконец надоесть русскому
уму, не лишенному самостоятельности.
Думаем, что у России есть что сказать человечеству в свой черед,
что у нее есть свое слово!

286
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
МОСКВА, 21 Июня
Изящное искусство есть деятельность духа человеческого,
представляющая истину в образе, или, другими словами: деятельность
художественная. В искусстве мысль является, не как мысль, постигаемая
лишь умом, принимаем это слово в смысле формы, но как образ,
видимый очами, доступный слуху, наружно или внутренно; в поэзии,
напр., мы видим описываемые предметы и звуки в
воображении. — Задача искусства состоит в том, чтоб образ, в котором
выражается мысль, был вполне достоин этого высокого содержания: не на
столько веществен, что присутствие заключающейся в нем мысли не
чувствуется, и не на столько прозрачен, что мысль сквозит сквозь
него, как мысль, и образ самый почти исчезает из глаз. А если
исчезнет образ, то исчезнет и искусство. — Только тогда, когда соблюдена
середина между тусклою вещественностью и прозрачною тонкостью
формы, создание искусства может быть художественным.
Итак искусство имеет дело с образами, с внешним миром. —
Обращаясь к миру внешнему, оно встречает в нем яркие краски, в
которых отпечатываются и природа, и народность. Если и в науке
элемент народный неизбежен и составляет необходимое условие для
того, чтоб сделать что-нибудь в области общей истины, то в
искусстве, имеющем дело с внешним миром, с наружными красками, —
элемент народный есть часть самой задачи, необходимо входит в каждое
истинное его создание.
Художественная деятельность человека выражается в разных
видах. Архитектура, скульптура, живопись, музыка и, наконец, поэзия:
вот известные виды искусства. Поэзия есть искусство в слове и,
конечно, самое высшее из всех искусств, ибо здесь материал
самый — есть создание духа человеческого. Слово, всегда и везде, у
человека под рукою, не требует никаких тяжелых наружных усилий
и, уже по существу своему, всегда готово стать соразмерным
художественным образом для истины, — лишь бы художник коснулся его.
Слово простирается над всеми веками и народами, — и поэзия, или
искусство в слове, не исчезнет, пока не исчезнет в человечестве
художественная сила.
Но слово, при всей своей духовной природе, есть тоже внешний
мир; оно носит на себе выражение времени, места и, наконец, всего

Передовые статьи газеты «Молва»
287
более — народа. Человечество говорит не одним языком: состоя из
народов, оно говорит языками народов. Слово есть по преимуществу
народное явление. Народ говорит одним языком. Единство языка есть
связь народная; по языку узнается, к какому народу принадлежит
человек. Язык и народ так тесно связаны между собою, что язык есть
синоним народа, и, собственно в церковно-славянской речи, язык
употребляется в смысле народа. Каждому из нас знакомо выражение
«нашествие двадесяти язык»201.
В слове всего более выражается необходимое соединение
общечеловеческого с народным. Общечеловеческого слова — нет, а есть
слово народное, но слово народное может быть понятным всякому
человеку, в силу общечеловеческого своего значения.
Итак, слово — непременно народно; а следовательно, и высшее
искусство, искусство в слове, поэзия, для которого слово не есть
средство, но часть самого его творческого создания, необходимо
соединено с народностью.
Так оно и есть. Все бессмертные создания поэзии, доступные
всему человечеству, носят на себе живую печать народности. Великая,
ни с чем несравнимая, «Илиада» Гомера, три тысячи лет, дающая
наслаждение всему роду человеческому, есть вполне народное
создание, носящее на себе все живые краски народности, и эпохи тех
времен, и природы тех мест.
Истинная поэзия (как и всякое изящное искусство) народна, но
это не значит, чтоб предметом поэзии должно быть только народное.
Напротив: предметом поэзии может быть весь мир, все человечество.
Народность заключается в самом созерцании, в самом создании
поэзии. Народность поэзии распределяется, конечно, не по предметам.
Все произведения Шекспира вполне народны, хотя предметы его
поэзии разнообразны в высшей степени; никто не скажет, например,
что трагедия «Отелло»202 есть произведение африканской
народности, «Гамлет»203 датской и т.д. Все они суть создания Шекспира и
английской народной поэзии, созерцающей весь Божий мир. На все
смотрит и должен смотреть человек, но пусть не перестает он быть
самим собою: иначе он ничего не увидит.
Народна ли наша поэзия? Мы говорим здесь о поэзии, явившейся
после петровского переворота. — Народна ли она? К сожалению, мы
должны отвечать: нет. Она представляет такое же подражательное яв-

288
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ление, такое же отражение чужих мыслей и образов, так же чужда
народа своего, как и всякая наша деятельность. Личных талантов
встречается у нас довольно; между ними есть великие таланты; но создания
их народу чужды и суть, большею частию, пересоздания иных
народных созданий, — подогретые блюда, приготовленные чужими
руками. Народ не знает их и не признает, конечно, разве как в науке, в
истории литературы.
Истинное произведение поэзии, непременно народное, должно
быть таково, чтоб оно могло нравиться, не некоторым только, а всему
народу, который чувствует, что он в нем выражается.—
Теперь же, когда в духе русском проснулось стремление к
самостоятельности, так удивляющее большинство нашего общества,
стоящее еще на подражательном пути, когда началась
самостоятельная работа мысли, ибо ей, светлой по существу, подобает
первой начинать дело, — работа, преследуемая бранью и всякими
насмешками со стороны людей, стоящих еще на прежней дороге, —
теперь, почему не думать, что и поэзия наша ступит на дорогу
народную, на которой вполне будет она истинною поэзиею и
общечеловеческим достоянием.
Повторяем: истинное, общечеловеческое создание поэзии, как и
всякого искусства, — необходимо народно.
МОСКВА, 28 Июня
Общественное мнение есть великое благо и великая сила; оно
составляет нравственную свободную поверку всех действий
человеческих, подлежащих суду общественному. У общественного мнения нет
делопроизводства; оно не наказывает, не сажает в тюрьму, не
принимает принудительных мер. Свободное, оно и относится ко всему
свободно, вооруженное лишь нравственною силою.
Естественно, что общественное мнение драгоценно для
Правительства, которому нужно знать, чего желает и как думает
страна, им управляемая.
Но для того, чтоб общественное мнение могло существовать,
нужны два условия. Первое состоит в том, чтоб общественное мнение
высказывалось непринужденно и без стеснения. Второе — в том, чтоб
само общество представляло нравственный союз, имеющий одни и

Передовые статьи газеты «Молва»
289
те же общие начала и основания, которые только и могут сообщить
целость и единство; без единых нравственных начал общество
существовать не может. Отсюда является необходимость
общественной нравственности.
Общественная нравственность состоит в соблюдении и
ограждении нравственных начал общества. Всякий, нарушающий эти
начала, — в обществе оставаться не должен! В противном случае, если в
общество будут входить люди, не признающие нравственных его
начал или оскорбляющие их, — тогда, стало быть, само общество,
допуская в себя таких людей, не может сказать, что оно основано на
нравственных началах; тогда оно должно сознаться, что равнодушно
к ним, что оно, следовательно, лишено общественной нравственности,
а с нею и общественного суда и общественного мнения.
К сожалению, должно признаться, что, — при многих отдельных
нравственных личностях, — общественная нравственность у нас
понимается и проявляется мало. Где те пороки, те нарушения
нравственных начал, которые заставили бы наше общество произнести
свой необходимый правдивый суд? И взяточник, и плантатор, и
развратник, всеми признанные за таких, — если только они
богаты, или чиновны, или знатны, и позовут общество к себе на пир:
разве общество не поедет к ним и, тем самым, разве оно не
одобряет разврата и неправды, не узаконивает их? Веселясь у
презренного и развратного богача, или важного человека, могущего
оказать покровительство, разве не говорит оно ему: «ты хорош для нас
со всем твоим развратом и награбленными деньгами? Ты наш; ты
принадлежишь к нашему обществу»? — Где же единство
нравственных начал, если тот, кто отвергает их, остается в обществе? В чем же
разница тогда между соблюдающими и нарушающими
нравственные начала? Разница эта исчезает. — Следовательно, общество не
имеет нравственных начал, ни общественной нравственности, ни
общественного суда, ни общественного мнения. Протягивая руку
человеку безнравственному, принимая его в свою среду, общество
одобряет его порок и поддерживает его на пути беззакония. Между
тем как, если бы оно отвергло его, оно произнесло бы над его
делами во всеуслышание свой спасительный суд, и само в себе
почувствовало бы крепость. — Эта-то общественная крепость
необходима нашему обществу.

290
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Богато убранные залы порочного хозяина наполняются гостьми,
и в числе этих гостей встречаются люди честные и достойные,
которым противны разврат и другие явные пороки хозяина. Отчего же
очутились здесь эти честные люди в гостях у хозяина, ими
презираемого? Оттого, что порочный хозяин богат или чиновнен, оттого, что
залы его хорошо убраны, ярко освещены, и угощает он отлично, и
оттого, что все общество туда едет. А поехали ли бы и эти честные
люди, и все общество в гости к таким порочным хозяевам, если б эти
хозяева были люди небогатые, нечиновные, не с связями? Конечно,
нет. — Итак, золотом или покровительством приобретены эти гости,
и в числе их многие честные люди, наполняющие залы
порочного человека.
Все это показывает недостаток общественной нравственности.
Иные говорят: я не перестаю быть честным человеком от того, что
пойду в гости к бесчестному; но это своего рода эгоизм. Надобно
помнить, что в каждом из нас, кроме личного человека, есть человек
общественный, и что личное мое достоинство мне не извинение,
если я еду на бал к человеку порочному или развратному, и, своим
присутствием, поддерживаю его разврат и порок в обществе. Здесь я
нарушаю общественную нравственность. Должно не только не быть
«губителем», но и не «сидеть на седалище губителей»204.
Повторяем: мало одной личной нравственности, необходима
нравственность общественная.
МОСКВА, 5 Июня
Европа — самая малая из пяти частей света, и в то же время
она, — повелительница всего остального земного шара. — Ум,
просвещенный христианскою Верою, поставил ее во главе человечества.
И вот эти, «белые люди» переплывают моря, переходят горы,
проникают в пески африканские и полярные льды. Жажда знания —
главный их двигатель. — А чего поищешь, то и найдешь.
Но во всем есть своя опасность. Гордость может привиться к
успеху, к сознанию сил и достоинств своих. Европа стала символом
просвещения, истины. Слово: «европейский» есть уже похвала.
Под Европою разумеется само человечество. — Всем остальным
народам, по мнению Европы, следует идти лишь европейским путем;

Передовые статьи газеты «Молва*
291
своего пути у них быть не может. Северо-Американские штаты — есть
совершенное создание Европы; это те же Англичане, несмотря на то,
что находятся в Америке. И потому слова наши относятся и к ним.
Мы думаем, что это исключительное присвоение Европою титла
человечества — несправедливо. У мира одно равносильное
название — мир. Человечеству равно только человечество. Конечно
недаром впадает Европа в эту гордость; она заявила свои права на
почетное место, ею занимаемое, а другие страны их не заявляют; но
они могут заявить их, — и лишать их заранее этих прав — жестоко и
неправедно. Просвещение, распространяемое Европейцами, в
других странах, часто соединялось с истреблением народностей, с
дикими бесчеловечными мерами; народы чуждые обращались в рабов
Европы во внешнем или во внутреннем отношении. Грустно видеть,
как целые племена гибнут от враждебного столкновения с
европейскими народами. — Образованная Америка смотрит на Негров, как
на животных.
Есть возможность иного просвещения, соединенного с
уважением к каждой народности. Есть нечто высшее Европы — это весь
род человеческий.
МОСКВА, 13 Июля
Славяне имеют странную судьбу в истории человечества.
Индоевропейское племя205, древние жители Земного шара, говорящие
древним языком, многочисленные, наделенные и умственными, и
художественными дарами, и мужеством. Они доселе занимают место,
далеко не соответствующее их назначению. Все славянские племена
находятся под властию народов чуждых, исключая лишь одно племя,
Русское, которое, как бы в вознаграждение за то, создало самую
огромную монархию мира, но которое, в свою очередь, находится в
верхних сословиях своих под нравственным игом Западной Европы.
Странная судьба!.. Но история не стоит; настоящая минута не
есть приговор навсегда. Если теперь так, то нельзя сказать, что так и
всегда будет. —
Несмотря на просвещенное господство Германских племен,
Славяне Германские проникаются более и более пробудившимся
чувством народности; они принялись за просвещенную деятель-

292
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ность, и на этом благородном поприще они утверждают свою
народность. Язык, это драгоценное знамя народа, прежде всего
обращает на тебя их внимание, и в живом употреблении и в ученом
исследовании, потом народная песня, наконец, история и
вообще наука.
Неся тяжкое иго Турции, Славяне Дунайские едва только
начинают вступать на поприще просвещенной деятельности. Такова Сербия.
Но Болгаре еще просят у повелителей своих самых первых,
насущных прав человека, права молиться по своей Вере, права
существовать безбоязненно.
Надобно признаться, что непонятное явление представляет
Турция. Классическая земля, населенная благородными
потомками древних Греков, просвещение которых доселе входит, как
необходимая живая часть в просвещение образованной Европы, — с
другой стороны населенная трудолюбивым и умным племенем
Славянским, — эта классическая земля и племена на ней
живущие, племена Христианские, находятся под властию
магометанского племени Турецкого, дикого, невежественного и вдобавок
бессильного.
И это явление происходит в виду просвещенной и могущественной
Европы, позволяющей существовать такому безобразному,
беззаконному владычеству, каково владычество Турции над Греками и
Славянами.
Но такова сила эгоистического расчета, что Греки и Славяне,
братья по христианской Вере, не пробуждают даже и сочувствия в
западных народах Европы.
Одна Россия смотрит с глубоким сочувствием и с искреннею лю-
бовию на своих страдающих и угнетенных братьев по Вере и между
ними на Славян как, сверх того, на братьев по крови.
Благоденствие единоверных и единокровных племен для России
должно быть всегдашнею заботою, священным долгом.
Да, Славяне живы, история жива, а потому жива и надежда на
будущее. Мысль народности пробудилась сильно в России, освобождая ее
от нравственного ига Западной Европы. Мысль народности
пробудилась во всех племенах Славянских и устремляет их юные силы на
славные дела духа человеческого.
Дай Бог сил, дай Бог успеха на этом благом поприще!

Передовые статьи газеты «Молва»
293
МОСКВА, 26 Июля
Людское мнение имеет иное значение, чем мнение общественное.
Едва ли найдется человек, который бы сказал, что он пренебрегает
мнением общественным; и очень много таких, которые с гордостию
скажут, что презирают людское мнение.
Разница заключается в том, что под общественным мнением
разумеется мнение людей, связанных в одно целое, одним словом,
мнение людей как общества, имеющего всегда правду в основе своего
существования. Под людским же мнением разумеется мнение людей,
отдельно понимаемых, другими словами — мнение людей просто как
множества или как толпы. — С людским мнением нераздельно
связано понятие о людских пересудах, толках, слухах.
Понятно после этого, почему так розно уважается мнение
общественное и мнение людское.
Но справедливо ли полное пренебрежение к людскому мнению, и,
нераздельно с ним, к людским толкам?
В тех случаях, когда мнение людское и толки становятся в
противоположность с нравственным убеждением человека, тогда вступить
в борьбу с людским мнением есть дело, вполне достойное. — Но если
такого столкновения нет, если мнение людское стоит на одной
нравственной почве с действиями человека, и лишь по недоразумению
обвиняет его напрасно, впадая в заблуждение, тогда совершенно
несправедливо было бы сказать: что мне за дело до людского мнения!
В первом случае, где без всякого недоразумения происходило
сознательное столкновение и борьба с людским мнением, — это было
высокое мужество. Во втором случае, где является ошибка и
недоразумение, — это непростительное равнодушие.
Прежде всего, ошибка, сама по себе, не должна оставаться неис-
правленною, и человек к ней равнодушен быть не должен, как к
неправде или несправедливости, хотя бы и случайной.
Далее: в ошибку вводятся здесь многие люди, и вследствие этой
ошибки впадают в несправедливость, в ложные суждения.
Наконец, всякая добрая о ком-нибудь слава в обществе есть
общественное достояние и общественная польза. Честный человек,
одною частною жизнию своею, кроме частной пользы, им
приносимой, приносит общественную пользу. Наоборот, худая слава

294
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
приносит общественный вред; более или менее падает она на
общество; — и, как та очищает нравственную атмосферу, так
эта заражает.
Поэтому, честный человек, как скоро не вынужден
нравственными причинами вступить в открытое противоборство с
людским мнением, — не должен быть к нему равнодушен. — Человек
должен дорожить своею доброю славою и не только быть, но и
слыть честным.
Кроме равнодушия, источником пренебрежения к людскому
мнению, может служить ложно понятое смирение. Если б человек, будучи
честным и добрым, старался, из смирения, казаться в обществе
бесчестным и злым, — то это обнаружило бы только, что человек
заботится более о себе, чем о других, ибо решаясь на такую неправду, из
смирения, — он вводит в заблуждение своих ближних и
присоединяет еще одну худую славу к многим подобным в обществе, увеличивает
этот вредный капитал.
Кроме того, сколько пороков и низких презренных страстей
укрываются за этим восклицанием: что мне до людского мнения!..
Низок тот человек, и виноват в отношении личном, кто, будучи
порочным, надевает личину добродетели. — Не братолюбив тот
человек, и виноват в отношении общественном, если, будучи честным,
равнодушно слышит или с умыслом распространяет о себе
противоположные слухи.
Важнее всего — быть на деле человеком нравственным, это —
обязанность личная человека. Потом, будучи честным, надобно и слыть
таким, это — обязанность общественная человека.
Итак, не должно никогда быть равнодушну к людскому мнению:
должно или бороться с ним, или дорожить им, и ни в каком случае не
вводить оное в заблуждение.
Добрая слава человека есть не только его личное, но и
общественное достояние; поэтому он обязан дорожить ею.
МОСКВА, 26 Июля206
Слава — высокий удел! — В славе нет мелких житейских
расчетов и выгод. Она идет нередко наперекор житейскому
благополучию. Перешагнуть за пределы времени и пространства, невиди-

Передовые статьи газеты Молва»
295
мо присутствовать и действовать в разных концах мира, быть
известным, — не по причине случайного личного знакомства, по
причине лучшей негибнувшей стороны своего существа, по
причине своих подвигов, важных для людей, — ощущать себя не лич-
ностию ограниченною, но силою общею — это высокое и
великое наслаждение!
Но тогда только это высокое наслаждение славы может быть
законным и чистым, когда слава не составляет цели человека.
Желать славы, как славы, не имея в себе уже заранее
искреннего стремления к тому или другому подвигу, есть мелкое
самолюбивое чувство и верная порука, что нечем заслужить славы. Слава
есть венец, награда: как же хотеть награды, как награды, — прежде
самого дела? — стремление к славе, только как к славе, без всякого
стремления к какому-нибудь подвигу, произвело Герострата207.
Первым стремлением человека должно быть стремление к благу, к
высокому подвигу, который потом уже и дает славу. Подвиг твердой
воли, творчество художественного гения, свет лучезарной мысли, все
увлекающая сила слова и другие таланты — все это дает славу и
побеждает время и пространство.
Чувство славы не есть только личное чувство; оно может быть
чувством и целого народа. И если сладка человеку, как лицу его слава; то
несравненно слаще ему она, как слава его парода. Эта слава падает на
человека лишь как на единицу великого целого; но тем живее и чище
наслаждается ею человек. Это ощущение себя не уничтоженным, но
объятым всею совокупностью народа, жить жизнию и радоваться ра-
достию народною — есть высокое наслаждение, свободное уже от
всякой эгоистической примеси.
Слава России, — настоящая слава настоящей России, — должна
быть для всякого Русского дороже своей собственной. Древняя
Русь не отвергала славы; она дорожила своею славою, ибо
дорожила своею честью. Так говорит она устами доблестного князя
Изяслава208:
Бог впегдарусскыя земле и русских сипов в бесчестье ne положил
есть; па всех местах честь свою взимали суть. Ныпе же, братье,
ревпуимо тому ecu: у сих землях, и перед чюжими языки, дай пы Бог
честь свою взяты/ —209
Повторяем теперь за древнею Русью эти слова.

296
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
МОСКВА, 9 Августа
Война часто является необходимостью и даже долгом для
государства. Вместе с тем, требуя от народа разнообразных и необычных
усилий, она будит в нем и нравственные, и физические силы, и часто
обновляет его существо. Припомним стихи поэта:
Необходимая судьба
Во всех народах положила,
Дабы военная труба
Унылых к бодрости будила; —
Чтоб в недрах мягкой тишины
Не зацвели, — водам равны,
Что вкруг обнесены горами,
Дубровой, непробудно спят
И под ленивыми листами
Презренный производят гад210.
Таково свойство войны как войны. — Но какое важное значение
получает война тогда, когда ведется она за дорогое всему народу
начало, или с тем, чтоб смыть с себя временное унижение, не
подобающее великому народу, или чтоб наказать другое государство за
вероломство и обиду! Человек должен прощать личные обиды свои, но
государство прощать обид, ему нанесенных, не может, не должно;
ибо оно не есть отдельная личность; оно есть защита и охрана
множества личностей; оно есть щит и внешнее изображение народа. Как же
может государство сносить обиды, нанесенные целой стране,
которую оно охраняет?
Конечно, война есть явление, основанное на силе и насилии; на
войне не убеждают, а побеждают один другого. Война, взаимное
истребление людей, есть явление, противное существу духа
человеческого, показывающее несовершенство его нравственного
состояния. — Но человечество еще далеко от степени такого
совершенства, и потому война еще нужна. Пусть, вырывая народы из
обыденной колеи и становя их в необыкновенное состояние и
отношение друг к другу, — война заставляет их короче узнать и самих
себя, и друг друга.

Передовые статьи газеты Молва»
297
Недавняя война211 важна была для России тем, что открыла ей
глаза на многое, обличила ложных друзей и указала истинных.
Из всех держав самая древняя наша союзница была Австрия212.
«Старый друг лучше новых двух», — говорит народ. — Но если
оказывается, что старый друг этот никогда другом не бывал или
был другом лживым и коварным, — пословица принимает
другой смысл.
Наши верные друзья, — это народы Славянские, и вообще народы
угнетенные; они понимают, быть может неясно, что одно из
внутренних коренных убеждений Русской земли есть оправдание и
признание всякой народности.
С другой стороны, горячо встретясь на поле битвы, Россия и
Франция, в лице храбрых своих войск, полюбили друг друга и тесно,
дружески сблизились взаимным уважением.
Союзы государств тогда прочны, когда основываются на
взаимном влечении, управляемых этими государствами, народов.
МОСКВА, 16Августа
Железные дороги составляют одно из важнейших открытий
нашего века213. Быстрота сообщений, какую они с собой приносят, не
только усиливает существующую деятельность, но возбуждает в ней
много новых сторон и имеете с тем, изменяя прежние условия
сообщений, изменяет ход событий самих. Будь железная дорога от Москвы
до Севастополя, — высадка англо-французских войск была бы
невозможна в Крыму214.
Железные дороги стали существенною необходимостью всякого
образованного государства.
Железные дороги, усиливая быстроту сообщений, кладут в то же
время резкое разделение между собой и остальными путями, и
вместе с тем роняют эти пути. — Шоссе, или, как выражается народ,
каменка, все же находится в разряде обыкновенных путей и разнится
от них лишь несравненно большим удобством для езды. По шоссе
ездят те же экипажи, и с той же упряжью, как и по остальным путям.
Плохая тележенка бедняка сворачивает с проселка, часто грязного и
не ездовитого, на шоссе, и едет по нем свободно и легко, и бедняк рад
бывает, когда выберется на каменную дорогу. К тому же самая бы-

298
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
строта, проистекающая от удобства езды по шоссе, не представляет
слишком большой разницы с обыкновенного ездою. — Совсем
иное — железная дорога; на ней нет места иным экипажам, кроме
паровоза, и частная езда по ней невозможна. Не смотря на то,
выгоды, представляемые железною дорогою, так велики, что где есть
только какая-нибудь возможность, она предпочитается остальным
путям. — Должно помнить, что железные дороги важны не только в
промышленном и торговом отношении, но и как средство
сближения и столкновения людей, способствующее обмену мыслей, чувств,
духовной деятельности, одним словом — они важны в умственном и
нравственном отношении; а это отношение всегда будет главным
и первым.
Ясно, что железные дороги, усиленно привлекая к себе движение,
ослабляют движение внутреннее, в стороне лежащее, или подчиняют
его себе: так что все остальные пути принимают направление к
железным дорогам и, теряя самостоятельное течение, впадают в них,
как малые реки в реки большие.
Таким образом, железные дороги представляют своего рода
централизацию, — хотя это слово не совсем верно, ибо они привлекают
движение и деятельность не к центру, а к протяжению, к окраинам
тех пространств, по которым проходят.
Вот невыгодная, так сказать, деспотическая, сторона железных
дорог. Эта невыгодная сторона может тогда только исчезнуть, или по
крайней мере ослабеть, когда железные дороги пролягут везде и
всюду и частою, мелкою сетью переплетут всю страну.
До тех пор очевидно, что при проведении железных дорог
государство должно быть крайне внимательным, потому что ошибочное
направление, неосторожно данное первым железным дорогам, может
принести великий вред стране.
Чтобы устранить, по возможности, невыгоду, выше указанную,
могущую произойти от железных дорог, — надобно положить за
правило, чтобы стараться не о соединении двух каких-нибудь отдаленных
центров прямою и кратчайшею линиею, а о том, чтобы не обходить
и не выбрасывать из протяжения железной дороги ни одного
второстепенного и даже хотя сколько-нибудь замечательного центра, так
чтобы большая железная дорога составилась из соединения малых
железных дорог. Держась такого правила, государство сильно оживит

Передовые статьи газеты «Молва»
299
существующую деятельность страны, поддерживая, выработанные ею
свободно и самобытно, в течение долгих лет, центры ее деятельности
и движения; а не нанесет удара этим центрам и не заставит людей
насильственно устремиться к пустым пространствам, не возбудит
искусственной деятельности, никогда не дающей здоровых и прочных
плодов. В этом случае, Западная Европа может быть для нас
полезным примером.
Недостаток нашей большой железной дороги именно
заключается в том, что она построена с целью соединить Москву с
Петербургом215 и что многие, по дороге лежащие города,
обойдены ею и следовательно устранены от ее движения и деятельности;
ибо боковые железные дороги никогда не вознаградят прямого
сообщения. А между тем путь из Москвы к Невским берегам,
проложенный издавна народом и государством, не обходил эти
города. — Железные дороги должны быть применены к существующим
путям, созданным жизнию и потребностями целой страны (как
это было совершенно справедливо сказано в одной статье,
посвященной вопросу о железных дорогах216), а не сочинены в
кабинете отдельными лицами, хотя бы и учеными, но отвлеченные
соображения которых не могут равняться с смыслом и догадкою
целой страны.
В настоящее время предполагается провести в России несколько
железных дорог. Было рассуждаемо о их направлении. Мы уже
говорили, что направление, даваемое железным дорогам, очень
важно и может принести столько вреда, сколько и пользы. В одном
русском журнале, в статье о железных дорогах, было высказано
много глубоко справедливого о том, что дорога из Одессы в Ригу
должна идти через Москву; было обращено внимание на
нравственное значение русской столицы, которое так понятно всякому
Русскому; но, кроме того, было указано на ее промышленное
значение и приведены, и с этой стороны, очевидные, несомненные
доказательства. Стоит взглянуть на карту России, и всякий увидит,
как из Москвы во все стороны тянутся дороги, какой законный
центр и в жизненном, и в географическом отношении
представляет Москва; эти дороги прокладывались в течение веков всем
народом русским. Говорят, что нужнее всего соединить Северо-
Западный край России с Южным краем и хлебными губерниями217.

300
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Но столица России — тоже не безделица; через нее стоит
проложить железную дорогу, соединяющую вышесказанные
местности. — Мы не говорим здесь о других причинах, высказанных в
упомянутой статье о железных дорогах.
Если же дорога из Одессы в Ригу будет проведена не через Москву
и соединит Черное и Балтийское моря, — то этот великий древний
путь между Черным и Балтийским морем, путь, который привлечет к
себе самую сильнейшую деятельность и движение, будет обходить
Москву, столицу России!..
Государство должно улучшать и усиливать, быстротою
сообщений, — пути, проложенные целою страною.
МОСКВА, 23 Августа
Труд есть долг человека, есть его нормальное состояние на земле.
Только труд дает право на наслаждение жизнию. Каков бы ни был
труд: вещественное ли это обрабатывание земли, работа ли это
напряженной мысли — все равно. — В поте лица снести хлеб
свой218 — вот удел и долг человека.
Жизнь не есть удовольствие, как думают некоторые: жизнь есть
подвиг, заданный каждому человеку, жизнь есть труд. Худо, если
человек из талантов, ему Богом дарованных, делает себе легкое
самоуслаждение, а не смотрит на них как на тяжелые долги, которые он
обязан выплатить с лихвою.
Все человечество трудится. Всюду кипит труд, разнообразно
совершаемый народами, отдельными лицами. Худо тем, которые
нарушают закон труда, данный человечеству, и праздно наслаждаются
плодами чужих трудов.
Благословен труд и да всякий совершает его всею свободною
совокупностью сил своих! Не всем однако людям дан удел вольного
труда. Мы видим, например, в Америке Негров, работающих
скованными руками, совершающих тяжелый невольничий труд. Мы видим
это, и сердце наше скорбит...
Труд свят и волен по существу своему. Вольный труд — спор и пло-
доносен; с ним мир и спокойствие.
Твердо уповаем, что Господь благословит и всех людей своих
благословением вольного труда.

Передовые статьи газеты «Молва»
301
МОСКВА, 30 Августа
Одежда есть одно из выражений духа человеческого. Самый образ
свой человек сделал изменчивым и подчинил владычеству идеи. Дух
века, дух народности выражается в одежде, самом естественном,
простом и свободном проявлении смысла человеческого.
Одежда есть в то же время дело народного и личного вкуса, дело
эстетического чувства. Принуждение не должно иметь места в деле
одежды; странно было бы насиловать вкус народа или человека.
Очень естественно, что в одежде своей человек может быть волен, как
в своей прическе, в походке, в манерах и т.п. Одежда должна только
подлежать общественному мнению, не имеющему в себе
ничего насильственного.
Верхние классы России давно уже носят одежду иностранную;
полтораста лет тому назад введена она была в России; — каким
образом — об этом говорит история.
Славянофилов упрекают в том, что они хотели бы воротиться к
русской одежде. — Здесь, как и в других случаях, мнение их неясно
понято. Славянофилы вовсе не желают, чтоб русская одежда была
введена: в таком случае они предпочли бы лучше иностранное
платье, чем русское, насильно вводимое. Славянофилы желают лишь
одного: чтоб всякий мог одеваться, как кто хочет, и чтоб русское
платье было дозволено в России, как дозволено в России платье
иностранное. — Таким образом была бы снята с русской одежды полуто-
растолетняя опала. Тогда для всякого, кто пожелает носить русскую
одежду, можно будет надеть се.
Вот все, что желают славянофилы, в вопросе об одежде!
МОСКВА, 6 Сентября
Англия есть лучший плод западной гражданственности. Эта
страна представляет нам сочетание спокойствия с свободным
гражданским устройством; всякое дальнейшее усовершенствование
происходит в ней мирным путем, в умственной области убеждения,
посредством публичных прений, письменных или изустных. — В Англии
является нам полная свобода слова, полная свобода всякого
совещания. Там беспрепятственно собираются митинги (сходки) для

302
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
рассуждения о каком угодно вопросе и состоящие из всех, кто только
хочет и может принять в них участие. И нигде не уважается так закон,
как в Англии.
Англия недаром представляет такое величавое явление. Вглядясь в
нее, увидим, что в ней сильное религиозное и нравственное начало.
Английские романы дают живое понятие об английском обществе,
между ними мы не встречаем безумных, горячечных и
безнравственных романов французских, в которых самая душа является какою-то
чувственностью, самое добро становится соблазном. Семейное,
общественное и религиозное начало слышатся во всех английских
романах. — В то же время, эта Англия, так быстро идущая вперед, есть
чтительница старины, хранительница предания. — И понятно!
Для того чтоб дереву расти, развиваться и подниматься вверх, — ему
не нужно отрываться от корней своих: напротив: чем крепче его
корни, чем теснее связаны с ними сучья общим жизненным соком,
тем выше растет дерево, тем шире раскидывает оно тень свою. — Какая
простая истина, но как многие у нас ее не понимают!
Итак, с одной стороны, нравственное начало: семейное,
общественное, религиозное; с другой стороны, уважения к старине и к
преданию — вот источник спокойной свободы Англии.
Англия недавно вела с нами войну. Война прекратилась; тем не
меньше отношения Англии к России едва ли могут быть названы
искренно-дружественными. Но ничто не помешает нам отдать
ей справедливость.
Ужели же нет в Англии недостатков? Есть, — и недостатки важные.
Но нам полезно сперва узнать, что в ней есть истинного и доброго.

опыт синонимов.
ПУБЛИКА-НАРОД
Было время, когда у нас не было публики... Возможно ли это?
скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было
публики, а был народ. Это было еще до построения Петербурга.
Публика — явление чисто западное и была заведена у нас вместе с разными
нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа
отказалась от Русской жизни, языка и одежды, и составила публику,
которая и всплыла над поверхностью. Она-то, публика, и составляет
нашу постоянную связь с Западом; выписывает оттуда всякие, и
материальные и духовные наряды, преклоняется перед ним, как перед
учителем, занимает у него мысли и чувства, платя за то огромною
ценою: временем, связью с народом и самою истиною мысли.
Публика является над народом как будто его привилегированное
выражение; в самом же деле публика есть искажение идеи народа. Разница
между публикою и народом, у нас, очевидна (мы говорим вообще,
исключения сюда нейдут).
Публика подражает и не имеет самостоятельности: все, что она
принимает чужое, — принимает она наружно, становясь всякий раз
сама чужою. Народ не подражает и совершенно самостоятелен; а если
что примет чужое, то сделает его своим, усвоит. У публики свое
обращается в чужое. У народа чужое обращается в свое. Часто, когда
публика едет на бал, народ идет ко всенощной219; когда публика
танцует, народ молится. Средоточие публики в Москве — Кузнецкий
мост. Средоточие народа — Кремль220.
Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и
польки, народ черпает жизнь из родного источника. Публика говорит
по-французски, народ — по-Русски. Публика ходит в немецком
платье, народ в русском. У публики — Парижские моды. У народа — свои
Русские обычаи. Публика (большею частью, по крайней мере) ест
скоромное; народ ест постное. Публика спит, народ давно уже встал
и работает. Публика работает (большею частью ногами по паркету);
народ спит или уже встает опять работать. Публика презирает народ;
народ прощает публике. Публике всего полтораста лет, а народу годов

304
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
не сочтешь. Публика преходяща; народ вечен. И в публике есть
золото и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте;
в народе — золото в грязи. У публики — свет (monde221, балы и пр.);
у народа — Mipb (сходка). Публика и народ имеют эпитеты: публика у
нас — почтеннейшая, а народ — православный.
Публика, вперед! Народ, назад! — так воскликнул
многозначительно один хожалый222.

КРАТКИЙ ОЧЕРК ЗЕМСКИХ СОБОРОВ
I
ПРЕДИСЛОВИЕ
С самых отдаленных исторических времен, мы видим в племенах
Славянских общину, устройство уже образованное, разумно-
человеческое, а не естественно-человеческое, как, напр., родовой быт
(следов которого история между Славянами не открывает); у Русских
Славян существует слово {в смысле?) общины — щгь.
Община есть то высшее, то истинное начало, которому уже не
предстоит найти нечто себя высшее, а предстоит только преуспевать,
очищаться и возвышаться. — Предоставляя себе в другом месте
представить во всей глубине это истинное начало, мы скажем здесь о нем
несколько слов, нужных для нашего дела.
Община есть союз людей, отказывающихся от своего эгоизма, от
личности своей, и являющих общее их согласие: это действо любви,
высокое действо Христианское, более или менее неясно
выражающееся в разных {других) своих проявлениях. Община представляет
таким образом нравственный хор, и как в хоре не теряется голос, но,
подчиняясь общему строю, слышится в согласии всех голосов: так и в
общине не теряется личность, но, отказываясь от своей
исключительности для согласия общего, она находит себя в высшем очищенном
виде, в согласии равномерно самоотверженных личностей; как в
созвучии голосов каждый голос дает свой звук, так в нравственном
созвучии личностей, каждая личность слышна, но не одиноко, а
согласно, — и предстает высокое явление дружного совокупного бытия
разумных существ (сознаний); предстает братство, община —
торжество духа человеческого.
Как явление жизни, явление свободное, община не имеет и не
может иметь в себе ничего условного.
Выражение человеческого разума есть слово; оно выражает
согласие общины; итак, выражение ее совокупной нравственной
деятельности есть совещание (вече, сходка, собор, дума). — Совещание
это имеет целью общее согласие. Понятно, что при таком
{требовании) свободного согласия, совещание не может окончиться, пока

306
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
все не соединятся в одну мысль, пока не будет общего согласия,
пока, говоря словами летописи, не снидутся в любовь; отсюда
вытекает начало единогласия при решениях общины, начало
Славянское, от первых времен и доселе свято хранимое Русским
народом. — Понятно, что начало большинства есть начало, по
которому согласие является не нужным; начало насильственное,
побеждающее лишь физическим преимуществом: которых больше, те
одолевают тех, которых меньше. — Единогласие трудно; но всякая
высота нравственно трудна, и всего труднее быть Христианином;
из этого не следует, чтобы человек отказывался от нравственной
высоты и от Христианства. К тому же тот народ, который уже в
жизни своей положил начало общины и единогласия, несравненно
легче его достигнет, чем те, которые признают преимущество
большинства, как право, как закон. Здесь не место говорить о том,
как Славяне стремились даже в первых временах сохранить свое
(неотъемлемое) начало единогласия; как решались они скорее на
бой друг с другом, когда не могли согласиться, как бы наказывая
тем себя за свое несовершенство; как Лютичи223 прибегали к
насильственным мерам, чтобы вынудить согласие немногих, и все
это единственно для того, чтобы не признать права большинства
как закон, как начало, чтобы в законе не разорвать единства
общины, единства высшего, начала (общего) согласия. Как скоро они не
могли согласиться, и несогласие являлось как факт, они
предоставляли ему обнаружиться как факту, враждою, битвой, принуждением
насильственным к согласию; но никогда не признавали
возможности несогласия как начала, не возводили несогласия в начало,
признавая большинство и меньшинство разномыслящих и
предоставляя меньшинство во власть большинства. — Дальнейший ход
совершенствования должен был состоять в том, что согласие будет
возможнее и возможнее для общины, что нравственное созвучие
будет полнее и сильнее. — Но на пути своем Славяне встретили
препятствия: фазные) искушения и совершившиеся
видоизменения в их судьбе не застави-(ли их) отказаться от своего высокого,
своего жизненного начала: общины, согласия, свободы
нравственной, безусловной.
Наиболее удержали это начало Славяне Русские. Народ наш
держится его во всей силе, и мы знаем, как он, когда вводится в него

Краткий очерк Земских Соборов
307
другое начало, ограждает от него свое жизненное сознание. Так, на
вопрос, как идут выборы, один крестьянин отвечал, что они мечут
жеребий шарами. Кому больше выпадет, тот и выбран. Итак,
крестьянин не может помириться с разумностью большинства, не может
исказить своего высокого разума этой нравственной и логической
нелепостью, и называет баллотировку жеребьем224, не уважая ее и
признавая случайностью, не правдой. Один крестьянин, когда я ему
старался объяснить смысл большинства и меньшинства, как решения
(вопроса), как достижения истины дела, подумал и сказал: это не есть
правда человека.
Понятно, что в общине, основанной на живом начале
свободного нравственного согласия, слово, совещание должно иметь весьма
великое место, ибо насильственного (исхода) болыпинств(ам) нет,
и люди должны сговориться, убедить друг друга совещаться,
согласиться.
И точно в Русской истории мы беспрестанно видим
общественные совещания, в меньшем и в большем виде. Везде дума и речь;
дума и речь необходимы, как проявление человеческой жизни, как
путь к согласию и общему, дружному прочному делу, как
выражение человеческой жизни, человеческой свободы, как и
подобает человеку.
Самое начало Русской истории есть такое совещание. Славяне,
Кривичи и Чудь совещаются между собою и на совещании решают
призвать Рюрика с братьями, а в лице их государственную власть.
Потом, когда целый род Рюриков княжил в России, когда князья
этого рода беспрестанно переходили из города в город, — в каадом
городе видим мы Вече, совещания. Князь совещается с дружиной,
князь совещается с Вечем. — Князь (власть государственная),
добровольно призванный, стал необходимостью для народа. Даже
Новгородцы без князя обойтись не могут. Но при этой власти
княжой, община живет полной жизнью, думает, совещается.—Постоянное
бродяжничество князей ставит общину в необходимость, не
ограничиваясь одним словом, принимать участие в деле самом, для того,
чтобы обезопасить себя от разорения и войны, а иногда для того,
чтобы поддержать князя, который им люб; но такое внешнее
распоряжение России необходимо вызывается исторической эпохой,
положением дел.

308
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Тем не менее всюду видны совещания, дума и речь; выражение
думать перешло, так сказать, в термин: думайте с дружиною, сдумав-
гие с князем.
Наконец, государственная разрозненность России,
представляемая множеством князей, разрозненность, мешавшая ее Земскому,
народному единству, между тем разрозненность тревожная,
неспокойная, ходившая над Землею бранью и усобицами, силившаяся перейти
на целость государственную, — наконец, эта государственная
разрозненность соединилась в одно целое, и над единою целою Землею,
явилось единое Государство. Москва впервые произнесла слово: Вся
Россия. Земля, очевидно, была довольна тем, что целость ее уже не
нарушалась раздробленностью государственной власти. — За своих
князей ни одно княжество не стояло; даже Новгород, раз вошедши в
одно целое с Русскою землею, о прежнем устройстве своем не
вспомнил даже в 1612 году, хотя и заключил мир отдельный225. — Итак,
единодержавие Москвы лишь способствовало уничтожению
государственных перегородок внутри Русской Земли, лишь способствовало
целости всей России, всегда существовавшей, но часто
государственностью нарушаемой. — Община и слова общины не только не
ослабели, но должны были получить еще больший простор, высшее и
чистейшее значение. — Городские веча княжеств всегда могли
оставаться, но они теряли свое общее значение, ибо не княжество теперь
только являлось и должно было высказываться, а вся Россия. Вместе с
тем народное совещание теряло и свой принудительный характер,
ибо перед ним не ссорились государственные власти, не сменялись
беспрестанно, не усобились, от чего терпела Земля и должна была
поневоле вмешиваться сама во внешние дела. Нет, теперь над Землей
была одна сильная постоянная государственная власть, усобицы
прошли, споров за владение нет, и Земля могла стать в постоянные
отношения к Государству.
Великий князь Иоанн III собрал Русскую землю, разбитую
государственными межами226, и уничтожил эти межи. Народный голос,
ясно сознавая его дело, назвал его: собирателем Русской Земли. Надо
сказать при этом, что Русская история поражает необыкновенной
сознательностью и логическим ходом явлений. С сознательного акта
начинается Русская история: с того, что нужен наряд (устройство
внешнее), а поэтому нужно призвать государственную власть — князя.

Краткий очерк Земских Соборов
309
Тогда-то, когда Земля и Государство явились, и то и другое в своей
целости, явились ясно и сознательно: Земля и Государство, Государево
и Земское дело.
Сын Иоанна III хоть был недостойным его преемником, однако
продолжал его дело и присоединил Псков227 к общему составу России.
Иоанн IV оставил {прежнее) название Великого Князя,
напоминающее уделы и разделение государственное России, и как единый
В[еликий] Князь, наименовался Царем, единым Государем России228.
Как скоро только Русская Земля собралась вся воедино, и под единою
властью государственною Царя, — так сейчас был созван Земский
Собор229. Первый Царь созывает Земский Собор. Земля и Государство
стали в ясные отношения друг к другу, поняли взаимные свои
пределы и значение, и явилось понимание (понятие) и название: Государево
и Земское дело, Служилые и Земские люди, доселе темно
выражавшееся в значении дружины и смердов или людей. — Земля получила
вполне подобающий ей смысл совета, мнения, мысли и слова, смысл,
изъятый от всякой государственной примеси, не имеющий ни тени
принудительной силы, — но силу убеждения, свободную, духовную.
Не вновь воздвиглось, а только очистилось и выяснилось
гражданское устройство России, отношения Земли и Государства между
собою; то есть: Государству — неограниченное право действия и
закона; Земле — полное право мнения и слова. И вот на Земском Соборе
раздались такие речи: Государь, как поступить, это от тебя зависит, а
наша мысль такова.
Итак, значение Москвы велико для России. Она провозгласила и
осуществила единство Русской Земли и стала, по сознанию и воле
всей России, средоточием этого единства, столицею России. В ней
государственная власть получила единство и целость, и тем, избавив
Землю от препятствий к ее земской целости, дала возможность Земле
явиться во всей целости. В ней и с ней явилось истинное понимание
Земли и Государства между собою; т. е. внешняя правда — Государству,
внутренняя правда — Земле; неограниченная власть — Царю, полная
свобода жизни и духа — народу; свобода действия и закона — Царю,
свобода мнения и слова — народу, — и первый Царь созвал в ней
Земский Собор.
Мы сочли нужным сказать это краткое сжатое предисловие,
чтобы объяснить значение России, значение ее гражданского

зю
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
устройства, взаимные отношения Земли и Государства, и указать на
настоящий смысл Земских Соборов. — Теперь приступаем к
краткому историческому очерку Земских Соборов или Земских Дум, как
они называются.
Право духовной свободы, другими словами, свобода мысли и
слова, есть неотъемлемое право Земли: только при нем — никаких
прав политических она не хочет, предоставляя Государству
неограниченную власть политическую. Сила нравственная, эта свобода
мысли и слова, есть элемент, в котором живет и движется Земля, при
котором только она отказывается от всякой политической
власти. — Но, кроме постоянного бытия в свободе нравственной,
Государство созывает Землю на совет в тех случаях, когда находит
это нужным. Тогда, по призыву Государя, от всех сословий, со всех
концов России собираются выборные люди, и этот собор выборных
людей от всей России называется Земским Собором или Земскою
Думою.
На этих Соборах присутствуют не только Земские люди, но и
духовенство, необходимое для полноты Земли Русской, и люди
служилые. Но так как на этих Соборах преобладает лишь чисто Земское
начало, начало мнения, совета, начало чисто Земское, то вся Россия
является здесь существенною своею стороною, стороною
нравственною, стороною Земли, и весь Собор именуется от этого
Земским. Как явился первый Царь и вся Земля, и поняты были
отношения Земли и Государства, отношения дружественные, то есть
союз свободы власти и свободы мнения, то власть и мнение сейчас
явились вместе в дружественном союзе. Первый Царь созвал
Земский Собор.
II
В обществе человеческом предполагается единство, основанное
на свободном согласии. Элемент грубой силы, внешнего
принуждения, не справляющегося ни с мнением, ни с убеждением, —
недостоин общества человеческого (в строгом смысле этого слова). Для
достижения единства в действиях, — у человеческого общества одно
средство — совещание, где разнородные убеждения приходят в
согласную мысль, и оттуда в согласное дело.

Краткий очерк Земских Соборов
311
В самых первых временах, в Славянских народах мы встречаем
человеческое общество, м1ръ, и необходимое проявление его
существования — совещание, носившее в древности наименование
Веча. Народ, живущий под такими условиями, имеет на языке Русском
особое наименование — Земли. Этим словом обозначается
общественно-человеческое начало. Дело Земское есть дело народное,
то есть, общественно-человеческое. Такой быт народный не есть быт
общественный в тесном значении этого слова, как, например, быт
родовой: напротив, этот быт — быт общинный — есть уже дело чисто
человеческого духа, и потому составляет заслугу у тех народов, где он
встречается. Славянские народы, жившие с незапамятных времен под
условиями общественно-человеческого, или Земского быта,
являются, тем самым, уже на высокой степени человеческого преуспеяния,
хотя, конечно, это высокое начало могло носить, более или менее,
отпечаток грубости известного времени.
Являясь под условиями этого быта, Славянское племя является
племенем не государственным, не ищущим внешнего,
принудительного устройства. Самое яркое тому доказательство — это то, что
совещание Славянской общины требовало единогласия для решения
дела, как единого истинного пути для решения. Когда является одно
общее мнение, тогда только является действие общины; где община
разделена между собою в вопросе по одному общему делу, там уже
нет общины, ибо нет одной общей воли. — Есть другой путь,
принятый иным началом, началом внешней правды, или началом
Государственным, началом зиждущимся, как сила внешняя, на
принуждении. Этот путь — есть путь большинства и меньшинства.
По этому началу, те, которых больше, — правы. Но здесь является
внешнее насилие, побеждает множество, основываясь на счете, и
принудительно налагает свое мнение на меньшинство. Большинство
есть та же, только очищенная грубая сила. Такого решения не могла
допустить правда внутренняя, не могла допустить свобода общины.
Единогласие осталось характеристическою чертою Славянского
племени вообще и теперешних сходок нашего крестьянства. — Мы
согласны, что с точки зрения государственности, строго развитой,
начало единогласия является не практическим; но точно также, как и
любовь братская, самопожертвование, всякая добродетель и вообще
вся нравственная сторона человека, является не практическою.

312
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Государство стремится к внешней правде, и потому первое, что
создает оно, — это форма, регламент, извне налагаемые на человека.
Стремясь к внешней правде, оно стремится облегчить человеку
задачу и труд — быть внутренно правдивым, или лучше: оно стремится
сделать не нужною правду внутреннюю. Установляя, например,
векселя230, оно становит человека в положение непременно заплатить
свой долг, хотя бы человек этот не был настолько нравствен, чтоб это
сделать. С другой стороны, заимодавец безнравственный,
получивший деньги с должника, но не отдавший ему векселя, найдет защиту в
Государстве, чтобы в другой раз получить однажды уже полученную
им сумму: ибо для Государства важно лишь внешнее обязательство,
лишь форма, а до нравственности человеческой и внутренней
правды — ему дела нет. Понятно, что внешность не обхватит внутреннего
мира, и Государство может только истощаться во множестве
внешних законов и внешних ограждений. Обеспечивая таким образом
правду внешнюю, Государство ослабляет правду внутреннюю, и даже
из людей честных делает бездушных, следовательно,
безнравственных формалистов. Государство как бы говорит: я так устрою
внешнюю правду моими институтами, учреждениями, что не нужно будет
правды внутренней, что люди будут честны, не имея надобности быть
такими на самом деле. Я так все устрою, что не будет надобности быть
нравственным. — Но торжество такого начала
государственного — есть полнейшее уничтожение нравственного начала в человеке;
но торжество внешней правды есть гибель правды внутренней,
единой истинной, свободной правды.
Славяне жили, как сказано, под условиями быта общинного,
Земского, под условиями правды внутренней; отсюда отсутствие
форм и регламента в их общественном быте, отсюда единогласие,
как необходимое средство их общинных решений. Так жили и
Славяне, населявшие Россию, а в числе их Славяне Новгородские,
называвшиеся своим именем: Славяне231.
Но удержать единственно этот высокой строй было трудно.
С одной стороны воинственные народы не давали покоя, с другой
стороны мешало несовершенство человеческой природы, для
которого всего тяжеле дар свободы, свободы истинной, полной. Живя
жизнью общины, Славяне вынуждены были постановить у себя
Государство. — Государство возникло во всех племенах Славянских.

Краткий очерк Земских Соборов
313
Для нас в особенности занимательно, как возникло оно в России.
Оно возникло в ней сознательно, и в России, при этом деле,
выразилось всего яснее и строже, чем где-нибудь, обще-Славянское
Земское начало.
Признавая Государство, как необходимое неизбежное зло, смотря
на него лишь как на постороннее средство, а не цель, не идеал своего
народного бытия, Славяне (в России) не обратили сами себя в
Государство, не из себя выстроили его устройство, а призывали
Государство из-за моря, со стороны, из чужбины, как явление чуждое.
Призвав Государство, они, Славяне, поставили его рядом с народною
или Земскою жизнию, сохранили свое совещание, свое Вече.
Государство призвано было всего более для военного дела, уже по
природе своей дела чисто грубой силы, которому так
соответствовала воинственность призванных Варягов, дела, называвшегося
впоследствии преимущественно делом Государевым. Но в то же время
Государству был дан еще и суд (внешний), носивший в первые
времена во время Русской Правды и можно сказать до Татар, свежий, чисто
Славянский, общинный оттенок: при отсутствии смертной казни и
телесного наказания232.
Таким образом в России явились два дела: дело Земское и дело
Государево. Эти два дела, розные по существу, не смешивались между
собою, и потому-то, может быть, они велись согласно и дружно.
Государство было нужно Земле, но Государством быть Земля не
хотела: тогда она изменила бы высокому существу своему, своей высшей
свободе, своей человеческой задаче. Государство же и призвано было
для Земли, следовательно, охраняло Землю, но не переходило своих
пределов. Земля не вступала в пределы Государства; Государство не
вступало в пределы Земли, и эти два начала — Земля и Государство —
при системе взаимного невмешательства, или лучше
непосягательства, жили дружно, и Государство было полезно для Земли. Государство
предоставляет для Земли две опасности: или оно может перейти
пределы, вторгнуться в область Земли, поработить ее; — или Земля может
соблазниться государственностью, внешним государственным
удобством, призраком свободы государственной (принудительной, ибо
свобода становится здесь правительством), может вступить в его
область, облечься в государственные формы, и таким образом изменить
своей высокой, нравственной свободе, своей внутренней правде, —

314
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
и глубоко исказиться и потерять свое Земское начало. — Вторая беда
хуже первой: из-под внешнего постороннего гнета можно выбиться;
но собственное падение и испорченность, но самопорабощение
добровольное, внутреннее, в духе самом, началу внешнему, началу
неволи, едва ли — по крайней мере с чрезвычайным трудом, с глубоким
внутренним нравственным переворотом — может исцелиться; это
тем труднее, что Земля обольщается блестящим призраком свободы
государственной, и, надев венец и багряницу233, забывает, что этот
все тот же венец и та же багряница, — а в них-то все и дело. Когда
народ — Государь, то где же народ?234
Ни той, ни другой беды не случилось со Славянами, призвавшими
Государство из-за моря, из чужбины. Земля строго оставалась в своих
Земских пределах, не желая государствовать. Государство с своей
стороны не переходило своих пределов и не врывалось в область
Земскую. Земля так и осталась верной своему Земскому началу и
доверчиво заключенному союзу с призванным Государством; но
Государство нарушило эти отношения Когда и как
это случилось — об этом говорить здесь не место; но, если будет
можно, то мы надеемся поговорить об этом впоследствии.
Северные Славяне, призвавшие Рюрика с братьями, призвали в его
лице Государство к Земле, — и Русская история началась. Мало-
помалу в те же отношения к Государству стали и все племена
Славянские, населяющие Россию. — Народ, при князьях Рюриковичах,
везде сохранял свое Вече, свой свободный, громкий голос. Но Вече
однако, как было сказано, совещание, — чисто нравственное и
свободное по существу своему, — носило в то же время отпечаток грубой
силы, нисколько не узаконенной, но являющейся случайно. Вече
нередко оканчивалось, в Новгороде особенно, боем. Истории
предлежало очистить высокое начало народного совета от примеси грубой
силы и возвести его к единому достойному выражению своему — к
слову. Когда Россия представляла множество княжеств, соединяемых
с одной стороны, народной, — общей Земской связью, а с другой,
государственной, — единством Рюриковского дома, совокуплявшим
в одно целое множество князей-Рюриковичей, тогда происходили
частые столкновения между князьями, спорившими о княжествах и,
позднее, стремившихся к усилению, каждый, собственного
княжества. Эти княжества не представляли ни феодальной системы, с коро-

Краткий очерк Земских Соборов
315
лем во главе235, ни федеративного союза236: при чем была бы
признана независимая самостоятельность княжеств как отдельных
государств, лишь вступивших в союз друг с другом. Нет, это было другое.
Это были призраки Государств, носившиеся над Русской Землей.
Государственность была лишь намечена, так сказать. На единой
Русской Земле были настроены на живую руку государственные
перегородки (как мы некогда выразились), много мешавшие цельной
жизни народа и в то же время благоприятствовавшие местному
соперничеству и даже и враждебности самых племен и населений.
С другой стороны, это возбуждало беспрестанные междоусобные
войны; хотя Земля была совершенно равнодушна к правам князей на
княжества и к их спорам о старшинстве, но иногда она увлекалась
личностью того или другого князя, и принимала деятельное участие
в междоусобии, а иногда и сама заводила внутренние распри, и тогда
князья являлись у нее предводителями. Понятно, что это бранное
междоусобное время мешало полному соответственному выражению
Земского начала. Но когда Москва, опираясь на сочувствие Земли,
переломала внутренние государственные перегородки и уничтожила
усобицы, когда единое государство стало рядом с единою Землею и
внутренняя брань прекратилась, тогда Земское начало, вместо
многочисленных веч, выразилось в единой Земской Думе или Земском
Соборе, состоявшем из выборных от всяких людей со всех
концов России.
В ту минуту, как Государство состроилось в одно цельное здание и
почувствовало свою цельность и единство, когда, расставшись с
воспоминаниями отдельных княжеств, оно приняло, — как
свидетельство своего нового цельного существования, как торжественное
проявление новой эпохи, — новое наименование Царства, — тогда оно
немедленно обратилось к Земле, единой, цельной, и призвало ее на
совет. Первый Русский Царь, Иоанн IV, едва венчался на Царство, как
созвал выборных из городов с разных сторон России, в Москву, на
Красную Площадь. Одно это собрание выборных с разных концов
России показывает уже новую эпоху, показывает уже в России
цельность и единство Земское, цельность и единство Государственное.
Много прошло времени с тех пор, как Земля призвала Государство:
первоначально это были отдельное области и отдельные князья:
теперь все эти области слились в одно, точно также, как и отдельные

316
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
властвования слились в одну власть; теперь в Москве встречаются
друг с другом на Соборе единая Русская Земля и единое Русское
Государство. Но прежний союз не был нарушен, и Земля и Государство,
в новом своем виде, оставались в своих пределах и не смешивались
друг с другом.
С этой-то замечательной минуты начинается ряд Земских
Соборов.
Земский Собор имеет уже чисто Земский, чисто нравственный,
человеческий характер. Здесь мнение имеет одно, достойное себя,
проявление — слово. Ничего принудительного, никакого
насильственного элемента он в себе не заключает; в противном случае это
было бы или случайным проявлением грубой силы, или, если
законным явлением, то уже государственным, а не Земским. Земский
Собор есть мнение Земли, есть Дума Земли, Дума, которая в подпору
себе ничего не имеет, кроме себя собой, кроме свободного слова, в
котором она выражается. Свободное слово — единая, вполне
человеческая сила мысли, Земский Собор и называется иногда Земская
Дума; но так как первое название встречается чаще, то мы его и
удерживаем.
На Земском Соборе, вместе с духовенством и Земскими людьми,
являются и служилые люди, но здесь они являются с первым
основным, главным значением человеческим, как люди Земские, подающие
свое мнение, совещающиеся на совете всей Земли, а потому и весь
Собор называется уже Земским, существенным именем
человеческого дела.
Итак, с самого начала Русского Царства, с той замечательной
эпохи, когда только что венчанный первый Русский Царь созвал на
Красную Площадь выборных от всей Земли Русской, — начинается
ряд Земских Соборов, краткий исторический очерк которых мы
намерены представить нашим читателям*.
* Наш краткий очерк есть первый слабый и недостаточный опыт
исторического рассказа о Земских Соборах, которые до настоящих годов мало обращали
на себя внимание Русских ученых, между тем как эти Земские Соборы
(достояние древней до-Петровской Руси) есть существеннейшее явление Русской
народной жизни, есть выражение нашего коренного народного начала Если
наши исследователи Русской истории сообщат нам новые сведения о Земских
Соборах, то мы будем искренно им благодарны.

Краткий очерк Земских Соборов
317
Еще во времена княжеств, во времена усобиц, видим мы опыт, так
сказать, Земского Собора.
Вследствие существенного элемента Славянского племени,
элемента общинного, — совещание, совет, дума проникает (мы видим
это с древнейших времен) всю жизнь Русскую; всюду, где Русские
люди, там вы встречаете общее совещание. К этому элементу
беспрестанно обращается и Государство, которого прямая
обязанность (по понятиям древней Руси, другими словами по Русскому
народному воззрению) — охранять земское начало и
неотъемлемую его принадлежность — свободное совещание. Мы видим, что в
ту эпоху, когда множество князей, хотя соединенных единством
происхождения, разделяли однако между собой, враждуя, и Русскую
Землю, хотя единую единством земским, — придумали они еще
другой способ, чтоб найти между собой единство, чтоб составить
одно цельное явление. Князья стали съезжаться и совещаться между
собою. Такой съезд князей делал точно известную цельность
разрозненной государственности тех времен: являлся совет князей.
Но такой совет (в котором проявлялся уже и общинный элемент),
во главе правительства, совет между равными государями, да еще
связанными между собою единством управляемой страны,
возможностью, притязанием или правом занять место один
другого, — такой совет — дело трудное, и, как ни хорошо, казалось,
придумал Владимир Мономах с князьями, мысль его не долго
прилагалась к делу и съезды княжие прекратились237. Но как бы то ни было,
именно в эпоху этих съездов, именно в ту минуту, когда Государство
представляло, хотя шаткую, неверную, нетвердую, но кажущуюся
цельность, явилась мысль о Земском Соборе или о чем-то ему
подобном. В 1091 году Святополк и Владимир Мономах послали к
Олегу, так говоря: «пойди Кыеву, да поряд положим о Русьстей
Земли, пред епископы и пред игумены, и пред мужи отець наших, и
пред людьми градскими, да быхом оборонили Русьскую Землю от
поганых». Олег гордо отвечал: «несть мене лепо судити
епископу, ли игуменом, ли смердом». (П. С. Р. Л. Т. I, стр. 98)238.
Но, как было сказано, съезды не удались, и опять видим мы
князей и веча в княжествах. Позднее, когда начала собираться воедино
Русская Земля, когда государственные перегородки пали, от
сильной руки Москвы, поднявшей знамя всей земли Русской и вместе

318
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
единого Русского Государства, — тогда умолкают постепенно веча в
городах, — и нет еще иного выражения земского голоса, нет еще
Земского Собора. Но это была великая эпоха переходная, и как
скоро Москва совершила свою великую задачу, как скоро Земля
собралась, как скоро Государство сплотилось, так немедленно,
обновленное единое Государство зовет обновленную всю Землю на совет,
и — являются Земские Соборы.

РАЗНЫЕ ОТДЕЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
Отечество — слово искусственное; родина (отчизна) вовсе не
значила того, что значит теперь. Слово patria239 нет на Русском
языке: просто говорилось Русская земля, земля своя, Святая Русь.
Доказательства не родового быта.
Русская История имеет значение Всемирной Исповеди. Она может
читаться как жития Святых.
Государство не есть проповедник истины. Запад потому и развил
законность, что чувствовал в себе недостаток внутренней
правды. — Приехав в Россию, где нет такой законности, ибо есть другое
начало, иностранец являлся во всей своей дикой натуре, ибо
внутренних преград для неги нет или мало. Цель Государства — сделать не
нужною совесть.
Просвещенный мир едва ли представлял что-либо подобное тому
легкомыслию, с которым отзываются у нас о древней России. В этом
легкомыслии много детского, много желания казаться большими, к
которому так склонны дети, не замечая, что в эту минуту они всего
более дети. Это осуждение, это пренебрежение к древней России
весьма похоже также на чувство мещанина во дворянстве. Конечно,
это не просвещение, это то полупросвещение, которое научает
только поднимать голову над всем, что кажется не просвещенным.
Похвалить древнюю Русь — признать ее значение для себя — боятся
как mauvais genre240. Это все равно, что человек, вышедший в люди,
вступивший в родство с дворянской знатью и стыдящийся своего
семейства, а на поверку выйдет, может быть, что эта последняя среда
всего выше. Как видно, что мы недавно надели европейский фрак;
видно, что мы еще не нагляделись на него, и как странен и противен
кажется нам зипун!

320
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Правительство должно опасаться рабского чувства к себе по
крайней мере столько же, сколько и вольнодумства.
У нас не было завоевания. Петр произвел искусственное
завоевание, поставил отношения завоевателей к завоеванным.
Петр обратил внимание на кору, на наружность, но не в том сила,
крепка ли кора, а в том сила, здорова ли сердцевина.
Петрово преобразование полезно разве, как привитие оспы.
Колесо Русской Истории оборачивается в 150 лет.
Холопями назывались дворовые люди относительно помещиков
и служилые люди (бояре и пр.) относительно Государя. Крестьяне,
купцы (народ, земля) холопями не назывались. — Переворот удался и
потому, что Земля сама по себе мирна и безоружна; отделившись
решительно от Государства, она должна была уступить ему, и великая
уже ее победа в том, что она сохранилась сама, как есть, но она может
победить вполне.
Москва вырабатывает Русскую мысль.
В Новгороде не было смертной казни. Кидание в Волхов и
умерщвление оставалось всегда только убийством, и хотя оно совершалось
народом, но всегда как вещь случайная, а не положенная законом.
Замечательно очень, что крестьянин, не имея собственности,
часто продает свой участок Он говорит: земля моего владенья. Здесь
продает он не собственность, а только право своего владения, свое
место, свое положение в общине, и отношение к земле; он передает

Разные отдельные заметки
321
за деньги свое право, как можно передать подряд и проч. Частной
собственности нет.
Замечательно, что, при своей оседлости с одной стороны, Русская
община имела в себе много элементов подвижности. Это
доказывается многим, между прочим и допущением вотчинников переводить
крестьян. Это показывает право на землю не только общины, но и
человека: последнее в известном смысле, но не в смысле частной
собственности. Это право не становилось частным и неподвижным.
Лицо не делалось необходимо, Семен, Петр и пр., все равно, а земля
необходима, именно такая-то, с леском направо и с речкою налево.
Человек не мог быть без земли, а какой именно человек живет на этой
земле, и какая именно земля принадлежит этому человеку, это вовсе
не входило в непременное отношение. Общине не было вовсе дела,
если кто-нибудь из ее лиц продавал свой жеребий241, т. е. продавал
свое место в общине, и община, проснувшись поутру, вдруг вместо
Семена видела Петра, выезжающего на работу. Если б здесь не было
понятие о продаже, передаче права, каким бы образом помещик мог
продавать свое поместье? Так и помещик мог переводить крестьян:
крестьяне не могли быть без земли, земли он лишить их не мог, — а
какой именно — это не входило в расчет; перевод крестьян
помещиком был, конечно, ограничен волею крестьянской общины. — Одни,
и то не вполне, были безземельные крестьяне, — это крестьяне
переходные. В них перемена местности является исключительно и
невольно; если он мог переходить, то не мог остаться на месте, когда бы
и хотел. Но укрепление дало им эту возможность, это право, и не
более, как мы думаем.
Устройство государственное было известно всему народу,
приобреталось не через училище и преподавание профессоров, но
принадлежало к общенародному ведению. Послов ни секут, ни рубят. Эта
пословица, выражая постановление государственное, выражала в
то же время взгляд народа, собственный взгляд, которому так верен
оставался он, по признанию самих Поляков, в часы восстания против
Лжедмитрия. Иное перешло в игры. Так: «без соли — с солью» указыва-

322
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ло на таможенное положение242. Так, наконец, детская игра: тиун245
нам не судья, нам судья владыка»* указывает как на общее народное
ведение учреждений и законов, так в особенности на то, что это
знали сами дети. Дети, зная права свои, составляли сами как бы
общину; они могли сказать и почти говорили: мы, дети, не подлежим
гражданскому суду, а суду владыки.
Вообще замечательно значение игр народных. Все то, что
является в жизни, как важное дело и труд, все это игры для детей. В детском
возрасте дети уже сближаются и с грядущими трудами и со всем
порядком общественным. Теряя свою тяжесть, все это обращается в
игру для ребячьего возраста. Мы уже указали на одну. Земледельческие
работы: мак, редька и др., относятся к таким же играм244.
К пословицам, отражающим в себе ведение государственного
устройства, относятся, между прочим: где рука, там и голова; что
написано пером, того не вырубишь топором. Вперед не забегай,
сзади не отставай.
Говорят: какой же результат великой эпохи междуцарствия?
А Земские Думы? Их значение мы легко принимаем. Они имели
значение огромное, в особенности после эпохи междуцарствия; до того
было всего две Земские Думы: тут же они идут почти непрерывно.
Замечательно, как с одной стороны народ ставит высоко мир,
совет и пр., — как высшее выражение ума и жизни вообще; с
другой, видит в собрании людей — множество людей, толпу, и в ней
силу стихийную, которая неразумна, почему толпа и может двигаться
с силою, невольно все и всех увлекающей и часто увлекаемой
незнанием. Mipb судит Бог, говорит народ, и в то же время: мгръ силен как
вода, а глуп как дитя. Mipb умен. Mipb глуп.
Личность в Русской общине не подавлена; она только лишена
своего буйства, эгоизма, исключительности; пословица говорит: один в
* См. «Московский Сборник» 1852 г., статью А. С. Хомякова «Примечание к
Русским песням».

Разные отдельные заметки
323
поле не воин, одному и у каши не споро; и потом: что голов, то и
умов; свой ум в голове. Личность поглощена в общине только
эгоистическою стороною, но свободна в ней, как в хоре.
Хоровое чувство земли. Личность как фальшивая нота в хоре.
Священное значение девы из самого имени и других преданий.
Суд Любуши245. В наших песнях девушка гадает. Также из свадебных
песен и обрядов. Также нет насмешки над старыми девушками. Также
вековые девушки246.
Петербург забавен со своим патриотизмом. Видно, что это дело
для него вновь, и как всегда бывает с иностранцем, желающим
показать, что он Русский, Петербург пересаливает. Забавнее всего, что
Петербург упрекает Москву в недостатке патриотизма. Да у нас и
вовсе нет того патриотизма, какой у него. Но разница в том, что
Москва Русский город, город народный, которому и в голову не
придет доказывать свой русицизм. Да за нее громко говорит история и
народ Русский. О Sanctpetersbürger^bi! Вспомните ваше имя,
добровольно вам данное, и посмотрите, не утверждает ли ваш патриотизм
за вами значение не Русского города? — Петербург с своим
патриотизмом напоминает мне одного Немца, с которым встретился я в
Швейцарии. Этот немец был из России и Русский подданный: узнав,
что я Русский, он заговорил со мной ломаным Русским языком и
требовал, чтобы я прочел Русские стихи. Смотря с любопытством на этот
Русский патриотизм Немца, я прочел ему что-то из Пушкина.
Но Немец был очень недоволен; он непременно требовал, чтоб я
прочел ему такие стихи, где есть голюбушька и матюшьщ и, конечно,
за мой выбор Пушкина, обвинил меня в недостатке патриотизма.
Но это был по крайней мере Немец; а Петербург не Русский, и даже
не Немец, а иностранец вообще.
В западных народах, на всех проявлениях общественности,
лежит печать государственности; нет простоты жизни, нет
свободы. Везде внешнее, условное, искусственное. Митинги, обеды, об-

324
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
щества, собрания — все условно, все не имеет истинной
общественности.
Русский народ не есть народ; это человечество; народом является
он от того, что обставлен народами с исключительно народным
смыслом, и человечество является в нем потому народностью. Русский
народ свободен, не имеет в себе государственного внешнего
элемента, не имеет в себе ничего условного; даже нет условного
восклицания, восклицания привета или восторга.
Новгород как бы остался на моменте призвания. Он отделял себя
от Русской земли и иначе относился к Рюрикову роду. Татары тоже
не были для него тем, чем для остальной России. На Татар он смотрел
почти как на Половцев. Новгород как бы и не заметил, что между тем
княжения исчезли, вся остальная Русь сплотилась в одно целое, и в
величавой силе явилась перед ним. — Постепенности этого перехода,
этого сплочения Новгород не знал, не принимал в ней участия.
Новгород, отделяя себя, хотел, однако же, кажется, сохранить свой
союз с Русью.
Все значение Москвы — это единство, совокупление, целость
Руси, — значение Москвы есть значение всея Руси. Отсюда многое и
все существенное объясняется.
Смысл общий Русского человека — свобода, свобода истинная, и
отсутствие условности всюду. — Придется при этом расстаться со
многими красивыми приемами и заманчивыми штучками свободы
внешней, политической.
В Русской земле (народе) единство во всех ее проявлениях; всюду
проводится то же начало и тот же образ: язык, одежда, общественное
устройство, песня (содержание), музыка (напев), поэтическая речь
(стих), сказка, пословица, шутка, обычаи, пляска — одним словом, все

Разные отдельные заметки
325
проникнуто тем же духом. Чрезвычайно замечательны обычаи, где
вся жизнь, не переходя в мир искусства, а оставаясь вполне жизнью,
проникается духовным светом и мыслию, где слово также
просветлено и становится поэтическим. Все разговоры, все действия, все
проникнуто значением высоким, внутренним смыслом жизни.
Бралось за бесчестье, и с одного более, с другого менее. Это,
впрочем, объясняется. Личное оскорбление — такое дело, которое в
языческом государстве предоставляется личной мести. В государстве
Христианском — это подвиг личного прощения (при искажении
понятия это иное). Поэтому государство в эти дела не мешалось. Как же
скоро обиженный отвергал личный путь и относился к суду
государственному, что было государству делать? В личное положение
оскорбленного оно стать не может, не может сделать его дело своим делом,
да и вообще личного оскорбления для государства нет. Если
обиженный отверг личный путь примирения, то государство не может за
него обидеться, а должно взвесить и ценить его обиду как другое
нарушение порядка. Это не значит, чтоб в этом постановлении была
оценка настоящая личной обиды. Деньгами она не ценится; это само
собой разумеется: для личной обиды и путь личный. Как же скоро
этот путь отвергнут, как скоро это доведено до сведения государства,
то государство ценит обиду уже не с личной точки зрения, а как
нарушение порядка, и кладет денежную пеню. При раскладке пени, оно
также смотрит не на личное достоинство лица; это не его суд, и до
этого оно касаться сметь не должно, не должно сделать себя
официальным оценщиком душевного человека. Оно смотрит на то, какое
место занимает обиженный в распорядке государственном, и
наказывая как оскорбление не личное, а с точки зрения государственной,
оно не равную полагает за то пеню. В этом случае смотрит оно на
государственное отношение лиц между собою, и по тому
соразмеряет наказание.
Система пошлин, столь многообразная в России, столь подробная,
прямо указывает: 1) на финансовые отношения власти с одной
стороны, 2) с другой стороны на то именно, что не было произвола во

326
КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
взимании государственных доходов, но везде нужен был предлог,
нужно было извинение при сборе денег. К тому же сбор денег,
подверженный мелким оттенкам, мог быть наиболее справедлив. Если
даже тут были придирки, крючки, то даже это самое показывает, что
не было отношения произвольного, при котором крючки и
придирки не нужны. Древний крестьянин платил пошлины своему
господину с суда и пр.; но это самое и показывает, что отношения не были
произвольны. Теперь помещик не нуждается в пошлинах; он уверен,
что и крестьянин и все крестьянское — его; если он не берет, то по
той случайности, что он добр, что он не хочет.
Прежде было наружное, формальное унижение; со времени Петра
оно сделалось внутренним. Холоп древних времен —мизернейший247
раб Петрова времени. Просто, безо всякого внутреннего значения
говорилось первое; это только бесстрастная форма. Во втором видно,
что человек получил вкус в унижении, смакует его; самое
иностранное слово доказывает это; теперь тут душа.
Крестьянин в народе умен умом народным. Поэтому всякий
человек в народе, глуп он или нет, имеет значение и голос: глупого
человека при народной жизни быть не может.
Мы как Евреи, видевшие Египет; Палестины мы не увидим; но
благо, если мы выйдем из Египта и освободимся от Египетской
работы, заданной нам Западом!248

И. С. АКСАКОВ
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ

ВОПРОСЫ, ПРЕДЛОЖЕННЫЕ
ИВАНУ СЕРГЕЕВИЧУ АКСАКОВУ
III-им ОТДЕЛЕНИЕМ
Вопрос 1: Опишите вашу службу, звание, лета, где вы
воспитывались и другие важнейшие обстоятельства вашей жизни.
Ответ: От роду мне 25 лет, чин мой коллежский асессор, хотя я
уже в июне прошлого 1848 года выслужил узаконенный срок для
получения нового чина, но, по случаю перехода моего из
министерства юстиции в министерство внутренних дел, представление о
моем чине не могло быть сделано. Воспитывался я в императорском
училище правоведения, откуда вышел в 1842 году с чином 9-го
класса и поступил прямо на службу во 2-е отделение 6-го департамента
правительствующего Сената, где через три недели назначен был
исправлять должность секретаря. В конце 1843 года отправился я с
бывшим сенатором, ныне членом Государственного Совета, князем
П. П. Гагариным249 на ревизию в Астраханскую губернию. В конце
1844 г. ревизия кончилась, и я поступил в прежнюю должность.
Летом 1845 года указом правительствующего Сената определен я
был товарищем председателя уголовной палаты в Калуге. В мае
1847 года причислен я к департаменту министерства юстиции, и
ордером министра предписано было мне исправлять должность обер-
секретаря сначала во 2-м отделении, а потом (в октябре месяце
того же года) в 1-м отделении 6-го департамента Сената.
Высочайшим приказом 21-го сентября 1848 года переведен я был в
министерство внутренних дел кандидатом на должности в губернии.
Вследствие чего, сдав должность в Сенате, приехал я в Петербург, но
в октябре же месяце отправлен его высокопревосходительством
министром внутренних дел с секретным поручением (о раскольниках)
в Бессарабию250, откуда 21-го января 1849 года возвратился,
представив министру отчет по своим занятиям. С весною я предполагал
вновь отправиться куда-нибудь с поручением, и так как предстояла
надобность в обозрении и хозяйственном описании городов
Казанской губернии, то я и просил директора департамента
хозяйственного назначить меня туда, а сам между тем занялся чтением
разных дел министерства, касающихся городов Казанской губернии.

330
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Особенных других важнейших обстоятельств жизни не было. Я не
упоминаю здесь тех, которые имеют значение только для меня:
пятилетняя болезнь одной из моих сестер, недавняя, с год
продолжающаяся болезнь другой сестры и проч. и проч.
Вопрос 2: Кто ваш родитель и братья, где они находятся, чем
занимаются и какое имеют состояние?
Ответ: Отец мой коллежский советник Сергей Тимофеевич
Аксаков, 58 лет, теперь в отставке, а прежде служил цензором и был
некогда председателем Московского цензурного комитета,
впоследствии же был директором Константиновского межевого института.
С 1826 года он живет постоянно в Москве, уезжая летом в
подмосковную деревню свою Абрамцево (верстах в 60 от Москвы). По слабости
своего зрения (жестокая болезнь лишила его одного глаза) он не
может много заниматься делами; письма большею частью диктует,
также диктует воспоминания своего детства и записки о рыбной
ловле и об охоте, ибо в молодости был страстным охотником. Года
два тому назад напечатаны были его записки о рыбной ловле,
обратившие на себя общее внимание чистотою языка, живостью
рассказов и уменьем придать им интерес даже и не для охотников. Старший
брат мой Константин, магистр императорского Московского
университета, живет при отце и при матери моей. Семейство наше состоит
из десяти человек: из трех братьев и семи сестер, которые живут у
родителей же и из которых две тяжело больны. Из братьев двое, т. е.
брат Григорий251 и я, отвлечены службою от родительского дома,
следовательно, одному необходимо было остаться при семействе, и
эту святую обязанность исполняет брат мой Константин,
помогающий отцу моему в хозяйстве и занимающийся, сверх того, сам для
себя учеными трудами по части русской истории и филологии. При
этом я укажу на два его сочинения: диссертацию о Ломоносове и
драму «Освобождение Москвы в 1612 году». Брат мой Григорий,
окончивший в 1842 году курс в училище правоведения, служит теперь
Симбирским губернским прокурором. Он женат, имеет дочь.
Литературой он не занимается, т. е. не пишет. У отца моего состояние, по
многочисленности его семейства, весьма ограниченное: душ с 500 в
Оренбургской губернии, в Белебеевском уезде и душ с 300 в
Симбирской, в Корсунском уезде. Имения эти заложены. Кроме того, душ 40
в подмосковной деревне Дмитровского уезда Абрамцеве.

Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову Ш-им отделением 331
Вопрос 3: В бумагах ваших находится письмо вашего родителя, в
котором он, отвечая на ваше письмо от 24-го февраля, делает вам
замечание за резкость и неточность выражений, особенно за то, что вы
не договариваете ваших мыслей, отчего выходит такой смысл, что
иной может принять вас за либерала. Объясните с полною
откровенностью все содержание упомянутого письма вашего и, если
сохранила ваша память, изложите оное точными словами, особенно те места,
за которые вы получили замечание от вашего родителя?
Ответ: Готов отвечать на этот вопрос с полною откровенностью,
хотя она может быть для меня и невыгодною. Поводом к письму
моего отца было мое письмо к нему следующего содержания. Я писал:
«возвращение старого порядка вещей в Европе наводит улыбку
гордой радости на лица наших петербургских аристократов. Они вдруг
все приободрились. Всякий раз после прогулки по Невскому
проспекту овладевает мною великая скорбь. Вы не поверите, как
возмущается душа моя при виде этих господ полуфранцузов,
полунемцев, все что угодно, только не русских, коверкающих свой
родной язык, ослепляющих нас роскошью произведений Запада и
живущих уже совсем не по-русски! На лицах их написано: «Слава Богу,
теперь мы безопасно можем делать то, что делали прежде, т. е.
роскошничать, развратничать и разорять наших крестьян»! Когда в
прошлом году, испуганные европейскими смутами, они пели
хвалебный гимн России и русскому народу, то в этих словах слышались
мне другие слова: «какой у нас в самом деле добрый, терпеливый,
удобный народ: мы презираем его, выжимаем из него последнюю
денежку, и он сносит все и даже не питает к нам ненависти». Вот
выражения, за неточность которых упрекал меня отец мой, говоря, что
от того выходит такой смысл, который может подать обо мне
ложное понятие, будто я либерал, тогда как, прибавляет он, западный
либерализм противен душе твоей. И он совершенно прав. Пользуюсь
случаем, чтобы дополнить невысказанную мысль и изложить ее с
искренним чистосердечием. По моему мнению, старый порядок
вещей в Европе так же ложен, как и новый. Он уже ложен потому,
что привел к новому, как к логическому, непременному своему
последствию. {Совершенно оправдано) Ложные начала
исторической жизни запада должны были неминуемо увенчаться безверием,
анархией, пролетариатством, эгоистическим устремлением всех

332
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
помыслов на одни материальные блага и гордым безумным
упованием на одни человеческие силы, на возможность заменить
человеческими учреждениями Божия постановления.. (Святая
истина!) Вот к чему привели Запад авторитет католицизма,
рационализм протестантизма и усиленное преобладание личности,
противное духу смирения христианской общины. Не такова
Русъ. Православие спасло ее и внесло в ее жизнь совершенно другие
начала, свято хранимые народом. Народ смотрит на царя, как на
самодержавного {Слава Богу!) главу всей пространной русской
православной общины, который несет за него все бремя забот и
попечений о его благосостоянии; народ вполне верит ему и знает, что
всякая гарантия только нарушила бы искренность отношений и
только связала бы без пользы руки действующим, наконец, что
только то ограничение истинно, которое налагается на каждого
христианина в отношении к его ближним духом Христова учения. Взгляд
русского народа на правительство вообще высказан был в
официальном объяснении на известный манифест, изданном в феврале
или марте месяце прошлого года, в словах: всякая форма
правительственная, как бы совершенна она ни была, имеет свои недостатки и
проч. Да не подумают, что я хочу льстить, Боже сохрани! Но вот мои
убеждения: при Петре великом верхние слои общества отчуждались
от народа и поддались обаянию Запада, увлеклись блестящим
соблазном его цивилизации и презрели коренные, основные начала
русской народности. (Все это справедливо,) Не одни художества
и ремесла были вводимы в Россию!.. Нет! Русские портные ссылались
на каторгу за шитье русского платья (См. Полное собрание
российских законов), русский язык был весь изломан, исковеркан и
нашпигован иностранными выражениями; администрация, с ее
немецкими учреждениями и названиями, подавила жизнь своим
формализмом; чиновники, с своими немецкими чинами, были
поставлены в неискренние и странные отношения к народу, которому было
трудно не только понять, но и выговорить имена их. Дворянство
совершенно оторвалось от народа, присвоив своей жалкой
цивилизации право: не верить, когда он верит; не соблюдать уставы церкви,
им соблюдаемые; не знать языка, которым он говорит; забыть свою
историю и предания и глядеть на него только как на удобный
материал к извлечению из него доходов (Справедливого много, хотя,

Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову III-им отделением 333
слава Богу, не в общем применении...) Последующие поколения
шли по данному толчку, не оглядываясь, не сознавая, и общество в
том виновато перед правительством, что заслоняло от него народ и
мешало правительству понимать Россию в настоящем свете... Между
тем, как образованное общество жило заемной жизнью, обезьянски
шло за западом, добровольно задавало себе в чужом пиру
похмелье, — народ, слава Богу, оставался тем же или почти тем же. Я
говорю: почти, потому что пример разврата, нами подаваемый,
начинает проникать и в села. Разумеется, простой народ, живущий в
столицах, сначала оскорблялся, видя, например, в Москве, что в
великий пост, когда он говеет, постится, идет к заутрени или
возвращается с исповеди, высшее общество, с факелами, песельниками,
цыганами и цыганками, бешено наслаждается ночными катаньями с
гор, — но потом и народ мало-помалу привыкает к этому и, чего
доброго, пожалуй заведет и у себя тоже. (Конечно, если это так,
то это неприлично и не должно было бы быть допущено
местными властями...) В нынешнее царствование во многих
сердцах пробудились угрызения совести. Спрашивали себя: не
виноваты ли мы перед русским народом, старались воскресить в себе
русского человека. Это возрождение русской народности проявилось в
науке и литературе. Люди, всеми силами, всеми способностями души
преданные России, смиренно изучавшие сокровища духовного
народного богатства, свято чтущие коренные начала его быта,
неразрывные с православием, люди эти, Бог весть почему, прозваны
были славянофилами, хотя в их отношениях к западным славянам
было только одно сердечное участие к положению единокровных и
единоверных своих братии. Я принадлежу к этим людям и думаю,
что нам, т. е. образованному обществу, следует покаяться,
нравственно перевоспитаться и стать русскими людьми. (Потому
что под видом участия к мнимому утеснению славянских
племен таится преступная мысль о восстании против
законной власти соседних и отчасти союзных государств и об
общем соединении, которого ожидают не от Божьего
произволения, а от возмущения, гибельного для России!.. И мне
жаль, потому что это значит смешивать преступное с
святым. Прекрасно, но посмотрим, что есть русский человек в
мыслях г-на Аксакова.)

334
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
В начале прошлого года происшествия в Европе заставили нас
думать, что общество образумится, перевоспитается. Но вышло не то.
Общество, в особенности Петербургское, сперва испугалось: новое
доказательство, что оно не знает русского народа, потому что всякое
восстание, всякий насильственный, революционный путь
ненавистен, противен его нравственным убеждениям и основам его быта,
проникнутого духом веры. Общество скоро успокоилось, не видя,
впрочем, что ругая Запад, оно хранит в себе все его начала,
продолжает жить заемною жизнью, словом, как выразился не помню кто,
думает устроить на Руси свой домашний Запад и безнаказанно
упиваться сладостью всех тех же грехов, которые погубили Запад. (Очень
понятно!) Поэтому, говорю откровенно, противно мне, бывало
смотреть на какого-нибудь износившегося в пустой и развратной
жизни франта, владетеля целых десятков тысяч душ крестьян,
которые в поте лица работают кротко и усердно на удовлетворение
безумной роскоши своего господина. А господин этот полон глубокого
презрения к «грубому и невежественному» мужику, не умеет без
ошибок подписывать своего имени и считает себя уволенным от
обязанности, если не верить, то почитать церковь и ее уставы. (Бывают
такие, но они неминуемо должны подвергнуться презрению и
осуждению всех благомыслящих людей, которых еще
довольно и которых, слава Богу, с каждым днем более.) Вместо того,
чтобы поучаться у народа его мудрости и смирению, он, вступив в
службу, готов будет сейчас учить его по своему и навязывать ему Бог
знает какие, только не русские теории. Таких господ много. Они на
каждом шагу попадаются в Санкт-Петербурге. Отец мой говорит, что
негодование мое может быть принято в другом смысле, т. е. в
либерально-западном. Если так то весьма ошибутся те, которые
это подумают. (А потому и не надо подавать к тому повода
разными суждениями, преувеличениями и выходками,
которые одною надменностью и неопытностью отзываются и
искажают чистому намерений.) Я уже сказал, что всякий
насильственный путь противен русскому народу, а следовательно и
всем тем, которые, как я, имеют претензию держаться русского духа.
Я убежден, что насилие порождает насилие, нарушает нравственную
чистоту дела и никогда не приводит к добру; я считаю даже, что
никакая цель никогда не оправдывает средств, и верю Спасителю, сказав-

Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову III-им отделением 335
шему ученику Своему, когда тот хотел Его защитить (следовательно,
сделать, кажется, святое дело): «всякий, поднявший меч, мечем и
погибнет!»252 И потому я желал бы только, чтобы мы сами, открывая
друг другу мирным путем убеждения наши заблуждения, постарались
попасть на прямую дорогу, устремили все свои силы на изучение
родной стороны, на пользу России и ее народа, при содействии
правительства, которое всегда благонамеренно, но не всегда успевает в
своих желаниях и которое во сто раз благонамереннее самого
нашего общества. Только правительство может практически осуществить
возрождение русской народности и самобытное развитие русской
жизни. Объяснение мое на этот вопрос несколько длинно; но я счел
нужным распространиться и начать издалека, дабы предупредить
всякие недоразумения. Все написанное мною изложено с самою
полною откровенностью. (Верю, но и в добрых намерениях можно
ошибаться. С est le ton, qui fait la musique™)
Вопрос 4: В другом письме от 15 февраля родитель ваш,
упоминая, что вы сообщаете ему о предположениях по службе, сожалеет,
что пишете об этом с почтой, тогда как у вас много оказий,
присовокупляя: всего бы лучше вовсе не писать. Объясните с тою же
откровенностью обо всем, что вы писали на счет предположений по службе.
Ответ: Поводом к этому письму моего отца послужило другое
письмо мое, в котором я писал, что отказался от предложенного мне
места начальника отделения, прибавляя, что отказался бы даже и от
вице-директорства, потому что цель моя на службе: ездить с
поручениями по России и изучать ее во всех отношениях, не только по
одному предмету возлагаемого на меня поручения. Отец мой, по
нежности своей ко мне, вероятно, думает, что подобный отзыв, если бы
дошел до сведения моего начальства, повредил бы мне в суждениях
его обо мне, как о чиновнике. (Ничуть, цель прекрасна и
начальник доступен.)
Вопрос 5: Почему вы дозволили себе помещать в ваших письмах
известие о заключении камер-юнкера Самарина в крепость и почему
принимали в нем участие?
Ответ: Я не понимаю, почему я в письме не мог упомянуть о
заключении камер-юнкера Самарина в крепость, когда это было
известно всему городу и все об этом говорили. Если б это не было
известно, то всякий вправе был бы подумать, что он пропал без вести.

336
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Управляющий дома Устинова, где квартировал Самарин, намеревался
было, как я сам видел, подать в полицию извещение о неизвестной
отлучке Самарина, но был от того удержан. Участие в Самарине я
принимал потому, что знаю его уже лет семь, как умного,
образованного, честного, даровитого человека, с твердым характером, с
добросовестною душою, всем сердцем преданного России.
Вопрос 6: Из ответов родителя и брата вашего Константина на
письма ваши о Самарине видно, что они вполне разделяют
негодование Самарина против немцев в России; а родитель ваш в письме о
маскараде, данном в Москве графом Закревским254, отдавая
русскому платью преимущество пред всеми костюмами, говорит, что
московская публика восстает общим бунтом на графа Закревского,
что ругательство над русским платьем в маскараде произвело на
общество самое благоприятное действие и что последствия его будут
полезны. Если и вы разделяете мнения ваших родственников, то
подробно объясните ваш образ мыслей по означенным предметам.
Ответ: Отец и брат писали мне, что разделяют негодование
Самарина против остзейских немцев. Я тоже разделяю это
негодование, ибо, как русский, не могу быть равнодушен к положению
русских в остзейском крае. Впрочем, так же как и мои родственники, я
не люблю немцев только как касту, действующую в духе презрения
России и ее народу, но, в частности, уважаю и люблю их, если они
хорошие люди. Доказательством этому служит то, что у меня много
приятелей немцев. Что касается до восстания всей московской
публики против графа Закревского общим бунтом, то эти выражения
в письме моего отца относились, сколько могу припомнить, к тому,
что граф Закревский, пригласив московское общество к себе на
folle journée255, расстроил этим уже совсем заготовленный пикник;
отказаться они не посмели, но поехали к графу Закревскому весьма
недовольные. Из тона писем моего отца слышно презрение его
вообще к московской публике, которая часто изволит гневаться на
графа Закревского за его короткий суд и расправу, но в тоже время
готова на всякое унижение, чтобы попасть в салон графини Закрев-
ской. Что касается до выражений его о русском платье, то они
содержат ту мысль, что общество, надев русское платье, как шутовское,
маскарадное, взамен арлекинского или испанского костюма,
почувствовало же однако красоту и удобство этого одеяния и невольно

Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову III-им отделением 337
спросило себя: отчего бы не ходить так всегда?.. Я не придаю
платью большой важности, но думаю однако, что если б мы все надели
русское платье, то стали бы менее чужды народу и легче было бы
нам перевоспитать себя на русский лад. Не говоря уже о том, что
русский наряд удобнее и красивее, я просто не понимаю, отчего
костюм, принадлежащий чужой народности, со всеми невыгодами и
вредным влиянием иностранной моды, носить приличнее, чем
наше народное платье?..
Вопрос 7: Брат ваш Григорий в одном письме из Симбирска,
выхваляя Елачича256 и называя безумным Франкфуртское собрание257
передает надежду, что Австрия из немецкой превратится в
славянскую монархию. Не питаете ли, вы и родственники ваши
славянофильских понятий и в чем они состоят?
Ответ: Брат Григорий называет в одном из писем своих
Франкфуртское собрание безумным... Я думаю, в этом и спрашивающие
меня не сомневаются. Он выхваляет Елачича... Разве он не был
достоин похвалы? Это признал и государь император, наградивший
его орденом. Что касается до мнения его, что Австрия из немецкой
превратится в славянскую монархию, то я также думал это, ибо
немецкие элементы ее подгнили и она давно бы рухнулась, если бы не
поддержали ее славяне. Поэтому и можно было предполагать, что
Австрия сделает volte face258 и обратится в славянскую империю. Это
было бы, впрочем, весьма грустно, так как возникновение рядом с
Россиею самобытной, сильной славянской монархии привлекло бы
к ней все те южные славянские племена, которые теперь мы от себя
отталкиваем, и лишило бы Россию значения: быть единственным
сосудом православия и славянских начал на земле. Впрочем, может
быть, Австрия устоит и в настоящем своем виде. Что касается до
моих славянофильских идей, то ни я, ни родственники мои не
славянофилы в том смысле, в каком предложен этот вопрос. В
панславизм мы не верим и считаем его невозможным 1) потому, что для
этого необходимо было бы единоверие славянских племен, а
католицизм Богемии и Польши составляет элемент враждебный, чуждый,
несмесимый с элементом православия прочих славян; 2) все
отдельные элементы славянских народностей могли бы раствориться
и слиться в целое только в другом, крепчайшем, цельном, могучем
элементе, т. е. в русском; 3) большая часть славянских племен уже

338
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
заражена влиянием пустого западного либерализма, который
противен духу русского народа и никогда к нему привиться не
может. Признаюсь, меня гораздо более всех славян занимает Русь, а
брата моего Константина даже упрекают в совершеннейшем
равнодушии ко всем славянам, кроме России, и то даже не всей, а
собственно Великороссии. (И дельно, потому что все прочее
мечта; один Бог может определить, что готовится в
дальнем будущем; но ежели бы стечения обстоятельств и
привели к этому соединению, то оно будет на гибель России.)
Вопрос 8: Еще родитель ваш в письме от 8 марта пишет к вам:
«жизнь в Москве сделалась для меня еще несноснее, и обстоятельства
требуют неукоснительного бегства; и предметы общих разговоров,
устремление общих интересов, непосредственно разделяемых всеми,
имеющих еще усилиться в будущем, выводят меня из терпения.
Весьма затруднительно и не безвредно для меня и будет странно, а как бы
хорошо уехать нам с Константином в Абрамцево». В чем состоит
тягостное?
Ответ: Это письмо моего отца касается чисто семейных дел:
расстройства финансов, болезни дочерей, а также и скуки, наводимой на
него московской жизнью. Он охотно бы прожил в деревне всю зиму,
ибо он и брат мой Константин любят всею душою природу, деревню
и все ее мирные удовольствия. Прошлого года отец мой уехал в
деревню в самом начале весны, но простудился там, сделался очень
болен и должен был воротиться в Москву. Поэтому он и называет
поездку в деревню не безвредною. Пустота ежедневных общих
интересов и разговоров нагоняет на него, при невозможности заниматься
службою, такую сильную скуку, что он часто уходит в другую
комнату, не дожидаясь отъезда гостей.
Вопрос 9: Между книгами вашими оказались сочинения
Штейна259 о социализме и коммунизме и стихотворения Мицкевича260. Где
и у кого приобрели вы эти книги? Не питаете ли вы мыслей
коммунистических и вообще противных образу нашего правления, и
если питаете, то объясните со всею искренностью, каким путем вы
приведены к этому?
Ответ: Найденные у меня книги куплены в Москве несколько
лет тому назад, но когда именно и в каком магазине, не помню.
Приобрел же я их из любознательности. Мицкевича купил потому, что

Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову III-им отделением 3 39
сам занимаюсь поэзией и пишу стихи. Коммунистических идей не
разделяю. Свои мысли я изложил уже в третьем пункте и думаю, что
в них нет ничего, «противного образу нашего правления».
Вопрос 10: У вас еще оказались стихи вашего сочинения,
писанные к князю Оболенскому261 в 1843 году, в которых вы с насмешкою
отзываетесь о гражданской службе и Сенате, о наградах чинами и
крестами. Не распространяли ли вы этих стихов и мыслей, в них
заключающихся, и для чего сохраняли этот листок?
Ответ: Послание к князю Оболенскому, товарищу по училищу и
сослуживцу, писано мною в начале 1843 года, когда мне было
19 лет. Оно заключает в себе юношеское разочарование в службе,
ибо формализм судебного делопроизводства сильно охладил мою
пылкую ревность к общеполезной деятельности. Мне тогда страшно
было вообразить, что прослужа лет 40 в этой атмосфере, я могу
совершенно подчиниться влиянию служебного формализма, сделаться
чиновником, который думает только об очистке бумаг, о получении
за это наград, смотрит на людей отвлеченно, не понимая ничего,
кроме своих дел, и постепенно заглушает в себе живого человека,
желавшего некогда только блага и пользы!.. Со временем я
переменил мысли и думаю, что можно остаться чиновником и сохранить в
себе человека. Листок этот сберегся случайно; впрочем, я и не видел
надобности его истреблять.
Вопрос 11: Объясните, какую главную мысль предполагаете вы
выразить в поэме вашей «Бродяга»262 и почему избрали беглого
человека предметом сочинения?
Ответ: Отчего выбрал я бродягу предметом поэмы?.. Оттого, что
образ его показался мне весьма поэтичным; оттого, что это одно из
явлений нашей народной жизни; оттого, что бродяга, гуляя по всей
России как дома, дает мне возможность сделать стихотворное
описание русской природы и русского быта в разных видах; оттого
наконец, что этот тип мне, как служившему столько лет по уголовной
части, хорошо знаком. Крестьянин, отправляющийся бродить
вследствие какого-то безотчетного влечения по всему широкому
пространству русского царства (где есть где разгуляться!), потом
наскучивший этим и добровольно являющийся в суд — вот герой моей
поэмы. Написана еще только первая часть, которая сама за себя может
дать объяснение.

340
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Вопрос 12: Не имеете ли еще чего присовокупить к пояснению
предложенного в предыдущих вопросах?
Ответ: Кажется, ничего больше присовокупить не имею кроме
того, что 1) я до сих пор не знаю, зачем я арестован и в чем меня
обвиняют или подозревают; 2) что все предыдущее изложено мною по
долгу совести, без малейшей утайки; 3) что я чувствую себя
совершенно чистым пред Богом, Россиею и государем и вполне надеюсь
на милость Божию и на правосудие правительства.

О СЛУЖЕБНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
В РОССИИ
(ПИСЬМО К ЧИНОВНИКУ)
С тех пор как возникло целое систематическое направление
мыслей в пользу возрождения русской народности, не было, может быть,
более блистательной и более благоприятной для него минуты. И в
то же время никогда не было мне так грустно, как теперь; никогда не
чувствовалось мне в такой степени наше безличие!
Происходит ли это от глубоко внедрившегося в меня
скептицизма или оттого, что я плохой теоретик и, подобно всякому
близорукому, слишком близко уставляю глаза свои в современную
жизнь; как бы то ни было, но в душе моей возникает целый рой
сомнений, недоумений и вопросов, которые мне хочется высказать
Вам, как чиновнику «Quel est le coté pratique de la
question?»263—спросила недавно, говоря о нашем направлении, одна петербургская
графиня одну нам знакомую даму. Дама поспешила выйти из
затруднительного положения, указав ей на эмансипацию крестьян, и
графиня удовлетворилась. Но ведь только графиня; для всех
прочих же вопрос остается нерешенным. Люди, не смеющие явно
отказать этому направлению в сочувствии, прикрываются щитом
практичности и встревоженные сначала: «О да, еще мы беспечно
можем жить прежним образом жизни, начала прекрасны, да неудо-
боприменимы, по крайней мере теперь, разве при внуках?» — А
ближние их внуки уже теперь все старше меня! Все пропитывается тем же
гнилым воздухом, от зловредного действия которого не избавиться
потом никаким искусственным лечением.
В самом деле, нашли ли Вы ответ для предложенного вопроса?
Не знаю, мерещится ли мне или оно действительно, мне кажется, что
вопрос этот <рождается> теперь повсюду, мне кажется порою, что
самое здание Министерства264 дразнит меня тем же вопросом и как
будто говорит.- «Действуйте, господа, и скажите, как, где и откуда
начнете вы?» — думаю я и что, если бы Государь сказал нам: «Ну, господа,
вот вам и вожжи в руки, действуйте!» — мы бы стали в тупик, за
исключением, может быть, брата моего, Константина.

342
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Брат Константин, который первый так смело и явно двинул
вперед это направление, которое хранит его во всей строгой и
отвлеченной чистоте, вопреки текущей современной жизни, и ни разу
не уступал ей, брат мой, быть может, и не затруднился бы ответом. Он
желал бы увидать вновь Боярскую Думу и прочее. Он предложил бы
такие меры, для которых, по моему мнению, действительность еще
не наступила.
Но и вращаясь в среде самой жизни, я не ношу в душе своей
трудной веры Константина, хотя и не могу предложить сам разрешения.
Обратимся к служебной деятельности, тогда Вы легче уразумеете все
мои сомнения!
Служебная деятельность в России лишена всякой жизненной
почвы. Она есть высшее выражение формализма. К какой стороне
жизни ни прикоснись, все формулирует она и, следовательно, все
мертвит, ибо все живое боится формы и убегает. Оттого-то
столько неискренности, столько холода в хлопотливом величии всей
государственной машины. Это стремление к формулированию
есть необходимое условие жизни всякой правительственной
администрации уже по самому существу ее. В этом все ее
значение! Как бы ни приурочивали формулу к живому быту, она
никогда не будет иметь нужную для него эластичность, которая бы
вместе с жизнью растягивалась, сокращалась, видоизменялась.
Как скоро же этого нет, то, повторяю, она сделается мертвою и
тягостною формою. Я сказал, что это общий характер отношений
всякой администрации к жизни; у нас же в России к этому
присоединяются и другие обстоятельства. Мы совершенно оторваны от
живой жизни и народа. Мы утратили сокровище народного
инстинкта и, как бы ни старались восполнить этот недостаток
изучением, все же мы будем лишены творчества, которое дается только
цельностью жизни. Мы будем всегда в положении иностранца,
изучающего русский язык. Он может знать, по-видимому, очень
хорошо, но всегда будет говорить и писать слишком правильно.
Никогда не быть ему своим хозяином в языке, хозяином, который
что бы ни делал в своем доме, всегда, так сказать, в своем праве.
Посредством разных изучений мы наконец открыли в жизни
народа некоторые начала, ухватившись за них, и хотим сделать их
целью нашей практической деятельности. Но начала эти тогда хо-

О служебной деятельности в России (письмо к чиновнику)
343
роши, когда, так сказать, не сознаны и не сформулированы. Да и
способны ли они формулироваться?
Возьмем, например, хоть принцип единогласия. Он существует в
народе, но попробуйте его формулировать, выйдет — нелепость;
введите его между нашими, и это будет смешно, искусственно, в тысячу
раз искусственнее большинства голосов, этой искусственности нет в
жизни и не может быть, в ней все свободно вырастает из почвы,
принимает свободный, ему свойственный (нрзб.), но начините
устраивать и как вашему устроению непременно нужны формы, хоть бы вы
и старались сделать ее похожею на естественную — никогда ее
не заменит.
Путешествуя по России, я часто с грустью замечал, что самые
благие по началам своим меры правительства остаются без исполнения.
Да хоть, и здесь, например, устраивали Общую Думу с выборами из
всех сословий. Много хорошего в этой мысли! Но она
формулирована, и этим самым правительством, и поэтому едва ли будет когда
живым явлением. Я уверен, далее, что она не пойдет без коронных
чиновников. Достойно замечания то, что во всех свободных
учреждениях правительства, где, по-видимому, предоставлялось столько
самостоятельной деятельности участвующим — оно вынуадено было
посылать своих чиновников, чтобы двигать машину. Знаю, что
многие готовы объяснить это иначе, каким-то сытым равнодушием, но
об этом после, а теперь продолжаю. Я уверен даже, что если в селах,
где введено было большинство голосов, где впущен (нрзб.)
разрывающий цельность жизни, введете вы снова единогласие, оно уже не
будет иметь прежнего характера, оно, так сказать, уже утратило свою
девственную целомудренность. Знаете что? Грустно сознаться, а мне
кажется, что вообще в народ наш уже вошло разрушающее начало.
Я не выдам это за несомненный, положительный факт, но сколько я
мог заметить, толкаясь между народом и странствуя по разным
губерниям, гражданственность, внесенная Петром, уже много охватила
народ и подавила силу жизни. Народ уже развращен сам собою.
Разумеется, что я говорю здесь не о том разврате, который
существовал и существует в нем независимо от Петра и западного влияния.
Вспомните, что целые губернии приходят на заработки в
Москву и Петербург и, возвращаясь домой, приносят с собой
гибельные начала.

344
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
И потому я думаю, что если бы устроилась в Москве Боярская Дума
и т. п., это вышло бы весьма искусственно и не привилось бы к жизни.
Человеку, испорченному анализом, нельзя сказать: будь прост и
целен. Самая простота в нем искусственная. Приятель Ваш Хомяков265
слишком верит в жизнь, приятель Ваш Константин Сергеевич Аксаков,
кажется мне, слишком верит в авторитет народа. Я уже объяснил,
сколько мог, взгляд свой на администрацию. Мне думается, будто
положительная служебная деятельность для нас невозможна, во-первых,
потому, что начало формулирования ложно, а правительство не
сможет не формулировать; во-вторых, потому, что мы в России утратили
живую связь с народом. Но я не могу верить и в силу самой жизни; к
чему привела эта вера в жизнь?.. К современному положению, ибо
жизнь, предоставленная сама себе, легко может быть подавлена и
искажена всякою внешнею силой.
Это видим мы и в нашей истории. Где только есть правительство,
оно действует, оно растет, оно не может поставить себе целью
самоуничтожение, как это хотел бы втолковать ему Константин.
Спросите Константина, и он укажет Вам тысячу фактов, как не
только с Петра, но и до Петра, государство завоевывало свободу
земщины. В1612 году народ вышел на сцену и привел дела в порядок, не
оградив свободы своей жизни. Государство усилилось в тысячу раз
более прежнего, изо всех щелей полезла страшная мерзость! После
дыхания народного духа Михаил Федорович, «сын по плоти Его
Благородия, по духу Ангела»266, не постыдился заговорить с этим
благородием и ангелом-патриархом Филаретом267 таким языком,
которому не знаешь, как дивиться! Во всех фактах, которые
Константин собирает, правда, для другой цели, я, со своей стороны,
вижу бессилие самой жизни. Разумеется, государство не может
вполне завоевать ее, но обессилить и разделить ее может. Пожалуй,
некоторые упрекнут меня в том, что во мне нет веры в нравственные
начала... хотя по Апокалипсису вера в нравственные начала и не
представляет большого утешения (так, кажется, только сто тысяч из
всего человечества составляет Царство Правды268), но вера в
нравственные начала и вера в жизнь — две вещи совершенно разные,
которые у нас беспрестанно смешиваются. Вот и образовала Вам жизнь
явления, подобные крепостному праву (скажут: это не есть явление
народной жизни, но я думаю, что правительство только формулиро-

О служебной деятельности в России (письмо к чиновнику)
345
вало это de jure, что существовало de facto269 в жизни), и быт, во
многих своих сторонах представляющийся совершенно противно
духу христианского учения.
Я разделяю мнение тех, которые не верят в гарантию, в правду,
чем-либо формулированную, но не верю вполне и самой жизни,
почему и приходила мне в голову мысль, что роль правительства — быть
регулятором движения жизни, хранителем общих начал в чистоте их,
которые легко устраиваются самою жизнию. Поэтому, мне казалось,
что главою общины должно быть духовное лицо. Но, разумеется, я в
это же время вижу, что это значило бы придавать духовному лицу
такой характер, который подорвал бы его нравственный смысл.
Обратимся к Константину. Мне кажется, он слишком безусловно
верит в авторитет народа. Я готов был бы признать этот авторитет, но
для этого необходима оценка народных явлений, которых именно
нам недостает. Между тем в народных явлениях есть такие, которые,
несмотря на давность, внесены были искусственно и вошли в жизнь,
насиловав ее; такие, которые произошли от влияния татарского и
польского, такие, которые, хотя и народны, однако ложны и
противны христианину, такие наконец, которые отжили свое время. Эта
оценка трудна и едва ли <выяснена> вполне. Между тем без этой
оценки и при этой вере в авторитет народный, можно дойти до того,
что будешь ревновать к современности, если она выставит вопрос, о
котором не думала старина, будешь всеми силами, вопреки
собственной душе, оправдывать явление ложное, потому только, что оно есть
древнее явление народной жизни. Как бы это объяснить Вам
примером? Возьмем хоть опять освобождение крестьян. Вопрос этот
многими встречается равнодушно, потому что крепостное
состояние — явление древней жизни, потому что, мне кажется, и народ
равнодушен к нему. Для меня же достаточно одно: несовместимость
его с понятиями христианскими, о которых можно пробовать
законность явлений народной жизни: что совместимо с христианством, то
хорошо и должно быть народно, что нет, то ложно, хотя и народно.
Общинное начало, принцип единогласия, существовавшие у нас,
вероятно, еще во времена язычества, к счастью, не противоречат
христианству, но многие его стороны противны религии. Чистота
самого учения, конечно же, исказилась и находила себе убежище в
монастырях и пустынях, но ведь не для монастырей и пустыней явилось

346
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
христианство, должно входить в жизнь вовсе не тем путем, которым
его хотят вводить на Западе.
Славянофильское (если уж его так называют) направление давно
(нрзб.) получило. Вспомните весь ход его и Вы увидите, что оно с
забытых <знакомых?> (нрзб.) подмостков съехало, если (нрзб.) на
православие. Но все-таки, мне кажется, что оно недовольно ясно себя
высказало и многие почитают православие почти тождественным с
нашим народным бытом.
Брат мой Константин любит, сам того не зная, может быть, не
старую, не современную Русь, а Русь идеальную. Что и говорить, я
считаю русский народ лучшею почвою для взращения семени, Христом
брошенного; но грешны мы, грешен и народ! Поэтому как мы, так и
народ должен возродиться не к прежним началам (ибо многие из
них противны учению Христа), а к новой жизни. Наше стремление к
народности должно быть стремлением к бытовому, жизненному
христианству, и любовь к народным явлениям должна проходить через
христианскую оценку. Вы, может быть, найдете, что я не сказал
ничего нового. Да я и не имел этой претензии! Сказанное мною я
подметил в естественном бессознательном виде, так сказать, ходе самого
нашего направления, и считаю, что никто до сих пор не высказал
этого полно ни в одной статье. Между тем, высказав себе этот взгляд,
я, признаюсь, лишился многих сладких верований, наприм<ер>, в
безусловную разумность народа. Разделяли ли Вы когда-нибудь это
верование?
Но христианство вводится в жизнь личным усовершенствованием
каждого, скажете Вы. Согласен! Однако, покуда Вы будете заняты
личным усовершенствованием, которое до сих пор находит себе место
только в монастырях и пустынях, зло, лежащее в быте, готово
усилиться, и искатель его делает совершенствование более
затруднительным. Например, иной человек был бы лучше, если бы не родился
помещиком и не имел надобности освобождать себя от влияния
этого гнилого, на выгоде и своекорыстии основанного элемента.
Если Вы сами обязаны безропотно и терпеливо сносить
причиняемое Вам зло, то это еще не значит, чтобы Вы оставляли сирот и
вдовиц без защиты сильного и давали в обиду правого.
Берегитесь принимать апатию и преступное равнодушие за
искание Царства Божия! Но, скажете Вы, я все же не решил вопроса, от

О служебной деятельности в России (письмо к чиновнику)
347
которого отправился с самого начала. Предстоит ли нам одно
смиренное изучение России, воспитание юношества, личное
перевоспитание, проповедь и в службе одна отрицательная деятельность?
Решайте сами, хотя для меня задача, как является мне, как-то шире, а
вместе с нею и самая деятельность. Если Вы поставите себе целью не
одно возрождение собственно народных начал, то Вам будет и легче
действовать, ибо все христианское должно быть в то же время и
народным. Между тем, как при одной любви к народу мы будем
стараться ловить признаки и явления народной жизни и можем жестоко
ошибиться! Но и... И опять но! — я уже показал трудность действий в
служебной сфере, их невольную неискренность, неизбежную
опасность формы и проч<ее>... А между тем государственная машина
скоро, может быть, приготовляет Вас к действию, и если Вы не
примете в нем участия, то оно, пожалуй, натворит таких чудес, от вреда
которых долго не освободиться!...
Вы видите, я ничего не разрешил, разрешите же мои недоумения!

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО
«РУССКОЙ БЕСВДЫ»
Мы приостанавливаем издание «Русской Беседы»270. Несомненно
убежденные в жизненности тех начал и воззрений, которых
посильным выражением была «Русская Беседа», — мы знаем, что ничто,
конечно, не удержит их хода; но тем не менее, с тяжелым чувством
расстаемся, хотя и на время, с нашею журнального деятельностью. Нам
дорого было это периодически раздававшееся печатное слово, это
дружное и гласное служение нашей народности; мы свято чтим наше
литературное знамя, знамя народного самосознания во всех
областях жизни и духа; нам жаль нашего прерванного труда.
Многие из наших главных сотрудников должны были оставить
свою литературную деятельность для деятельности иной,
неотложной, животрепещущей. Сам издатель в течение всего истекающего
года не имел никакой возможности заняться своим журналом. Только
благодаря заботам и трудам одного из сотрудников, принявшего на
себя не официальную, а нравственную ответственность издания,
могла «Русская Беседа» появиться во все положенные шесть сроков, и
появилась книгами богатыми, как нам кажется, не по одному числу
листов, но и по внутреннему содержанию. Будучи лишен
возможности и в наступающем I860 г. посвятить себя делу редакции, издатель
ходатайствовал о передаче «Русской Беседы» упомянутому
сотруднику; по причинам, совершенно не зависящим от них обоих, такая
передача не могла состояться: продолжать же издание журнала одному
под именем другого — неудобно, не столько в официальном, сколько
в литературном и нравственном отношении.
Сходя с журнального поприща, мы невольно окидываем взглядом
пройденное нами пространство и невольно требуем от себя
отчета — полезно ли, плодотворно ли было наше литературное дело.
Пусть решит это окончательно сам беспристрастный читатель, но
кажется нам, что труды наши были не напрасны, что журнал наш был и
полезен и нужен.
Не так сходим мы теперь с журнального поля, как вступали на него
в первый раз, в 1856 году. Оставляя в стороне вопрос о личном успехе
нашего издания, мы с истинною радостью видим, что многие мысли,

Заключительное слово «Русской беседы»
349
за которые так горячо ратовала «Русская Беседа», сделались ныне уже
общим достоянием. В этом свидетельстве едва ли могут отказать нам
не только добросовестные, но и недобросовестные из наших
противников. Но если бы и не захотели некоторые из них, ради
мелочного самолюбия, отдать справедливость убеждениям, неизменно
твердым, с которыми «Беседа» начала и окончила свое поприще, — для
нас во всяком случае важно не столько признание личных заслуг
«Беседы», сколько прочный успех и всеобщее водворение ее
заветных убеждений. Встреченные насмешками, колкостями и бранью, мы
не сделали никаких уступок, — и постепенно умолкли насмешки и
улеглись нападения. Кажется, мы не ошибемся, если скажем, что ныне
оставляем за собою след уважения и даже сочувствия, если не лично
к нашему журналу, то к нашему литературному знамени.
Что же именно сделали мы в эти четыре года? Где же
доказательство успеха самой идеи? Мы, конечно, не станем рассказывать здесь
содержание всех толстых 18 томов «Русской Беседы» и с лишком
4 томов «Сельского Благоустройства», но да позволено будет нам
указать в немногих словах на те собственно вопросы, решение по
которым, кажется нам, уже перешло в общественное сознание.
Читатель помнит, какую бурю против нас возбудило в 1856 г.
мнение «Русской Беседы» о народности в науке. Этот вопрос является
теперь совершенно решенным, и решенным положительно. Мы даже
недавно прочли статью одного нашего почтенного ученого, всегда
принадлежавшего к числу наших оппонентов, статью, в которой
требование народности доведено до крайних ее пределов*. Тем более
чести тем, которые умеют открыто отказаться от своих прежних, так
долго отстаиваемых, воззрений, как скоро сознали их ошибочность.
Вопрос о народности в науке вовсе не так маловажен, как хотят
думать некоторые: он возвращает нас из духовного плена к
независимости мысли, он избавляет нас от подобострастного поклонения
авторитетам науки западной, дает нам право оценить их высокие
заслуги в качестве самостоятельных и свободных ценителей, делает из
нас не подражателей, но народно-самостоятельных деятелей обще-
* Юридические Записки, Т. III, статья г. Редкина «Обозрение юридической
литературы». Г. Редкий доказывает необходимость разработки истории римского
права с самостоятельно русской точки зрения, русской науки римского права.

350
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
человеческой науки, делает из нас — иногда противников, иногда
друзей Запада, но уже никогда — рабов.
Вопрос об общинном устройстве, основанном на общинном
землевладении и охраняемом извне круговым ручательством, вызвал
против нас грозные выходки со стороны безусловных поклонников
западной экономической науки, долго отрицавших самый
исторический факт существования в народе этого коренного начала его жизни.
Но и признавши историческое существование, в чем не винили
провозглашенное нами «варварское начало народного быта»! — «Беседа»
и «Сельское Благоустройство»271 неутомимо трудились над
разъяснением сущности этого явления из русской и всеславянской истории и
жизни; явления, — имеющего громадную будущность; не только не
противоречащего требованиям здраво понятой науки, но
предназначенного внести новое воззрение и произвести совершенный
переворот в политической экономии, как она сложилась доселе на Западе.
Положение это теперь, более или менее, уже принято некоторыми из
главных наших периодических изданий. По крайней мере недавно
одно из них, наиболее распространенное в России,
свидетельствовало гласно, что вопрос об общинном землевладении уже
положительно разрешен в литературе*. Конечно, еще есть много разногласий в
частностях, но подождем терпеливо, и заявленное «Беседою», но
принадлежащее народу начало возрастет, окрепнет и осенит собою всю
русскую землю. Уже и теперь многие, а со временем и все сознают,
что только общинное устройство может дать народу
самостоятельность жизни, что только оно одно в состоянии доставить всему
крестьянству благо землевладения и наибольшее, по возможности, общее
благосостояние, и что, кроме круговой поруки, ничто не в силах
оградить общественный быт крестьянства от вмешательства в него
власти внешней.
Мысль об освобождении крестьян с землею, необходимо
истекающая из изучения народного русского быта, печатно впервые была
заявлена в «Беседе» (№ IV, 1857). Разработке и распространению этой
великой истины был посвящен особый отдел «Беседы»: «Сельское
Благоустройство». Глубоко сожалеем, что обстоятельства, от
Редакции не зависящие, заставили прекратить издание в то самое
* Русский Вестник. № 20. Современная летопись. С. 418.

Заключительное слово «Русской беседы»
351
время, когда вопрос вступал в период самого полного своего
развития, — но утешаемся мыслью, что деятельность наша имела
исторически-практическую важность и была оценена всеми, кому
дорог успех крестьянского дела.
Давно ли славянский вопрос считался вопросом мертвым и
теоретической бредней? Давно ли один из журналов насмешливо
уступал г. Гильфердингу272 сочувствие всех славян, от Балтики до
Адриатического моря? Но обстоятельства изменились, и, к счастию
наших угнетенных братии, — они могут встретить теперь
выражение сочувствия и не в одном только нашем журнале. Конечно, не
«Русской Беседе» первой принадлежит честь установления
умственного и литературного общения с славянскими племенами, честь эта,
бесспорно, принадлежит М. П. Погодину273, — но думаем, никто не
станет отрицать то важное общественное значение, которое имело
для славян существование собственно «Русской Беседы» и о котором
громко свидетельствуют и Белград, и Загреб, и Тернов274, и Прага?
Нам удалось возвести славянский вопрос из области
археологического интереса в область живого, деятельного сочувствия и оживить
умственное движение в кругу наших литературных славянских
собратий. Обстоятельства, от нас не зависящие, помешали нам
расширить круг наших сношений и устроить при «Русской Беседе»
столь нужную для русских и для славян, Славянскую контору; но и за
то малое, что сделано нами, заплатили нам горячим сочувствием
наши страждущие единоплеменники. Мы знаем, что прекращение
«Беседы» отзовется особенно прискорбно во всех славянских землях
Австрии и Турции, — но мы просим наших братьев-славян не
смущаться, во-первых, потому, что теперь многие, даже из наших
петербургских газет и журналов, допускают на своих страницах статьи по
славянскому вопросу и выражают сочувствие к славянской
народности (дай Бог, чтобы это сочувствие привело их наконец и к
полному сочувствию народности русской); а, во-вторых, потому, что мы
только на время приостанавливаем нашу деятельность и надеемся, в
этот промежуток, запастись большими средствами для нового
деятельного служения славянскому интересу.
Мы рады, что успели, кажется, рассеять ложные понятия, какие
существовали у нас и у славян о русском панславизме, и убедили наших
братии, что сочувствие наше чуадо посягательства на их самостоя-

352
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
тельное развитие; признание прав на самобытность каждой
славянской народности было всегда девизом русского славянофильства.
Смеем думать, что и в области философии, истории и
филологии — «Русская Беседа» представила немаловажные образцы
самостоятельной, независимой, своеобразной русской мысли.
Считаем обязанностью изъявить нашу глубокую признательность
как подписчикам, большею частью не изменявшимся из года в год и
поддерживавшим нас своим сочувствием во все время
четырехлетней нашей деятельности, так и сотрудникам, мужественно
разделявшим с нами все наши невзгоды и смело подставлявшим свои труды
под удары — большею частью неблагосклонной и
предубежденной критики.
Мы, во всяком случае, надеемся, что в наступающем же I860 году
от имени ли издателя «Русской Беседы», или кого-либо из наших
сотрудников, будут изданы отдельные сборники.
Да, наша деятельность, кажется нам, была не совсем бесполезна.
Мы уверены, что остающиеся на журнальной арене деятели будут
продолжать разработку тех мыслей и положений, которые внесены
«Беседою» в умственную жизнь русского общества, и что
возвратившись в журнальное поприще, мы найдем уже не столько как прежде
противников — в общем деле нашего народного самосознания.

ВОЗВРАТ К НАРОДНОЙ ЖИЗНИ
ПУТЕМ САМОСОЗНАНИЯ
Мелкий дождь моросит не переставая; сыро, мокро, скользко;
серый туман, как войлок, облегает небо; воздух тяжел и удушлив;
холодно, жутко, кругом грязь и слякоть, земля как болото, все рыхло, все
лезет врозь. Осень.
Безотрадно путнику. Но что же внезапно, сквозь туманную пелену
воздуха, поражает и приковывает, и радует его взор, и как-то свежит
и молодит душу?.. Это озими, это изумруды полей в черной раме
осенней грязи, это зеленые всходы будущей жатвы, молодые ростки
добрых, хлебных зерен!
И мы всей душой, всем сердцем, душой, наболевшей от долгого
тщетного ожидания, сердцем, неустававшим любить и верить, — с
радостным упованием приветствуем молодые, зеленые всходы русской
земли, первые шаги пробуждающейся народной жизни! Для нас, в
современной действительности, действительно только одно: подъем
народного духа, проснувшийся, оживший, повеселевший народ.
Девятнадцатого февраля 1861 года начинается новое летосчисление
русской истории...
Вне народной почвы нет основы, вне народного нет ничего
реального, жизненного, и всякая мысль благая, всякое учреждение, не
связавшееся корнями с исторической почвой народной, или не
выросшее из нее органически, не дает плода и обращается в ветошь.
Все, что не зачерпывает жизни, скользит по ее поверхности и тем
самым уже осуждено на бессилие и становится ложью. И сколько
накопили мы лжи в течение нашего полуторастолетнего разрыва с
народом!.. Это не значит, чтобы до разрыва не было у нас ни зла, ни
мерзостей: их было много, но то были пороки, порождения грубости
и невежества. Только после разрыва заводится у тс ложь: жизнь
теряет цельность, ее органическая сила убегает внутрь, в глубокий
подземный слой народа, и вся поверхность земли населяется
призраками и живет призрачною жизнию!
И на каком же широком просторе разгулялась, да еще и
разгуливает эта ложь! Все внутреннее развитие, вся жизнь общества, как
проказой, поражены и растлены ею. Ложь! Ложь в просвещении,

354
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
чисто внешнем, лишенном всякой самодеятельности и творчества.
Ложь в вдохновениях искусства, силящегося воплотить чуждые,
случайные идеалы. Ложь в литературе, с надменною важностью
разрабатывающей задачи, созданные историческими условиями,
чуждыми нашей народной, исторической жизни; в литературе, болеющей
чужими болезнями и равнодушной к скорбям народным. Ложь в
порицании нашей народности, не в силу негодующей, пылкой любви,
но в силу внутреннего нечестия, инстинктивно враждебного всякой
святыне чести и долга. Ложь в самовосхвалении, сопряженном с
упадком духа и с неверием в свои собственные силы. Ложь в
поклонении свободе, уживающемся рядом с побуждениями самого
утонченного деспотизма. Ложь в религиозности, преданности вере,
прикрывающей грубое безверие. Ложь в торжестве диких учений,
созданных бесстыдным невежеством, безбоязненно оскорбляющим
общественную совесть и не смиряющимся пред очевидною
несокрушимою крепостью коренных основ народной жизни. Ложь в
легкомысленной гоньбе за новизною под чужестранного фирмою
прогресса и цивилизации. Ложь в гуманности и образованности,
которыми, в своей систематической непоследовательности,
щеголяет наше общество, допускающее, без разбора, самые
несовместимые начала, закрывающее глаза от выводов, обходящее сознательно
все основные вопросы, раболепствующее всем модным кумирам
современности и выдающее за подвиг высокого благородства и
терпимости дешевое уменье замазывать, не разрешая, самые
непримиримые противоречия!.. Страшное, невиданное сочетание
ребяческой незрелости со всеми недугами дряблой старости, — и при всем
том исцеление возможно и даже несомненно! Мы это все чувствуем,
мы даже не можем усомниться в том искренно, и заря нашего
спасения уже брезжит!
Недуг громаден, но соразмерна ему и громадная крепость
организма. Русь сладит с болезнью. Народ сохранил в себе запас силы
непотраченной, уберег свои коренные начала, не поддался никаким
опасным искушениям и соблазнам, не освятил добровольным
участием и согласием никакого существенного нарушения своего
внутреннего строя, не уложился ни в одну заготовленную форму
заграничного изделия — и этим своим безучастием, бездействием, этою
благодетельною неподвижностью, так часто осмеянною и не-

Возврат к народной жизни путем самосознания
355
понятною, спас себя и нас и воздействовал на оторванных своих
членов... В нас пробудилось сознание.
Да, изо всех испытаний, пережитых и переживаемых Россией, мы
вынесли теперь драгоценнейшее благо, залог нашего будущего
выздоровления: понимание нашей болезни, способность глядеть ей
прямо в лицо, не отворачивая смущенного взора, сознание лжи,
заедающей наши силы, и в то же время сознание нашей народной
сущности, сознание начал, развитие которых составляет условие нашего
спасения и наше призвание в истории человечества. Поблагодарим
Провидение! В мудром строении Божием, в общей экономии
истории пережитые нами испытания должны занять свое законное место,
принести благие плоды, и кто знает, может быть, этот самый
мучительный разрыв был нам спасителен и нужен.
Почему?
Слаба, ненадежна народность, не вооруженная сознанием,
опирающаяся на одну непосредственность быта. Чем шире и свободнее
от односторонности народные начала, тем труднее вполне
соответственное их выражение на земле, тем необходимее полнота
сознания для правильного и стройного их проявления в жизни. Кажется,
Провидению угодно вести Россию, и не только Россию, но и все
славянские народы, этим особенным, строгим путем развития,
путем, на котором, говоря языком философским, анализ
возвращает народы к синтезу жизни снова, не разрушая его силы, но
утверждая его и сливаясь с ним в цельном явлении духа. Ни одно
славянское племя не было освобождено от этого испытания: каждое из
них, как известно, подвергалось и подвергается опасности утратить
свою народность; многие племена не выдержали и погибли, но
большая часть из них возродилась или возрождается вновь
трудным подвигом самосознания.
Удивительное дело! Казалось, исчез народ, сам забыл о своем
существовании, — и вот кафедра ученого исследователя
возвращает его к жизни, и полумертвый труп оживает, согретый солнцем
мысли! Мы думаем, что племена славянские не успокоятся, и хаос
славянского мира останется хаосом до тех пор, пока сила
пробужденного самосознания не выработает формы жизни, более или
менее соответственные особенным, внутренним требованиям
славянской народности.

356
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
К такому же жизненному испытанию, к такому же духовному
подвигу призвана и Россия. Мучительным, медленным процессом
добывалось и у нас наше самосознание, и не напрасно жили и
потрудились для него подвижники русской мысли: Киреевские275,
Хомяков и Константин Аксаков. Точка зрения, добытая,
постановленная и выраженная ими, составляет, по нашему убеждению,
поворотную точку в истории русского просвещения и, как маяк,
озаряет дальнейший, предлежащий нам путь развития. Не пускаясь
здесь в пространные рассуждения, скажем кстати, что знамя нашей
газеты есть знамя русской беседы, знамя русской народности,
понятой и определенной Киреевскими, Хомяковым, Аксаковым
Константином и всей так называемою славянофильскою школой.
Каждому беспристрастному читателю известно теперь, что это
учение, независимо от личных уклонений последователей, чуждо
односторонности и исключительности относительно Запада, и
что все обвинения подобного рода были изобретены, во время
оно, недобросовестностью или непонятливостью, а всего чаще
увлечением противных направлений. Впрочем, кажется, эти
обвинения в настоящее время едва ли уже не рассеялись сами собою.
По крайней мере мы с радостью видим, что многие из
выработанных славянофильскою школою положений уже обратились теперь
в общее достояние и нашли себе защитников и в других органах
нашей печати.
Но возвратимся к предмету нашей беседы.
Итак, мы имеем теперь перед собою два явления, составляющие
существеннейшие условия нашего будущего развития: с одной
стороны, плод полуторастолетнего периода, выработанное сознание
наших народных начал, пребывающее однако еще в области
отвлеченной, отрешенной от жизни; с другой, как бы в соответствие этому
движению мысли, — движение и пробуждение самой жизни
народной, вызванное великим делом 19-го февраля.
Обе стороны, обе разорванные половины подвигаются друг к
другу, и только слияние их может восстановить ту цельность
общественного организма, без которого невозможны никакие
правильные отправления жизни общенародной.
Но это сближение не должно быть понимаемо одним
внешним образом.

Возврат к народной жизни путем самосознания
357
Сколько ни приписывайся к волостям, сближения не достигнешь,
пока не соединишься с народом в области духа, пока не
проникнешься его основными, духовными и историческими началами. Вне этого
условия, вне исторического камертона, какую бы ни взяли ноту,
она будет фальшива и только усилит всеобщий диссонанс, от
которого и без того уже так давно страждет слух и не слыхать
голоса истины.
Обличение этой лжи в явлениях, доступных критике, будет
постоянною задачею нашей газеты.

ДОКТРИНА И ОРГАНИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ
Что бы ни говорили о современном состоянии нашего общества,
сколько бы сходства ни представляло оно с гниением разлагающегося
трупа, но при всем том, везде и отовсюду чутко чувствуется и слышно
слышится животворное веяние свежего вольного воздуха. Новая
жизненная сила отовсюду подступает и обдает нас своими волнами. Да,
повеяло, потянуло новым, еще не передышанным воздухом! Но по
закону, общему для мира физического и для мира нравственного,
движение свежей воздушной струи ускоряет самое разложение, а
потому и понятно, что в то же время сильнее распространяется зловоние
газов и атмосфера наполняется вредными, удушливыми миазмами.
Действительно, нравственная среда нашего общества исполнена
заразительных и мертвящих испарений, но против них нет другого
целения, как преизбыток того же воздуха, усилившего и ускорившего
тление. Он очистит, он разредит нашу душную атмосферу, он оживит
и обновит нашу смрадную и спертую храмину... Настежь же двери и
окна, пусть без помех и затворов льется он к нам свободно вольными,
свежими, целебными струями!
Но многие и даже очень многие, в болезненном расстройстве
своего организма, утратив правду ощущений и чувств, принимают за
свежие воздушные струи смрадные газы разлагающегося тела.
Движение, проявляющееся в процессе гниения, признается ими за
движение самой жизни! Таких не мало в нашем обществе, и в
особенности на нашей литературной арене... Другие же, наболевшие
сердцем и душою от тяжелых, чудовищных нравственных миазмов, в
каждой чистой волне воздуха видят злокачественное испарение и в
испуге, в понятном, но слепом негодовании, отворачиваются сами от
благотворной врачующей силы! Третьи по природе или потому, что
уже давно обжились, стерпелись и слюбились с зловонием и смрадом
незамечаемого ими гниения, или же наконец потому, что свежий
воздух составлен не по их ученому и выписанному от иноземных
докторов рецепту, в который они безусловно верят, относятся
враждебно ко всякому, даже самому легкому веянию этого свежего воздуха.
И таких не мало! К ним, между прочим, принадлежат люди солидные
и высокочиновные, разумеется не в буквальном смысле, — люди, при-

Доктрина и органическая жизнь
359
числяющие себя самодовольно к сословию жреческому, к высшей
иерархии ума и знания. Им вольный воздух противен.
Впрочем, нельзя не признать: свежий воздух редок и резок, и
как бы мы ни желали его отрадного веяния, едва ли кто из нас может
самонадеянно похвалиться такою здоровою грудью, что не
почувствует он ни раздражения, ни перхоты, не закашляет, вдохнув в себя
его первую, новую струю. Такое болезненное состояние бывает,
впрочем, вообще непродолжительно. Но продолжительнее будет оно, и
едва ли не суждено ему обратиться в состояние хроническое у
большей части наших утопистов и доктринеров. Не тем сказывается им
наша русская жизнь, которой пробуждения они ждали и чаяли, чем
являлась им она в области их отвлеченных дум и мечтаний, не по той
дороге идет, которую они ей услужливо предлагали, растет не в меру
заранее измеренного ими роста, сильна такой силой, с какой им и не
сладить, ставит вопросы, которых и не предполагала их теория. И
неловко, и странно их отношение к новому движению жизни, к
действительному подъему народного духа.
Но что будет с теми из нашего общества, которым свежий воздух
враждебен, что должны испытать они, когда пахнет на них своими
широкими крыльями пробудившаяся могучая жизнь? О, сколько
острой простуды, сколько нравственных опухолей, флюсов и ревма-
тизмов, не говоря уже о головоломных мигренях, угрожает этим
важным преждевременным старцам! В самом деле: они привыкли видеть
стройность и красоту только в прямых и однообразных линиях и в
механическом, рассчитанном сцеплении колес и пружин; они не
способны понять красоты и смысла волнующихся линий, и сама
жизнь, с ее ускользающими от всякого расчета, недоведомыми
силами, жизнь и все живое понимается ими как беспорядок! И вдруг весь
строй их умственной деятельности нарушен и потревожен. Смеясь
над теми, кто в движении атмосферы с радостью отыскивает свежие
струи целебного воздуха, бранясь и негодуя, они стараются уйти от
опасной для них силы, взбираются на чиновничьи кресла, на
высокие подмостки кафедр, укутываются плотнее в старые изношенные и
полинявшие шубы, герметически закупориваются в «храме наук» или
в стенах какого-нибудь казенного здания.
Да, в наше время проявляется воочию ход истории, слышится
трепет новых пробудившихся жизненных сил! Эти силы, еще не

360
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
стройные, не сложившиеся, нередко безобразные, волнуются и
мятутся, требуют и не находят ни правильного исхода, ни нормы для
своего проявления. Как река в своем стремлении, обогащенная
притоком новых вод, сворачивает со дна неподвижные камни, несет с
чистой влагой песок и мусор, рвет плотины, ищет себе нового
вместилища и русла — так пытливая и кипучая эта жизнь инстинктивно
чует ложь во многом, что выдавалось ей доселе за непреложную
истину, и с дерзкой самонадеянной безразборчивостью отрицая
сплошь все принятые установившиеся определения, разбивает
шаткие подножия старых кумиров и смутно ищет истины, пред которою
могла бы и должна была бы смириться. Ей нужно бы услышать
путеводное слово, нужно бы принять в себя благотворную,
зиждительную силу сознательной мысли, прогреться лучами истинного
знания и живой науки, которые бы отделили в ней ложь от правды и
добро от зла, и дали бы ответ на ее новые, жизненные,
исторические запросы... А между тем, с холодных высот ученых кафедр,
раздается отрицание самой жизни, ее смысла, значения и прав! Наука,
или та совершенная и замкнутая, со всех сторон отшлифованная и
отделанная теория, которая выдает себя за науку, возвещает нам,
что в мире нет ничего кроме мертвого государственного
механизма, что все совершается и должно совершаться от власти и
посредством власти, в какой бы форме она ни проявилась, лишь бы носила
она на себе печать внешней законности, что наконец сама жизнь,
следовательно и жизнь духа, есть одно из отправлений или
функций государственного организма. С точки зрения такой несчастной
доктрины нет места, вне порядка государственности, никакому
свободному творчеству народного духа. Начало внешнее, начало
принудительное (в монархической ли, или республиканской форме,
для нас это все равно: оно остается тем же принудительным
внешним началом), начало правды формальной и условной ставится
выше начала внутренней свободы, правды и совести. Все живет и
движется и обязано двигаться по однажды заведенному и
математически рассчитанному механизму. Самонадеянно и близоруко
пытается эта доктрина определить вес, плотность и емкость
человеческого духа и органической силы жизни, и отмерить только такое
количество, какое, по ее неизбежно ограниченным соображениям, нужно
для правильного хода государственной машины.

Доктрина и органическая жизнь
361
Мы остановились на этом учении потому, что вопрос об
отношении государства к народу и к обществу есть один из самых
серьезных вопросов нашего времени, и потому еще, что слово этой
доктрины раздается вновь между нами.
Эта доктрина, мешая и путая все понятия, сама в себе носит, по
нашему мнению, признаки бесплодия и смерти. Проповедники
смешивают внешнее с внутренним, форму с содержанием, норму с
живою самостоятельною силою, кору с сердцевиной. Мы считаем не
лишним привести здесь кстати найденную нами в бумагах
К. С. Аксакова следующую заметку, по поводу вопроса о
государственности: «Беда, если дерево обратится в кору, если кора,
увеличивая объем ствола, станет беспрестанно поглощать жизненные
соки дерева и мертвить сердцевину. Петр обратил преимущественное
внимание на кору, на наружность, но не в том сила, крепка ли кора, а
в том сила, здорова ли сердцевина»276. В самом деле, там, где начало
государственности вышло бы за свои пределы, мало-помалу
иссякла бы всякая животворная сила. Государство, конечно, необходимо,
но не следует верить в него, как в единственную цель и полнейшую
норму человечества. Общественный и личный идеал человечества
стоит выше всякого совершеннейшего государства, точно так, как
совесть и внутренняя правда стоят выше закона и правды внешней.
Идеал может быть и недостижим, как и вообще недостижимо
человеческое совершенство, но он должен постоянно предноситься пред
человеком и побуждать его вперед к достижению и осуществлению.
Но то, что является как несовершенство, как неизбежное зло, хотя бы
и предложенное в наименее тягостной внешней форме, «наука» с
кафедры выдает нам за высшую степень человеческого развития,
возводит в апофеоз вечной безусловной истины!..
Нам говорят, что для юриста повиновение закону (безразлично,
хорошему и дурному) есть такая же аксиома, как дважды два четыре
для математика. Но повиновение закону, как житейская аксиома, по
нашему мнению, вовсе не входит в круг ученых соображений юриста,
ни в круг «истин науки — права». Для юриста, напротив того, важно
свободное отношение жизни к закону, его исполнимость или
неисполнимость, его соответствие или несоответствие с временным
уровнем общественной нравственности, его содержание, а не сигнатура.
Закон не есть непреложная истина, не есть какое-то непогрешимое

362
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
изречение оракула, неподверженное изменениям-, он имеет значение
ограниченное и временное, и бессмыслен закон, носящий в себе
притязание уловить в свои тесные рамки свободную силу постоянно
творящей и разрушающей жизни! Самое «право» не есть нечто само
для себя и по себе существующее: неспособное выразить полноты
жизни и правды, оно должно ведать свои пределы и находиться, так
сказать, в подчиненном отношении к жизни и к идее высшей
нравственной справедливости. — Читатели, конечно, не выведут из наших
слов заключения, что мы проповедуем неуважение к закону или
«анархию». Повиновение законам, без сомнения, желательно, но
юрист не есть официальный блюститель благочиния, надзирающий
за непременным практическим исполнением законов со стороны
общества; он относится к ним критически, он не проповедует
неповиновения, но отмечает его и принимает в соображение, как
поучительный совершившийся факт. Впрочем, мы должны признаться,
надо было бы иметь много отвлеченности в своем развитии, чтобы и
на практике, в жизни, приводить в исполнение или требовать
безусловного исполнения всякого закона, противоречащего совести и
нравственным человеческим требованиям... если бы можно
предположить существование такого закона.
Вообще чрезвычайно опасно регламентировать извне какое бы то
ни было живое начало. Есть явления, которые стоит только
подчинить «уставу», чтоб подорвать в них всякую жизнь и силу. Так,
например, мы слышали, что даже и для наших артелей, этих самородных,
подвижных, свободных промышленных общин, кто-то сочинил
регламент и представил его правительству. Эта попытка, вероятно,
останется без исполнения; ибо несомненно, что вмешательство
государственного начала, в настоящем случае, убило бы нравственное
значение и силу наших артелей.
Но довольно. Многое можно было бы сказать здесь о «чувстве
легальности», в недостатке которого упрекают наш русский народ об
отношениях науки права к русской народной жизни и т.д. но мы
отлагаем это до другого раза. Мы хотели только, с одной стороны,
заявить здесь наше несогласие с провозглашенной теорией безразлично
требующей духовного поклонения всякой сигнатуре закона, без
внимания к его содержанию, и духовно рабствующей пред внешним
условным, принудительным началом; а с другой указать на это мерт-

Доктрина и органическая жизнь
363
венное отношение так называемой науки к пробуждающимся
требованиям современной, не только русской, но даже и европейской
жизни, этот ответ ее, холодный и гордый, на ее тревожные запросы.
Разумеется, эта печальная доктрина выросла не на нашей почве, она
заемная; но тем не менее достойны сожаления те, которые приняли
ее в душу и принесли ей в жертву свое трудолюбие и таланты.
Но как бы ни продолжали закупориваться от свежего воздуха
веющего от жизни, пробудившейся в русском народе, свежий воздух
возьмет свое и выветрит залежалые, затхлые, отвлеченные доктрины.
Остается надеяться, что те из наших «жрецов науки» которые уже
умиротворились и успокоились в своем жреческом звании,
высвободят наконец сами науку на вольный Божий свет пустят свежий,
вольный воздух в свой душный и тесный храм растворят настежь окна и
двери, раздвинут, если нужно, и самые стены храма, и поймут: что
только освободясь от всякого духовного и умственного рабства пред
последним словом науки вообще и западной науки в особенности,
только признав за русской народностью право на самостоятельную
духовную и умственную деятельность, только проповедью духовной
свободы, живого знания и любвеобильной мысли будут они в
состоянии направить к плодотворной работе молодые русские силы...

ИСТОРИЧЕСКИЙ ХОД
ДВОРЯНСКОГО УЧРЩДЕНИЯ В РОССИИ
Так называемое крестьянское дело есть в то же время и
дворянское дело: оно в равной степени затронуло интересы крестьян и
помещиков, оно сдвинуло оба сословия с их векового подножия. Едва ли
движение одного не находится в обратном отношении к движению
другого, — но, как бы то ни было, несомненно, что все наше
дворянство чувствует в настоящую минуту невольную потребность отдать
себе отчет в своем современном призвании и значении. Казалось бы,
уступка крестьянам части земли и права на личную свободу не
должна была бы произвести существенной перемены в быту и
общественном положении помещичьего сословия, — точно так же, как
произведенный правительством в Пруссии, Саксонии и других странах
Западной Европы выкуп крестьянских повинностей помещику,
нисколько не изменил и даже в некоторой степени возвысил и очистил
значение сословия немецких высокородных, высокоблагородных и
просто благородных (Hochgeboren, Hochwohlgeboren, Wohlgeboren).
Во всяком случае дворянство на Западе в обстоятельствах, подобных
нашим, вовсе не задавало себе тех тревожных вопросов о своей
судьбе, какими смущается теперь дворянство у нас в России. Почему же
это так? Какая тесная связь существует между крепостным правом и
сословным значением дворянства? Отчего мог родиться самый
вопрос — что такое русское дворянство в настоящее время? И что же
такое, в самом деле, теперь — русское дворянство?
Нам кажется, что разрешение этих вопросов необходимо для
нашего общественного сознания, особенно в настоящую минуту, ввиду
дворянских съездов и выборов, открытых, открываемых и имеющих
открыться, в непродолжительном времени, в разных губерниях
России и у нас в Москве.
Ответы на эти вопросы может дать только история, и потому, не
вдаваясь в подробности, постараемся представить в общих чертах,
как можно яснее и проще, исторический ход дворянского учреждения
в России.
В России, — это уже неоднократно было замечено, — не было
завоевания, как в Западной Европе, не было ни завоевателей, ни завое-

Исторический ход дворянского учреждения в России
365
ванных, ни феодалов, ни вассалов, вообще никаких тех сословных
стихий, какие существовали и еще существуют на Западе. Люди в
России делились не столько по происхождению, сколько по
наследственному роду занятий, и эта черта проходит сквозь всю нашу
историю, до настоящего времени. Даже в современном уставе о
податях мы видим, что подлежат записке в ревизию 100 (или даже
более) разрядов людей, и каждый из этих разрядов имеет свои права
и обязанности. Всякой согласится, что сословиями, в смысле
западном, их назвать нельзя, хотя мы и говорим: сословие ямщиков, лаш-
манов277, горнозаводских крестьян, наборщиков Московской
университетской типографии, служителей архиерейских домов и т.д.
Очевидно, что главным основанием делению служит род и вид
занятий, сопряженный с элементом наследственности, занятий,
свободно и естественно передаваемых от отца к сыну. При этом, однако же,
ничего похожего на касту не было, потому что перемена занятий
была доступна для каждого.
Народ и дружина, служилое и земское сословие — вот главное
деление русского населения в древней Руси, и в основании этого
деления лежало то же начало, то есть род занятий, а также и отношение
их к государству. Служилое сословие служило непосредственно
государственной власти; его занятие было — служебное ремесло. Земля
также тянула тягло в отношении к государству, служа ему платою
податей, поставкою войска и работою на служилых людей. Ее занятие
было: возделывание земли, промыслы и торговля.
Мы не входим здесь в исследование о происхождении дружины:
составилась ли она из пришлецов или из туземных, выделившихся
родов, — но дело в том, что, когда сложился
государственно-гражданский строй России, выступило ярко и это разграничение двух
сословий: служилого и земского. Земля жила обычаем, под законом
общинного быта и общинного поземельного владения; служилые люди
не составляли общины, не знали общинного быта и общинного
владения: деятельность их была личная, равно как и отношение к власти;
землю получали они от государя, за службу и вместо жалованья, в
личное пользование и владение, в пожизненное или потомственное,
в поместье или вотчину. В пределах служилого сословия были
разные степени или своего рода чины, обусловливавшие и различный
вид службы; жильцы, дети боярские, дворяне, и другие; эти чины не

366
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
передавались наследственно, и сын боярина не был боярином, но,
оставаясь в служилом сословии, спускался на несколько ступеней
ниже: то есть служилое звание, или, вернее, принадлежность к
служилому сословию всегда удерживалась в потомстве и была
наследственною, — сначала по обычаю, а потом и по закону. Служилый человек
по этому самому, по унаследованному им роду занятий и
обязанностей, весь принадлежал государству и, включенный в списки, состоял
в его полном распоряжении (en disponibilité278), был, так сказать, на
службе от рождения до смерти.
Несмотря, однако, на эту наследственность прав и
обязанностей, служилое сословие не носило в себе никакой
аристократической стихии. Это всего лучше доказывается местничеством219,
странным учреждением, которое имело для служилого сословия
значение связующего и сплачивающего (по замечанию Хомякова)
цемента. Действительно, сословие, которого все значение
заключалось в наследственной службе, должно было необходимо вести
счеты и расчеты своим служебным трудам, потому что на них
единственно и основывались их права и преимущества, объем их
власти и участия в государственной деятельности. Честь полагалась не
в древности рода, хотя и к ней не были нечувствительны наши
предки, но в службе предков, — и потомок Рюрика280
(следовательно, безукоризненный, кровный аристократ с точки зрения
западной) уступал Салтыкову или Бутурлину281, человеку не столь
древнего происхождения, но которого дед или отец исполнял
служебное дело, высшее по значению, нежели дед и отец Рюриковича.
Понятно, что начало наследственности и предания, взявши силу и
породив местничество, естественным ходом вещей и властию
обычая преградило вступление в служилое сословие лицам новым, из
сословий земских, которые не могли опираться на заслуги
предков, — и, действительно, кроме Минина282, включенного в
служилое сословие с чином думного дворянина, мы других примеров и
не припомним.
Первою, значительною реформою в истории этого сословия было
уничтожение местничества при царе Федоре Алексеевиче,
уничтожение разрядных книг283 и учреждение бархатной книги284, в которую
записаны были все древние роды служилого сословия, но уже не на
основании службы предков, а на основании родословном. Мы думаем,

Исторический ход дворянского учреждения в России
367
что такого рода учреждение, возникшее отчасти под влиянием
Польши и выдвигавшее вперед древность рода и начало
генеалогическое, может быть, и положило бы у нас основание аристократии,
которой главным преимуществом была бы служба, то есть участие в
делах государственных, — если б принцип аристократический не
был противен нашим коренным народным началам. История
обличила несостоятельность такой попытки. Скоро в лице Петра эта
попытка образовать аристократию в России была сокрушена
смертельным ударом.
Табель о рангах285, несмотря на свое немецкое происхождение,
сделала всякую аристократию в России невозможною. Выдвинув
опять на первый план не происхождение, а действительную службу,
она исключительную привилегию дворянства, службу, участие в
делах государственных и достижение высших государственных
званий и почестей сделала доступными для всех сословий без
исключения, проводя их по лестнице немецких чинов или рангов. Если бы
чин означал только должность и не давал прав дворянских, то
дворянство могло бы еще не смешиваться с постоянно прибывавшими
во множестве служилыми людьми недворянского происхождения.
Так в Германии до сих пор, даже высокий чин, сколько мы знаем, не
везде дает право владеть имением Rittergut286, — но в России этого
различия никогда установлено не было, и чин или ранг получил у
нас сословное значение: таким образом, табель разрушала в
существе родословный или аристократический характер дворянства.
Воспоминания о древности своего служилого рода были праздным
утешением потомку древних бояр, сидевшему рядом в совете с
пирожником Меншиковым (таково предание), с немецким солдатом
Минихом, с немецким пасторским сыном Остерманом287 и со всеми
теми, которых заслуги или милость царская возвели на высшие
ступени государственной службы.
Мы забыли сказать, что видовое название дворян, означавшее
прежде должность, мало-помалу, силою обычая, перешло на все старое
служилое сословие, которое в первое время Петр окрестил было
названием шляхетского288. Название не удержалось, и очевидно, что он
сам не отдавал себе ясного отчета в названии этого сословия. Первые
преемники его пытались сделать из служилого сословия шляхетство
или немецкую аристократию, думая согласить это начало с табелью о

368
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
рангах, но попытки их были неудачны; вспомним хоть учреждение
майоратов, впоследствии отмененное.
Итак, что же представляется нам в России со введением табели о
рангах? Мы видим потомков древнего служилого сословия,
записанного в книге древних родов, — с непременною обязанностью,
но не с исключительным правом службы. Сохраняя свое служилое
значение, но без всякого прежнего влияния на него службы предков
и древности рода, — они утратили всякое родовое, генеалогическое
или аристократическое значение, безразлично смешиваясь с ново-
произведенными военными и гражданскими офицерами самого
незнатного происхождения, нередко из крестьян и бывших
холопов. Эти последние не могли гордиться ни древностью рода, ни
службою предков, но были во всем равны, а нередко имели и
преимущество над чиновниками и офицерами из древнего служилого
сословия. И те и другие владели крестьянами, и на тех и на других
работали крестьяне, видя в них людей служилых, независимо от
происхождения, и продолжая считать, по допетровскому обычаю,
свою работу жалованьем, данным помещикам от царя за службу.
Теперь ясно, что из этих элементов не могло образоваться никакой
аристократии, — но тогда это еще не всем было ясно.
Самый гибельный удар нанесен дворянству как сословию тем
распоряжением, которому дворяне радовались тогда наиболее, —
именно указом Петра III289 о вольности дворянства, то есть о праве
дворян не служить. Древняя дружина была наконец распущена, и
таким образом сокрушено было историческое основание
дворянского сословия, именно его служилое призвание и значение
(родовое, аристократическое значение было еще прежде сокрушено
табелью о рангах). Из превосходного исследования г. И. Д. Беляева
(«Крестьяне на Руси»)290 можно видеть, что этот указ о
необязательности службы для помещиков породил волнения между
крестьянами, вообразившими, что вместе с службой дворян государству
кончалась и их служба дворянству, имевшая одно общее
историческое основание.
Вслед за Петром III, Екатерина, подтвердив указ о вольности
дворянской291, собрала распущенную дружину и связала ее узами
привилегированной сословности. Тем не менее ее знаменитая Грамота
не могла создать русской аристократии.

Исторический ход дворянского учреждения в России
369
Если аристократию полагать в древности рода, то ни граф
Разумовский292, ни все те, которым фаворитизм давал чины и титулы, не
могли бы принадлежать к сословию дворянскому... Но такое
распоряжение (относительно древности рода) не только не было возможно
после пролома, произведенного табелью о рангах, но едва ли даже и
заявлялось в то время кем-либо из дворян как требование: до такой
степени это не в наших нравах, что несмотря на всю нашу
подражательность, ум и талант не подлежали и не подлежат у нас той
сословной оценке, какая существовала и существует в некоторых местах на
Западе. Вопроса о том, например, tafelfähig293 ли, то есть имеет ли
«правоспособность» обедать за придворным столом сын сельского
священника, государственный министр Сперанский294, у нас
никогда бы и возникнуть не могло, тогда как в Германии, например в
Ганновере, только считающий 40 поколений генеалогической линии
владеет способностью и правом быть принятым ко двору; у нас теперь
никому и в голову не приходит, чтобы недоученный Рюрикович имел
более прав на службе, чем ученый кандидат университета, хотя бы
происходивший из бывшего крепостного сословия, и т.п.
Далее: если аристократию полагать, — как, между прочим, в
Англии, — в праве и обязанности непосредственного по рождению
участия в делах государственных, то отмена обязанности
служить, которой так обрадовались дворяне, делала и это
основание невозможным.
Оставалось только дать, без особенного основания, привилегии
дворянскому сословию; они и были даны, но, конечно, не одним
древним родам, уже заслоненным новыми, а древним родам и чинам,
дававшим дворянское достоинство. Таким способом образовалось у
нас пожалование потомственного дворянства — в смысле обратном
и, как нам кажется, несколько неправильном относительно языка, то
есть не в том смысле, что слово «потомственный дворянин» означает
потомка дворян, а в том, что будущие потомки новопожалованного
дворянина делаются дворянами. Доступ в дворянское сословие был
по-прежнему открыт каждому, по лестнице рангов.
Итак, только привилегии давали дворянству тот сословный
характер, который оно имело в древности как служилое и как
родовое и который утратило с табелью о рангах и с указом о
вольности дворянства.

370
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Главнейшею и существеннейшею привилегией) было крепостное
право, право владеть землями населенными, личностью и трудом
крестьянским. Крестьяне продолжали по-прежнему, по-стародавнему,
тянуть тягло, платить подати государству и отбывать повинности
помещикам, — но сами помещики были уже иные, не служилые люди и
не все древнего служилого происхождения. Всякий обер-офицер
делался столбовым дворянином, назывался благородным (то есть, если
понимать буквально, ему жаловались благородные предки), а потому
мог быть и помещиком.
Так, с разными неважными изменениями, продолжалось и до
нашего времени.
19 февраля 1861 года уничтожило на веки веков крепостное право,
а с ним и существеннейший признак дворянского достоинства, то
есть привилегию. — В самом деле, чем de facto и de jure отличается
теперь дворянин от прочих сословий? Населенными землями, по
окончании выкупа, будут иметь право владеть и купцы, и крестьяне.
Избавление от телесных наказаний будет, вероятно, когда-нибудь
распространено и на прочие сословия. Избавлением от рекрутства
пользуются и купцы, — да эта повинность, может статься, будет также
переорганизована правительством. Избавление от платежа податей,
вероятно, не избавит от платежа поземельного налога... Что же
остается? Право службы? Оно, еще со времен Петра I, предоставлено всем.
Древность происхождения? Но как определить ее? Если считать
древним род — хотя бы только столетний, то значительную часть дворян
пришлось бы исключить из дворянского сословия! Поземельное
владение? Но это право принадлежит в русской земле всем. Богатство?
Оно на стороне купцов, капиталистов-торговцев, но не дворянства...
Что же делать, как быть?
Очевидно, что объем и определение земства в настоящее время
расширились. Распущенная дружина обращается домой, в земство, и
вносит в него новые элементы. В земстве, мы видим, или скоро
увидим, два начала, две бытовые стихии: начало общины и начало
личности, начало общинного поземельного владения и начало личного
поземельного владения общинников-крестьян и личных
землевладельцев, большинство которых едва ли не исключительно
составляют теперешние дворяне. Других делений нам не предвидится.
Взаимный союз этих двух стихий, чуждых замкнутости, исключаю-

Исторический ход дворянского учреждения в России
371
щий взаимную односторонность; их искреннее сближение и
дружное действие; сближение, не внешнее только, но и нравственное, в
области исторических и духовных общенародных начал, могли бы
служить, кажется нам, залогами богатого будущего развития...
Но это в будущем. А что предстоит делать теперь, с сохранением
верности народным историческим началам, о том мы отложим
беседу до следующего раза.

О САМОУНИЧТОЖЕНИИ ДВОРЯНСТВА
КАК СОСЛОВИЯ
4 января открыты в Москве дворянские выборы295. Все
совершилось установленным порядком; заседания происходят в зале
Благородного собрания296.
Хотя мы целым рядом статей уже объяснили, более или менее,
наш образ мыслей о современном значении русского
дворянства, — однако же, ввиду открывшихся выборов, считаем не лишним
подвергнуть этот вопрос новому рассмотрению. Он так важен, что
требует неоднократного, дружного, зрелого обсуждения. Нашему
времени, благодаря Бога, выпало на долю великое историческое
дело. Посмотрим же, как отнесется к нему дворянство: явится ли оно
достойным своего высокого жребия, по плечу ли придется ему
историческая задача, — или же общий уровень дворянского сознания
окажется ниже уровня современных крупных вопросов и только
обличит историческую несостоятельность этого сословия (в его
искусственном виде)?
Последнее, разумеется, немыслимо. Наше просвещенное
московское дворянство, вполне понимая важность предстоящего дела,
стоит, без сомнения, вровень с современными задачами и достойным
образом закончит старый период своего сословного существования.
Вспомним, что взоры всей России устремлены теперь на Москву и
что решение московского дворянства послужит, конечно,
руководством и для дворянства прочих губерний. Вспомним, что эти
дворянские выборы — уже последние выборы, по крайней мере на
существующих основаниях; что через три года уничтожение крепостного
права должно совершиться окончательно, и что новые выборы ни в
каком случае не могут состояться без перемены самого
законоположения о дворянских выборах.
Было бы мало пользы, если бы мы на выборах увлеклись суетным
желанием «предъявить» ту и или другую «либеральную» затею, в
несбыточности которой мы почти сами уверены, которой
осуществление было бы несогласно с духом и историческими началами нашего
народа, — да и самим нам представляется в каком-то неясном,
смутном виде! Все это, нисколько не подвигая дела, произвело бы только

О самоуничтожении дворянства как сословия
373
новую путаницу понятий. Но вред был бы еще положительнее, если б
к этому общественному делу мы принесли чувство раздражения
против отмены крепостного права; если б источником наших так
называемых либеральных тенденций было худо скрытое чувство
своекорыстной досады. Смешон и жалок либерализм, возросший на такой
почве, но к чести наших просвещенных дворян, мы уверены, что
подобное сочетание тайных сожалений об утраченной привилегии
крепостного права, имеете с соображениями о расширении
общественной самодеятельности, — подобное безобразное сочетание,
говорим мы, у нас немыслимо.
Нет, отбросим в сторону все эти пошлые затеи и опошленные
понятия и выражения: либерализм, консерватизм, оппозиция,
демократия и т.п. Все эти выражения западного общественного строя
слишком условны и узки для требований нашей русской
нравственной, социальной свободы, для русского земского мира. Мы должны
прежде всего руководствоваться самыми широкими началами
нравственными, началами общей, высшей правды, любви и братства,
началами историческими и народными. Не на механическом
равновесии, не на рассчитанном, с недоверчивостью, взаимном отношении
известных общественных сил может быть воздвигнуто русское
общественное здание: но на началах дружного искреннего союза и
свободного нравственного самоограничения этих сил...
Но возвратимся к предмету нашей статьи, к московским
дворянским выборам. Скажем определительнее наше мнение о том, что
предлежало бы теперь совершить дворянству, и что — говорим для
утешения «либералов» — было бы полиберальнее всяких нелепых
либерально-западных затей, вывело бы дворянство из его
уединенного положения и доставило бы ему славу высокого исторического
подвига.
В «Ведомостях» напечатана речь, произнесенная в прошлом
декабре месяце начальником Тульской губернии пред открытием
дворянских выборов. По распоряжению высшего правительства, как
сказано в этой речи, дворянство приглашается к обсуждению пяти
вопросов, «непосредственно касающихся интересов местных
землевладельцев», и между прочим: «о соображениях дворянства и
предположениях оного по пересмотру действующего ныне устава о
службе по выборам», и «о губернских земских повинностях, уст-

374
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ройстве управления ими и подлежащих к производству из сего
источника расходах»...
Мы просим позволения у читателя увлечь его с собою в область
мечтаний. Предположим, что нам бы пришлось, по поручению
дворян, писать ответ от имени тульского или иного, пожалуй хоть
московского дворянства. Вот какой проект ответа мечтается нашему
воображению, — в редакции, конечно, неокончательной.
«NN дворянство, собравшись на дворянские выборы, в первый раз
после манифеста 19 февраля 1861 года, положившего конец,
согласно с желанием самого дворянства, существеннейшей дворянской
привилегии — крепостному праву, признало нужным прежде всего
выразить единодушное мнение о настоятельной необходимости:
скорейшего разрешения вопроса о вознаграждении помещиков за
понесенный ими значительный ущерб в доходах с их имений и
окончательного полного уничтожения всех остальных следов
крепостного права, так долго разъединявшего дворянское сословие с
крестьянством. Пока этот вопрос не будет разрешен по возможности
удовлетворительно, до тех пор все отправления общественной жизни будут
парализованы и никакие существенные улучшения в администрации
невозможны. Но выражая такое желание, дворянство, впрочем,
вполне понимает всю трудность его немедленного исполнения и в
терпеливом ожидании переходит к изъяснению своих предположений по
вышеупомянутым двум пунктам:
Первый вопрос, представляющийся собравшимся дворянам, — это
вопрос о том, чем становится ныне дворянство с уничтожением
существеннейшей его привилегии — крепостного права?
Как ни безнравственно было это право, оно давало дворянству ту
силу и крепость, которые составляют принадлежность
привилегированного сословия и резко отличают его от прочих сословий.
С отменою крепостного права, дворянство как сословие утратило и
внутреннюю силу, и резкое свое отличие от других сословий. Чем
отличается теперь от них дворянство? Привилегиями? Но с
уничтожением привилегии владеть людьми как собственностью, —
привилегии, оставшиеся у дворянства, таковы, что оно само единодушно
желает распространения их на все прочие сословия и признает
такое распространение вполне необходимым и, сверх того, не
противным и видам самого правительства. Следовательно, можно наде-

О самоуничтожении дворянства как сословия
375
яться, что через несколько лет этого отличия дворянского сословия
от прочих сословий существовать не будет: что же остается затем?
Отличие по происхождению? Но русское дворянство гордится
только одним русским происхождением и всегда признавало и признает,
что тщеславиться породою безнравственно само по себе и
несовместно с достоинством человеческим, что это начало несогласно с
духовными началами русского народа и с ходом самой истории.
Табель о рангах, отомкнувшая двери русского дворянства для лиц
всех сословий, без различия происхождения, наполнила и
ежедневно наполняет списки дворян более чем наполовину сыновьями
купцов, духовных, мещан и даже крестьян. Если бы дворянство вздумало
теперь основывать привилегированную замкнутость сословия на
начале породы, то ему бы пришлось удалить из своего собрания
множество доблестных слуг русской земли, присутствием которых
оно, напротив, гордится и которых советы принимает с уважением.
Очевидно, что начало происхождения не имеет никакого
существенного значения в учреждении дворянства. Таким образом, с
распространением остающихся дворянских привилегий на прочие
сословия, дворянству остается одно «нарицание благородного» (как
сказано в законе), при всех неудобствах сословности, то есть
разъединенности с прочими сословиями.
Чтобы выйти из такого двусмысленного положения, дворянству
остается: или отменить все эти неудобства, или же создать
дворянскому сословию новые привилегии, установить новые правила для
вступления в дворянство, организовать нечто вроде западной
аристократии. Но русское дворянство слишком просвещено, чтоб идти
наперекор истории и созидать то, что несмотря ни на какие попытки
не могло выработаться в течение тысячи лет исторического
существования русской земли; что не совместно ни с началами
народными, ни даже с степенью развития современного общечеловеческого
просвещения. Всякие новые привилегии дворянству могли бы быть
даны только к ущербу прочих сословий, только бы стеснили и
ограничили права чужие и еще бы более уединили, следовательно бы, и
обессилили новопривилегированное дворянское сословие —
раздором и враждебностью отношений с сословиями низшими.
Нравственное единство и цельность русской земли, столь желанные
и столь необходимые для ее преуспеяния, были бы решительно не-

376
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
возможны, если б в XIX веке, в начале второго тысячелетия ее
исторического бытия, было создано новое привилегированное сословие
или аристократия на западный лад.
Таким образом дворянство, убеждаясь, что отмена крепостного
права непреложно логически приводит к отмене всех
искусственных разделений сословий, что распространение дворянских
остающихся привилегий на прочие сословия вполне необходимо,
считает долгом выразить Правительству свое единодушное и
решительное желание:
Чтобы дворянству было позволено: торжественно, пред лицом
всей России, совершить великий акт уничтожения себя, как сословия.
Чтобы дворянские привилегии были видоизменены и
распространены на все сословия в России.
Затем возникает другой вопрос: чем же будут, какую организацию
должны получить теперешние дворяне?
Дворяне в настоящее время могут быть разделены на два разряда:
на владеющих землями и на безземельных. Последние или состоят на
государственной службе, или занимаются каким-нибудь ремеслом и
торговлею, и таким образом вступают в разряд людей, имеющих с
ними однородное занятие, или же причисляются к городам и селам,
где живут в качестве простых обывателей.
Первые, то есть владеющие землями, входят в общий разряд
личных землевладельцев, образующийся свободно и естественно из лиц
всех сословий, вполне равноправных, без различия происхождения
и без всякого поземельного ценза. Ни под каким видом личные
землевладельцы не должны составлять сословия привилегированного и
не должны иметь никаких преимуществ пред общинниками-
землевладельцами. В делах, касающихся интересов — общих и
личным землевладельцам и крестьянским общинам, они вместе
составляют общие собрания в каждой округе, посредством выборных; в
делах, касающихся только крестьянских общин, они пользуются
полным самоуправлением, равно как и личные землевладельцы в каждой
округе, по делам, непосредственно к ним относящимся.
Сообразно с этими основаниями должен быть переделан и устав о
земских повинностях.
Таковы общие начала, которые, собравшись в последний раз,
старым порядком, в обычное урочное дворянское собрание, — дворян-

О самоуничтожении дворянства как сословия
377
ство... губернии полагает в основание всем будущим изменениям о
своем существовании.
Для точнейшего же определения как самих начал, так и
подробностей их применения к практике, равно и для изготовления,
согласно требованию Правительства, обстоятельных
предположений и проектов, дворянство признает необходимым:
1) Учредить из среды своей Комитет, назначив в оный не менее
двух членов от каждого уезда, которому и поручить изготовить
требуемые проекты и предположения, согласно принятым дворянством
общим началам.
2) Пригласить литературу к обсуждению вопросов,
предложенных дворянству, и протоколов заседаний Комитета, — как
необходимое пособие общественного мнения в общественном деле. Это
условие представляется неизбежным, чтобы не допустить никакой
односторонности в разрешении столь важной и трудной задачи».
Нам кажется, что такого рода ответ был бы вполне достоин
просвещенного дворянского сословия. Такое действие, являясь, по
нашему мнению, необходимою историческою ступенью общественного
развития, фундаментом для будущего общественного здания, —
стяжало бы русскому дворянству почетное место в истории, право на
народную благодарность и славу великого нравственного
исторического подвига. Всякие же прочие решения были бы, кажется нам,
несогласны с волей и началами русского народа и еще более, к явному
вреду дворянства, разъединили бы его с прочими сословиями.
Мы полагаем, что дворяне не посетуют на нас за такой искренний
и прямой совет человека, принадлежащего, по происхождению, к
их же среде и сословию...

О ВЗАИМНОМ ОТНОШЕНИИ НАРОДА,
ГОСУДАРСТВА И ОБЩЕСТВА
I
Либерал и кавалер — назовем его хоть Семен Иваныч — один из
наших старых знакомых, говаривал обыкновенно: «Дали бы мне
власть, я создал бы тотчас общественное мнение!» А его
превосходительство либерал Иван Семеныч, также наш старинный приятель,
постоянно возмущавшийся «косностью, смирением и раболепством»
русского народа, о котором вообще изволил отзываться с
просвещенным негодованием, — его превосходительство либерал разрешал
обыкновенно всякой гордиев узел общественных и
административных недоумений и затруднений проектами разных законодательных
мер и строгих либеральных указов. К счастию, ни тот, ни другой не
достигли столь желанной ими, для пользы общества, власти. Мы
сказали: к счастию. И действительно, будь у Ивана Семеныча и Семена
Иваныча право и возмущаться и распоряжаться отечеством по
своему вольнодумному благоусмотрению, они бы предписали указом
либеральничать в известном, опробованном, а не в другом каком-либо
направлении; они бы заставили умолкнуть всякий голос,
противоречащий их «благонамеренным либеральным видам»; они бы
проповедовали в официальных газетах необходимость, важность и прелесть
свободы и свободного общественного мнения, а литературу
пригласили бы разыгрывать мелодии в «мажорном или минорном тоне»,
согласно их собственному камертону; они бы принудили общество с
покорностью идти к той свободе, которую они для него и за него
придумали, или безмолвно и послушно выжидать, пока изготовятся
ими, на их кухне, разные благополезные, благопригодные и
благовременные либеральные гостинцы и сюрпризы!
Таких людей много, и очень много, в нашем обществе, — но не
спешите осуждать их, читатель! Если мы все, без исключения,
беспристрастно и пристально вникнем в самих себя, подсмотрим наши
внутренние движения, подслушаем наши собственные, невольно
вырывающиеся первые, необдуманные восклицания и речи, мы должны
будем сознаться, что в каждом из нас, более или менее, обитает

О взаимном отношении народа, государства и общества
379
такой же Иван Семеныч или Семен Иваныч. «Я бы указом», «будь я
министр, я бы дал предписание», «надо бы издать закон,
распорядиться, принять энергические меры, приказать», «чего смотрит
правительство или начальство!» и пр., и пр. в таком же роде: все эти
выражения каждый из нас может частехонько подло пить на
собственных устах, и все эти выражения свидетельствуют только о том,
что мы привыкли всего ожидать сверху, всякое спасение полагать в
законодательной мере или учреждении, в форме внешнего
принуждения, — а не во внутреннем побуждении, не в собственном
начинании или инициативе, не в самостоятельной деятельности личной
или общественной.
Справедливо заметил в этой же газете г. Елагин297, что
«недобросовестно слагать вину на правительство в таком деле, в котором могут
действовать только такие усилия общественные, на которые
недостанет средств ни у какого правительства». В самом деле, есть целые
области общественных отношений и общественной деятельности, куда
не в силах достать сверху, распоряжением, никакая самая отважная
благонамеренность начальства; есть многочисленные явления духа,
которые не могут быть вызваны на свет Божий указом, и которые не
терпят никакой, извне налагаемой формулы. Наконец, мы знаем и по
теории, и уже достаточно научены опытом, что всякие внешние,
принудительного характера, попытки: создать духовную жизнь,
деятельность, нравственную силу, производят только одно подобие жизни,
деятельности и силы, лишенное, разумеется, всякой внутренней
энергии, и не только не плодотворное, но и положительно вредное, как
всякая ложь, внесенная в нравственную жизнь общества. Мы
убеждены, что органические силы человеческого общества не могут быть
заменены никаким искусственно придуманным механическим
снарядом, что правительство не может брать на себя или «исправлять
должность» организма и жизни, — и тем не менее мы сами,
собственным бездействием, собственной слабостью хотенья и убежденья,
собственною леностью мысли и воли, постоянно обращаясь к верху,
вызываем правительство на ненужное и бесплодное вмешательство,
часто вопреки его собственному желанию и воле!
За примерами ходить не далеко. В 1861 году двенадцать
губернских присутствий по крестьянскому делу «входили куда следует»
с представлением о том, чтобы дозволено было стеснить, — допу-

380
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
щенный Положением 19 февраля298, — свободный самосуд волостных
судов разными формальностями и введением сельского судебного
Устава, сочиненного для крестьян государственных имуществ. Такое
административное усердие со стороны лиц, составляющих
присутствия и приглашенных большею частью к «почетно либеральной»
деятельности из среды самого образованного общества, усердие, к
тому же и несогласное с духом либерализма, вмещенным в
параграфы и статьи Положения, — вынудило правительство к ответу,
распубликованному во всех газетах, что, предоставив волостным судам
свободу руководствоваться совестью и местными обычаями, оно
находит такое требование присутствий преждевременным и для
крестьян стеснительным. Конечно, такой пример составляет редкое
исключение, но в большей части случаев мы только не додумываем или
не договариваем последнего слова, или же вносим то же
административное, государственное, внешне принудительное начало в
собственную деятельность.
Проникнуты ли мы чувствами сострадания и желания помощи
ближнему — и у нас как раз заведется чуть-чуть не целое
министерство благотворительности, со всеми бюрократическими
порядками! Честным человеком когда-то было высказано негодование на
то, что ради доброго дела употребляется нередко соблазнительный
способ собирания денег посредством лотерей и маскарадов, более
или менее вредных для общественной нравственности, — тотчас же
многие пожелали и добились-таки запрещения этих увеселений,
впоследствии отмененных! Путем разных умозаключений доходим
мы, например, до сознания необходимости живой миссионерской
проповеди между раскольниками или иноверцами, — но не обретая
внимательного слуха в сонном обществе, — делать нечего, пишем
проект, который и представляем по порядку службы. Живая мысль,
которой бы следовало тотчас же, свободно, перейти в живое
дело, — проходит, зашнурованная, занумерованная, чрез
всевозможные канцелярские мытарства и, утратив все живое и животворящее,
становится бумагой, требующей очистки, и наконец преобразуется в
какой-нибудь штат апостолов или миссионеров. И, скажем
откровенно, было бы недобросовестно и несправедливо обвинять
правительство в неуспехе такого миссионерства. Государство, какое бы
оно ни было, самодержавное, конституционное или республикан-

О взаимном отношении народа, государства и общества
381
ское, не может, по самому существу своему, действовать и совершать
свои отправления иначе как посредством разных бюрократических
форм и порядков, захватывая область внешней правды, внешнего
действования и внешних отношений, и никакой указ
императорский, конституционного короля, парламента или законодательного
собрания республики не в силах создать апостола или
проповедника! Мы сильно хлопочем в настоящее время о народном и
общественном образовании, придумываем тот или другой способ
устройства народных школ и высших учебных учреждений, — и не находим
других причин осуществить наше предположение, как чрез
принудительное распоряжение правительства, тогда как сами убеждены,
что принудительное распоряжение не дает жизни и легко
порождает официальную ложь!.. Но как иначе достигнуть нашей цели, мы не
знаем, не умеем, не видим ни путей, ни способов, ни средств! Мы так
вжились в официальные привычки и приемы, что почти всякое наше
предположение и рассуждение ложится в форму проекта
законодательной меры, просит параграфов и пунктов, удобоутверж-
даемых, и редко походит на живое слово убеждения, обращенное к
живым силам самого общества.
Какое печальное, и по-видимому безвыходное положение! С одной
стороны, жизнь дает смутно чувствовать потребности каких-то
улучшений и преобразований, непрерывно встают вопросы, вызываемые
или действительною надобностью, или отвлеченными
соображениями, — но сама жизнь упорно, безответно молчит, не дает разрешения,
не облегчает труда положительным указанием! С другой —
постоянное, искусственное разрешение, налагаемое извне, — искажение,
часто невольное, государственным началом свободных отправлений
этой безмолвной общественной жизни, постоянные противоречия,
разлад с жизнью и болезненное чувство всеобщей
неудовлетворенности! С одной стороны, бездействие или испорченность, инерция
организма, с другой — невозможность его исправления и
оживления — мерами принудительными, силою официальною, единою,
действующею неослабно и на просторе! С одной стороны, бессилие,
умеющее только раздражаться, отрицательно, пассивно
противодействовать или же проявлять свое противодействие в бесплодности,
непроизводительности и безобразии жизни; с другой, — сила, сила
положительная, но не способная по существу своему творить и созидать

382
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
в области духа, осужденная на производительность чисто внешнюю
и на невольное искажение внутреннего и живого!
Мы полагаем, что в более ясном истолковании слова наши не
нуждаются, и что читатели сами могут дополнить картину нашего
современного положения...
Нам недостает внутренней, общественной жизни, недостает
глубоких убеждений, недостает самодеятельности, недостает силы, силы
общественной, той силы, которая есть единственная могучая,
нравственная, человеческая сила, достойная человеческого общества,
животворящая, всепобеждающая, ведущая народы к совершению
предназначенного им подвига в истории человечества! Проснуться, ее,
эту силу, вызвать, ею поработать, ее созидать — вот к чему мы должны
стремиться, все, всем обществом, от мала до велика, вот в чем наше
спасение и охрана, вот единственное условие нашего развития и
преуспеяния!..
Но каким образом? И почему недостает нашему обществу этой
силы? И что такое общество? И какое его значение у нас, в России,
между землею и государством?.. На все эти вопросы мы попытаемся
дать ответ в следующей статье.
II
В последний раз, заканчивая статью, мы поставили вопрос: что
такое общество, и какое его значение у нас в России, между землею и
государством? Не знаем, насколько ответ наш покажется
удовлетворительным, но во всяком случае предлагаем его читателям. Чтобы
яснее выразить нашу мысль, нам придется повести речь издалека,
обратиться к свидетельству истории и к отвлеченным,
теоретическим построениям.
Было ли у нас общество до Петра? Не было, отвечаем мы, точно
так же, как не было и литературы, без которой в позднейшие времена
немыслимо никакое общество, — а почему так — вот наши доводы.
Говоря: общество, мы разумеем здесь не то юридическое
определение, которое прилагается ко всякому соединению людей:
случайному ли, для какой-либо цели, как например торговля компании;
по образу ли жизни или занятиям, как например цехи, гильдии; или в
самом широком смысле, в смысле народа, противополагаемого госу-

О взаимном отношении народа, государства и общества
383
дарству. В последнем случае нередко вместо общества
употребляется слово народ, и вместо народа — общество. Впрочем, все эти
определения читатели найдут в замечательных статьях г. Лешкова299,
помещенных в нашей газете. Г. Лешков первый сделал у нас опыт создать
науку «общественного права», до сих пор отвергаемую
юристами, — но не об этом обществе и не об этом праве хотим мы говорить.
То общество, или, вернее, то, что мы разумеем под словом общество,
ускользает от всякого юридического определения, не укладывается
ни в какую юридическую рамку, ненаделимо и неограничимо или,
другими словами, не способно быть наделяемо или ограничиваемо
никакими юридическими «правами, преимуществами и
обязанностями». А между тем, оно имеет жизнь, и жизнь действительную; оно не
фикция, не мечта, а реальность, явление положительное; оно
наделено страшною силою, существующею вне всякого формального
закона, — силою общественного мнения. Но эта сила есть сила
нравственная, это положительное явление есть явление нравственного мира.
В этом смысле слово общество часто употребляется и в нашем
разговорном языке, но большею частью безотчетно, и, по недостатку
строгого определения, беспрестанно смешивается с другими, часто
противоречащими понятиями. Французское слово société и
английское society, хотя и соответствуют нашему обществу, но в смысле
более узком, или, по крайней мере, не столь широком. Замечательно,
что у немцев нет слова для идеи общества: Gesellschaft значит
собственно товарищество, — и для выражения понятий об обществе в
широком смысле вы должны прибегнуть не к немецкому слову,
например общественный вопрос, une question sociale, eine sociale Frage
и проч. Любопытно видеть, как выражается идея общественного
мнения на трех главных языках Европы: Г opinion publique, public opinion,
öffentliche Meinung. Нельзя не сказать, что русское слово всего вернее
и точнее соответствует этому явлению общественной жизни и
передает идею общественности, — и это недаром, точно так же, как и не
случайно отсутствие у немцев слова: общество. Мы поговорим о том
подробнее в своем месте.
Ознакомив некоторым образом читателей с самою областью
вопроса, попытаемся теперь определить и самое понятие: общество.
Общество, по нашему мнению, есть та среда, в которой совершается
сознательная, умственная деятельность известного народа; которая

384
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
создается всеми духовными силами народными, разрабатывающими
народное самосознание. Другими словами: общество есть народ во
втором моменте, на второй ступени своего развития, народ
самосознающий. Постараемся разъяснить читателям это определение.
Что же такое народ!
Все, в каждой стране, граждански живущей, существует из народа,
народом, ради народа, — и вне народа, вне его участия, прямого или
косвенного, положительного или отрицательного, не могло бы и
существовать то, что существует. В обширном смысле, народом
называется все население известной страны, представляющее цельность
нравственную и физическую, единство происхождения и предания,
единый общий тип физический и духовный. Такое определение объ-
емлет все сословия, все ступени общественные, от царя до
последнего крестьянина: все равно как говоря: дерево, мы разумеем и корень,
и семя, и ствол, и ветви, и листья. Но в тесном смысле и более
строгом, народом называется простой народ, то народное множество,
которое живет жизнью непосредственной и, как зерно,
сосредоточивает в себе всю органическую силу, все развитие организма. В самом
деле: как семя хранит в себе всю будущность дерева, с красотой,
шумом и зеленью листьев, — и дерева именно этого, а не какого-либо
другого, так что семя дуба родит дуб, а не березу, — так и народ, в
тесном смысле, хранит в себе всю будущность предстоящего ему
подвига, развития своей духовной особенности, своего типа. Но этот
тип, эта особенность являются в нем на степени и с характером силы
стихийной, — разумеется, не в физическом, а в духовном смысле,
силы духовной, но еще не покоренной личному сознанию, не
ставшей предметом сознания. Народ состоит из отдельных единиц,
носящих каждая свою личную разумную жизнь, деятельность и свободу;
каждая из них, отдельно взятая, не есть народ, — но все вместе
составляют то цельное явление, то новое лицо, которое называется
народом и в котором исчезают все отдельные личности. Поэтому народ
не есть агрегация или совокупность лиц с их совокупною
деятельностью, а живой, цельный, духовный организм, живущий и
действующий самостоятельно и независимо от лиц, составляющих народное
множество. Процесс мысли, сознания, творчества в этом организме,
его физиологические и психические законы составляют такую же
тайну, как и самая тайна жизни. Возьмите, например, язык в народе,

О взаимном отношении народа, государства и общества
385
хоть наш русский. По свидетельству филологов, он поражает
мудростью, стройностью, логичною последовательностью своих законов;
он являет как бы работу мысли, раскрытие которой и составляет
задачу филологии, почти неисчерпаемую. Между тем ни одна
отдельная личность в народе не мыслила, не работала над языком.
Предположить, что вот люди подумали-подумали, да и решились
принять тот или другой закон в языке, сочинили такой-то суффикс300,
условились в какой-то флексии301, разумеется, невозможно. Каким же
образом, когда ни одно отдельное лицо не обдумывало системы
языка и все вместе не условливались в ее строении, создается однако
язык, весь как бы проникнутый сознанием? Очевидно, что те же
самые лица, как народ, составляют особый цельный организм, в
котором духовные отправления и процесс сознания совершаются иным
путем и иным порядком, нежели в отдельном человеке.
Собственно говоря, это и не есть сознание в обыкновенном
смысле: здесь совершается бессознательное творчество народного
разума и воли. Народные единицы не замечают здесь участия своей
личной мысли, участия однако несомненного; здесь нет посредствующего
действия мысли между отдельною личностью в народе и народом.
Как самое народное творчество принадлежит всему народу, а не
отдельным лицам, так всему же народу принадлежит пока и сознание
этого творчества. Отдельные лица уже особым, новым действием
пересознания постигают мысль, вырабатываемую народным
творчеством. Это постижение народной мысли личным сознанием есть уже
новая ступень в жизни народной — народное самосознание. Это
самосознание совершается в обществе.
Итак, народ не есть сосуд, как думали некоторые, ибо сосуд
безучастен к своему содержанию; не есть масса, как выражаются другие,
ибо масса бессознательна и не имеет в себе ничего органического; не
есть и материал, потому что этому материалу нельзя давать
произвольного назначения извне и подчинять его своей личной воле, а
напротив, он подчиняет себе чужую волю, развиваясь изнутри себя, по
своим внутренним органическим законам.
Народное самосознание есть новое движение в бытии народном,
новая ступень народной жизни; но не следует думать, чтобы чрез это
непосредственная народная жизнь или тот особенный процесс
народной мысли, о котором мы выше говорили, становились из-

386
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
лишними. Как семени для исполнения своего назначения
необходимо проявить свою жизнь в корнях, стебле, стволе, ветвях и
листьях, так и народ не может оставаться при одном непосредственном
творчестве в жизни духовной, при первоначальном виде внешнего
бытия в жизни вещественной. Но как внутренняя жизнь корней не
прекращается оттого, что выросло, цветет и зеленеет дерево, так и
акт непосредственного творчества не может быть однажды
завершен и покончен оттого, что он сознается. Напротив, точно так, как
сохнет дерево вместе с прекращением деятельности корней, как
скоро исчезла деятельность непосредственной силы — гибнут и
исчезают народы.
Обращаясь к истории, мы видим, что, как птица прежде всего
свивает себе гнездо, так и первым действием всех народов было: создать
себе внешнюю государственную форму, форму, в которой бы они
могли свободно совершать свое развитие и таким образом
исполнить свое назначение в человечестве. Общества еще нет, а уже
возникает государство над народом, продолжающим жить жизнию
непосредственной. Но не выражает ли государство народного
самосознания? Нет, оно есть только внешнее определение, данное себе
народом; деятельность его, то есть государства, и сфера его
деятельности чисто внешние. Государство является, как органический
покров, или, по сравнению К С. Аксакова, как кора на дереве, которая
должна подаваться, растягиваться, видоизменяться, согласно с
внутренним развитием и деятельностью сердцевины. «Беда, — говорит
К. С. Аксаков, — если вся сила дерева пойдет в кору: растет и толстеет
кора, сжимается и слабеет сердцевина, а чем слабее сердцевина, тем
ближе и гибель дерева, которую никакая толщина коры отвратить не
может: не в том дело, крепка ли кора, а в том, здорова ли
сердцевина»302. В человеческом организме есть также болезнь: отолщение
кожи. Кожа, разумеется, есть часть того же организма, как и
государство, по отношению к народу, — но при слабой деятельности
организма или при неправильности его отправлений все обращается в
кожу, которая, распространяясь насчет прочих органов, становится
как бы во враждебное отношение к организму, будучи сама его
частью. В этой болезни нет другого лекарства, как противодействовать
уродливому развитию, такому мятежническому поведению кожи
возбуждением жизни и деятельности в прочих органах.

О взаимном отношении народа, государства и общества
387
Эта деятельность в народном организме выражается
деятельностью общества, или, лучше сказать: общество есть не что иное, как
народный организм в деятельном развитии, не что иное, как сам
народ, в его поступательном движении. Здесь уже не бессознательный
процесс народного сознания и творчества, которого пример мы
видели на народном языке, не непосредственное бытие и пребывание в
нем, а деятельность самого народа на второй ступени своего бытия,
деятельность самосознания. Личность, поглощаемая в народе,
существующая и действующая в нем не сама по себе, а как часть, атом
народного организма, получает вновь свое значение в обществе, но с
тем, чтобы путем личного подвига и личного сознания утвердить
свою связь с народом и воссоздать новую высшую, духовную
цельность народного организма.
Если читатели припомнят или перечтут сказанное нами выше
определение общества, то оно, вероятно, не покажется им теперь
непонятным. Просим извинения у читателей, если утомили их
внимание, и продолжаем.
Итак, мы имеем: с одной стороны, народ в его непосредственном
бытии; с другой — государство как внешнее определение народа,
заимствующее свою силу от народа — и усиливающееся на его счет,
при бездействии его внутренней жизни, при долговременном его
пребывании в непосредственном бытии; наконец, между
государством и народом — общество, то есть тот же народ, но в высшем
своем человеческом значении, не пребывающий только в
известных началах своей народности, но сознающий их, сознательно
развивающий и обособляющий их в явлениях, постоянно
действующий и совершающий свой земной исторический подвиг. Государство
есть начало внешней деятельности внутренней, нравственной,
умеряющей деятельность внешнюю, полагающей ей нравственные
пределы. При отсутствии общества, при бездействии его,
государственное начало, захватывая все шире и шире круг своей деятельности,
внутри государства, может наконец, как кора — сердцевину, сдавить
и почти заглушить жизнь народа, находящегося на степени
непосредственного бытия; народность, не вооруженная сознанием,
не всегда надежный оплот против врагов внутренних и внешних.
Только сознание народных начал, только общество, служащее
истинным выражением народности, являющее высшую сознательную

388
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
деятельность народного духа, может спасти народ и остановить
растущее внутрь государство.
Теперь посмотрим поближе, что такое общество. Во-первых,
имеет ли оно какую-либо политическую, внешнюю организацию?
Никакой. Это не есть ни сословие, ни цех, ни корпорация, ни кружок,
ни какое-либо иное, условленное соединение людей. Это даже не
собрание, а совокупная деятельность живых сил, выделяемых из себя
народом, деятельность людей, которые вышли из народа, но не
состоят уже под законом непосредственного быта, не поглощаются в
народе, а напротив, делают непосредственное творчество народное
и самый народ предметом своего сознания и деятельности, получая в
то же время от народа жизнь, питание и силу. Разумеется, мы говорим
не про то, что есть, а что должно быть. Выделяться из народа, в
нравственном смысле, дает право только образование и притом не в
значении известного количества познаний, и даже не в значении одного
умственного образования, а в значении личного духовного развития
вообще, такого развития, которым нарушается однообразие и
безличность непосредственного народного бытия, но нарушается
именно тем, что дух народа сознается и самое единство народное
ощущается яснее и живее. Такое развитие есть расширение умственного
взора, а потому самому и усиление нравственного сочувствия к
народу. Тут не может быть ни определенного числа лиц, ни патентов,
ни других примет на принадлежность к обществу; оно образуется из
людей всех сословий и состояний — аристократов самых кровных и
крестьян самой обыкновенной породы, соединенных известным
общим уровнем образования. Чем выше умственный и нравственный
уровень, тем сильнее и общество.
Во-вторых, общество, как само собою разумеется, не должно
кристаллизироваться, костенеть, мертветь, а должно постоянно
освежаться, обновляться новым притоком сил из народа, одним словом,
состоять к нему в таком же отношении, как дерево к корню. Впрочем
об аномалиях в этом отношении, об уродливом развитии общества,
которое уже, в таком случае, есть какое-то не настоящее, а
самозванное общество, мы будем говорить подробнее, когда коснемся
русского общества.
В-третьих, общество, разумеется, существует только там, где есть
цельное народное тело, цельный организм с соответствующим ему

О взаимном отношении народа, государства и общества
389
цельным органическим покровом, то есть внешней, государственной
формой. Встречая общество во Франции и Англии, мы его не видим
в Германии; то есть оно существует, как германское, но лишено
живой, реальной действительности, потому что германского
цельного народа не существует, Германии нет, как целого тела, а есть
Бавария, Гессен-Гомбург, Гессен-Кассель, Рейс-Шлейс-Крейц-
Лобенштейн303 и проч. Немец может обресть единство германского
организма только в области отвлеченной, в Шиллере, Канте, Гете,
Гегеле304. Вот почему у немцев нет в языке и выражения,
соответствующего нашим словам: общество, общественность,
общественный; вот почему в немецкой литературе нет не только
общественного романа, вроде сочинений Диккенса, Гоголя или Бальзака305,
потому что в области действительности германец превращается в
гессенца, мекленбургца, баварца и проч. Вот почему также такое
стремление в немцах, подобно Италии, сплотиться в единую
сильную Германию, чтобы создать себе внешнюю форму, которая бы
вполне соответствовала цельности народного германского
организма, — вопреки всяким учениям о преимуществе федерации и о вреде
крупных государств.
В-четвертых, сила общества, как явления не политического, есть
сила нравственная, сила «общественного мнения». Орудие
деятельности общества есть слово, и по преимуществу печатное слово,
разумеется, свободное. Напрасно воображают некоторые, что свобода
слова, устного или печатного, есть политическая свобода. После
этого, и свобода есть, пить, спать, дышать воздухом, двигать руками и
ногами, есть также политическая «прерогатива»! Между тем свобода
слова, свободный обмен мыслей, чувств, мнений, необходимый для
нравственной деятельности, относится точно также к стороне
нравственной человека, как свобода спать, есть к стороне физической.
Злоупотребление слова так же возможно, как и злоупотребление рук,
но если бы в предупреждение зол, которые можно учинить руками,
связать всем людям руки за спину, то уничтожилась бы всякая
возможность деятельности, следовательно и существования как
связываемых, так и вяжущих.
Впрочем, как об этом орудии общественной деятельности, так и
вообще о силе общественной, мы желаем поговорить пространнее, — а
так как статья наша вышла и без того чересчур длинна, то мы отло-

390
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
жим рассуждение об этом предмете до следующего №, равно как и
соображения наши о русском обществе в особенности.
III
Мы просим читателей припомнить все, что было нами сказано в
статье 10 марта об обществе, его значении, его месте между народом
и государством. Мы говорили, что общество не есть явление
политическое, что сила его есть сила нравственная, сила общественного
мнения, и что орудие деятельности общества есть слово, по
преимуществу печатное и, разумеется, свободное.
Мы идем далее. Мы решаемся даже утверждать, что где нет
деятельности слова, там нет и общества (разумеется, если отсутствие
таковой деятельности происходит не от внешних, случайных причин)
или иначе: в истории позднейших времен, без литературы
немыслимо никакое общество. Постараемся доказать это. Дело в том, что
общество есть та среда, в которой совершается сознательная,
умственная деятельность народа, которая создается всеми духовными
силами народными, разрабатывающими народное самосознание.
Другими словами: общество есть народ на второй степени своего
развития, народ самосознающий. Но для того чтоб стать на эту
ступень, чтоб от непосредственности двинуться к самосознанию, от
безличности народного бытия перейти к совокупной деятельности лиц,
воссоздающих новую высшую духовную цельность народного
организма, — необходимо образование. Мы уже объяснили прежде, что
мы разумеем под образованием. Оно принимается нами не в смысле
известного количества познаний, не в смысле одного умственного
образования, а в значении личного духовного развития, такого
развития, при котором личность, поглощаемая до сих пор в народе и не
существующая в нем сама по себе, обретает себя вновь, ощущает себя
как единицу народную, разрешает плен непосредственного бытия
(подобно тому, как пускаемый зерном росток пробивает поверхность
зерна) и получает возможность постижения мысли народной
личным сознанием. Это постижение народной мысли, народного
непосредственного творчества, личным сознанием единиц, народ
составляющих, есть уже народное самосознание, которое и совершается в
обществе. Следовательно, только образование, в том значении, как

О взаимном отношении народа, государства и общества
391
мы его объяснили, полагает начало народному самосознанию, или
другими словами: только образование дает бытие обществу.
Поэтому-то общество необходимо предполагает известный общий
уровень образования, и чем выше уровень, тем сильнее и общество.
Но как определить этот уровень образования? Как обозначить
границу, где кончается непосредственность бытия и начинается
деятельность народного самосознания в единицах? Как указать ту
ступень личного развития, на которой действие личного сознания
получает значение народного самосознания? Как определить: когда
личная деятельность единиц имеет право назваться общественною,
когда именно народные единицы являются обществом?
Как провести в истории черту, откуда деятелем (фактором)
истории становится общество?
Определить этот уровень и обозначить его пределы нет никакой
возможности, да нет в том и надобности. Область нравственного
мира не терпит никаких внешних рубрик и формул, никаких
сигнатур и штемпелей, не поддается ни весам, ни мерам, ни горнилу, и все
подобные попытки были бы не только тщетны, но и положительно
вредны для свободного проявления его внутренней деятельности.
Общество дает знать о своем существовании тем, что оно существует
и действует; деятельность общественная есть, сказали мы,
деятельность народного самосознания; деятельность народного
самосознания выражает себя в слове, которое есть плоть сознания, плоть
человеческой мысли; стало быть, выражение общественного сознания
есть общественное слово; следовательно, только там, где есть
общественное слово есть и общество, и наоборот — нет и общества там,
где нет общественного слова. Постоянная деятельность
общественного слова есть то, что называется словесностью или литературою.
Мы можем предположить себе весь народ умеющим читать и
писать. Будет ли это общество? Нет; грамота есть только орудие слова,
но самой деятельности личной мысли может еще и не быть.
Предположим, наоборот, простой народ погруженным в
невежество, — а над ним другие верхние классы, досужие, отличающиеся от
народа бытом, образом жизни и даже более развитые. Составляют ли
эти верхние классы общество? Опять нет, если им недостает
деятельности мысли, если они заключены в тесных границах сословного
быта, если они только чувствуют себя как народ, в силу своего есте-

392
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ственного сродства с остальными народными классами, а не
сознают себя как народ, не разрабатывают народного самосознания.
Ни рыцари средних веков, ни купцы в России, в нашем XIX веке (мы
говорим про большинство, а не про частные явления), не составляли
и не составляют общества. В том-то и дело, в том-то и сила, что
общество создается не верхним и не средним сословием, не мужиками и
не дворянами, а создают его только образованные люди или, вернее,
люди всех сословий и состояний безразлично, — связанные между
собою тем уровнем образования, при котором становится
возможною деятельность общественная, выражающаяся в наше время
в литературе.
Само собою разумеется, что чем больше живых сил, выделяемых
из себя народом, тем сильнее и деятельность общества, которая,
идеально понимаемая, должна обхватить свою совокупность единиц,
народ составляющих, не уничтожая через это нисколько ни
непосредственной силы народного творчества, ни цельности народного
организма, но воссоздавая (как мы уже сказали) его новую высшую
духовную цельность. Чем больше образованных людей в какой-либо
стране, тем скорее возникает в ней общество, но определить
потребное для того число образованных людей также невозможно, как
невозможно при учислении долей веса указать, где начинается тяжесть
и кончается легковесность. Как скоро раздается общественное слово,
как скоро оно является как власть имеющее, — мы познаем
существование общества.
Не забудем также, что общество ни в какой данный момент не
может назваться полным выражением народного самосознания. Оно
есть деятельность народного самосознания, оно есть самосо-
знавание, которое, постоянно возрастая и усиливаясь, приближает
народ в его конечной цели, к самосознанию.
Чтобы еще яснее выразить нашу мысль о значении слова вообще
и печатного слова как общественной силы, обратимся к истории.
В Риме и Греции было общественное слово, было и общество,
которое и дало человечеству все, что мог дать ему мир языческий; но Рим
и Греция находились в других условиях, не существующих для мира
новейшей эры. Возьмем Западную Европу, Германию, Францию,
Англию. Можем ли мы признать в них существование общества в
первые тринадцать или четырнадцать, или даже пятнадцать веков по

О взаимном отношении народа, государства и общества
393
Рождестве Христовом? Мы видим власть королевскую,
правителей — даже мудрых, деятельность правительственную... Но это не
общество. Деятельность государственная есть деятельность внешнего
строения, это не есть деятельность общественная, сознательная
деятельность духа и мысли народной. Вообще можно сказать, что
деятельность народов в первые четырнадцать или даже пятнадцать веков
истории Европы поглощается работою над внешнею формою, над
внешним определением, которое давал себе каждый народ. Тогда
только и начинается возможность общественной деятельности, когда
сложилась уже сколько-нибудь внешняя форма, что, конечно, еще не
значит, чтобы эта форма не могла впоследствии видоизменяться.
Итак, с одной стороны мы видим в средние века в Европе — королей,
герцогов, всяких властителей с их дружинами военными и
гражданскими; мы видим начало государственное и его деятельность
заменяющими всякую другую жизнь в общем организме страны — вне
среды непосредственной жизни самого народа. Это не общество.
С другой стороны представляется нам сословие рыцарей,
аристократических владельцев, которых вся жизнь и деятельность были чисто
внешние. Их, конечно, никто не назовет обществом; никто не
скажет, что они составляли тогда общественное мнение! С этим едва ли
кто станет спорить. Простой народ, порабощенный и угнетенный,
находился на самой низшей ступени безличного бытия;
следовательно, об нем не может быть и речи. Городские общины жили жизнью
замкнутою, поглощенною интересами преимущественно
вещественными и заботами об ограждении себя от всяких грубых сил,
бродивших и еще не перебродивших тогда в организующихся
государствах. Они еще не составляли тогда общества, не предъявляли
своего мнения, как мнения общественного. Заметим кстати, что при
существовании резкого разделения сословий, бытового и
юридического, с великим трудом вырабатывается среда для совокупной
умственной деятельности народных единиц, как общества. Кроме
названных сословий, существовало в средние века единственное
образованное сословие — духовенство. Оно сберегало, без сомнения,
умственное наследие мира древнего для мира нового; оно было
хранителем того просветительного начала, которое дало смысл,
направление и характер всему просвещению, всему духовному развитию,
следовательно всей последующей деятельности общества на Западе,

394
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
но это просветительное начало являлось как данное извне, усвоенное
бытом, но не усвоенное народным самосознанием; оно, конечно,
способно было возбудить и возбуждало деятельность народного духа,
но еще не как народное сознание, а как деятельность человеческого
духа вообще. Одним словом, ученые монахи и схоластики средних
веков не были обществом. Была ли Сорбонна306 выражением
общества? Нисколько. Даже университеты того времени устремляли всю
свою деятельность на внешнее одоление того готового материала
просвещения, который завещан был Римом и Грецией
христианскому миру, и были отрешены от действительной жизни. Без всякого
сомнения, на Западе, в течение этого времени, подготовлялись все
материалы для будущего здания, все внешние орудия деятельности,
расширялся круг познаний, личная мысль не дремала, но она являлась
одиноко-личною, не общественною, и резкая, неприязненная разде-
ленность сословий, как мы сказали, еще препятствовала сложиться
той среде, которая потом явилась как общество, тому простору, в
котором бы оно могло действовать. Мы не пишем истории западного
общества. Мы предоставляем нашим читателям поверить нашу мысль
и наш вывод более подробным сопоставлением фактов, но едва ли
они не согласятся с нами, что общества на Западе не было до того
времени, как изобретение книгопечатания дало возможность
возникнуть деятельности общественного слова. Это не значит, что
случайное изобретение Гутенберга307, или кто бы ни был настоящий
изобретатель, породило общественную деятельность: наоборот,
необходимость общественной деятельности, необходимость, сознание
которой было подготовлено одиноко личною деятельностью ученых,
еще не составлявших общества, но выражавших собою стремление и
требование народного духа, вызвала изобретение печати. Только с
того времени и возникает литература в собственном смысле слова,
литература, как выражение общественной жизни.
Печать есть единственная арена, где, при современном внешнем
устройстве народного организма, может раздаваться общественное
слово. На площадях Рима оно не нуждалось в печати, ибо
исчерпывалось вполне в совещаниях, на форуме, в речах, в публичных
преподаваниях, в письменной литературе, ибо для Рима не было римского
народа вне Рима; но история нашей эры создала иную формацию
государств и призвала к жизни самые народы. Никакие парламенты,

О взаимном отношении народа, государства и общества
395
генеральные штаты, собрания государственных чинов не выскажут
настоящей мысли всенародной; они составляют меньшинство, по
отношению к тому множеству, которого думают быть представителями
и которого мысль, со всем разнообразием личной деятельности
единиц, составляющих это множество, никогда не может быть вполне
передана необходимо ограниченным числом народных
представителей. Английский парламент не был бы тем, что он есть без
английской прессы. При всем том, часто случается, что решение народных
представительных собраний на Западе не выражает мнения народа,
находится в противоречии с ним. Выше народных, ограниченных в
числе и во времени и в пространстве представительных собраний
стоит сам народ, или общество, как тот же народ, несамосознающий
и развивающийся; верховный контроль над всеми этими собраниями
принадлежит обществу, общественному мнению для него узка арена
законодательных или каких бы то ни было представительных
собраний, ему надо поле пошире, и такое вполне соответственное поле для
общественного слова есть печать.
Поэтому стеснение печатного слова, когда явилась в нем
потребность, когда, стало быть, в народе возникло общество, есть
нарушение правильных отправлений общественного организма, есть
умерщвление жизни общества, и следовательно, опасно для самого
государства, допускающего это стеснение. Как дерево может
существовать только до тех пор, пока в нем есть жизнь сердцевины; как с
прекращением этой жизни сохнет и каменеет кора, — так и
государство, когда уже раз возникло общество, когда уже раз совершилось
это новое движение в бытии народном, может существовать только
до тех пор, пока живет общество. Зерно способно долго сохраняться
как зерно, но если оно раз начало жить как дерево, в корнях, стволе и
листьях, дерево уже не может быть лишено воздуха, света,
тепла, — иначе оно погибнет. Никакие в мире либеральные
учреждения не заменят свободы общественного слова, никакие
консервативные охраны не заменят охранительной силы свободного слова (если
только есть что достойное охранения), никакие законы не имеют
прочности и живительного действия без помощи общественного
сознания, следовательно, без его деятельности и жизни в свободном
слове. Как против отолщения кожи нет другого лекарства, кроме
возбуждения деятельности прочих органов, так и государство, против

396
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
его болезненного роста внутрь, может спасти только общество с
своею свободою деятельности, свободою критики, свободою слова.
Общество не есть явление политическое, говорили мы не раз, и
деятельность его не должна быть политическою, в смысле деятельной,
политически организованной власти. В противном случае оно
перестает быть обществом — и жизнь или находит себе другой, часто
неправильный исход, или же уходит в корни, или же совсем
замирает. Воспользуемся приведенным выше примером, чтобы пояснить
нашу мысль. Вообразим себе, конечно не без усилия для
воображения, что желая остановить возрастающую толщину коры на дереве,
желая спасти сердцевину, мы наставим перегородки внутри, между
корой и сердцевиной. Что выйдет? Сердцевина еще более стеснится,
объем ее простора уменьшится, ее будет давить перегородка,
вгоняемая внутрь внешним напором коры. Делать нечего: вы подпираете
перегородку какой-нибудь новою подпоркою, и еще более сжали
сердцевину! Но и это не помогает: новая подпорка не может устоять
против общего давления коры и перегородки; вам приходится
утверждать подпорку новою подставкой, но опять бесполезно, и т.д.
до бесконечности, то есть до того, что вы сами этими же
ограждениями от болезненного роста коры убьете сердцевину. Так и общество,
ставя себе ограждения от болезненного роста государства во
внешних учреждениях, основанных на начале государственном, то есть
политическом, изменяет характеру своей деятельности, стесняет
само свою свободу, вносит начало принуждения в свою собственную
жизнь. Это начало будет тем тяжелее и болезненнее для общества,
что оно не налагается извне, внешнею, чужеродною силою, а исходит
от самого общества. Общество в таком случае заражается болезнью
государственности, убивающею его внутреннюю свободу, его
общественную жизнь. Нет ничего опаснее и вреднее политического
элемента, к которому так влекутся наши публицисты. Мы говорим здесь
не о критике явлений политического мира, которая есть
неотъемлемое право общества, но о политическом элементе, как начале
внешнего принуждения, внешней условной правды, внешней организации,
какой бы формы последняя ни была. Так, например, Америка, по
замечанию К. С. Аксакова, можно сказать, отравилась духом
государственности, который, внедрившись там в душу и плоть
человека, обратил каждого человека в квартального самого себя, заглушая

О взаимном отношении народа, государства и общества
397
полицейским принципом принцип совести308. Государство и
государственное начало должны быть отвлечены от жизни народа и
общества на поверхность и оставаться в тех скромных пределах,
какие полагает им духовная и нравственная деятельность
самого общества.
Впрочем, более подробное рассмотрение отношения общества к
государству и государства к обществу, а равно и того, что должно
разуметь под самоуправлением общественным, что такое партии,
охранительные и прогрессивные начала, в каких отношениях
находится начало сословности к обществу, и как все это отражалось в
русской истории и отражается в современной нашей общественной
жизни — мы отлагаем до следующего раза...
IV
Мы обещали в последний раз рассмотреть подробнее взаимные
отношения общества и государства. Просим читателей не забывать,
что, по нашему определению, ни простой народ, ни верхние
сословия, ни государство с своими чиновниками, отдельно взятые, не
составляют общества, и наоборот — общество не есть ни сословие, ни
цех, ни корпорация, ни государственный политический орган.
Напротив, всякая попытка организовать общество политически
противоречила бы самому существу общества, убила бы внутреннюю
свободу его развития, внесла бы в стихию его духовной деятельности
начало внешнего принуждения. При всем том, общество такое имеет
значение в организме народа, граждански живущего, что без него
бессилен народ и несостоятельно государство. Сословия могут
меняться и исчезать, дворянство может быть и не быть — общество
само от того нисколько не уничтожается, ибо его сила не в том или
другом сословии, а в сумме образования всех сословий. Но там, где
нет общества, там народ лишен возможности деятельного
поступательного движения, деятельной, активной силы; он беззащитен
против государства и может противопоставить ему только силу
пассивную, силу в охранении, в сбережении своих начал, существенных
элементов своей народности. Если, при отсутствии или бездействии
общества, эта пассивная непосредственная сила переходит в
активную, как это случалось в истории, то она является всегда внешнею

398
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
силою, иногда благодетельною, иногда гибельною, но никогда
ничего прочно не созидающею. Такого рода разлив народной силы, такая
внешняя деятельность народа есть явление само по себе
анормальное. Оно никогда не бывает продолжительным, и только крайняя
историческая необходимость, после долгого сопротивления со
стороны самого народа, способна вызвать его к такой несвойственной
ему деятельности. Но если, в обеспечение народу, не возникает
деятельность общественная, как деятельность народного самосознания,
то такой разлив силы нисколько не уберегает народ от новых
посягательств государства на его жизнь и самостоятельное развитие. Даже
наше разумное народное движение в 1612 году не только не слабило
значения государственной стихии в России, но напротив, — после
того, как народ, посадив на престол Михаила, удалился, вошел в
берега, государство стало расти, и выросло до ужасающих размеров...
В Англии с XIII века была и конституция, и парламент, и
независимое политическое сословие309 (в которое некоторым нашим
публицистам так хочется пожаловать российское дворянство!), была
и революция 1649 года: однако ж начало английской свободы
считается с революции 1688 года, с той революции, которая не пролила
почти ни капли крови, и которая была скорее общественным
движением, чем народною революциею в обыкновенном смысле этого
слова. В самом деле, не перемена династии Стюартов на Оранскую310,
не перемена законов (никакие органические законы не были
изменены), не создание аристократии (она была и прежде) дали силу
парламенту, конституции и всем прежним формам и положили начало
истинной свободе, а нравственное усиление общества, общественное
самосознание, выразившееся в знаменитом акте «декларации прав»
(Declaration of Right)311, как о том свидетельствует и Маколей312, и
потом издание закона о свободе печати.
С другой стороны, там, где нет общества, государство рано или
поздно оказывается несостоятельным. Оно ощущает для своих
действий потребность в сознательной опоре народной, которой не
может дать народ, находящийся на ступени непосредственного
бытия; потребность в поверке и критике, в том разуме народном,
который выражается в постоянной деятельности общественной, а не в
одном представительном собрании. Поясним это тем же
вышеприведенным примером. Состав парламента внешний был в Англии с не-

О взаимном отношении народа, государства и общества
399
многими изменениями тот же в XIV веке, что и в XVII, но
деятельность государственной власти, вследствие слабости, вследствие не-
приготовленности общества, была несравненно сильнее, почти
захватила среду, теперь предоставленную деятельности
общественной, и, оказавшись несостоятельною, вызвала переворот 1688 года.
Стало быть, представительное собрание само по себе еще не
заменяет общества ни для народа, ни для государства, еще неспособно, само
по себе, сдержать рывок государственной стихии: была даже
опасность в английской истории, по замечанию Маколея, чтобы сам
парламент не обратился в деспотическое правительство. Истинные
пределы государственной власти положены были в Англии не
парламентом, а обществом.
Далее: есть целая область отношений, на которую не может
простираться чисто внешняя, формулированная, ограниченная в своих
средствах деятельность государственная, такая область, куда, как мы
сказали однажды, не в силах достать сверху распоряжением никакая
самая отважная благонамеренность начальства; есть
многочисленные явления духа, которые не могут быть вызваны на свет Божий
указом и которые не терпят никакой извне налагаемой формулы. Между
тем участие таких явлений, жизненная деятельность таких
отношений необходимы в общей государственной жизни, и, если общества
нет, если оно бездействует, если оно задавлено, — правительству
приходится разыгрывать роль самой жизни, исправлять должность самой
органической силы. Мы уже достаточно показали в статье 21-го
номера*, что все подобные попытки со стороны правительства
производят только одно подобие жизни, деятельности, силы, обременяя
действительную жизнь новыми оковами и тяжеловесною ложью; мы
объяснили это примером казенных миссионеров и многими
другими. Мало этого, там, где само общество бессильно или его нет вовсе,
правительство нередко создает подобие самого общества, точно
так же, как и подобие свободы, подобие независимости от
правительства, подобие вольной общественной деятельности, одним
словом, старается обзавестись обществом. Разумеется, все такие
старания тщетны, потому что правительство в таких случаях пытается в
то же время дать направление общественному развитию, создать об-
* От 3 марта, см. выше.

400
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
щество в известном духе и на известных началах согласно с своими
целями. Большею частью выходит так, что создаваемое
правительством общество, лишенное внутренних залогов самостоятельной
жизни и положительной деятельности, обретает себе жизнь и
деятельность в отрицании себя самого и создавшего его
правительства, — но об этом мы поговорим подробнее в своем месте. Мы
хотели здесь только заявить, что там, где общества нет или где оно
подавлено, правительство ожидает неминуемая несостоятельность,
хотя бы оно было окружено всевозможными политическими
сословиями и учреждениями. Как мало значат последние, видим мы
примеры в нашей собственной истории. Так, назначив в уездные суды
представителей от крестьян (сельских заседателей), заставивши их
восседать рядом с представителями аристократии — простых
мужиков с потомками Рюрика, — Екатерина II могла, пожалуй, пред всей
Европой похвастаться313 такой либеральной мерой, которой ничего
подобного не представляет сама свободная Англия, — но этот
либерализм не прибавил ни на волос ни свободы народной, ни правды в
судах и служит только ярким доказательством, что сила и свобода
даются не одними учреждениями!
Итак, все сказанное нами приводит нас к следующим выводам:
Никакие учреждения, как бы свободны они не были, никакие
представительства, никакие политические сословия, никакие
аристократии и демократии не могут заменить общества и своею
деятельностью восполнить недостаток деятельности общественной;
отсутствие общественной деятельности или бездействие
общественной жизни как жизни народного самосознания делает народ
бессильным и беззащитным, а государство несостоятельным, хотя бы и
существовали политические сословия и даже представительные
учреждения. Следовательно, без общества все эти политические
обеспечения силы и свободы служат ненадежною опорою государства и
слабой гарантией для народа; следовательно, истинное обеспечение
силы и свободы лежит в существовании общества, в общественной
силе и в общественной деятельности. Другими словами: вне
нравственной, неполитической силы того неполитического явления,
которое мы называем обществом, бессильна сила политических
учреждений; вне свободы нравственной, неполитической, вне свободы
духовной общественной жизни — нет истинной свободы, ничтожна

О взаимном отношении народа, государства и общества
401
всякая политическая свобода. И так как государство, государственные
формы создаются народом ранее общества, ранее, чем начинается
деятельность народного самосознания, то подтверждение наших
слов читатели могут найти в истории любого из западных государств
и даже нашего русского.
Теперь же мы попросим читателей припомнить статью одного из
наших публицистов, который полагает спасение России в заведении
сословий — политического дворянства и среднего сословия, а также
в организации партий. Очевидно, что он сам не отдавал себе ясного
отчета в том, что такое общество и откуда берется эта сила, которую
нельзя ни осязать, ни уловить в юридическую формулу; очевидно, что
он искал ее в сословиях и партиях и, спутывая все понятия, хотел
между народом и государством создать, государственным жезлом,
жизнь общественную и политическое сословие с обязанностью
жизни и творчества! В этом сказалось, между прочим, не только
раболепное умственное отношение к историческому ходу
европейского развития, но чисто внешнее знакомство с этой историей или
просто неразумение внутренней органической жизни европейских
государств. Впрочем, чего же можно и требовать от того наивного
публициста, который явления нашей русской истории понимает
только сквозь призму непонимаемых им явлений западной истории,
и помирился с нашею табелью о рангах не прежде, как назвавши
прапорщика noblesse d'épée, a коллежского асессора — noblesse de
robe314!
Все эти сословные деления, все эти силы: аристократия и
демократия, теряют значительную долю своей важности, как скоро
взглянем на них с точки зрения, предлагаемой нами читателям. Мы
поймем необходимость иной опоры и найдем ее не в политической
только деятельности, не в том или другом сословии, а в обществе с
его общественною деятельностью и силою общественного
мнения, — обществе, образующемся независимо от всяких сословий.
Напротив того, резко разделенное существование сословий только
препятствует свободному образованию той среды, в которой
совершается общественная деятельность; мы видим из истории, что
общество везде возникает и развивается, так сказать, вопреки сословности,
несмотря на нее, поборая постепенно препятствия, полагаемые его
деятельности всякими юридическими перегородками, сглаживая и

402
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
уравнивая сословия своею победоносною силой! Чем меньше
сословий, чем меньше перегородок, разделяющих людей между собою, тем
легче их соединение, тем возможнее дружная деятельность единиц.
Следовательно, не создавать вновь, а уничтожать по возможности все
разъединяющее — вот к чему мы должны стремиться, чтобы усилить
общество, его значение, его силу — единую, могучую, нравственную,
человеческую силу, вполне достойную человеческих обществ, силу,
без которой ничтожна сила политических учреждений и не свободна
политическая свобода.
Общество по существу своему имеет всегда характер
прогрессивный; мы сказали, определяя общество, что оно есть народ в его
поступательном, то есть прогрессивном движении. Просим, однако же,
читателей не понимать этого выражения в том пошлом смысле,
который прилагается у нас словами: прогресс, прогрессивность,
консерватизм, прогрессивные и охранительные начала. Все эти понятия,
заимствованные целиком из области условной политической
деятельности Запада и без толку применяемые к нашей общественной
жизни, ровно ничего у нас не выражают, хотя и пользуются большим
почетом со стороны некоторых наших публицистов. Что такое
прогрессивное, что такое консервативное начала, разграничить которые
так хочется одному русскому писателю — разграничить, а вместе с
тем и рассортировать людей на две половины, повесив над каждой
вывеску: партия прогрессивная, партия охранительная? По крайней
мере в отношении к обществу и к деятельности чисто общественной
подобный полицейский распорядок решительно неуместен.
Зерно пускает стебель, стебель пробивает землю, превращается в
ствол, в дерево с ветвями и листьями. Как назвать это развитие зерна,
этот рост стебля? Прогрессом? Но вы чувствуете, что это название не
соответствует делу. Смотанный клубок разматывается длинною
нитью... Эта разматываемая нить прогресс или нет? Где искать тут
охранительного начала? Точно то же и в обществе. Развитие
народных начал, деятельность народного самосознания — это жизнь зерна,
это разматываемая нить клубка народной непосредственной силы.
Нельзя назвать это консерватизмом, потому что тут есть
поступательное движение; нельзя назвать и прогрессом, потому что у нас под
«прогрессом» разумеется не сама жизнь, не развитие свободное и
естественное, не логический вывод из последующего, а неизвестно

О взаимном отношении народа, государства и общества
403
что, какая-то гоньба за всякою новизною, известие о которой
привезено с последнею заграничного почтой.
Нельзя сказать: я состою по части охранительных начал, а я по
части прогресса, потому нельзя, что вся задача общества есть именно
жизнь, движение, сознание основных народных начал, следовательно
прогресс так называемых «охранительных» начал. Таких
штемпелеванных основных начал, которые бы не способны были к жизни, к
развитию, не допускали бы прогресса в своем практическом
осуществлении, не имеется; точно так же, как и прогресс, как скоро он
является извне, не в виде органического продукта или развития, а
готового результата чужой жизни и истории — безобразен и неживуч. Это
все равно, что назвать позолоченные деревянные яблоки,
подвязанные к ветвям ели, — прогрессом ели! Мы хотели бы спросить наших
публицистов, которые заботятся об образовании этих двух партий и
заранее тешатся их взаимной игрой, что, собственно, они разумеют
под охранительными началами? Если они скажут: начала
народности, то тут и представляется вопрос: какие именно начала признают
они народными? Например, начало общинное, которое всегда
отвергалось одним из поклонников мнимого консерватизма, народное
или нет? Таким образом возникает спор о самих началах. Но
положим, что он решен; тогда придется спросить: в каких отношениях
состоит существующий порядок к народным началам? Если бы, по
поверке, оказалось, что существующий порядок противоречит
народным началам, так защитники существующего порядка, везде и
всегда именуемые консерваторами, явились бы врагами
«охранительных», то есть консервативных начал, то есть «прогрессистами», а
защитники консервативных начал — врагами, разрушителями
существующего порядка. Но тогда роли партий до такой степени
перемешаются, что и сами публицисты не доберутся в них никакого
толка. Очевидно, что все эти слова лишены у нас всякого значения и,
перенесенные на русскую почву, способствуют только к затемнению,
к большей путанице понятий, которою и без того страждет наше
общество.
По нашему мнению, консервативно только то, что народно, то
есть что действительно живет и способно к жизни; и только то, что
народно (и потому консервативно), — только то и прогрессивно.
Следовательно, вопрос не в том, что принадлежит к ведомству охра-

404
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
нительному, что к прогрессивному, а в том, что народно и что не
народно. Не потому должен являться человек последователем
известного начала, что оно охранительно или прогрессивно, а потому
единственно, что признает его за единое истинное и живое. Если же
оно истинно, то оно и охранительно, и способно к прогрессу, и
противоречия между этими словами нет. Повторяем: нельзя не пожелать,
чтоб эта рутина, чтоб эти пошлые понятия — охранительные начала,
консерватизм и прогресс, в том смысле, как они употребляются у нас
в России, были изгнаны из нашей литературы как решительно
ничего не выражающие и только сбивающие с толку, призраком какого-то
смысла, нашу читающую публику.
Итак, общество, правильно организовавшееся, есть среда, в
которой совершается деятельность народного самосознания, развитие
и жизнь народных начал. О консерватизме и прогрессе не может
быть тут и речи, потому что развитие, чуждое основным началам
народности, не есть прогресс, а искажение общественной
деятельности, расстройство органических отправлений, уродство, болезненное
состояние, которое излечивается только возвращением к народным
началам. Это возвращение разумеется не в смысле консерватизма, а в
смысле восстановления правильного кровообращения, правильного
развития, в смысле возвращения к живой истине, — хотя бы это
возвращение и разрушило дорогой для «консерваторов»
существующий порядок!
Конечно, такова деятельность общества, рассматриваемого как
целое; но, состоя из единиц, оно представляет такое же
разнообразие частной деятельности, какое существует и между единицами.
Естественно, что образуются группы единиц, сходных в
стремлениях и воззрениях, образуются свободно и свободно же
уничтожаются, сливаются с другими или разбиваются на мельчайшие группы.
Но эти группы нисколько не партии, как ошибочно думают
некоторые, перенося готовое определенное понятие из западной
политической жизни на нашу общественную почву. Мы сейчас объясним
это примером.
«Combien etes-vous? Сколько вас?» — спросил однажды давно уже
тому назад член бывшей французской палаты депутатов одного из
так называемых славянофилов, с таинственным видом наклонившись
к нему на ухо. Дело было в Москве, на каком-то рауте. Француз-депу-

О взаимной отношении народа, государства и общества
405
тат вздумал посетить Москву и, познакомившись с теми, кого
литература только что окрестила прозванием славянофилов, был озадачен
оригинальностью и дерзостью их воззрений. Впрочем, дерзкими они
казались гораздо более тогдашнему русскому обществу, чем
иностранцу, искавшему в России самобытных проявлений русской мысли
и русского духа. «Combien nous sommes, сколько нас?» — отвечал
славянофил и рассмеялся. Он живо вообразил себе, как должно было
сложиться и сложилось в голове француза представление о
славянофилах. Француз не мог их понять иначе, как партией, а партию
измерял, разумеется, числом лиц, партию составляющих. «Нас три,
четыре, пять человек, да и то не во всем согласных: вы были
свидетелями наших споров,» — продолжал славянофил и попробовал было
объяснить изумленному французу, что партии славянофильской нет
и быть не должно (никогда и не было, прибавим мы), попробовал да
и оставил. Это было выше французского понимания.
В самом деле, что такое партия! Партия в том смысле, как она
понимается на Западе, есть союз людей, не просто согласных мевду
собою в своих убеждениях, но согласивших, сладивших,
«скомпоновавших» свои действия для достижения известной определенной
цели. Партия предполагает непременно вовдя и условный план
действий; в искреннем внутреннем согласии членов партии, даже
ратующей за какой-либо принцип, вовсе нет надобности: нужно только
одно внешнее согласие, признание всеми — общего способа действо-
вания; достаточно условиться чисто внешним образом, как поступать,
как достигать предположенной цели. Очень может случиться, что все
члены партии одушевлены одним убеждением, но самое понятие о
партии не предъявляет такого нравственного требования. Она
полагает свою силу, как партия, не во внутреннем содержании своего
лозунга, а в его соединительном внешнем значении, не в истине своего
принципа, а в своей числительности. На Западе это вполне
объясняется характером политических учреждений, где истина познается по
чисто внешнему признаку, то есть по большинству шаров при
баллотировке: следовательно, количество голосов, которыми располагает
партия, и их дружное действие при парламентских маневрах
обусловливают успех и торжество партии. Так и у нас, например, на
дворянских выборах, ищущий звания предводителя набирает себе
партию, потчуя дворян шампанским и кулебякою.

406
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Одним словом, партия есть явление западной политической
жизни и предполагает: или чисто внешнюю цель, например успех
лица в достижении известного звания, — или же, имея своим
знаменем какой-либо нравственный или политический принцип,
способ действия условленный и внешний. Очевидно, что нельзя
применить название партии, например, к миссионерству, к вере; никто
не скажет «партия христиан», если дело идет о внутреннем
отношении христиан к их вере и т. п.
Условность, неразрывно связанная с идеею партии, конечно,
стесняет внутреннюю личную свободу лиц, к партии принадлежащих, и
несколько оскорбительна для самого убеждения, делая его
искренность как бы ненужною, относясь к нему со стороны внешней. Таких
партий не должно существовать вне сферы политической, в
обществе, да и не существует, по крайней мере у нас, в России. Не
посредством партий и их столкновения совершается деятельность
народного самосознания. То, что у нас называется ложно партиями, может
называться направлениями, или даже школами, учениями, но никак
не партиями. Направление, свободно разрабатываясь, может
видоизменяться в бесчисленных оттенках, жить своею внутреннею жизнью,
приниматься другими не вполне, а отчасти; оно не предполагает
никакой условности, не обязательно ни для кого, а требует только
искренности от человека, становится его самостоятельным
убеждением, его личною жизнью. Поэтому на вопрос, недавно возбужденный в
нашей литературе — к какой кто принадлежит партии, мы
отвечали бы, что к партии мы не принадлежим никакой, но принадлежим к
известному направлению.
Таким образом, мы, кажется, довольно полно и обстоятельно
определили: что такое народ, государство и общество, какое
значение имеет последнее в общей деятельности народного организма, в
каких отношениях состоит оно к народу, к государству, к сословиям,
в чем заключается общественная деятельность, в чем ее выражение,
что такое общественная сила и какое ее орудие; мы объяснили, что
общество не есть явление политическое и чуждо всякого
политического элемента, всякого начала условности, внешнего принуждения и
внешней организации; мы указали на некоторые понятия, которые
многими из наших публицистов ошибочно прилагаются к обществу,
и старались, по возможности, очертить как характер, так и самый

О взаимном отношении народа, государства и общества
407
путь общественного развития. Не знаем, решили ли мы эту задачу
удовлетворительно для читателя, но мы во всяком случае обязаны
выполнить дальнейшую нашу программу.
Говоря об обществе, об отношении его к сословиям, об его чисто
нравственной деятельности, мы предполагали, стало быть,
существование сословий, целый ряд особенных отношений между ними и
государством, целую область деятельности, не подходящей под наше
определение деятельности общественной, и которую однако же мы
не называем и государственною? Действительно, мы это
предполагали: сюда относится самоуправление, местная жизнь, участие в
политических делах государства и своей местности и т.п. Какое имя всей
области этих отношений? Мы не вправе назвать ее государством,
потому что она может быть и чужда элемента государственности,
например жизнь общин; не можем назвать ее только народною, потому
что этому слову придается смысл совершенно особый: или смысл
простонародности, или же такое широкое значение, которое объем-
лет собою и государство, и простой народ, и сословия; мы не назовем
ее общественною, потому что дали этому слову особое определение.
На русском языке существует слово: земля, земство, земщина,
земский, которым может назваться вся внешняя гражданская жизнь
народа, без различия сословий, в противоположность правительству и
правительственной среде. Мы не употребим, например, выражения:
общественная дружина, общественная рать, но скажем: земская
дружина, земская рать, земская повинность, земская полиция,
земское управление.
Об этой-то земщине или земской стихии, представляющей
обратную сторону общества, как мы его понимаем, поговорим мы в
следующий раз и для большей ясности обратимся прямо к
русской истории.

ИСТОРИЧЕСКИЕ СУДЬБЫ ЗЕМСТВА НА РУСИ
Мы сказали в последний раз, что независимо от сферы
государственной, от бытовой жизни народной, от деятельности
народного самосознания в обществе есть целая область внешней
гражданской жизни и деятельности народа, область, противополагаемая
правительственной среде и чуждая государственного элемента,
которую мы назвали земством, земщиною, землею, земскою жизнью.
Читатели знают наше мнение, что в России не было общества до
Петра в том смысле, какой мы даем этому слову, — зато Земля,
особенно в первые века русской истории, жила полною своею земскою
жизнию, и земское начало являлось деятельною, основною стихиею
нашего народного гражданского существования. Участие Земли в
делах государственных, во сколько эти дела касались прямых
интересов народных, участие — не враждебное власти и не ограничивавшее
формально власти, обусловленное живым обычаем и тесным
духовным союзом Земли и государства, — это участие, продолжавшееся,
почти непрерывно, до самого Петра, — не только прекращается, но
почти забывается и становится почти невозможным после
революции, произведенной Петром во внешней и внутренней жизни России.
Невольно возникает вопрос — каким же образом могла так легко и
скоро прекратиться деятельность той стихии, которая является
движущею силою всей истории допетровской Руси; куда же исчезла сила,
способность, привычка той земской жизни, которая почти восемь
веков сряду выражала себя на вечах и земских соборах?
Если мы сличим нашу историю с историей западных государств,
то ход нашего исторического развития представится нам в
совершенно обратном направлении. Везде народы идут от стеснения,
рабства и неволи к свободе; везде история являет поступательное
движение от умственной и духовной косности к деятельности мысли и
духа, от зверской жестокости законов к законам кротким и
человеколюбивым. Путь нашего развития иной. От денежных пеней и
отсутствия телесных наказаний в русской правде мы приходим к
страшным уголовным казням Соборного уложения при царе Алексее
Михайловиче315; от свободы крестьян к крепостному праву; от
вольного и шумного голоса народа на вечах, от степенного голоса Земли

Исторические судьбы земства на Руси
409
на земских соборах к мрачной тишине и безгласности русского
народа в XVIII и в первой половине XIX века; от земской жизни, от
земского участия в делах государственных — к мертвому бездействию.
Какая же причина такого странного обратного прогресса?
Та, между прочим, что между Государством и Землею не было той
среды, которую мы называем обществом и которая — независимою
духовною деятельностью народного самосознания — могла бы
придать силу земской стихии и сдержать напор государственного
начала: в течение восьми веков не создалось у нас ни училищ, ни
литературы, и грех нашего всенародного невежества, нашего нравственного
и умственного бездействия дал временную победу стихии
деятельной, но чуждой нашей народности... Мы знаем, что такой ответ еще
не объясняет дела и вызывает новый вопрос: почему же не возникло
самобытной духовной деятельности в народе, почему же раньше не
совершилось того движения в бытии народном, того перехода от
безличности непосредственного народного бытия к сознательной,
личной деятельности единиц, народ составляющих, — почему не
образовалось общества в допетровской Руси?
Мы, конечно, не имеем притязания излагать здесь историю
земства в России, предоставляя разработать эту богатую тему нашим
молодым будущим деятелям на поприще исторической науки (хотя
вполне признаем, что только эта история, в совокупности с историей
государственной жизни России, может дать вполне
удовлетворительный ответ на вопрос, нами поставленный). Тем не менее мы укажем
на главные черты нашего исторического не внешнего развития,
заявляя притом, что высказанное нами замечание об обратном
поступательном движении в нашей истории нисколько нас не
смущает. Россия носит в себе, может быть не вполне ясное для мысли, но
несомненное для внутреннего чувства убеждение, что она еще далеко
не свершила своего исторического поприща. Не только
окончательный вывод еще не подведен историей, но, прожив тысячу лет, мы не
слышим в себе ни старости, ни дряхлости, ни утомления, а
напротив — почти непочатой запас свежей жизни; мы слышим в себе силу
великую, силу для совершения нашего исторического подвига,
нашего призвания в человечестве. Может быть — мы окажемся
недостойными ниспосланного нам дара, употребим во зло нашу силу и зароем
в землю наши таланты, может быть — мы будем казнены за излише-

410
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ство нашего долготерпения, смежного с равнодушием к истине и к
общественному благу, — все это может быть и не быть: это зависит от
нас самих, — но по крайней мере мы призваны к великому подвигу и
нам даны силы для подвига. Какой же это подвиг?
Мы сказали однажды, что чем выше нравственный идеал народа,
чем шире и свободнее от односторонности, от узкой определенности
народные начала, тем труднее вполне соответственное их выражение
на земле, тем необходимее, хотя и труднее, полнота сознания для
правильного и стройного их проявления в жизни. В таком именно
положении находится Россия и все племена славянские. Призванные
именно к подвигу самосознания, славяне, преимущественно пред
всеми народами, казнятся за всякое уклонение от своего духовного
призвания и осуждены обретать спасение только и единственно в
деятельности самосознания. Вне этой деятельности, вне
нравственной опоры сознательного духа нет для них спасения и исхода, и
потому-то мы видим, что никакая внешняя, государственная крепость
сама по себе не в силах была спасти, не спасает (и не спасет)
славянские народы от внешнего падения и от утраты своей народности.
Ни одно славянское племя не было освобождено от этого испытания,
то есть от опасности утратить свою народность, — но испытание,
выпавшее на долю России, тяжелее всех, потому что опасность для нее
явилась не извне, а извнутри, не в виде чужеземного ига, а в виде
соблазна не во внешних, а во внутренних врагах...
Мы, по-видимому, увлеклись в сторону, но в сущности мы
нисколько не уклонились от нашей задачи. Мы поставили только ту
точку зрения, с которой смотрим сами на события нашей древней
истории и с которой единственно становится возможным, полное
надежд, примирение с постепенным, замечаемым в ней, упадком
народной жизни...
Познакомимся же с главными чертами этой картины, но
предварительно изложим, в немногих словах, общий взгляд на значение
государственного и земского начала К С. Аксакова, которому
собственно и обязана наша историческая наука плодотворною мыслью
о Земле и Государстве как о двух основных началах и двигателях
русской истории.
«В самых первых временах, — говорит он, — в славянских народах
мы встречаем жизнь общинную с ее необходимым проявлением — со-

Исторические судьбы земства на Руси
411
вещанием, носившим в древности название веча. Живя под
условиями этого быта, под условиями правды внутренней, славяне являются
племенем не государственным, не ищущим внешнего
принудительного устройства, основанного на начале внешней формальной
правды. Отсюда отсутствие форм и регламента в их общественном быте,
отсюда единогласие как необходимое средство общинных решений.
Но удержать этот высокий строй было трудно, и славяне вынуждены
были постановить у себя государство. Признавая государство как
необходимость, смотря на него как на средство, а не как на конечную
цель или идеал своего внутреннего развития, — северные славяне
(в России) не обратили сами себя в государство, не из себя создали
его устройство, не исказили своей общинной жизни, не изменили
началу своей внутренней свободы, — а призвали государство из-за
моря как явление чуждое, для внешнего наряда земли, для военного и
судного дела, для ограждения свободы общинной или земской жизни.
Все европейские государства основаны завоеванием; власть явилась
там неприязненною, и во взаимных отношениях народа и власти, с
самого начала, легла вражда, не покидающая их во все течение
истории. Русское государство, напротив, основывается не завоеванием,
а добровольным призванием власти. Поэтому не вражда, а мир и
согласие — его начало. Власть явилась у нас званною, не враждебною, и
утвердилась с согласия народа, на начале взаимной доверенности,
которой народ с своей стороны никогда не изменял. Это различие в
основании государства в России и Европе — определяет историю и
той и другой.
Первоначально, покуда Россия представляла множество княжеств,
соединенных между собою общею земскою связью и сознанием
единства Русской Земли, народ везде сохранял свое вече. Но
общинам грозила другая опасность: обратиться из отдельной общины в
отдельное государство, что нарушало связь между общинами и
единство Русской Земли. Когда же Москва переломала государственные
перегородки, мешавшие цельной жизни народа, — образуется единое
русское государство и единая русская община или Земля. В России
являются два дела: дело земское и дело государево, два главных
разряда людей: люди государевы, люди служилые, и люди земские.
Государство обращается к Земле за советом, и первый русский царь
созывает первый Земский Собор. Ряд соборов продолжается до само-

412
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
го Петра. Совещательный, земский элемент проявляется постоянно и
всюду, но не переступает свои пределы. В Земском Соборе не было
никогда ничего принудительного и насильственного; он был только
голосом, думой, мнением Земли и собирался лишь по призыву
государственной власти, которая никогда не видела в нем никакой для
себя опасности, никакого ущерба для своего достоинства...»
К этим словам К. С. Аксакова, извлеченным нами из многих его
исторических сочинений316, мы считаем не лишним прибавить с
своей стороны следующие замечания.
История земства в России до Петра представляет две резко
отличающиеся одна от другой эпохи: жизнь областную и вечевую до
единодержавия Москвы, — и жизнь Земли и ее участие в делах
государственных по уничтожении уделов. Собственно в эту эпоху и
являются в истории, противополагаясь друг другу, как самые начала, так
и самые выражения: Земля и Государство, земское и государево дело.
Вольно и шумно раздавался голос народа на бесчисленных вечах
Русской Земли в первые века ее исторического существования: везде
кипела местная самостоятельная жизнь, бесконечное дробление
уделов, создавая бесконечное множество местных центров, разносило
деятельность по всем углам и захолустьям тогдашней Руси. Участие
общины в делах местного правительства обеспечивалось обычаем,
внешнею близостью общинного населения к правительственному
центру и немногосложностью гражданских отношений. Князь и его
дружина были постоянно на виду у всего народа, и вече было
неизбежным условием их общей совместной жизни. Но такое состояние
естественно должно было прекратиться. Если бы Русь раздробилась
на бесчисленное множество микроскопических государств, то или
общины заразились бы государственным элементом, все до
последнего человека, в противность природе славянской, — или же были бы
подавлены и отягощены присутствием несоразмерной с их объемом
и населением государственной власти в лице удельного князя.
В самом деле, если представить себе теперь в маленькой деревне, на
месте выбранного из деревенских же жителей старосты,
какого-нибудь владетельного князя, с значением и характером
государственным, — мы поймем, что такое неравновесие отношений было бы
невыносимо. — Как бы то ни было, но распри и войны удельных
князей, соперничество общин, преграды свободному передвижению,

Исторические судьбы земства на Руси
413
промышленности и торговле, при постоянном сознании племенного
и духовного единства Русской Земли, — все это приготовило
наступление другой эпохи, эпохи московского единодержавия. Общины,
повинуясь историческому инстинкту, пожертвовали волей и неволей
своею отдельною, почти государственною самостоятельностью для
совместного и дружного развития, для единства жизни всего
русского народа, всей Русской Земли. Но по уничтожении уделов, города
тотчас же приходят в упадок, прежняя деятельность прекращается, и
народная жизнь не представляет с тех пор никакого поступательного
движения. Веча умолкли, самое название исчезает, и сохраняется
только мир, мирская сходка в посадах и селах. Этот мир, это
совещание на сходке, есть то же самое начало, которое выражалось и на
вечах, но содержание было иное, и предметом совещания были не
интересы всей Земли или всей области, как прежде, а мелкие и
мирные интересы села или посада.
В эпоху междуцарствия исторические события дали снова
многозначительное земское содержание народным сельским и городовым
мирам, и они напомнили прежние веча, как будто и не изведал народ
целых веков угнетения и безмолвия! Это вечевое начало,
выражающееся теперь в мире, и эту способность расширить его пределы,
возвысить его на степень великого земского и государственного
дела — уберег русский народ и до наших времен, храня в нем для
России залог обновления и возрождения...
Итак, с единодержавием Москвы является Земля с тихою земскою
жизнью, с мирскими скромными сходками, вместо шумных и буйных
веч. Народ, как мы сказали, уберег вечевое начало, но умерил его
проявление и, сосредоточив его в себе, как в зерне, не дал ему погибнуть;
однако ж, тем не менее, невольно возникает вопрос: что же внесло это
сильное развитие местной жизни и деятельность народной стихии в
первые века нашей истории в общую жизнь Земли, при образовании
единого государства? Какие следы оставила эта первая эпоха, какие
задатки для духовного сознательного развития, для просвещения, для
дальнейшего движения народной жизни? Очень слабые, — кроме того,
что она подготовила духовное единство Русской Земли, подняла
общий уровень народного образования сравнительно с веками
язычества, разлила свет христианства по всей Русской Земле. Но земская
жизнь первой эпохи не успела выработать прочных залогов жизни

414
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
умственной и деятельности духовной, — хотя, впрочем, эта эпоха
сравнительно богаче памятниками письменности, нежели
непосредственно за ней следовавшие. Если бы каждый удельный князь в своем
уделе действовал по примеру Владимира и Ярослава317, если б во всех
удельных центрах завелись училища; если б распри и усобицы не
препятствовали мирному развитию внутренней местной жизни; если бы
татарские нашествия не разорили множества городов и не
отрезали бы Русь Северную от Руси Южной, от моря, от Греции и от
Европы, — может быть, единство Руси воплотилось бы в единой
русской общине и в едином государстве при других, более
благоприятных данных для нашего исторического развития. Так, например,
если б мы могли вообразить себе теперь воссоединение всех
отдельных областных центров Германии в единое политическое тело, то
каждый центр принес бы, как дань, богатые плоды умственного и
духовного самостоятельного развития. Но ничего подобного не
случилось с древнею удельною Русью и, может быть, не должно было
случиться, ибо задачею Русской Земли было выработать, единовременно
и цельно, самосознание всего русского народа, а не той или другой
местности, которая, развиваясь самостоятельно, развилась бы
непременно в направлении одностороннем. Для достижения высокой цели
всенародного цельного самосознания, необходимо было такое
внешнее и внутреннее единство Земли, которое бы поглотило узкий
эгоизм племен, областей и общин.
Таким образом, с единодержавием Москвы начинается вторая
эпоха в истории земства. С одной стороны, является Земля,
сплоченная воедино, без веч и самостоятельной жизни общин; с другой —
государство. Идея царя была чужда эпохе областной и вечевой жизни, и
насколько царь был могущественнее и полновластнее удельного
князя, настолько земские соборы были слабее и малозначительнее
прежних веч. Конечно, справедливо замечено, что соборы заменили
веча, но настолько, насколько и царь заменил собою прежних
удельных князей. Здесь сходство только в том, что и собор и вече выражали
собою начало совещательное, земское, так же как и царь и удельный
князь были представителями власти. Но разница между вечем и
земским собором состояла уже в том, что вече в отдельной общине было
почти всегда поголовное, то есть состоявшее из всего наличного
народа местности, тогда как земский собор не мог иначе составиться,

Исторические судьбы земства на Руси
415
как посредством представительства, посредством собрания
выборных от Земли, что делало собор всегда ограниченным в его внешнем
составе, особенно при отсутствии всякой формы и регламентации.
Вече было всегда близко к правительственному центру, было всегда
присуще, могло быть немедленно, во всякое время созвано, без
всякого неудобства для жизни общины или города. Земский собор не был
обыкновенным, нормальным, но всегда чрезвычайным явлением,
тягостным и неудобным напряжением для жизни земской. Созвание
собора требовало много времени и соединено было со множеством
лишений и неудобств для представителей из отдаленных концов России.
Наконец, вече собиралось всегда само, по своему усмотрению;
земский собор созывался не иначе, как по распоряжению верховной
власти. Поэтому земский собор сам по себе не представлял никакого
обеспечения для земской жизни в виду нового, небывалого на Руси
учреждения царской самодержавной, вполне самосознательной власти.
Все обеспечение было в обычае, в единстве духовном и
нравственном, связывавшем власть и народ, в общем или почти общем
уровне умственного развития и образования, наконец в той доверенности,
которая легла в основу отношений Земли к государству с самого
начала ее истории, вследствие добровольного призвания власти. Это
обеспечение, разумеется, было и оказалось ненадежным и должно
было исчезнуть при первом нарушении внутреннего духовного
единства со стороны власти, — потому что единственное обеспечение
земской силы и свободы, как мы уже сказали, лежит в существовании
общества, в общественной силе, в деятельности народного
самосознания, а этой-то деятельности и не существовало в России в эпоху
соборов. Нам заметят, может быть, что если бы земские соборы имели
регламентацию и из сферы обычая перешли в положительное
учреждение, в непременный закон, — тогда они бы явились достаточно
сильной гарантией против непомерного разлива государственной
стихии. Хотя в наших статьях об обществе и находится ответ на этот
вопрос, но мы не отказываемся рассмотреть его и подробнее.
Впрочем — наша статья вышла и без того длинна, и мы должны
отложить это до другого раза. Нам предстоит, сверх того, упомянуть об
отношениях государства к Земле и значении земского элемента в XVI
и XVII веках, а затем перейти к перевороту Петра, к русскому
обществу и к русскому земству в нашей современной действительности.

ПО ПОВОДУ ПРАЗДНОВАНИЯ
ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ РОССИИ
Нынешний день назначен днем празднования тысячелетия России.
Нынешний день Россия из собственных уст воздает себе хвалу и
собственными руками ставит себе памятник славы в Великом
Новгороде318. Такова официальная программа официального
торжества, которого значение, впрочем, едва ли доступно пониманию
простонародной России. Она не ведает наших археологических
вычислений, она непричастна западной юбилейной сентиментальности;
ей, живущей непрерывным историческим преемством народного
духа, малоизвестны времена и лета минувшего, внешние грани
внешней истории. Но и внешняя история не была ей чужда, пока
сохранялась связь между землею и государством, пока переворот,
положивший начало нашей новой истории, не нарушил цельности
общественного организма, пока Петр I не воздвиг гонения против
народной исторической памяти одного из могущественнейших
образовательных элементов русского народа, запретив, под страхом
жестоких казней, этот древний прекрасный обычай монастырского
уединения, в силу которого тщательно собирались и записывались
сказания о судьбах родного края, и в тишине келий, в часы отдыха
между молитвами, велась непрерывная летопись русской земли!..
Но мы, знакомые с историей России не по внутреннему ведению,
как народ, а путем научного изучения, мы не можем оставаться
совершенно равнодушными к обычным человеческим делениям
времени, и мера годов, прожитых нами, становясь предметом внимания,
сама собою наводит нас на суд и размышление.
Мы невольно спрашиваем себя, чем бы в настоящую минуту
проявил себя русский народ, если бы, обладая нашей наукой, он сознавал
в то же время всю историческую ценность тысячелетнего
пространства времени в жизни гражданских обществ?
Он почувствовал бы потребность подвести итог десятивековому
своему существованию, обнять сознанием все прожитое им
тысячелетие и, силою мысли и памяти воссоздав в своем представлении
эту тысячу лет яко день един, призвать самого себя к неумолимо
строгому суду всенародной совести. Постоянно знаменуя присутствие

По поводу празднования тысячелетия России
417
Бога в истории, постоянно преднося в своих бытописаниях
созерцание глубоко верующего духа и простирая устами своих летописцев
нравственные требования ко всем деятелям историческим, русской
народ и теперь, как и в прежние времена, не стал бы ублажать себя
горделивыми самовосхвалениями, легкомысленными славословиями
и вообще превозноситься земною славою: он понял бы, что такой
минуте, какая проживается теперь, такому действию народного
самосознания приличны важность и трезвое слово. Он не соорудил бы
себе памятника, восхищая прежде времени приговор истории, а
воздвиг бы храм тому, в чьей руке времена и лета, и в этом храме
покаяния принес бы всенародную исповедь всех своих исторических
неправд и прегрешений!
Если история вообще считается наставницей народов, то ни для
кого не имеет она такого жизненного значения, как для племен
славянских, и для русского в особенности. При ее помощи совершается
возрождение славянских народностей тяжким подвигом
самосознания, обретается мыслию — утраченное жизнью, и вновь усваивается
жизнию вооруженное всею крепостью разумного ведения; она
возвращает нас к нашим основным органическим началам и предносит
путеводный свет нашему историческому шествию. Ни один
европейский народ не состоял никогда и не имел надобности состоять в
таком сознательном отношении к своей истории во всем ее целом
объеме; ни один не искал в ней ответов на такие жизненно
нравственные запросы, как народы славянские, ни у кого из них
литература исторической науки не представляет такого пытливого суда,
такого строгого следствия над своей историей, как русская историческая
литература. Действительно, какими бы ближайшими побуждениями
ни руководствовались наши деятели на поприще исторической
науки, как бы некоторые из них ни отрицали в принципе
нравственный элемент и его духовно-производительную силу в истории, как бы
ни уклонялись, по-видимому, от христианского созерцания, все они
невольно, бессознательно, движимые тем же народным инстинктом,
к которому большая часть из них выражает такое высокомерное
презрение, — все они предъявляют прожитому тысячелетию такие
нравственные требования, которые свидетельствуют о живучести
нравственного начала в народе и о живом значении истории. Даже для
английской исторической науки история представляется, кажется

418
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
нам, скорее суммою жизненного внешнего опыта, чем нравственным
судом над жизнью народа и государства. Конечно, постоянное
следствие, производимое над историческим бытием русской земли,
нередко пристрастно строго, грубо и невежественно, — но и такое
следствие приносит свою значительную пользу нашему народному
самосознанию, заставляя нас изыскивать разумные оправдания для нашей
непосредственной любви к родной земле, и износить из тьмы
неведения на свет Божий те сокровенные основные начала, без
постижения которых немыслимо наше будущее духовное развитие. Мы
постоянно встречаемся в нашей словесности с оживленными
прениями о том, вполне ли согласен с понятиями добра или чести тот
или другой поступок народа или князя, начиная чуть ли не со времен
Рюрика; наши книги исполнены нравственных приговоров и личной
оценки всех исторических деятелей; вопрос об оправдании Иоанна
Грозного319 или Бориса Годунова320 есть для нас вопрос вовсе не
мертвый и не отвлеченный, — и конечно ни одно темное пятно
нашей исторической тысячелетней жизни, ни одна совершенная
нами неправда в каком-нибудь XIV или XV веке не осталась или не
останется без указания, без строго осуждения и, следовательно,
возмездия если не в жизни, то в области сознания. Так насилие и
двоедушие Москвы в собирании Московского государства сказываются нам
ныне учеными толками о федерации, и как ни безобразны эти толки
сами по себе, как ни противоречат они откровениям жизни и
истории, но доля неправды, внесенная государством в дело сложения
государства, силою сокровенной нравственной логики, отразилась
чрез много веков и в нашем историческом сознании в форме
отвлеченного отрицания. Мы могли бы привести много примеров
подобной расправы нашей ученой мысли со всеми историческими
прегрешениями прожитого тысячелетия, но нам достаточно возбудить в
этом отношении внимание любопытного читателя: оно само
поможет ему отыскать необходимые доказательства в пользу нашего
мнения. Повторяем, при всем отчуждении нашего общества от
народности, при всей личной безнравственности каждого из нас отдельно,
наша историческая литература постоянно вращается в сфере
нравственного суда и не сходит с поля нравственных требований,
предъявляемых во имя того нравственного идеала, который без их
собственного ведома живет в сердцах отрицателей этого нравственного

По поводу празднования тысячелетия России
419
идеала! И как ни строг, как ни придирчив, как ни жесток иногда этот
отвлеченный приговор, отрешенный от живого ощущения всей
жизненной обстановки данной исторической минуты, — но мы
предпочитаем такое отношение к истории, как более живое и
нравственно-плодотворное, чисто отвлеченному бесстрастному
отношению, или внешней живой любознательности, или же, наконец, тому
кровному, естественному самодовольству потомков своими
предками, каким отличаются, например, французы. Да, нам кажется, что
действие нравственных истин не прекращается в нашей истории и
продолжает свой логический процесс в сфере отвлеченной работы
мысли, и мы таким образом как бы повторяем, как бы переживаем
вновь и должны пережить всю нашу тысячелетнюю историю в
области сознания.
Нам нечем превозноситься и славиться. Итог нашего тысячелетия
скуден благими даяниями человечеству; нам не на что указать, в
чем бы плодотворно проявилось наше историческое призвание в
семье народов. Мы слышим в себе присутствие сил и талантов, но
силы наши служили до сих пор только внешнему сложению
государства, а на таланты наши, обильно отпущенные нам от Бога, не
принесли мы ни единого таланта и едва не зарыли их в землю. С
уважением должны мы взглянуть на западные народы, которым дано
едва ли не менее, чем нам, непосредственных даров духа, но которые
врученные им таланты умножили сторицею, подвизаясь в
непрерывной работе. То, что составляет силу, крепость и упование России,
принадлежит к такой области нравственной, которая не терпит ни
похвалы, ни гордости, а требует смирения и непрестанного
духовного подвига, «да не отнимется от нее и сия часть» за наше нерадение и
грешную косность. Мы можем утешаться тем, что донесли к рубежу
нового тысячелетия в неприкосновенной целости наши
нравственные народные основы: и учение веры в первоначальной
догматической чистоте, и коренные добродетели народа, и стихию
гражданского братства, выражающуюся в наших общинах, мирах и
артелях, — но мы только донесли, мы еще не вывели их на путь
всемирного исторического развития, мы еще не явили их света миру.
Конечно, благодаря верности народа этим основам, русское
государство одно из всех, некогда могучих, славянских держав, пережило
тысячелетие, — но это самое призывает нас к удвоенному труду и к не-

420
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
усыпной заботе и налагает на нас, на все наше образованное
общество, строгую ответственность пред Провидением и пред нашим
простым народом.
Да, мера годов, пережитых Россией, заставляет нас с новым живым
благородным чувством почтить подвиг простого русского народа,
который, как мы уже говорили однажды, несмотря на все невзгоды,
несмотря на то, что органы, необходимые для полноты жизненных
отправлений, были у него оторваны в лице образованных сословий,
сохранился и уберегся, перемог и перебыл многое множество
исторической лжи и неправды, и спас для нас залог нашего будущего
духовного возрождения.
Но возрождение невозможно без обличения всей этой лжи и
неправды: оно требует от нас не самовосхваления и памятников, а
покаяния и исповеди. Хотя мы и указали на присутствие нравственного
элемента в нашей исторической науке, хотя мы придаем большую
цену этому переживанью нашей истории в сознании, но этого еще
недовольно. Необходимо, чтоб этою же нравственною потребностью
отречения от лжи были объяты все слои общества, от самого
верхнего, чтобы мы не боялись, чтоб мы жаждали спасительного
отрезвления, строгого суда, сурового укора. Необходимо, чтобы мы вместе с
поэтом почувствовали на своей совести тяжесть грехов не только
личных, но и друг друга, и всей русской земли, во всем их
историческом греховном преемстве, чтобы вместе с Хомяковым, так горячо и
всецело любившим Русь в ее прошедшем, настоящем и будущем, мы с
такою же, как он, искренностью убеждения, могли повторить его
покаянный поэтический гимн к небу за русскую землю и упреки, с
которыми обращается он к нашему обществу, напоминая нам, что
старый грех отцов еще с нами, что он
...в нас, он в жилах и крови,
Он сросся с нашими сердцами,
Сердцами, мертвыми к любви!
Молитесь, кайтесь, к небу длани!
За все грехи былых времен,
За наши каинские брани
Еще с младенческих пелен;
За слезы страшной той годины,

По поводу празднования тысячелетия России
421
Когда враждой упоены,
Мы звали чуждые дружины
На гибель Русской стороны;
За рабство вековому плену,
За робость пред мечом Литвы,
За Новград и его измену,
За двоедушие Москвы,
За стыд и скорбь святой царицы,
За узаконенный разврат,
За грех царя-святоубийцы,
За разоренный Новоград...
За слепоту, за злодеянья,
За сон умов, за хлад сердец,
За гордость темного незнанья,
а плен народа...
За то, наконец, продолжает пророческий голос поэта, что
...обуяв в чаду гордыни,
Хмельные мудростью земной,
Мы отреклись от всей святыни,
От сердца стороны родной;
За все, за всякие страданья,
За всякий попранный закон,
За темные отцов деянья,
За темный грех своих времен,
За все беды родного края,
Пред Богом благости и сил,
Молитесь, плача и рыдая,
Чтоб Он простил, чтоб Он простил!..321

ПЕТЕРБУРГ И МОСКВА
Sanktpetersburg, столица Российской Империи со времен того
царя, который сам большею частью подписывался под указами
«Piter», Sanktpetersburg... Мы с намерением употребляем латинские
литеры, чтобы не опустить ни одного звука в этом иностранном
имени, в котором, при русском правописании и произношении
«Санкт-Петербург», недостает одной буквы; и хотя всего приличнее
облекать эти немецкие звуки в вполне соответственную им одежду
готических письмен: Sanct-Petersburg однако же мы предпочитаем в
настоящем случае латинский шрифт, как более у нас известный...
Итак, Sankt-Petersburg, или Sanct-Petersburg с некоторого времени
стал сильнее, чем когда-либо прежде, издеваться над древнею
русскою столицей Москвою, по крайней мере, в произведениях своей
периодической прессы. Особенно смелым наездником в этом
отношении выступает Sankt-peterburg'cKan газета «Современное
Слово»322: она не пропускает случая, чтобы не поглумиться над
известным выражением, что Москва есть сердце России, над
московскою неповоротливостью в деле того прогресса, которого die
Hauptstadt Sankt-Petersburg323 считает себя и, конечно справедливо,
достойным представителем; над московскою своеобычностью,
стариною, над верностью старине, над всем тем, наконец, что дорого в
Москве стольким миллионам русского народа, что связывает ее с
остальною Русью. Все это совершенно в порядке вещей: не можем же
мы в самом деле требовать сочувствия к Москве, к Руси, к русскому
народу от Rigascher524 или Sankt-Petersburger-Zeüung525. Нет ничего
удивительного и в том, что «Современное Слово» встретило
грубыми насмешками известие о проявившемся будто бы у русских
купцов стремлении освободиться из-под школьной ферулы
современного официального просвещения и добыть своим детям такого
образования, которое, даруя им высшее знание, в то же время не
отрывало бы их от коренных начал народной жизни. Нам
нисколько также не показалось странным, что публицист, воспитанный и
взлелеянный Sankt-Petersburg «ом и сроднившийся, слюбившийся с
ним до степени сердечного трепета, всякой раз, когда о нем
говорит, что этот публицист клеймит названием «Византийства» не

Петербург и Москва
423
только направление «Дня», не только основную стихию русской
народности, но даже, как бы вы думали, читатель? — даже отвращение
христиан к магометанскому игу. Наше выражение о тяжести для
славянских христиан магометанского ига подало повод редакции
«Современного Слова» к негодованию очень забавному. «Визан-
тийство!» — восклицает она, давая разуметь, что подобное
отвращение христиан от магометанства есть признак невежества, остаток
грубых времен, наследие Византии, след той тьмы, которую
напустила на нас Византия. «Не на этом основании следует
сочувствовать славянам, — толкует санкт-петербургский прогрессист, — а на
основании расового сходства или единства пород: расы мы одной,
вот в чем дело!». Мы бы дорого дали, чтоб видеть, как редактор
«Современного Слова» обратился бы с такою речью о расе и о
Византийстве к мужественному населению Сербии, Черногории,
Герцеговины, Болгарии, которое только верности вере отцов
обязано сохранением своей народности и которое давным бы давно
купило себе спокойствие и благоденствие, если бы питало менее
отвращения к мусульманскому вероучению, если бы признало Коран
за истину, как это и сделали боснийские землевладельцы... Этого не
разобрал, конечно, г-н Редактор!! Повторяем, мы не ожидали
никогда сочувствия от Санкт-Петербурга, точно так же, как не ожидаем
сочувствия ни от Митау, Либау, Пернау, Виндау326; мы бы даже не
обратили внимания на разновременные набеги «Современного
Слова» на Москву, если б все эти частные явления не примыкали к
явлению общему и общественной важности, если б они, взятые
вместе, не составляли симптомов того недуга, которым уже полтораста
лет болеет Русь.
Антагонизм Москвы и Петербурга не нов в русской литературе:
иногда потухая, иногда вспыхивая с новою силою, и потом опять
ослабевая, он не прекращался с самой той поры, как возникла у нас
литературная деятельность: здесь не место говорить о проявлении
этого антагонизма в других сферах жизни. Вполне же разумную
основу в области сознания дало ему то направление в науке и
литературе, которое твердо стало за духовные права русской народности,
за свободу и самостоятельность русской мысли, и которое, по
свидетельству даже врагов своих, не мало потрудилось для русского
самосознания. Дело в том, что это постоянное состязание вовсе не

424
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
походило на борьбу или соперничество двух равноправных
больших городов, как это встречается иногда в Европе, ни на
отношения, полные презрения, с одной стороны, и зависти, с другой —
провинциализма к столичной цивилизации. Нет: Москва и Санкт-
Петербург выражают собою два разных начала, исторических и
жизненных, находящихся в постоянном противоречии, и это-то
противоречие и перенесено было мыслящею частью общества в
область литературы.
С Петра начинается санкт-петербургский период русской
истории, в котором застает нас тысячелетие русского государства, и о
котором еще в 1846 году в первый раз пространно было разъяснено
читающей публике К. С. Аксаковым в его диссертации о
Ломоносове327, а затем и во всех последующих его трудах. Мы не станем
входить в подробное определение всего того смысла, какой
заключается в явлении Санкт-Петербурга, во-первых, потому, что об этом
было говорено достаточно, и публике более или менее известно;
во-вторых, потому, что распространяться об этом значении
С.-Петербурга крайне неудобно: С.-Петербург прикрыт такою
защитой, какой Москва не имеет (к счастию) которая затрудняет всякое
прямое на него нападение. Разрыв с народом, движение России по
пути западной цивилизации, под воздействием иного
просветительного начала, измена прежним основам жизни, поклонение внешней
силе, внешней правде одним словом — вся ложь, все насилие дела
Петрова, — вот чем окрещен был городок Питер-бурх при своем
основании, вот что легло во главу угла при созидании новой
столицы. В деле Петровом, независимо от его всемирно-исторического
содержания, независимо от того, что не проходит, что остается, от той
доли, которая выделяется и должна выделяться в кровообращение
народного организма, есть настолько же, если не более, элементов
случайности, временности, зла, насилия, лжи, запечатленных его
необыкновенною личностью. Дело Петра имеет значение: и как
переворот, как революция, и как исторический момент в ходе нашего
общественного развития. Но для того, чтобы оно получило значение
момента, чтоб оно поступило в общий запас исторической жизни
народа или того исторического материала, который разрабатывается,
претворяется, переживается народным организмом, необходимо,
чтоб оно прекратилось как переворот.

Петербург и Москва
425
Переворот еще не кончился, еще длится: мы еще не изжили
элементов личных и случайных, внесенных страстною, могучею
личностью Петра в его дело, элементов лжи и насилия. Это-то и есть
собственно, что мы называем петербургским периодом (разумей все по
отношению к литературе и просвещению). Действительно, внешняя
история совершается теперь вся в Петербурге: это его время; он,
действительно, носитель исторической идеи Петра, как переворота, во
всем случайном, временном характере этого явления; он,
действительно, стоит впереди, он, так сказать, передовой человек внешнего
движения, данного Петром России, передовой человек лжи,
сопровождающей наше духовное и умственное развитие.
Таково значение Санкт-Петербурга. Он не живет одною жизнью с
Москвою и со всею Русью, не составляет части организма, по
крайней мере, еще не вошел в состав организма. Он совершенно извне
относится к России. Подтверждение этому вы найдете во всей
петербургской литературе. (Предваряем читателей, что мы говорим о
господствующем типе той и другой литературы, а не об отдельных
явлениях). Санкт-Петербургские газеты толкуют много о либерализме и
демократизме, но, как мы уже имели случай заметить, они, со всею
запальчивостью того деспотизма, который внесен Петербургом в
дело нашего просвещения и развития, угнетают насмешками,
ругательствами, постоянными оскорблениями самые святые чувства
русского народа, свободу его верования, обычая, жизни. Их либерализм
является насилием и тиранией в отношении к русскому народу.
Для них, как воплощающих собою идею Санкт-Петербурга, нет
ничего заветного в русской истории до Петра, в этой «дикой Азии нашего
прошедшего», как выражается «Современное Слово». Все это очень
естественно и понятно, иначе Санкт-Петербург и думать не может: в
противном случае он бы противоречил своему призванию,
отрицал бы свой собственный принцип, которому санкт-петербургская
пресса, надобно отдать ей справедливость, так вполне верна, так
храбро служит.
Страдания, боль, внутренняя работа земских сил, стремление к
самобытности просвещения — все это возбуждает в петербургских
газетах одно презрение (очень похожее, между прочим, на презрение
цивилизованного дворового или лакея к простому крестьянину).
«Москва хворает, в Москве весьма неладно, — восклицает очень на-

426
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ивно то же «Современное Слово», — там ни много ни мало
купечество, говорят, недовольно воспитанием своих детей в гимназиях!».
И какому ливню ругательств и насмешек подверглось купечество за
то, что смеет быть недовольно тем направлением воспитания,
которым доволен Санкт-Петербург!
Мы не станем теперь говорить о значении Москвы и о том
благодеянии, которое оказал ей Петербург, оттянув к себе, на поверхность,
всю внешнюю нашу историю за последние полтораста лет. Тем
свободнее могла производиться в Москве работа народного
самосознания и очищаться от всех исторических случайностей и всякой
исключительности русская мысль. Москве предстоит подвиг завоевать
путем мысли и сознания утраченное жизнью и возродить русскую
народность в обществе, оторванном от народа. Довольно сказать, что
Москва и Русь одно и то же, живут одною жизнью, одним биением
сердца, — и этими словами само собою определяется значение
Москвы и отношение ее к Петербургу. Они же объясняют и тот
антагонизм, который существует в литературе обоих городов и на
который мы указали в начале нашей статьи.
Из всего сказанного ясно, что истинный либерализм и русское
народное чувство невозможны для санкт-петербуржца, если он санкт-
петербуржец не по одному месту жительства, а по принципу, ясно
им сознаваемому.
Это было бы contradictio in adjecto328, одно исключает другое.
Нельзя в одно и то же время служить Богу и мамоне329, нельзя в одно
и то же время быть русским и петербуржцем, либералом и адептом
или орудием Петровского переворота; поклоняющийся Петру
поклоняется петровской палке. Поэтому мы с своей стороны не только не
даем никакой цены либерализму санкт-петербургской прессы, но
положительно ему не верим, точно также как и санкт-петербургскому
благоволению к русской народности.
В последнее время санкт-петербургская литература стала очень
много толковать о национальном принципе, о народности;
некоторые ее органы славянофильничают напропалую, а молодые
санкт-петербуржцы щеголяют в красных рубашках и поддевках.
Вы бы очень ошиблись, читатель, если б вывели из того
заключение, что Санкт-Петербург протестует сам против себя, против
своего принципа, который один и дает ему историческое значение и

Петербург и Москва
427
известную силу жизни; вы были бы не правы, если б вообразили,
что вся эта санкт-петербургская руссомания есть действительное
искреннее пробуждение в жителях Санкт-Петербурга народного
русского чувства. Повторяем, мы еще не изжили всей той
исторической лжи, которой носителем является для нас Петрова столица.
Мы должны будем пройти сквозь новый вид, новый фазис лжи, и
если в прежнее время русские, обезьянничая, передразнивали
немцев и рядились в немецкие кафтаны, то теперь — немцы или санкт-
петербуржцы обезьянничают, передразнивают русских и рядятся в
русские зипуны и охобни330. Последняя ложь горше первой...
Об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз, в особой статье...

ПЕТЕРБУРГ ИЛИ КИЕВ?
«Петербург или Киев?». «Будет ли когда исправлена ошибка,
сделанная Петром? Будет ли когда средоточие правительственной
деятельности перенесено с Ингерманландских болот в страны более
плодородные, например, Киев?». Вот вопросы чрезвычайной
важности, выдвинутые вперед неизвестным автором статьи, помещенной в
сентябрьской книжке «Русского Вестника» под скромным заглавием:
«Заметки о хозяйственном положении России».
Господин Y (под этою буквою скрыл автор свое имя)
рассматривает вопрос о столице с точки зрения чисто экономической.
Признавая главною виною настоящего безденежья «бедность
России», — в том смысле, что производительность страны не
удовлетворяет ее потребностям, развилась несоответственно с ними и
вообще получила ложное, искусственное направление, — автор видит
причину такого явления в искусственном сосредоточении русской
жизни на северных оконечностях государства. «От среды, в которой
находится столица, едва ли не зависит характер всего
государства, — говорит г. Y, — Будь столица России, — продолжает он, — не
на тундрах Ингерманландских, но в Киеве, Харькове, Таганроге,
Россия в глазах европейцев не была бы страною бесприютною,
холодною и, гордясь первопрестольным городом, всякий русский
любил бы его и чрез него чувствовал бы более привязанность к
своей родине».
Далее автор, помощью положительных статистических данных и
теоретических доводов, старается доказать: «что необходимость
искусственного созидания на болотах Ингерманландских целого
многообразного мира извратила наши понятия о естественных условиях
жизни» и поглощает силы России самым непроизводительным
образом; что «пятьсот верст отличного шоссе связывают С. Петербург с
увеселительными местами в его окрестностях, в то время как в
Южной России, богатой произведениями, требующими сбыта, нет не
только шоссе, но и сколько-нибудь проездных дорог весною, осенью
и во время ненастья»; что «под влиянием самых невыгодных
климатических и почвенных условий в С-Петербурге все обходится дороже,
чем где-либо, и требует неизвестных в других местах расходов, на-

Петербург или Киев?
429
пример, для укрепления строений на болотном фунте, для снабжения
столицы жизненными припасами» и проч.; что, наконец, «юноши,
отлученные от природы, выращенные узниками в стенах громадных
зданий, под свинцовым небом Петербурга, не могут быть здоровы ни
телом, ни душою».
«Все приняло бы другой вид, — утверждает автор, — если бы
столица была на Юге; вся русская жизнь сложилась бы иначе»;
«неисчислимы были бы выгоды сосредоточения русской жизни около
бассейна Черного моря», и «не подлежит сомнению, что экономическая
будущность России зависит от той степени развития, которая впредь
будет дана южным губерниям, хотя бы в ущерб северным».
Предположив, что столицею России был бы, например, Киев, вместо
С.-Петербурга, автор исчисляет изменения, которые должны от того
произойти, именно: 1) «Западные, возвращенные от Польши
губернии скрепились бы неразрывными узами с остальными частями
государства»; 2) «Россия сблизилась бы с южнославянскими
племенами»; 3) «Южная полоса империи воскресла бы к новой жизни»;
«Новороссийские степи заселились бы и усилили бы свои посевы», и
4) «От перенесения тяжести империи на Юг Россия сделалась бы
богаче и самостоятельнее». Для оправдания своих выводов г-н Y входит
в подробное рассмотрение хозяйственного, финансового,
промышленного и торгового положения России.
Таков вопрос, поставленный автором статьи «Русского Вестника».
Вполне соглашаясь с его мнением о достоинствах Ингерманландской
трясины, мы, разумеется, вполне расходимся с его мыслью о
необходимости перенести столицу России в Киев551. Вообще нам кажется
странным рассматривать значение столицы с точки зрения чисто
экономической — как будто одни хозяйственные выгоды руководят
народом в создании народного и правительственного центра, — но
еще страннее представляется самая возможность вопроса о том, где
быть средоточию русской жизни? Неужели, после тысячи лет
исторического гражданского существования, Россия может еще спрашивать
себя: где ее столица, куда ее поставить? Не то в Киев, не то в Харьков
или Таганрог? Жалкая та земля, которая в течение целых десяти веков
не обрела своего центра тяготения и способна еще и теперь
валяться то в ту, то в другую сторону, по ветру, смотря по тому, откуда и
какой теорией дует! Но дело в том, что Россия вовсе и не задается

430
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
такою задачею, что этот вопрос давно порешен русским народом,
порешен и в исторической его жизни, и в сознании: только для нас, для
отвлеченной мысли нашего образованного общества, потерявшего
живую историческую память и непосредственное чувство своей
истории, может существовать какое-либо сомнение в этом отношении!
Мы до такой степени утратили всякий смысл живого дела, всякое
понимание естественного органического процесса в истории, что,
толкуя о либерализме, мы и не замечаем, сколько страшного
деспотизма—и что еще хуже, — сколько бессознательной деспотической
привычки в самых благонамеренных наших соображениях, в самом
складе нашего мышления, даже в ученых наших приемах в той
области наук, которые имеют прямую связь с гражданским,
экономическим и нравственным бытом нашего народа. Конечно, только такая
школа, в какой слишком полутораста лет вышколивалось русское
общество, способна была приучить нас к такому полному забвению о
правах народа в истории и породить притязания заменить
органическую работу распоряжением внешним, взять на себя простодушно
обязанности народного творчества, переделывать историю,
навязывать народу в столицы город по нашему усмотрению!.. Господин Y во
всей своей статье даже и не упоминает о Москве, как будто она
совершенно ни при чем в русской истории и жизни, как будто она не
есть единственная столица русской земли!
Мы сказали: единственная, хотя у нас и считаются две столицы,
то есть кроме Москвы, — Санкт-Петербург. Две столицы! Это
странное явление лучше всего свидетельствует о внутреннем разрыве,
внесенном в русскую историческую жизнь переворотом Петра, и
представляет такую же аномалию332, как в мире физическом две головы на
одном туловище, два сердца в одном теле. Что такое столица? Столица
есть средоточие жизни народа, как цельного политического
организма, — другими словами — средоточие, которое творит сам народ,
слагаясь в цельное гражданское тело. Все равно, как сердце, как узел нерв
в человеческом организме, так и столица есть сердце, узел нерв всей
общественной, гражданской, земской и государственной жизни
народа. Очевидно, что двух столиц в одной земле быть не может, — это
нелепость, бессмыслица, в которой одно понятие исключает другое.
Точно также бессмысленно предполагать, что столицу можно
сделать там или здесь по произволу, когда столица дается самою жиз-

Петербург или Киев?
431
нью народа, всем долгим органическим процессом истории. Это
так же невозможно, как невозможно учинить язык французский
природным языком русского народа, изменить цвет кожи, волос и другие
свойства его физической природы. Конечно, при расстройстве
организма, отправления его могут совершаться неправильно, и
обязанности одного органа переносятся частию на другой, но это есть
признак ненормального, болезненного состояния, которое может
держаться до тех пор, пока не нарушает главных условий жизни,
основных законов органического существования. Организму,
пораженному такой болезнью, предстоит или восстановить правильность
своих отправлений, или же, расстраиваясь все более и более,
наконец погибнуть.
Повторяем: у России одна единственная столица — Москва;
Sanktpetersburg не может быть столицею русской земли, и никогда
ею не был, как бы ни величали его в календарях и официальных
бумагах. Санкт-Петербург не столица, созданная историческою жизнью
русского народа, а местопребывание правительства со времен царя,
подписывавшегося на указах, обращенных к русскому народу
по-голландски — Piter. Без всякого сомнения, правильность
отправлений народного политического организма предполагает единое
средоточие правительственное и народное; этого требует союз
власти с народом, органический элемент, присущий самой власти.
Только с нарушением цельности организма и по мере того, как стало
убывать этого органического элемента в правительстве и
естественная его связь с землею стала заменяться искусственными привязями,
утвердился обычай пребывания власти в Санкт-Петербурге. Известно,
что после смерти Петра мысль о возвращении правительства на
родину, в Россию из Ингерманландии, возникала с новою силою при
Петре II333 и при Елисавете, — и только Екатерина II, не встретившая
в Москве сочувствия (одушевлявшего С.-Петербург) в минуту ее
воцарения, упрочила за С-Петербургом то значение, которым, «к
несчастию для России», по замечанию г-на Y, он пользуется и доныне.
Но когда теперь русское общество все более и более проникается
сознанием своей народности, когда все поддержки и подпорки, весь
фундамент, нагроможденный с Петра, пошатнулись и оказываются
ненадежными, и политическое наше здание, поколебленное
историческими событиями, осело, к нашему общему спасению, на материк

432
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
народной почвы, — теперь, мы уверены, близится время, когда, с
одной стороны, чувство самосохранения, с другой — естественное
влечение к восстановлению цельности общественного организма и
союза власти с народом возвратят столице народной значение
средоточия правительственного. Весь этот вопрос о столице исследован
и обсужден шире и глубже, с полнотою исторических доказательств,
в статье К С. Аксакова, писанной еще в 1856 году, которую мы
предлагаем вниманию наших читателей.
Мы считаем однако же нелишним предпослать этой статье
несколько слов во избежание могущих возникнуть недоразумений. Мы
предвидим два возражения: во-первых, что Россия, достаточно окреп-
нув, не перестанет быть Россией, хотя бы столица ее была и в Киеве,
и в Таганроге; во-вторых, что вступив в новый период своей истории
после Петра, ставши империей, а не московским государством, она
должна была создать для империи новую столицу, новый центр
тяготения, каковым не могла уже быть Москва, создание допетровской
Руси. Ответим на это вкратце.
Не слепое чувство привязанности к Москве (мы ясно видим
недостатки и даже пороки, принадлежащие ей, во сколько она уклоняется
от своего призвания), не местный патриотизм заставляет нас
отстаивать права Москвы, но глубокое внутреннее убеждение, опирающееся
на свидетельство русской истории и русской народной жизни. В
каждом историческом явлении есть внутренняя сила, которая дала ему
бытие; в каждом политическом организме есть основная стихия,
которой она есть, живет и движется. Таковою основною стихией в
создании России явилось великорусское племя. Его характером, его
типом запечатлены все исторические судьбы России, его духовною и
нравственною силою закалено наше исполинское государство.
Россия не есть совокупность или искусственное сочленение
разнородных тел (не агломерат и не агрегат на техническом языке
ученых), но — повторяем — цельный организм, развившийся изнутри,
сложившийся собственной силой. Жизнь этому организму дало, дает
и может давать только великорусское племя. Будь это не
великорусское племя, Россия не была бы Россией, имела бы другую судьбу и
другую будущность — лучшую или худшую, мы не знаем, это вопрос
другой, — но почва, на которой зиждется основание нашего здания,
есть племя великорусское и выражением его жизни и силы является

Петербург или Киев?
433
Москва. Как великорусское племя стало средоточием для прочих
русских племен, так и Москва стала притягательным государственным
центром для прочих русских земель. Если б средоточие России было
в Киеве или теперь насильственно перенесено в Киев, степи бы,
конечно, оживились и пшеницы бы прибавилось, — но старый русский
материк подвергся бы запустению, основная стихия, которая одна
дает жизнь всему организму России, иссякла бы, перестала бы
действовать, и тогда никакая пшеница, никакое процветание
Новороссийских степей не спасло бы русского государства: могло бы
возникнуть иное, но не то, которое заявило себя в истории, которого
судьбы так кровно и духовно близки нашему сердцу, преуспеяния
которого мы все так горячо желаем. Этой-то основной органической
стихии и не хотят признавать ни г-н Y, ни другие наши публицисты
и деятели, ни санкт-петербуржцы, нападающие на Москву, ни вообще
русские немцы. Москва, по выражению К С. Аксакова, с самого своего
начала подняла знамя единства русской земли и государства, и сама
явилась выражением и средоточием этого единства. Но это единство
не должно быть смешиваемо с централизациею и значит — духовная
и внешняя цельность политического и земского организма, а вовсе
не сглажение всякой личности и, так сказать, самости областей,
городов, сел и населений, и вовсе не насильственное притяжение всякой
местной административной жизни к центру. На все это имеются
положительные доказательства в истории. Централизация есть явление
позднейшее, принадлежащее Империи. Мы всегда стояли против
централизации и в пользу единства, с полным простором для
местного самоуправления, разумея последнее вовсе не в смысле
нарушающем политическое единство и государственную цельность нашей
русской земли и вовсе не в смысле каких-нибудь политических
федераций. (Вопрос о федерации есть вопрос праздный,
мертворожденный плод досужей отвлеченности нашего оторванного от народа
общества). Чем более народных начал ляжет в основание нашего
управления, тем крепче и сильнее будет единение великорусского
народа с народами Малой, Белой, Червонной Руси и со всеми
другими народами, а преобладание народной мысли и духа в управлении
неразрывно с преобладающим значением Москвы, как столицы. Итак,
самый интерес областей, входящих в состав России, связан с
восстановлением в Москве правительственного средоточия. Многие ставят

434
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
в достоинство Петербургу именно то, что он чужд всякой
национальности и выражает собою отвлеченную идею государства, свободную
от всякой исключительности. Действительно, как выразился Хомяков,
Петербург есть город иностранный, в том смысле, что куда его ни
поставь, он везде и для всякой земли будет иностранным: в России,
Германии, Франции, где бы то ни было; он воплощает собою самую
идею иностранности; но нужно ли говорить, что подобное
государство, выражающее собою одну отвлеченную идею государственности,
никакой внутренней жизни и силы иметь не может, напротив,
мертвит всякую жизнь и силу, и само становится трупом? Это та Петровия
с петровцами334, немецкая государственная мечта о России, на
которую мы уже однажды указывали; это та самонадеянность, тот
деспотизм отвлеченной бездушной мысли, которая думает заменить
механическим снарядом свободную силу творчества и могущество
жизненных отправлений. Заметим кстати одно: все приращения русского
государства, совершенные Москвою, крепки и связаны с нею
органическими нитями, например, Поволжье, Сибирь, Астрахань и проч.
Казань, через шестьдесят лет после завоевания, является в первом
ряду городов, отстаивающих Москву и независимость России во
время междуцарствия, уже живет одною жизнью со всею Русью; земли
колонизуются сами собою, без помощи ангальт-каттенских и
швабских колонистов335. Вспомним, что приобрели мы после Петра и в
каком отношении находятся теперь эти приобретения в России, и
много ли успели мы с новым способом колонизации.
Мы не отрицаем того спасительного действия, которое имел и
имеет петербургский период нашей истории на внутреннее развитие
России. Самое отвлечение внешней деятельности на оконечность
империи дало возможность созреть и выработаться нашему
народному самосознанию. Путем отрицаний той национальной
исключительности, которой не лишено было отчасти наше историческое
развитие, пришли мы к сознательной оценке наших народных начал и
их общечеловеческого значения; но как скоро это сознание перейдет
в жизнь — историческая роль Петербурга сама собою оканчивается.
Мы сказали однажды, что Петербург есть передовой человек лжи,
присущей нашему общественному развитию. Всякая ложь имеет два
исхода: или, развиваясь логически до нелепости, — самоубийство;
или же, при нравственной реакции, — самоотречение. Русская исто-

Петербург или Киев?
435
рия богата нравственными явлениями, и мы убеждены, что Петербургу
в награду за неутомимую искреннюю благонамеренность многих его
деятелей, предстоит именно этот последний нравственный путь, что
он примирит с собою Русь и окажет ей последнюю, но высшую
услугу, собственным отрицанием самого себя, как правительственного
средоточия русского государства.
Настало ли это время — судить трудно. Может быть, и Москва,
после столь долгого запустения, еще не довольно сама очистилась от
той порчи, которая отчасти проникла и в ее жизнь, не довольно
окрепла народным самосознанием, чтобы безопасно соединить с
средоточием народным средоточие власти; может быть, и Петербург
еще не совершил полного круга своей исторической лжи (которой,
Бог даст, мы будем обязаны своей правдой), — все это может быть,
без сомнения. Мы во всяком случае не желали бы нисколько, чтобы
Санкт-Петербург переселился в Москву, — но желаем видеть в Москве
правительственное средоточие, свободное, чистое от начал,
воплощаемых Санкт-Петербургом, и убеждены, что рано или поздно
столица русской земли как прежде была столицею русского государства,
так и снова будет!..

О ЛЖЕНАРОДНОСТИ В ЛИТЕРАТУРЕ
60-х ГОДОВ
Внешнее сходство некоторых учений, занесенных с Запада, с
бытовыми воззрениями русского народа еще хитрее усложнило ту
путаницу понятий, которая составляет едва ли не самый главный недуг
современного русского общества. Русские западники, давно
приметив несостоятельность своего положения, свою полнейшую
отчужденность от народа, от той органической силы, которая дает жизнь,
смысл и бытие всей русской земле, которою она есть, живет и
движется, русские западники искали себе почетного отступления от
занятой ими прежде позиции и чрезвычайно утешились, когда нашли
возможность согласить с своим поклонением Западу некоторое
уважение к русскому народу. Будем беспристрастны: многие из них были
искренно рады дать простор своему русскому естественному чувству,
угнетенному до той поры страхом западного авторитета, и с
милостивого разрешения Запада явились русскими. С того времени вся их
деятельность направлена к тому, чтобы оправдать свою руссоманию
сходством русских народных начал с самоновейшими, модными
доктринами Европы. Это тот новый вид лжи, который мы считаем
наиболее опасным для истины и на который мы хотим теперь обратить
особенное внимание наших читателей: внешние признаки
обманчивы, псевдонародность может быть легко принята за истинную
народность и отравить ложью не только понимание, но и самое
чувство, — простое, естественное, живое чувство любви и влечения к
русской народности. Когда зло щеголяло во французском кафтане и
гордо указывало на свое заморское происхождение, оно не
смешивалось с толпой родных, доморощенных явлений, резко от них
отделялось, и всякий, уступавший соблазну, знал и ведал, что он настолько
изменил началам своей народности. Если то же самое заморское зло
наденет зипун и кафтан, то выйдет ложь горше первой, потому что,
совращая человека, она не даст ему почувствовать, что он совершает
измену, и спутает его понятия внешним сходством с тою бытовой
истиной, которой он привык отдаваться без критики и поверки. Так,
например, какой-нибудь старый ремесленный устав, целиком
переведенный с немецкого, с его «альдерманами»336, «гербами», «гербер-

О лженародности в литературе 60-х годов
437
гами»337 и «экзаменами», мы предпочитаем новейшим
административным учреждениям артвлейЩ Так, например, мы лучше бы
желали, чтоб мир559, для которого обязательно решение
баллотировкою340 и счетом голосов, был уже назван вместе с тем и ассамблеей541,
а не древним русским именемлшр, предполагавшим до сих пор чисто
народное устройство.
Нам грозит лженародность во всех отношениях, во всех видах: в
администрации, обществе, науке, литературе. Оставляя
администрацию в стороне, укажем в немногих словах на наших западников-
народолюбцев. Сначала это сочувственное отношение к русскому
народу выражалось довольно робко и довольно забавно,
преимущественно в произведениях изящной словесности. Мы помним, как
однажды молодой романист, дерзнувший с любовью воспроизвести в
своих романах картины народного быта, с увлечением обещался нам
доказать всему свету, что «у русского человека страсти не уступают
страстям итальянским, что он точно также способен, может быть не
так красиво, зато не менее яростно, зарезать изменившую ему
возлюбленную» и т.д. Вы лучше покажите, как он христиански прощает,
говорили ему славянофилы, но романисту нужно было выставить
только то, что по сходству своему с общественными явлениями
Запада могло возбуадать сочувствие тогдашней публики. Когда эта
публика стала более и более знакомиться с теми крайними
доктринами, которые на Западе действительно вполне исторически правы в
своем отрицании, в своей критике социального устройства Европы и
обнажили перед миром общественные язвы Запада, сокрытые в
пролетариате342, пауперизме343 и других явлениях общественного быта,
российская публика выразила расположение посочувствовать и
русскому народу, во сколько его несчастия представляли аналогию с
несчастиями низших классов Европы. В литературе явились в обилии
изображения русского простонародного быта, но только с
отрицательной стороны; русского крестьянина ни видом не видать, ни
слухом не слыхать во всех этих произведениях расчувствовавшейся
литературы, а выставлялась на вид только внешняя печальная
сторона его жизни: бедность, зависимость, притеснения. Мы не отрицаем
той относительной пользы, которую могла принесть, и
действительно принесла эта литература (все же это было лучше, чем
прославление барства), но мы обличаем только внутреннее побуждение, ею

438
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
руководившее: в ней, за немногими исключениями, не было
действительного сочувствия к русскому простому народу, а было
сочувствие к страданиям низших классов вообще, навеянное с Запада,
которое, кстати и некстати, было применено и к домашним «низшим
братиям». Некоторые даже сердились на русский народ за то, что он
мало «страдает» (а в особенности мало верит этому модному
«состраданию»), даже безотчетно пожалели о том, что нет у нас ни
пролетариев, ни пауперизма, что нет возможности пустить в ход в русской
жизни все готовые вопли, которых запас имелся у каждого под рукою
во французской литературе... Было и есть о чем плакать и стенать
русскому народу, да только большею частью не о том, о чем плакали
за него в искреннем самообольщении наши русские молодые
западники!.. Они, в забавном неведении, продолжали покланяться
страшнейшему из насилий, насилию Петра Первого, осуждая за него
славянофилов и в то же время яростно негодуя против какой-нибудь
мелочной неправды станового пристава344; они оскорбляли своими
проповедями и поведением самые святые верования народа и
находили оскорбительным, что с «господином» крестьянином
употреблялось в разговоре слово «ты». Если бы народ русский перестал
страдать тем «страданием», которое одно было им понятно, то они бы
перестали ему и сочувствовать, потому что он потерял бы право на
звание «страждущей меньшей братии»: положительной стороны его
жизни, его внутренней сущности, основных начал его народности, а
также и истинных духовных его страданий они не понимали, да и до
сих пор не понимают... В санкт-петербургской литературе заметно
уже и теперь крайнее оскудение пищи для сочувствия русскому
простому народу со стороны западников-демократов!..
Да, демократизм и народность — вот два понятия, которые
постоянно смешиваются в умах публики и непублики. Между тем можно
утвердительно сказать, что кто сочувствует русскому народу во имя
«демократизма», тот был, есть и остается чистейшим западником, в
действительности нисколько не сочувствующим русскому простому
народу; кто старается объяснять явления русской жизни с точки
зрения «демократической», тот только окрашивает их ложным
колоритом, замазывает истину или при самых добросовестных усилиях
успевает раскрыть одну внешнюю сторону явлений. Мы постараемся
доказать это ниже, а теперь окончим наш краткий очерк.

О лженародности в литературе 60-х годов
439
Когда некоторые из славянофилов надели русское платье345,
публика, и во главе ее Белинский346 (доказывавший в то время
преимущество Петербурга пред Москвою тем, что в Петербурге есть
лакейские балы, которых нет в Москве, см. «Петербургский сборник»
Некрасова347), осыпала их насмешками. Когда потом демократизм
вошел в моду, а путешественники, возвратясь из-за границы,
рассказали об употреблении в Европе национальных костюмов,
смеявшиеся над славянофилами облеклись сами в русское народное платье, но
не по сочувствию с русским народом, а потому только, что это
мундир «демократизма» и что нельзя же было им в самом деле
нарядиться французскими блузниками и пейзанами348, хотя, в сущности, они
и в русском зипуне оставались блузниками и пейзанами. Долго и
неутомимо толковали славянофилы о русском мире, мирском
управлении, общинном поземельном владении: они вызвали против себя
громы журналистов и публицистов. Впоследствии, справившись с
новейшими западными учениями и смекнув, что русская община
представляет сходство (совершенно внешнее) с коммуной349, чаемой
передовыми людьми Запада, гг. публицисты отнеслись с благоволением
и к русской общине, заявивши, впрочем, на первых же порах свое
полнейшее неуважение к правам живого русского обычая и
обличивши полное свое незнакомство с жизнью русского простонародья.
Они принялись (и к счастию, только в теории и в своих статьях)
кроить русскую поземельную общину на фасон коммуны, фаланстера350,
русскую артель на фасон ассоциации, забывая, что всем этим
коммунам, искусственно сочиненным, недостает именно того, что
составляет органический элемент, душу живу русской общины, и чего наши
демократы-западники хотели ее лишить, нравственного
зиждительного начала любви и братства. Одним словом, нисколько не уважая
русского простого народа, они всеми силами старались создать образ
народный по своему демократическому образу и подобию.
Но все эти попытки были довольно невинны, потому что были
совершенно бессильны и ограничивались большею частью пустою
журнального болтовней; «демократам» не удалось оказать никакой
существенной услуги русскому простонародью в деле освобождения
крестьян, и они скоро бы выболтались совсем, если б этот новый вид
западничества не был перенесен в науку, преимущественно в науку
русской истории.

440
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Было время, когда под влиянием господствовавших научных
теорий Запада, русские историки ограничивались историей одного
русского государства, не принимая в соображение жизни,
развития, деятельности русского народа; когда хотели видеть в наших
уделах феодальное устройство, в боярах такую же аристократию, как
и на Западе, Новгород называли республикой, Бориса Кромвелем351,
одним словом, старались отыскать какое-нибудь сходство с теорией
западных народов, чтобы дать русской истории право гражданства в
«науке». Опять же славянофилы указали на место русского народа в
истории, обратили внимание на значение Земли и Государства,
соборов, земства и земщины, заявили о богатстве ее внутреннего
содержания и о мысли, лежащей в ее развитии: к сожалению, труды
главных деятелей были прерваны смертью. Но под влиянием
западно-демократического воззрения началась новая переработка
русской истории, в которой западники нового вида стали вновь
всеми силами отыскивать сходство с западной историей, но уже не с
аристократической, а демократической ее стороной. Как прежде
выдумывали феодализм, так теперь навязали русской исторической
жизни «федерацию», «демократическую оппозицию», «стремление к
народовластию», «политическое народное честолюбие» и пр., и пр., и
исказили, опошлили до невероятности величавый и важный смысл
слов: земли, земщины, земского собора, веча!.. Как прежде считали
очень лестным для русского самолюбия назвать Бориса похожим на
Кромвеля или иного русского «героя» на героя Греции или Рима, так
и теперь наши западники не без гордости стараются найти
родственные черты между иными русскими деятелями с одной стороны
и чуть-чуть не философами и французскими деятелями второй
половины XVIII столетия! Читая их исследования, при всей внешней
верности последних, вы никак не поймете, например: отчего Русь
называется Святою Русью, название, которого народности не
могут же ведь отрицать и самые ярые демократы? Им и дела нет до
того, какую нравственную задачу пытается разрешить этот народ,
которому они так пылко и отчасти хвастливо сочувствуют, какой
нравственно-общественный идеал предносится перед ним? Зато, как
фейерверк, затрещат пред вами слова и фразы, вроде:
«демократически отрицательная оппозиция», «социальное народоправное
самоустройство», «общинно-демократическое или демократически-

О лженародности в литературе 60-х годов
441
общинное развитие» (sic). Особенно поразительны этою примесью
лжи к истине труды, впрочем, достойные всякого уважения, одного
новейшего исследователя в области раскола352. Мы вполне ценим
горячее сочувствие автора к бедствиям русского простонародья в
XVII и XVIII веках, но не можем не пожалеть, что столько работы и
таланта потрачено в направлении, так сказать, совершенно
отрицательном, при очевидном непонимании положительных сторон
русской народности. Вся беда в том, что он смотрит на русскую историю
и на раскол с западно-демократической точки зрения и усердно
наводит западно-демократическую краску на события русской
народной жизни. Понимая раскол только и единственно как протест
политический (значение протеста он бесспорно имел), автор
совершенно упускает из виду его религиозную сторону, ход и развитие
религиозной мысли народа, нравственную внутреннюю историю
раскола, не видит, не понимает того значения, которое имели и
имеют в жизни русского народа вопросы веры и церкви. Его
сочувствие к русскому народу разведено таким простодушно прямым
западно-демократическим соусом, его воззрение на русского
мужика, его восторги и поклонение крестьянству так ниже истинного
нравственного достоинства русского крестьянина, наконец во всех
его произведениях звучат такие невыносимо фальшивые ноты, что
исследования его, сами по себе очень полезные, теряют наполовину
своего значения. Вот, например, на удачу следующее место: говоря о
христовщине353 (которую некоторые называют хлыстовщиною),
автор прибавляет: «религиозное самозванство Христами-иску-
пителями, так называемые христовщины, выражали не что иное, как
мифическую, религиозно-антропоморфическую персонификацию
крестьянского народовластия, мифическое возвышение
нравственно-человеческого достоинства крестьянской личности,
мифическое возведение крестьянской личности до апофеозы». (Заметим
при этом, что это просто неверно: всякий, будь он князь, поступая в
христовщину, мог быть произведен в Христа вовсе не потому, чтоб
он обращался в крестьянина, а по своей преданности учению и по
другим достоинствам; вспомним также, что и Петр III, по смерти
своей, считался одною сектою той же категории Христом и
императором). Для нас собственно важно самое выражение крестьянское
народовластие, а также и этот постоянный эпитет «демократиче-

442
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ский», придаваемый автором слонам: «раскольничьи общины» и
«раскольничья отрицательная оппозиция».
Демократизм и народность/ Что такое демократия,
демократизм? Эти слова понятны и имеют жизненный смысл там, где им
противополагается аристократизм, аристократия, но в нашей жизни
и в нашей истории им места нет. На Западе демократизм есть
возведение бытовой идеи низших классов общества в политический
принцип; другими словами, стремление передать политическую власть
простому народу, материальное уравнение всех слоев общества с
низшим его слоем. Так в теории; на практике демократизм
оказывался просто притязанием демократов занять место аристократов.
В сущности демократизм есть самое грубое, ослепленное
честолюбием, поклонение государственному принципу, началу внешней,
материальной, принудительной, условной правды и стремление внести
это начало вовнутрь народной жизни. У нас же, в российской
литературе, это слово не имеет никакого жизненного политического
смысла и употребляется ни к селу ни к городу, как простое выражение
сочувствия к народу. Странно было бы назвать русского мужика
демократом и зараженным духом народовластия, когда он всячески
избегает политической власти, стараясь сохранить от вторжений
государственности свободу земского быта! Кажется, теперь уже
достаточно разъяснено, что ничто так не враждебно народной свободе,
как политическое народовластие: если весь народ превращается в
правительство, то нет уже народа: правда внешняя вытесняет правду
внутреннюю, закон внешний отменяет совесть, одним словом,
изгоняется та свобода быта, которую так тщательно оберегал русский
народ от начала государственности, отделяя от себя политическую
власть и отвлекая ее на поверхность. Демократизм на Западе имеет
законное историческое значение как выражение вражды и борьбы
между угнетенным завоеванным народом и аристократами-
завоевателями. На завоевании основаны все европейские государства,
и весь их гражданский строй, все политические теории выражают
одну-единственную заботу: привести в механическое равновесие эти
две борющиеся стихии. Везде натиск и отпор, нападение и
отражение, обвинение и защита, везде одно и то же начало проведено и в
учреждении конституционных палат, и в устройстве суда, во всех
государственных институтах. Равенство! Но западное равенство есть

О лженародности в литературе 60-х годов
443
чисто внешнее равенство гражданских прав, полное внутренней
вражды и разделения. Запад понимает равенство единственно
материальным, грубым, формальным образом, определяя его весами и
мерой, добывая топором и всяческим насилием. Равенство, о
котором мечтают социалисты, есть что-то вроде казарменного равенства
и того солдатского единообразия, за которым наблюдает начальство,
а не живое, свободное единство. Не так понимает равенство русский
и вообще все славянские народы (преимущественно православные, у
которых это начало сохраняется чище, чем, к сожалению, в России).
У них есть нечто высшее, чем то демократическое равенство, о
котором грезят западные утописты, у них есть братство, то начало
духовного христианского равенства, при котором могут законно и
свободно существовать различия в звании, положении и состоянии,
предоставленные естественной переработке истории и жизни.
Разумеется, мы против всякого неравенства гражданских прав, но
мы хотим сказать, что никакое гражданское равенство (égalité) не
дает еще ни fraternité, ни liberté, ни братства, ни свободы, — начал
нравственно-духовных, не добываемых никакою внешнею силою,
никакими государственными законами и постановлениями.
Мы желали в этой статье только предварить наших читателей о
новом замаскированном костюме, в котором является к нам западная
ложь, наряжаясь теперь уже в русский зипун, онучи и лапти, и
кипятясь фразистым, восторженным сочувствием к русскому народу в
явлениях его исторической жизни. Об отношении идеи демократизма
к идее русской народности, мы разумеется, не один еще раз будем
беседовать с читателями, а теперь напоминаем им статьи К С. Аксакова,
помещенные в 1 томе «Полного Собрания его сочинений» («О
земских соборах», «Русская земля и государство» и пр.). Мы надеемся
также в скором времени представить в «Дне» подробный отчет о
последних сочинениях о расколе, а также и разбор некоторых
новейших западных государственных теорий.

ПРЕВРАТНЫЕ ПОНЯТИЯ НАШЕГО ОБЩЕСТВА
ОБ ОБЯЗАННОСТЯХ ГОСУДАРСТВЕННОЙ
ВЛАСТИ
Мы считаем необходимым остановиться несколько подольше на
высказанной нами в последнем № мысли: о нашем современном
общественном бессилии, развить ее подробнее и подтвердить, по
возможности, примерами. Нам кажется, что сущность и важность
этого недуга не только сознаются у нас недостаточно живо и
ясно, — но, как можно заключить по некоторым признакам, даже
совершенно ошибочно и превратно. Эти признаки следующие:
во-первых, постоянное осуждение и обвинение правительства в
тех случаях, когда вся вина лежит единственно на самом обществе
и оно одно должно нести за нее ответственность; во-вторых, почти
всеобщее у нас убеждение, что этой нашей беде, этому нашему
нравственному недугу могут помочь внешние установления и
распоряжения правительства, и что, надевши общественный мундир,
мы станем вдруг и умны и образованы, и деятельны, и живы, и
сведущи, и одушевлены искреннею любовью к благу, и обзаведемся
вдруг глубокими убеждениями, сильными характерами, вообще
богатым внутренним содержанием.
Обратимся к первому признаку. Вследствие нашей собственной
лени и апатии, оправдываемой, впрочем, печальною историческою
привычкою, мы взваливаем на правительство большую часть нам
принадлежащих забот и обязанностей, и потом сами же первые
порицаем его, если усилия не достигают цели, — забывая, что неизбежно
присущий правительству элемент принуждения и формальной
правды не может никогда заменить свободную и творческую,
нравственную силу самого общества. Что выражается в этом постоянном
порицании и в этом постоянном взваливании на правительство —
ответственности за все про все, совершающееся в нашей общественной
жизни? Ни больше, ни меньше, как признание за правительством
прав и обязанностей, на которые в то же время, в отвлеченных
досужих толках, мы сами предъявляем притязания, — ни больше ни
меньше, как наше собственное отречение от принадлежащих нам прав и
обязанностей. Невольно припоминаются слова Гоголя в «Ревизоре»:

Превратные понятия нашего общества...
445
«Чему смеетесь? Над собой смеетесь!». Нам можно было бы точно
так же сказать: «Кого браните? Себя браните!..»354.
Возьмем несколько примеров. Появится ли книга, газета,
картина, оскорбляющая общественную нравственность или идущая
наперекор общепринятым воззрениям, — кто первый требует
запрещения, усердно доносит и всячески призывает вмешательство
внешней официальной силы? Общество. Вместо того, чтоб
благодарить правительство за то, что оно, не считая уже нас
малолетками, предоставляет нам расправляться своими собственными
силами и само воздерживается от употребления своей власти, — мы
тотчас же гневаемся и негодуем, зачем правительство не избавляет нас
от того, что нарушает наш мирный сон, нашу вялую негу, что будит
и зовет нас к деятельности духа и мысли. Такое отношение к власти,
конечно, удобно и покойно и поблажает нашей лени, — но ведь это
удобство только видимое! Оно утверждает принцип
правительственной инициативы в делах общественных, оно приучает наш
общественный организм к бездействию, оно уничтожает всякое
развитие общества, — а без общества, как мы сказали в последний
раз, «бессилен народ и несостоятельно государство». — В 52 №
«Сына Отечества»355 (30 декабря прошлого года) прочли мы статью,
вообще недурную, священника Лебедева356: «О духовной
журналистике». В этой статье автор, между прочим, объясняет
недостаток у нас хороших проповедников тем, что начальство не
отличает хороших от плохих и не поощряет дар и подвиг духовной
проповеди наградами! Эти слова знаменательны и выражают, кроме
странного воззрения на служение церкви, то же самое
неправильное понимание отношений общества к государству. Опять такой же
призыв государственного вмешательства всюду! Опять отсутствие
личной предприимчивости и начинания, опять незаконное
требование, чтобы все совершалось через правительство, правительством
и для правительства! Правительство награждай в нас любовь к Богу
и ближнему, развивай талант, вселяй в нас веру и добронравность,
забавляй нас, одевай, умывай, причесывай, думай, молись, сочиняй,
веруй, надейся, люби, негодуй, даже наконец либеральничай за нас
или поучи нас либеральничать, если либерализм оказывается
нужным и полезным винтом в государственной машине! Правительство
все это твори и делай, а мы будем, бездействуя, бранить, судить и

446
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
рядить: — и зачем оно все это делает, и зачем не так делает!
Превратные же понятия имеем мы об обязанностях государственной
власти, и в странное положение ставим мы правительство
подобными требованиями, отвлекая его от настоящего государственного
дела и возлагая на него, несправедливо и недостойно,
ответственность за наши собственные вины! Нам кажется, что иногда дают
слишком много цены подобным общественным требованиям,
слишком уступчивы, и напрасно не освобождаются от общественного
влияния такого недоброго качества. Нам кажется, можно было бы
отвечать обществу следующее: «вы хотите, чтоб правительство
помогло вам остаться в вечном младенчестве и невежестве и чтоб,
кроме великих, важных государственных обязанностей, на нем
лежащих, оно обращало бы в государственное дело всякие ваши
домашние делишки. Расправляйтесь сами, как знаете, стойте на
собственных ногах: ребенок никогда не выучится ходить, если нянька
не перестанет держать его за руку. Одинокое, без помощи, оно
ничего не в состоянии совершить: — ему необходимы помощники; но
какая же от вас помощь, если вы всю жизнь свою останетесь детьми,
лентяями и невеждами?! Дело правительства только предоставить
вам простор и свободу для вашего роста и развития»... Вот что,
по-нашему, следовало бы и отвечать и сделать, в ответ на все
порицания, протесты, оппозиции и требования!
В самом деле, какие бы ни были тому исторические
причины, — настоящее положение наше довольно безотрадно. Мы попали
в какой-то безвыходный круг, — un sercle vicieux357, как говорят
французы. Куда ни оглянешься — везде отсутствие общественной
силы, — везде и всюду присутствие громадной, могущественной силы
государственной, исполняющей в то же время должность силы
общественной. Бездействие или, говоря техническим языком медицины,
инерция общественного организма необходимо и неизбежно
вызывает деятельность государства, которая, в свою очередь, приучает
общественный организм к инерции — вредной и для общества и для
государства! Повторяем: пустота, образуемая отсутствием
общественной силы, не может оставаться пустотою, и потому тотчас же
наполняется деятельностью силы правительственной, которая,
однако, по самому существу своему, не в состоянии заменить могущество
органических отправлений... Вот еще несколько примеров:

Превратные понятия нашего общества...
447
В Западно-Русском крае происходит, как известно, постоянная
борьба двух народностей: польской и русской, двух начал веры:
католического и православного. Полонизм и католицизм опираются в
тех странах, как уже было справедливо замечено нашим сотрудником,
г. Елагиным358, не на правительственную власть, не на мощь
государственную, — а на нравственные силы польского общества, на его
патриотизм и преданность религии, на его убежденность и
готовность — жертвовать состоянием и жизнью за успех своих помыслов.
Русский народ стоит там — именно в Литве и Белоруссии — на
низкой степени развития, и одною пассивною силою не в состоянии
долее бороться с деятельностью предприимчивого, образованного,
богатого, убежденного польского общества. Спрашиваем: кто должен
был бы, прежде всех, явиться на помощь этому бессилию русской
народности и православия: Кто должен был бы противопоставить
нравственным силам — нравственные силы, убеждениям — убеждения,
проповеди проповедь, — готовности самопожертвования — еще пла-
меннейшую готовность: Кто, за отсутствием туземного русского
общества в Западном крае, или, вернее сказать, ввиду совершившегося
превращения туземного русского общества в польское — кто должен
был бы принесть бедному, ослабленному таковою изменою,
простому русскому народу — необходимое содействие родного,
просвещенного, могучего духовными силами общества? Кто, как не наше
русское или великорусское общество? Ему бы следовало стать лицом к
лицу с обществом польским и вступить с ним в общественную
борьбу, свободную от вмешательства внешней, принудительной силы... но
вместо того, что оно делает? Оно знать не знает и знать не хочет о
том, что творится в Западно-Русском крае, и своим бездействием и
безучастием само вынуждает правительство придавать деятельности
общественной — характер государственный; оно предоставляет
правительство своим собственным правительственным силам и
средствам, — разумеется, недостаточным. Благодаря нашему равнодушию
и апатии, правительство истощается в усилиях, большею часть
невознаградимых, и все-таки не достигает результатов желанных, да и
достигнуть не может, потому что действует официальною силою за
нравственную силу общества.
Так, против тысячи убежденных и фанатизированных польских
пропагандистов, учителей народных школ, распространяющих поль-

448
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ское и католическое влияние, мы — общество русское — должны
были бы выставить и с нашей стороны столько же или еще вдвое
больше — миссионеров-ревнителей русской народности и народной
веры... Но мы этого ничего, ничего не делаем; а так как делать в том
краю что-нибудь да необходимо, и так как правительство не может же
создавать миссионеров по указу, а сами они ниоткуда не
являются, — то правительству поневоле приходится прибегать к силе
принудительной, и за отсутствием русских убежденных общественных
деятелей, объявлять известные убеждения обязательными для своих
чиновников... Никто, кажется, не станет спорить, что вера русского
народа, для России, есть прежде всего и исключительно интерес
народный, общественный. Но по милости нашего, равнодушного ко
всем возможным интересам общества, православие в том краю
получает значение интереса чисто государственного, официального,
казенного, — оберегать который одинаково обязательно для
католика, лютеранина или мусульманина, если они состоят в том краю на
службе. — Православные храмы в Литве и Белоруссии находятся в
такой бедности, в таком виде, что подобное их состояние ложится
позором на сравнительно богатую Великороссию. Но мы
совершенно хладнокровно относимся к этому позору и предоставляем строить
церкви в Западно-Русском крае... кому же? самому правительству!!
Спрашивается, где в мире слыхано и видано, чтобы правительство
строило церкви целому народу? Не говорим уже о том, что для такого
предприятия не может достать никаких средств у государственного
казначейства, но самый способ этой постройки, процедура этого
действия, казенный характер благотворения, элемент
официальности, вносимый в такое дело, которое должно быть делом любви и
веры, а не «казенного интереса», — необходимость приставлять к
этому предприятию чиновников, давать им награды за усердие к
вере, — все это разве способно принести те живые плоды, которые бы
могла и должна была бы принесть общественная
деятельность? — Точно так же, и по воссоединении унии с православною
церковью359, государственная инициатива, вызываемая постоянным
бездействием общества, — вынуждена была учредить в Западном крае
«чиновников для наблюдения за православием» и поручить, сверх
того, охранение интересов веры становым и исправникам360!.. Мы
согласны, что это великое неудобство, — но кто же в том виноват?

Превратные понятия нашего общества...
449
Не правительство же, которое, с своей стороны, вероятно, делает что
может, и более, чего сделать не в силах: оно может поставить солдат
и чиновников, и только, — но никак не проповедников, никак не
людей, искренне верующих и убежденных!
Толкуем мы много о школах и доказываем, что духовенству по
преимуществу принадлежит обязанность учить и просвещать
русское простонародье: духовенство даже добивается этого, как своего
права и чуть-чуть не исключительной привилегии. А кто же мешает
ему, без всякого официального побуждения, заводить школы в селах
при церквах и просвещать народ поучительною проповедью?
Разумеется, никто. Многие ли священники занимаются
распространением грамотности и образования сами собою? Очень немного
найдется у нас примеров такой высокой личной духовной
предприимчивости. Напротив того: у нас тотчас же поднялись споры и толки
о материальных условиях, об унизительности и неудобствах
поступать в учителя-причетники (как предлагалось проектом г. Беляева) и
т.п. Отчего все это происходит? Разумеется, кроме некоторых
внешних причин, главным образом — от недостатка внутренних живых
побуждений, от отсутствия святого, всепобеждающего двигателя в
душе, не справляющегося с удобствами и неудобствами, — как не
справлялись с ними, например, английские миссионеры, проникшие
недавно с христианскою проповедью в самую глубь Африки и на
острова к людоедам! И что же выходит? Выходит, что дождутся
священники указа, инструкций, таблиц и тому подобных официальных
распоряжений: дело по указу станет клеиться не так, как бы
следовало, и мы же сами начнем негодовать на притязание казенных
регламентации заменить силу жизни!..
Наше общественное бессилие, вынуждая правительство к
постоянной, непрерывной деятельности в сфере общественной,
налагает на него какую-то правительственную обязанность —
отзываться на всякий призыв, сделанный к обществу, — потому что само
общество молчит; приводить немедленно в дело, своими готовыми
силами, всякую полезную для общества мысль, — потому что само
общество бездействует! Доходит до того, что бывает неудобно
высказать во всеуслышание какое-нибудь предположение, — потому что
дремота и апатия общества как раз вызовут деятельность
официальных ведомств, которая, при самой искренней благонамеренности

450
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
деятелей, может в некоторых случаях — дать вашей мысли
совершенно не желанный вами характер... Мы, например, напечатали у себя
лекции г. Кояловича о церковных братствах361, и не без смущения
увидели, что мысли его — уже так скоро приводятся в исполнение
епархиальным начальством. Написать устав и послать указ из
консистории362, конечно, ничего не значит и требует времени
немного, — но подобная поспешность и принудительность в деле, которое
должно возникать органически и само собою — может погубить
надолго самую мысль о братствах — прекрасную и плодотворную. Мы
будем очень рады, если узнаем, что братство в Райгороде Киевской
губернии не принадлежит к числу искусственных начальственных
насаждений — но подобный случай возможен363.
Убедили ли мы, наконец, читателей? Ясно ли им наше
общественное нравственное бессилие?
Мы очень хорошо знаем, что такое странное положение дел может
быть объяснено ходом нашей истории и всеми обстоятельствами
нашего развития. Изложение этих исторических причин было бы
чрезвычайно интересно, и не один раз найдет себе место в нашей газете,
но надобно признаться, что мы уже слишком часто и бесцеремонно
сваливаем наши личные грехи на историю, и прячемся с своею
собственною апатией, за историческое оправдание. Конечно, не мы одни
виноваты, но мы-то правы ли?
И так, что же делать, как быть, при этом постоянном смешении
двух начал, общественного и государственного, при этом
развитии — государственной инициативы, обуславливаемой
бездействием общества, — и бездействия общественного, обуславливаемого
постоянною, везде и всюду действующею государственною
инициативою? Положение, как мы сказали, крайне невыгодное для нашего
народного преуспеяния, для правильности отправлений всего
нашего организма. — Эта невыгодность чувствуется и правительством,
учреждающим теперь для нашего ленивого и за наше ленивое
общество — разные либеральные учреждения, в которых бы
последнее могло жить и двигаться. Но тут возникает вопрос: могут ли эти
учреждения сами по себе возвратить нашему обществу жизнь и
деятельность, или же требуется и еще нечто, без чего эти учреждения,
несмотря на все усилия правительства, несмотря на весь их
либерализм, не дадут самостоятельности, не освободят нашего общества

Превратные понятия нашего общества...
451
от его - до сих пор чисто правительственного — характера? На этот
вопрос мы будем отвечать в другой статье, а теперь заметим только,
что нужно было бы, прежде всего, и обществу и правительству,
убедиться в справедливости принципа — обоюдной
самостоятельности и свободы. Мы, общество, можем и должны винить себя
сами, — но только предоставив обществу свободу жизни и развития;
только тогда вправе государство обвинять общество в
недеятельности и требовать от него полного и дружного, нравственного и
вещественного содействия — во всех своих начинаниях на пользу и
благо Русской земли...

СМЕШЕНИЕ СТИХИЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ
И ЗЕМСКО-ОБЩЕСТВЕННОЙ
Что лучше: квартальный364 общественный или квартальный
казенный? Полицейский чиновник (в том неблагоприятном
нравственном смысле, в котором это слово у нас так часто
употребляется) от земства или от правительства? Солдат государственный
или народ-солдат? Наконец, тюремщик, палач — лица, в государстве
необходимые, — лучше ли, чтоб они были казенные или же
народные, общественные, члены и орудия общественного
самоуправления? Что лучше наконец: мундир народный, общественный, или
казенный?
Не знаем, что ответят на это наши читатели, но большинство
наших прогрессистов, увлекаемое фразою: «общественное
самоуправление», вероятно, уже шьет себе в своем воображении красивый
мундир народного или общественного ведомства и уже заранее
тешится возможностью пополицействовать и повластвовать
благородным именем «общества». Относительно же нашего
простонародья, — кажется, можно безошибочно утверждать, что оно в сущности
останется совершенно равнодушным к тому — сечет ли его
исправник от земства, на основании «широкого применения выборного
начала», или же исправник от короны? — нагайкою общественного
самоуправления, купленною на общественные суммы, — или же
нагайкою государственной власти, построенною иждивением
государственного казначейства?
Что касается до нас, то мы мало одержимы духом политического
властолюбия за общество и стремлением к казенной
общественности, или к общественной казенщине. Нам кажется, что дело не
в том, какой мундир — «народоправный» или казенный, какая
нагайка — официально-общественная или
официально-государственная, — а дело в самом мундире, в самой нагайке, в самой
официальности, в идее, связанной с мундиром и нагайкою. По нашему
мнению — даже лучше, чтоб они оставались казенными, и чтобы
общество не присваивало себе атрибутов чужеродной ему,
принудительной, внешней, полицейской или государственной власти. Мы не
без намерения заговорили нынче об общественном самоуправлении:

Смешение стихий государственной и земско-общественной
453
в двух предшествовавших передовых статьях мы рисовали картину
нашего общественного бессилия и о необходимости укрепить и
усилить общество (в том особенном значении, в котором мы его
понимаем) и освободить его от всякого правительственного характера.
Между тем, в настоящее время, слово «общественное
самоуправление» у всех на языке и предлагается как панацея365 от всех зол и
бедствий. Поэтому нам необходимо определить, что разумеется у нас
под словом самоуправление, — и в какой степени это
самоуправление может служить лекарством нашему современному недугу?
Что такое самоуправление? Это тот порядок, при котором
общество управляется само собою, чрез своих членов, — отвечают
обыкновенно. Прекрасно. Но что же такое общество, по-вашему?
(Наше определение общества, известное читателям, сюда,
разумеется, нейдет). На это отвечать уже несколько труднее. Общество,
скажут нам, есть совокупность людей, живущих в гражданском
союзе. Но ведь это определение объемлет собою и государство (в
смысле état366); государство есть также цельная органическая
совокупность, политическое единство людей, живущих в гражданском
союзе, — следовательно, можно одинаково сказать, вместо
общественного, государственное самоуправление? И действительно, в
стране, в которой не было завоевания, в строгом смысле слова,
всякое правление есть самоуправление страны. Если вы, например,
называете городским общественным самоуправлением право жителей
города избирать градского главу и поступать к нему под
управление, — то почему же не назвать народным и общественным
самоуправлением тот порядок, при котором народ или все
гражданское общество избирает себе монарха или какую бы то ни было
государственную верховную власть, срочную или
наследственную — это все равно, и поступает к ней под управление? В чем же
разница? Разумеется, когда народ находится под игом другого
народа — например, как славяне под игом турок, — нет и речи о
самоуправлении; но если страна управляется лицом, ею же
облеченным властью, по своим законам, по своим или допущенным ею
формам, — можно ли, на основании этих внешних, данных вами
признаков, сказать, что это не есть «самоуправление», что это не
есть то же самое «общество», управляющееся чрез своих членов?
В чем же разница? А разница есть, по крайней мере, должна быть.

454
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Мы просим извинения у читателей в том, что так пространно
рассуждаем о вопросах, по-видимому, решенных, но, при спутанности
понятий в нашем обществе, всякая попытка распутать их и
подвергнуть точнейшему определению нам кажется нисколько не лишнею.
Очевидно, что ходячее определение, упомянутое выше,
оказывается недостаточным. Пойдем дальше. Всматриваясь в дело ближе,
вы находите нужным выделить из общего понятия о государстве
элемент верховного правительствования и противопоставляете
правительству общество. Но в каком же смысле? В том, отвечаете вы, что
правительство есть то, что правит всем обществом, а общество — есть
управляемое... Положим, что это так, но в таком случае — чем
являлись нашим крестьянам — помещики, при крепостном праве? По
вашему определению выходит, что «обществом», то есть управляемым,
были крепостные, а помещики были для них правительством. Оно и
действительно было так, но это же самое отношение, эту же
раздвоенность находите вы и в общественном самоуправлении: везде есть
правящие и управляемые, правительство своего рода и управляемое
общество. Избрали вы градского главу, предводителей, разные
земские власти: является начальство, правительство (обыкновенно в этих
случаях называемое, как в акционерных компаниях, «правление») и
подчиненное управлению общество. Это похоже на круг,
заключающий в себе тысячу разных кругов, один в другой входящих. Возьмем
для примера любое государство: области тяготятся властью
центральною и требуют самоуправления; уезды тяготятся властью областною,
добиваются самоуправления; уезд разделен на станы; каждый стан
находится к уезду в отношении общества к правительству; волость в
таком же отношении к стану, села к волости, деревни к селам,
отдельные лица к деревне. Наконец, вы доходите до неделимого, до
индивидуума, который тоже может нравственно раздвоиться в себе самом на
квартального и на живого свободного человека, то есть быть сам
самому себе квартальным (как это отчасти и есть в Америке).
Следовательно — по этому второму, разбираемому нами,
определению, разницы между «правительством» и «обществом» также нет
никакой (кроме объема власти), потому что общество, при
самоуправлении, сейчас же становится само правительством в отношении
к обществу меньшего объема, и внутри самого себя образует вновь и
правящих и управляемых, ощущающих в свою очередь потребность

Смешение стихий государственной и земско-общественной
455
самоуправления. Тот же самый элемент правительственный, элемент
официальности, принудительности, внешней законности,
формализма (потому что законы и формы — необходимые атрибуты
всякого государственного действия) повторяется, преломляясь, на всех
ступенях государственного устройства, нисходя до самой последней
административной единицы; то же самое начало казенности
проникает весь общественный организм до последнего сустава,
видоизменяясь только в объеме, а не в качестве: это нечто вроде
лестницы - пространства между шефом полиции в Империи и
полицейским десятским367 в деревне, связанных между собою однородным
принципом, хотя один назначается правительством, а другой
«самоуправляющимся обществом».
Действительно, так и понималось, так и понимается в нашем
обществе «самоуправление». Разницы опять мы никакой не
видим, - хотя и признаем вполне выгоду местных центров правления в
делах не исключительно местных. Между тем, между стихией
правительственной и стихией земской или общественной существует
великая разница качественная, разница в принципе, в самих началах.
Об этих началах мы так часто говорили в газете, что определять их
вновь было бы повторением. Скажем только: стихия земская есть по
преимуществу стихия нравственная и бытовая, а начало русского
народного быта и общественности есть внутренняя свобода духа от
рабства форме, внешней, формальной, ограниченной правде, от
всего того, что составляет сущность стихии государственной, —
которой значение и необходимость в организме общественном
русский народ вполне признает, но которой не поклоняется и не вносит
ее в область своей духовной жизни. Если желать, чтобы земство
принимало участие в местном управлении, то это участие должно быть
свободно от форм, характера чисто нравственного, основано на
совести больше, чем на законе, иметь целью ограждение свободы жизни
и быта от всякой казенности и выражать себя не столько внешним
проявлением власти и правительствованием, сколько судом
народного мнения. Земство должно иметь право — не ссылки в Сибирь своих
членов и заключения их в острог, не вторжения в область
государства, а свободного выражения своего мнения о государстве.
Но обратимся к «самоуправлению», как оно понимается нашим
обществом, в смысле местных правительственных центров. При ха-

456
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
рактере официальности, сопровождающем подобное
самоуправление, оно значительно теряет свою важность и возбуждает во
всех нас, несмотря на громкие фразы, очень мало сочувствия. Даже
возникает вопрос — везде ли и всегда ли оно нужно? Оно получает
значение административного удобства, не более; особой системы
государственного управления, именно: вместо сосредоточения
верховной власти, централизации — рассредоточения власти из центра
на окружность, децентрализации: центральное правительство, не
находя возможным обнимать своим непосредственным
управлением всю страну, со всем ее народонаселением, поступается своею
властью меньшим центрам, ради практических выгод и удобства,
приглашая к правительственной службе местных жителей. Таким
образом является государственное, общее и местное туземное управление,
областное, волостное и т.д.; может быть, механизм государственной
машины будет действовать от того исправнее, но это еще не
составляет нравственную силу общества и не освобождает его от
правительственного, казенного характера. Напротив — то, что по существу
своему принадлежит к сфере чисто государственной, к области
формальной, необходимого внешнего принуждения и силы — часто,
исходя от имени общества, незаконно окрашивается колоритом
нравственной общественной свободы, — отчего происходит вредное
смешение двух разнородных элементов, и негосударственная
стихия в народном организме заражается государственностью или,
иначе, казенностью.
Поясним наши слова примером. На днях уничтожены у нас
земские суды, земские полиции и земские исправники368. К
уничтожению этому мы с своей стороны совершенно равнодушны, а между
тем, с точки зрения «самоуправления», в принципе, такое
уничтожение есть, по-видимому, важное посягательство на общественную
автономию. Почти 100 лет существовало это учреждение и успело
отнять у великих исторических слов: земский и земство, все их
первоначальное, важное содержание, успело унизить их до самого
постыдного смысла. Это ли было не самоуправление, да еще в каких
широких размерах, с участием всех сословий?! Однако же это
самоуправление не только не послужило к усилению общества, но
еще уронило значение «общества» в глазах народа, а вместе с тем и
значение полиции. Отчего же это, какая тому причина? Быть может,

Смешение стихий государственной и земско-общественной
457
виноваты сами сословия, зачем выбирали в должности людей
недостойных? Но в таком случае какую же гарантию имеем мы в том, что
сословия исправились и при предстоящих выборах
преобразованного городского самоуправления, при действии будущих земских
учреждений, станут выбирать только достойных? На этот вопрос,
конечно, можно отвечать скорее отрицательно, чем положительно.
Причину, почему наше земское полицейское самоуправление было
так неудачно, надо искать, во-первых, в недостатке нравственного
просвещения в нашем обществе, без чего никакие, самые лучшие в
мире учреждения не могут иметь никакой жизненной силы, — это
причина общая, не касающаяся существа самих учреждений; а
во-вторых — и это главное — в самом характере, в самом существе
полицейской власти и всего полицейского института. Это
учреждение принадлежит вполне к государственной стихии и совершенно
чуждо стихии бытовой, не государственной. Должность
полицейского, как слепого орудия внешней принудительной силы, как
представителя начала формального, постоянно ограничивающего свободу и
мир бытовой жизни, никогда не пользовалась и не будет
пользоваться (если удержит свой характер) почетом в России. Полицействование
не составляет предмет властолюбия для русского общества. Мы народ
по преимуществу бытовой, а не политический, и если француз-
шпион, назвав себя агентом правительства (agent du gouvernement369),
способен признать себя правым и тем успокоить свою совесть, то мы,
русские (кроме немногих исключений), еще не дошли до такой
цивилизации, до такого поклонения началу государственному, — и звание
шпиона — правительственного агента у нас презирается едва ли не
сильнее, чем где-либо в Европе.
Таким образом, мы видим, что «общественное местное
самоуправление», существовавшее у нас довольно долго и дававшее
сословиям право участвовать в полицейской администрации и в суде,
не только не усилило наше общество, но нисколько не помешало ему
дойти до того состояния нравственного бессилия, о котором мы так
часто и пространно, и с такою горечью говорили. Очевидно, что эти
автономические учреждения не могут ни придать силы, ни иметь в
себе самих внутренней силы, — а требуют присутствия и содействия
каких-то особенных сил, лежащих вне политической и
государственной сферы. Но об этих особенных силах мы еще успеем поговорить,

458
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
а теперь займемся вновь рассмотрением вопроса об общественном
гражданском самоуправлении, с тем, чтобы еще яснее показать, как
мало в этих учреждениях «общественного» и при каких условиях, в
каких пределах действия их могут стать действиями общественного
качества.
Без всякого сомнения, для правительства чрезвычайно удобно и
выгодно призвать местные общества — среду не служащую — к
участию в местном управлении, во-первых, потому, что местные дела им
ближе ведомы; во-вторых, потому, что своих чиновников, особенно
при огромном пространстве, какова Россия, у правительства достать
не может; в-третьих — и это едва ли не главное, — оно и дешево,
потому что чиновники по выбору обществ — орудия
самоуправления — служат большею частью без жалованья или на счет самих
обществ; в-четвертых, общество лишается права роптать и быть
недовольным правительством. Таким образом правительство делится
своею властью, или, лучше сказать, умножает число своих
чиновников, орудий и правительственных органов, — потому что, говоря по
правде, органы самоуправления, такие, какие существовали до сих
пор в России, да и теперь существуют, на самом деле суть органы
правительственные, только под другими названиями. Вот почему
простой народ смотрит на эту «общественную службу» как на
повинность. Допетровская Русь, начиная с Иоанна Грозного, также
прибегала к подобной системе: нужно ли собирать казенные доходы с
вина — выбирались и приставлялись к винному делу верные
целовальники370; надобно ли принять меры против пожаров и
содействовать внутреннему земскому управлению — земские люди должны
были, во имя земства и земского дела, служить разные
«общественные», как бы их назвали теперь, или земские службы: дошло до того,
что на Земском Соборе, по случаю взятия Азова371, тягловые372 и
разных черных слобод люди горько жаловались на постоянный призыв
их к земским службам, обращавшимся для них в тяжелую
повинность373. Если подобные жалобы были возможны в то время, когда
правительство и народ стояли почти на одном уровне и свободно
понимали друг друга, то теперь, когда самоуправление организуется
правительством на основаниях большею частью заимствованных из
чужих земель, формулируется и регламентируется по образцам
иностранным, — такое самоуправление будет органом вполне

Смешение стихий государственной и зежко-общественной
459
правительственным и проявлением той же казенности, только под
другим видом и в другой одежде. Нам положительно известно, что
когда вводилось в С-Петербурге новое городовое положение с его
общею Думою374, это по всем признакам либеральное учреждение,
сочиненное бюрократиею, — в Думе, в продолжение многих лет,
сидел, а может быть и теперь еще заседает, чиновник Министерства
внутренних дел, обязанный учить и подгонять общество, чтобы
пользовалось оно новыми либеральными правами и захватывало власть у
самого правительства или у генерал-губернатора, что в сущности все
равно. Мы не знаем, в какой степени санкт-петербургское городское
общество воспользовалось этими уроками, но если судить по одной
статье, напечатанной в прошлом году в «Отечественных Записках»375,
успехи его в деле самоуправления не велики.
Но предположим, что орган самоуправления вполне освоился с
данными ему формами; в таком случае обществу грозит другая
нравственная опасность: распространение и проникновение начала
казенного формализма в самые недра общественного быта, под
благовидною наружностью общественного самоуправления. Например:
самоуправление крестьян, регламентированное учреждением
Министерства государственных имуществ376, а отчасти и
Положением 19 февраля, не обращает ли оно волостных голов и
старшин и вообще должностные лица в чиновников? Подобного рода
формулируемые извне порядки самоуправления не способны ли
подорвать живую силу быта, заменяя их механическою силою внешне
общественного снаряда? Повторяем сказанное нами вначале: для
нас важно соблюдение в целости бытовой силы в простом народе и
в обществе, сохранение негосударственной стихии в общем
всенародном организме — свободною от государственности, от элемента
формы, формальной правды и внешнего принуждения. Поэтому,
при допущении так называемых порядков самоуправления, наше
внимание преимущественно должно быть обращено на то, чтобы
эти порядки не искажали существенного нравственного характера и
свободы народного и общественного быта. Многие либеральные
учреждения в сущности противоречат истинной свободе. Возьмем
для примера учреждение в некоторых Западных конституционных
государствах национальной гвардии, национального войска.
Прибегать к грубой силе есть вообще печальная необходимость;

460
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
иметь постоянное войско вообще несчастие и обременение для
страны, как бы оно ни было неизбежно; эта внешняя сила есть
атрибут государства, а нисколько не общества и не земли. Где же будет
свободный от государственной стихии уголок, если общество
перенесет к себе все снаряды и приемы правительства, заразится вкусом
к солдатству и само превратится в какое-то государство, status in
statu377, противореча своему негосударственному призванию? Мы
выбрали пример довольно резкий и к нам не подходящий, но он
может дать читателям надлежащую точку зрения и на прочие
неотъемлемые атрибуты государственной власти.
Во Франции народное самоуправление, принимая
политический характер, являлось несравненно более деспотичным всякой
королевской власти и доказало еще раз всю ложь, заключающуюся в
слове: народовластие, ибо никогда, нигде народ как народ собою
сам не управляет, — в противном случае он перестал бы быть
народом и превратился бы в народ полицейских чиновников, — а
управляет им меньшинство, становящееся «правительством».
Всякий путешествовавший внутри Франции мог легко убедиться, что
для простого народа там решительно все равно: «именем ли
республики», «именем ли короля» или «императора» взимают с него
подати, рекрутов и другие повинности: главная цель и задача
народа — быть и жить свободным бытом и человеческою жизнью, и,
по выражению одного заграничного публициста, народ
совершенно равнодушен к тому, накрыта ли эта свобода (если он ею
пользуется) фригийским колпаком378 или монархическою шапкою.
Мы скажем более: народ убедился, что фригийский колпак всего
менее гарантирует ему свободу; ибо он, фригийский колпак,
распоряжается его именем, а потому считает себя непогрешимою,
верховною инстанцией, самим народом.
Мы жаловались в последней статье на излишнее развитие
государственной инициативы, на притязание казенных регламентации
заменить жизнь и т.п. Но ведь казенные регламентации исходят не от
одного только высшего правительства, а составляют у нас точно
такую же принадлежность и консисторий, и дворянских опек, и
градских дум, — и никакое наше «самоуправление» этого не избегнет,
потому именно, что качество действования в нем остается вполне
правительственное и ненародное. Можно надеяться, что и вновь обра-

Смешение стихий государственной и земско-общественной
461
зуемая в Москве общая Дума379 будет также не лишена регламентации,
формализма и всей этой казенной мертвенности.
А крестьянские общины, скажут нам, они ли не являют образец
самоуправления? Во-первых, как уже достаточно объяснено было
нашим сотрудником, г. Н. Г-вым380, слово самоуправление сюда
нейдет: существующий в народе обычай избирать старост и решать дела
миром есть его органическое отправление, составляет часть его
жизни и бытия и не заключает в себе никакого правительственного
элемента. Во-вторых, этот порядок обусловливается однородностью
интересов и занятий, единством быта и духа и почти поголовным
участием в мирском сходе. Вне крестьянства — всякое
«самоуправление» принимает характер более или менее искусственный, —
поэтому, говоря о самоуправлении, мы во всяком случае разумеем
не крестьянство.
Итак, вот наши главные выводы:
1. Нашему недугу, состоящему в нравственном бессилии нашего
общества, — бессилии, происходящем от ненародности его, от его
правительственного, казенного характера и стесненного духовного
развития, — вновь заводимые разные порядки местного
самоуправления помочь не могут: это две области совершенно разные:
одна касается внутренней, духовной жизни, общественной,
другая — жизни внешней, гражданской.
2. Местное самоуправление, в том виде, как оно существовало и
существует у нас в России, по характеру своему, есть учреждение не
только не общественное, но чисто государственное, казенное, и
органы самоуправления суть органы правительственные, а орудия
самоуправления — чиновники в общественном мундире. Подобные
учреждения, через которые правительство поступается,
по-видимому, своею властью, а в сущности употребляет земство на общую
службу государственную, если и могут быть допущены, и даже с
пользою, в государстве, не должны иметь притязаний на
общественное или земское значение и не в состоянии придать нравственной
силы обществу.
3. Напротив того, выдавая себя за общественное или земское
свободное учреждение, — местное самоуправление может подорвать
внутреннюю цельность и свободу общественного быта, придавая
стихии государственной характер стихии общественной и, наобо-

462
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
рот, распространяя элемент правительственное™ и казенности в
самые сокровенные тайники жизни, проникая с ним, так сказать, во
все поры общественного организма.
4. Наконец, для того, чтобы участие общества в делах управления
вполне достигало своей цели — содействуя государству и ограждая
свободу быта, не посягая на власть правительственную и не подрывая
бытового значения земской стихии, не присваивая себе атрибутов
государственных, не становясь казенным и оставаясь вполне
нравственной силой, — для всего этого необходимо, чтобы общество
имело полную свободу мнения и выражения его в слове. Эта свобода
полезнее и плодотворнее всяких самоуправлений; напротив, все
заводимые правительством либеральные учреждения
недействительны, безжизненны, немыслимы при немом обществе: без свободы
мнения и слова, собственно говоря, и не существует общества, а без
общества — бессилен народ и несостоятельно государство.

ПИСЬМА КАСЬЯНОВА
1
ИЗ ПАРИЖА
Изо всех животных, способных в акклиматизации, человек, как
известно, есть самое удобное животное и акклиматизируется всего
послушнее и легче; но из различных экземпляров человеческой
породы, бесспорно, самое видное, почетное и первое место в этом
отношении принадлежит российским людям, то есть российской
публике, российским образованным классам, но, конечно, не русскому
простому народу. Это исключение просим подразумевать везде, где в
нашем письме говорится об России и русских. Поселится ли русский
человек, например, в Англии — не только делается он тотчас
англоманом по убеждениям, образу мыслей и складу ума (это уже чисто
дело головы), но и начинает чувствовать как англичанин: и желудок у
него становится английский, и передние зубы как-то вырастают и
стискиваются совершенно по-английски. Зато лучшей для него
награды и быть не может, как услышать отзыв, что «он англичанин,
совсем как есть англичанин!». Поселите русского во Франции, в
Париже — и откуда ни возьмись, даже у воспитанника духовной
семинарии являются и быстрота говора и парижское произношение
буквы «р», как «рр», и парижская певучесть речи, и французская
вертлявость, и французская любезность, и мастерство французских фраз:
француз, совершенный француз! Если в конце прошлого века
Фонвизин серьезно обижался дерзостью комплимента, которым
французы обыкновенно приветствовали русского путешественника:
«mais, monsieur, vous n'avez pas l'air russe du tout381», то русские
путешественники XIX века уже совершенно не похожи на чудака
Фонвизина382, и то, что поражало тогда француза, теперь уже
сделалось чем-то совершенно нормальным и законным.
Un Russe ne doit pas avoir l'air russe du tout [русский не должен
выглядеть русским даже и по виду], и русская колония в Париже
была бы в высшей степени скандализована, если б кто-либо
действительно внешним своим видом отличался от француза и давал
знать, что он русский. Впрочем, кому неизвестно, что русское вые-

464
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
шее светское общество в Санкт-Петербурге имеет серьезную
претензию — на что бы вы думали? На то, что в нем сохранился
французский язык во всей своей старинной, дореволюционной,
элегантной, салонной чистоте и красивости, что русские в этом отношении
лучшие французы, чем сами французы, что только в Петербурге
или в русской аристократической колонии в Париже могут и
должны французы отыскивать и le bon vieux français, и le bon gout383
старинного французского общества времен г-жи Помпадур и
Дюбарри384, или даже времен реставрации и господства du noble
faubourg St. Germain385! Истинно, «полна чудес» русская земля! Чего
не найдешь на Руси, на нашей, по выражению «Дня», «святой,
великой нашей безобразной Руси!».
Но возвратимся к русским за границею. Перечислять вам
подробности, как русский барин охотно и легко голланится, швейца-
рится, итальянится и даже немечится (последний процесс, впрочем,
совершается труднее, потому что тут требуется уже некоторое
немецкое добросовестное отношение к науке), мы не станем: это известно
каждому, это каждый русский может проверить на себе, по
собственному опыту; это можно видеть в особенности на русских духовных
миссиях, пребывающих за границей. Между тем как служители всех
прочих вероисповеданий не изменяют установленного обрядом
своего костюма, нигде, ни даже в Париже, — только русское духовенство
старается изо всех сил, чтоб его не признали за духовенство!
Разумеется, нет никакой важности в том, ходит ли духовенство во
фраке или в рясе, но важность великая в тех побуждениях, которые
заставили его сбросить рясу для фрака. Надобности в том нет
никакой. Ведь священники римско-католические, протестантские,
православные молдавские, валашские, армянские свободно разгуливают по
парижским улицам, нисколько не боясь и не возбуждая
насмешек, — одни русские стыдятся пред иностранцами своей одежды,
своего обычая, своей народности, себя самих! Неудивительно после
этого, что русское духовенство за границей не делает прозелитов386.
Европа мало знала русских до последней Восточной войны387; она
их боялась и ненавидела. С того же времени, как русские нахлынули
на Европу и наводнили ее собою, Европа узнала их покороче, и
результатом этого близкого знакомства вышло глубочайшее и всесо-
вершеннейшее презрение. Это презрение вполне заслужено русски-

Письма Касьянова
465
ми путешественниками, и Европу нечего винить за то, что она
считает их представителями всей русской нации, интеллигенцией)
русского народа! Европе неведомо, в каком обратном отношении
находится русское «образованное» общество к русскому народу, она не
исследовала всей нашей внутренней, домашней истории и потому
имеет полное право заключать по нашим путешественникам и о всей
нашей стране, а эти последние, как уже было сказано, способны были
до сих пор возбуждать только презрение. И это презрение
вызывается не варварством, не невежеством (путешественники не уступают
своим образованием большинству французов), не внешним
неряшеством одежды и уклонением от моды (русские одеваются лучше всех
за границей и отступать от моды не смеют), не какими-либо
особенными темными действиями, а именно безличностью, безнародно-
стью, или вернее: с одной стороны, душевным холопством, трусостью
пред чужим мнением, ложным стыдом, вечною заботою походить во
всем на иностранцев, низким искательством у иностранцев похвалы
и милостивой улыбки, угодничеством, отсутствием всякой
самостоятельности в мнениях и убеждениях; с другой стороны — чванством,
хвастовством самым суетным, самого низкого качества, тщеславною
расточительностью, и — барством, нисколько не величественным, а
пошлым, пошлым до невыразимости! Разумеется, мы говорим про
большинство; есть и тут почтенные исключения.
Впрочем, говоря вообще, что же и явили мы Европе, за что бы ей
следовало уважать нас? Какую мысль, какое знание, какое открытие?
Чем дарит Европу Россия? Да только балетными танцовщицами! Если
не головою, так ногами мы действительно взяли! Зато как и
услаждается национальное самолюбие русских патриотов при виде восторга,
в который впадают иностранцы от искусства российских танцовщиц.
Поблагодарим этих единственных представительниц русского
народа, вызывающих сочувствие Европы! Quels jarrets, quels mollets388,
восклицают французы, и с какою гордостью слышит эти возгласы
русское ухо!
Русские за границей — это мольеровский bourgeois gentilhomme389,
мещане во дворянстве. Подобно тому как последние стыдятся своей
родни и отрекаются от своего происхождения, так и русские спешат
осудить вслух иностранцам все русское, унижаясь, просят извинения
для грубой народности русской и восхваляют все заграничное! Где

466
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
нет русских путешественников! По официальным данным,
приведенным в одной из статей октябрьской книжки «Русского Вестника»390
оказывается, что в I860 году отправилось за границу 275 582
человека. Страшная цифра! Какая местность необъятной России не выслала
сюда своих представителей! Уржум, Белебей, Стерлитамак391, все
уезды Оренбургской, Казанской, Вятской губернии потянулись в
Париж, в Дрезден, в Баден! Помещики и помещицы, до старости лет
дожившие в своих деревнях, на сытном хлебе, в барском неглиже,
халатах, капотах и беличьих тулупах; потревоженные, как стая диких
уток, выстрелом охотника, отменою крепостного права, поднялись
стаей и опустились на Европу. Можно было думать, что вот они-то, по
крайней мере, явят иностранцам что-нибудь свое,
оригинальное, — хотя бы и уродливое, — ничуть не бывало! Они действительно
очень оригинальны за границей, но не самостоятельностью, а
преизбытком душевного раболепства пред иностранцами вообще, пред
французами в особенности.
Смотришь и не веришь: какая-нибудь мамадышская392 барыня,
весь свой век солившая грибы и расправлявшаяся по-барски с
мужиками, побывав в Париже, уж и жить-то не может без Парижа, — и
замечательно, что чем отдаленнее край России от Москвы или
Петербурга, тем сильнее тянет помещика оттуда именно в Париж.
275 000 русских! Что внесли они нового в Европу? Какой новый
элемент общественной жизни? Познакомили ли хоть с Россией?
Познакомили действительно — с ее недугом, с полною
деморализацией русского общества в смысле политическом и общественном,
с его отчуждением от русской народности, с его духовною
зависимостью от европейского общественного мнения. Вспомним
слова Генесси393 и других ораторов в английском парламенте о
трусости русской в этом отношении и о том, что русские всего пуще
боятся невыгодной для себя огласки в Европе! Мы хотели бы забыть,
да к несчастию помним еще слишком недавно раздавшиеся на
сенатской трибуне слова двоюродного брата императора Наполеона394, во
всеуслышание всего мира. Конечно, этот принц plon-plon395,
состоящий при Людовике-Наполеоне в качестве демократа и
революционера, которого Французское правительство спускает с цепи полаять,
когда признает это нужным, — конечно, принц Наполеон не
пользуется ничьим уважением в Европе, но тем не менее слова эти были

Письма Касьянова
467
произнесены публично с трибуны, несмотря на присутствие
нескольких тысяч русских в Париже. Он сказал, что «русские, после Восточной
войны, явились целовать руку, которая их била». И он прав, вот что и
ужасно! Он прав, потому что действительно таково было поведение
русских путешественников в Париже...
«Поучите нас, мы невежды, простите нам наши вины, снизойдите
к нашей неопытности, наставьте нас, глупых...». Вот что слышится в
словах и, так сказать, между слов у русских за границей. «Вы больно
деретесь, но мы вам благодарны, нам благодетельны были эти побои...
мы в русской литературе хором прославляем благодеяние
парижского мира!..»
Да, принц Наполеон, повторяем, имел право нанести нам такое
оскорбление, которого бы не вынесла равнодушно ничья чужая
национальность... А мы... Посмотрите: русское общество в Париже
даже не поморщилось — и продолжает по-прежнему являться
на праздниках...
275 000 человек, из которых, конечно, половина поселилась за
границей на долгое житье, с целью воспитания детей. Хороши будут
дети! Есть чему радоваться!
Я удивляюсь, как ваша газета так легко относится к этому
печальному факту, пагубному для России во всех смыслах: и в
экономическом, и в нравственном, и в социальном. Или вы глядите на
эту дворянскую эмиграцию из России как на явление вполне
законное и даже желанное? Вы, вероятно, думаете, что лучше для России
избавиться этого населения русской земли, что Бог с ними, с такими
русскими, что Русь в них не нуждается и они ей только мешают;
наконец, что все эти путешественники —лишниелюди... Может быть вы
и правы!
Париж, 24/12 марта
2
ИЗ ПАРИЖА
Представьте себе какая странность! Лишние в своем отечестве
люди оказываются лишними всюду! Так мудрено устроен этот мир,
что куда ни сунешься, желая высвободиться из душной атмосферы
народности, национальных и отечественных интересов, везде на-

468
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ткнешься на какое-нибудь «отечество» или «национальность». Пре-
неудобно, особенно для наших русских космополитов! Известное
дело, что русскому, влекомому широким сочувствием собственно ко
всему человечеству, с сердцем, бьющимся единственно для
общечеловеческого, почему-то представляется, что все сие обретается
только за границей, и велико бывает его разочарование, когда нигде не
удается ему поймать, увидеть, обнять человечество вообще, а в
разверстые объятия космополита попадает на первом же шагу немец!
Да и то не просто немец, als solcher396, а немец известного сорта и
вида, определенный in génère и in specie397: сначала прусак, который
скажет вам с гордостью, ткнув себя пальцем в грудь: hier pocht ein
preussisches Herz398, потом саксонец, потом гессен-касселец, гессен-
дармштадтец, гессен-гомбургец, гессен-филиппсталец, гессен-
филиппсталь-баркфельдец (у которого тоже pocht ein hessen-
plilippstahl-barkfeld-sches Herz), и чуть ли не гессен-гессенец!.. Везде
за границей люди живут у себя дома, а изо всего этого выходит
как-то человечество вообще, и вырабатывается общечеловеческое!
Странно! Русский же нарочно дома не живет, рыщет по всему
свету, отрешился от узких оков, налагаемых понятиями о семье,
национальности, родной стране, а все-таки и сам себя не смеет
причислить к «человечеству» и «общечеловеческого» ничего у него не
вырабатывается! Странно! Больше чем странно: несправедливо!
Латинское изречение гласит: homo sum399 и проч., то есть: я человек
и ничто человеческое мне не чуждо; русский говорит: «я человек и
потому все русское мне чуждо; мне подавай —
общечеловеческого», — а оно-то и не дается! Мало того: путешествуешь по Европе,
живешь, кажется, со всем человечеством одною жизнью, а все-таки
туземцы Европы смотрят на тебя как на праздношатающегося, как
на лишнего и незваного гостя!
Но никогда наши лишние не оказывались до такой степени
лишними за границей, как теперь, при современных событиях в Польше.
Даже в Париже, в этом притоне лишних людей всего мира, наши
русские гулящие люди400 (употребляя юридический термин
допетровской Руси), вправе запеть песенку-.
Мне моркотно молодому,
Нигде места не найду!401

Письма Касьянова
469
Нигде, даже в Прадо402, даже в Баль-Мабиле403, этом заветном
русском dahin404, куда так ревностно стремятся помыслы русских из
России, этом гостеприимном приюте, где им привольнее и теплее,
чем дома, где они, казалось, уже получили права некоего гражданства,
и вдруг...
Баль-Мабиль очень сочувствует полякам, — очень; все гризетки405
преклоняются пред общественным мнением, вся канканирующая и
неканканирующая406 публика повторяет, как истину, о которой уже
и не спорят, что Франция, toujours si libérale, si généreuse407, должна
помочь «народу-мученику» и освободить его от варваров... Варвар!
Чего не делали мы, чтоб попасть в другой чин, сколько поклонов и
миллионов потрачено, чтобы заслужить повышения в европейцы,
чтобы своими сочла нас Европа, — ничто не берет! Чуть что заденет
ее за живое, все старое выплывает вновь, и опять — «казак», «кнут»,
«варвар» на языке у каждого француза, от пляшущего на балах
Тюильери408 до пляшущего в Баль-Мабиле. Недавно, говорят, на бале
в этом знаменитом заведении толпа окружила одного господина,
который почему-то подал ей повод думать, что он русский. «Вон его,
вон, — заревела публика, — мы не хотим видеть здесь русских, пусть
убирается он к своим казакам, на родные снега» и пр., и пр. Господину
этому грозила серьезная опасность: шляпу с него сбили, пинки
посыпались на него со всех сторон. «Я не русский, я не русский», —
завопил он жалостливым голосом... «Нерусский, так кричите: да
здравствует Польша!». Господин прокричал, но как-то нерешительно.
«Громче, громче!» — повелела толпа. Господин повиновался. «Кто же
вы?» — продолжали подозрительно допрашивать его баль-мабильские
гости. «Я... Поляк»... — «Поляк? Зачем же вы здесь, отчего вы не уехали
драться с русскими?..» — «Я поеду, непременно поеду». — «Вон его,
вон, вон поляка, который пляшет в Париже, в то время как в Польше
дерутся, вон!..» И господина выгнали.
После этого изгнания русских из Баль-Мабиля постиг, как
слышно, русских таковой же остракизм409 и в Прадо, и в Шато-де-Флер410,
и в некоторых театрах. Бедные! Пришлось-таки страдать за
национальность, от которой всю жизнь отрекались и которой пуще греха
стыдились!.. С мальчишками, с воспитанниками Политехнической
школы411, не советую теперь встречаться на улице ни одному
русскому. И не только в Париже, даже в Германии немцы, как картофель на

470
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
сковороде, горячатся и шипят «симпатиями» к Польше; за
табльдотами412 в отелях происходят иногда очень и очень неприятные сцены.
Рассказывают, что в Дрездене дети одного русского поселившегося
там помещика были вываляны в грязи мальчишками по наущению
какой-то польской патриотки. Одним словом, дело дошло до того,
что русским, пребывающим за границею и вращающимся не в самом
высшем кругу, приходится на каждом шагу испытывать
всевозможные унижения и оскорбления. Конечно, русский человек на обиду
снослив, да и брань на вороту не виснет, — но всему есть пределы.
Остается или бежать домой, в Россию, или же отрекаться, стократ
отрекаться от своей народности, — от всякой солидарности с своим
народом и своим отечеством!
Не могу ручаться за достоверность слуха, но в Париже
рассказывали, что после речей о России, о Польше, произнесенных в
сенате, некоторые русские, сделав визит всем ораторам, нарочно
обошли (и дали это заметить) кого бы вы думали?.. Именно Ларош-
Жакелена413, произнесшего речь в защиту России, или вернее в
опровержение бессмысленных речей Бонжана414 и К0!!!
Впрочем, у нас в Париже есть русские de la haute volée415, которые
поняли, что в настоящую минуту самое лучшее положение, которое
они могут принять в обществе, это все же навести на себя слегка лак
патриотизма, — обзавестись несколько отечеством, хоть для вида.
Быть человеком лишним, без отечества, без национальности ce n'est
pas aristocratique, ça sent le démocratisme à cent lieues416, ну а с
некоторым оттенком национальности и патриотизма c'est très distingué,
ça pose417! Присоедините к ним людей, принадлежащих, уже по
самому чину и званию, к «непременным» патриотам, и вы поймете,
каким образом могла составиться и составилась в Париже une
collecte418, подписка «в пользу раненых и семейств убитых русских
воинов в Царстве Польском». Когда это мое письмо придет в Москву,
список парижских жертвователей будет уже, вероятно,
распубликован в газетах. Он невольно бросается в глаза самыми знатными по
происхождению, положению и богатству именами, но все же
оказывается, что наш посланник пожертвовал вдвое более самого
крупного жертвователя изо всех остальных, например г-на Демидова419,
И на какую значительную сумму расщедрились наши «русские
путешественники» — на 6410 франков, или 1680 р. 84 коп!.. Шесть

Письма Касьянова
471
тысяч четыреста франков, и на такой предмет! Чего же больше?.. Ведь
это для русских солдат, — не для какого-нибудь Monsieur Londinsky...
Вот M-r Londinsky, — так тот успел вытянуть у двух русских
княгинь несколько поболее 6000 франков, — так, безделицу — миллион
семьсот сорок пять тысяч франков... Не верите? Да на днях, 17 марта
(нового стиля), дело это рассматривалось в исправительном
трибунале Сенского департамента. Лондинский — уроженец Царства
Польского, выдававший себя в Париже за иностранного доктора,
открыл у себя «кабинет сомнамбулизма420». Какая западня для русской
дамы! И точно, в эту западню попалась русская княгиня Волконская, а
потом и сестра ее, княгиня Лобанова, и обе, почувствовав, благодаря
сомнамбулизму, неограниченную доверенность к своему ловкому
доктору (которого принимали за иностранца: будь он господин
Лондинской, а не M-r le docteur Londinsky, он не внушил бы веры!),
вручили ему, на разные предприятия и спекуляции, свои капиталы.
Эта слепая доверенность продолжалась шесть лет, с 1856 по 1862 гг.,
когда наконец доктор, забрав капиталы, исчез, обман обнаружился и
начался иск. Суд решил дело в пользу княгинь, но из 1 745 000
франков присудил возвратить им всего 150 тыс., а об остальных
предоставил искать, как выражаются в России, «от сего дела особо,
гражданским порядком».
Вот куда деваются русские капиталы! Вот превратности судеб,
испытываемые русскими богатыми барынями в Париже! Этот
процесс самым красноречивым образом, как нельзя более кстати,
подтверждает справедливость моего отзыва в 1-ом письме о
русских путешественниках.
Да-с, наши соотечественники за границей, эмигранты и простые
путешественники, немало содействовали образованию в Европе того
лестного общественного мнения о России, какое теперь
существует, — и их влияние отразилось даже на понятиях самих западных
правительств. Император Наполеон говорил, как уверяют, барону Б.,
что «заключая по речам представителей русского общества,
являющихся в Париже, и по голосу русской журналистики, что русские
сочувствуют идее восстановления Польши в ее исторических
границах, он думает, что это восстановление не могло бы встретить
серьезного сопротивления и что вообще польское дело пользуется в
России общею популярностью». В этих речах Наполеона (если толь-

472
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ко они действительно были произнесены) что ни слово, то ошибка.
Начать с того, что он основывает свое заключение на «голосе русской
журналистики?». Разве на безгласности? Это было бы вернее. Конечно,
в настоящем случае молчание журналов вовсе не то означало, что
видели в нем европейские политики; тем не менее не могу скрыть от
вас что это молчание, в котором журналистика вовсе не виновата,
было здесь растолковано в невыгодную для России сторону и
показалось красноречивее всяких слов, — самым убедительным голосам
русского общественного мнения в защиту Польши! Особенно же
произвело здесь видимый эффект ваше объявление в 5-ом номере
«Дня», переведенное и напечатанное «Нордом»421, о том, что вы
пишете, но не можете почему-то помещать ваши статьи о Польше. Эта
заметка перепечатана была во многих газетах, — и хотя патриотизм
вашего направления каждому ведом, особенно же полякам (это
несомненно), однако же ваше объявление дало некоторым повод
думать, будто искреннему выражению общественного мнения в России
положены преграды и что оно может высказываться только в
известном направлении... Подите же растолкуйте глупым иностранцам, что
это не правда, что это не так — не верят!!
В последнее время статьи «Московских Ведомостей»422, отчасти
переведенные в «Le Nord», отчасти прочитанные официальными
знатоками русского языка при французском Министерстве
Иностранных Дел, несколько ослабили впечатление, произведенное
всеобщей немотою русской прессы, — но все же и до сих пор голос
этой газеты звучит слишком одиноко, не находя поддержки в
прочих органах журналистики, и потому еще не признается здесь за
выражение общественного мнения. Если б все прочие органы
русской публицистики высказывались вполне свободно, тогда бы
иностранцы видели, что, несмотря на различие мыслей в разрешении
вопроса о самом Царстве Польском, в России действительно
существует единодушное всенародное мнение о невозможности
восстановления исторических границ Польши, о том, что ни одного
фута земли в Западной Руси не должны и не можем уступить мы
Польше и что вмешательство западных держав встретило бы в нас
самый отчаянный, самый могучий отпор. Тогда бы иностранцы
лишены были всякой возможности предполагать, будто за
высказывающимся, так несвободно или же так официально, обществен-

Письма Касьянова
473
ным мнением есть еще другое, таящееся во тьме, настоящее
общественное мнение!
Надобно признаться, впрочем, что адресы Петербургского
дворянства и Думы произвели сильное ощущение (sensation423) в
здешнем обществе. «Le muet a parlé!» Немой заговорил! — пронеслось по
Парижу. Но, к сожалению, это адресы только Петербурга и его
губернии, это еще не коренная Россия. Может быть, и вероятно,
теперь последуют один за другим адресы от всей России, но, к
сожалению, они до сих пор не оглашены, и первое впечатление,
произведенное петербургскими адресами, начинает несколько
ослабевать. К тому же нашлись некоторые поляки, живавшие долго в
России, во время оно, и как нарочно хранящие об оном времени
самую свежую память. Они порассказали кое-что о том, как, бывало,
составлялись подобные адресы в прежние годы, и хотя это время
perfectum, plusquamperfectum424, однако они постарались набросить
тень сомнения в действительном значении адресов. Между тем
достаточно быть русским, чтобы верить и ведать несомненно, что в
настоящую минуту эти адресы вполне искренни, а потому и
вполне действительны.
Примите к сведению и — во сколько это зависит от вас и ваших
приятелей — к непременному исполнению, чтобы адресы настоящей
минуты не походили ни по содержанию, ни по внешней форме на
адресы прежних лет, чтобы в них не было того, что по-русски так
метко называется «казенщиной», этих пошлых условных фраз
«патриотизма» минувшей эпохи. Другие струны должны слышаться в
вашем голосу другие!..
Но и этого мало. Ведь и это может быть заподозрено в
искренности, особенно если русская журналистика будет по-прежнему
несмелостью своего тона или своим молчанием объявлять европейцам,
что она не высказывает вполне своих мнений; особенно же если
будут повторяться случаи вроде того, какого я, к моему истинному
прискорбию, был на днях свидетелем. Кто-то из наших москвичей (и,
надо признаться, он поступил дурно, очень дурно) прислал сюда в
Париж из Москвы два нумера «Courrier du Dimanche»425, один № «Le
Nord» и еще какую-то немецкую газету. Эти все листы, или, вернее
сказать, лоскутья листов, походившие на какие-то выкройки,
попались в руки поляку Р.***, который и отправился с ними в путешествие

474
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
по бульварам. Он заходил в каждый Café, не пропустив ни одного, и в
каждом возвещал присутствовавшей публике вслух: «Messieurs,
connaissez vous ça? Ce sont nos journaux comme on les lit en Russie,
messieurs, dans ce pays, qui se pique de libéralisme, etc. etc.»426 Можете сами
себе представить подробности этой сцены. Этот господин застал
меня в Café Anglais, но я, заметив в руке его столь знакомые мне
лоскутья, тотчас убежал к себе домой... Что бы мог я ему ответить?!
Апреля 10
1863 г., Париж
3
ИЗ ПАРИЖА
Если бы вы знали, какое негодование возбудили против меня, со
стороны большинства здешних русских, мои письма из Парижа,
вы бы, конечно, не требовали от меня с такою настойчивостью
продолжения моей корреспонденции или не воспроизводили бы ее с
такою точностью на листах вашей газеты. А догадываетесь ли вы,
какая главная, настоящая причина этого негодования? Да та, что нас
потревожили, что нам стало как-то неловко, нарушено мирное и
безмятежное состояние нашей русской ленивой совести. Вот мы и
сердимся! Теперь все наши заграничные россияне волей-неволей
принялись оправдывать, или мотивировать, как выражаются они, свое
пребывание за границей, а при случае давать даже свидетельства
своего «патриотизма». Но сколько я мог заметить, в Париже до сих пор
этот патриотизм заявляется больше по части русской юфти427. Вы
ведь знаете, что cuir de Russie428 в большом почете у иностранцев, и
похвалы, которые французы в магазинах расточают изделиям из
русской кожи, требуя за них непомерно высокие цены, очень приятно
щекочут наше национальное самолюбие. Одна русская дама из
парижских львиц (и какая красавица, если б вы знали!), взволнованная
современными политическими событиями и увлеченная духом
народности, явилась недавно на гулянье в Булонском лесу с русскою
юфтью на экипаже, на сбруе, на ливреях, на собственном головном
уборе, на груди, около талии — одним словом: cuirassée de cuir! Du
cuir partout!429 — восклицали парижские хроникеры мод, изумлен-

Письма Касьянова
475
ные такими дорогими и прочными доказательствами русского
дамского патриотизма!..
Впрочем, русские теперь толпами переселяются в Баден-Баден,
где уже давно возникло соперничество между нашими и
англичанами, — соперничество в том, кто кого пересилит в расточительности:
«наши» ли англичан, или англичане «наших», кто кого дороже
заплатит в отелях, кто ловчее задаст тону, пустит пыли в глаза и скорее
добьется внимания к себе, к своей нации от кельнеров, слуг,
служанок, актрис, танцовщиц и всяких заезжих красавиц. «Il y a de l'honneur
national430, не уступим британцам, не посрамим земли русские», —
говорил мне в прошлом году, совершенно серьезно, граф Г.,
проматываясь в пух на подарки французской водевильной актрисе! И честь
русской нации, вероятно, подцержится и в нынешнем году. Баденский
сезон блистательно открылся, — писали в газетах, — салонным
французским спектаклем, в котором русская княжна разыгрывала какую-
то Лизбету, а русские господа Т. и Щ. тоже представляли родные им
французские типы... Ну, вот видите: можно ли упрекать меня в
несправедливости? Разве я не воздаю должной похвалы патриотизму
русских путешественников?
А вот еще новая черта русского патриотизма. Скоро на сцене
одного из парижских театров дадут пьесу, на французском языке,
написанную кн. Н. Долгоруким431. Пьеса, вероятно, не упадет, и
автор будет награжден снисходительно милостивым вниманием
публики. Парижане, хотя и найдут непременно, что французский язык
автора обличает в нем не природного француза (такие эти
парижане! Чересчур уж взыскательны, никак на них не угодишь!), однако
сочтут нужным поощрить нового французского литератора из
русских. Мне неизвестны побуждения, заставившие кн. Долгорукова
променять русский язык на чужой, но полагаю, что это сделано из
патриотизма, ради возвеличения русского имени... И в самом деле,
эти аплодисменты и одобрительные фразы парижских фельетонов,
разве это не торжество? Разве чье русское сердце может остаться
равнодушным к подобной чести? Конечно, нет, и вероятно русские
газеты поспешат перепечатать у себя, как они это обыкновенно
делают, с важным видом, худо скрывающим улыбку национального
самодовольства, будущие «лестные отзывы иностранных газет о
нашем соотечественнике, подвизающемся на поприще француз-

476
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ской литературы». Как не вспомнить при сей верной оказии слова
Александра Дюма432, сказанные им Ивану Сергеевичу Тургеневу?
Дюма говорил ему (я это слышал от самого Тургенева), что он
считает себя русским писателем, так как французская литература есть
по преимуществу достояние русской образованной публики и так
как через пятьдесят лет по-русски уже писать больше не станут, а
писать будут все по-французски — «et alors, lui, Dumas, comptera
parmi les auteurs russes!..»433
Не смейтесь над словами Дюма, не пожимайте презрительно
плечами! Ведь откуда-нибудь да взялось подобное соображение у
француза, что-нибудь да дало этому повод!.. Этот разговор пришел мне на
память вчера, когда, прогуливаясь в Елисейских полях, встретился я с
одной моею соотечественницей Б***. Русская девица, дочь заволжских
степей, с луговой стороны матушки-Волги, говорила eh ben, вместо
eh bien и грассировала434 не хуже парижской гризетки, что, по ее
собственному сознанию, далось ей не вдруг, а после долгой науки!
Так вот каковы мы, какими мы являемся за границей! Вот
материал, из которого образуется об нас общественное мнение
Европы. За что же сердиться нам на Европу, гневаться на ее к нам
презрение, издеваться над ее невежеством? Что посеешь, то и пожнешь!
Поговоримте серьезно. Взойдите в положение иностранца,
которому хотелось бы познакомиться поближе с русскою народностью, с
русским характером, с Россиею, одним словом, не ездя в Россию. Вы
предупреждаете его, что 275 000 русских, путешествующих за
границей, не могут считаться представителями русской земли. Дико
это кажется иностранцу, но он вам верит. Ищет он другие
экземпляры русских и находит кого же?.. «Фамилии знатные»
аристократические, древние, следовательно, естественные представительницы
народа», соображает основательно мой иностранец. И вот знакомится
он с отцом-иезуитом Гагариным435, отцом Шуваловым436, отцом
Мартыновым437, со всеми стрижеными и нестрижеными русскими
католиками!.. Вот еще материал для суждения о нас, русских, — и
какой материал! Ведь это люди не ветреные, большею частью
богатые, имевшие независимое положение у себя дома... И однако же
эти люди — добровольные отщепенцы своей народности и своей
веры!.. Что, красивы мы показываемся Европе, спрашиваю я опять
господ читателей «Дня»?!

Письма Касьянова
477
Но вы опять уверяете этого иностранца, уже измучившегося в
тщетных поисках за русским человеком между заграничными
русскими, как Jérôme Paturot à la recherche d'une république
sociale438, — вы уверяете, что носители древних русских
исторических имен у нас теперь всего менее помнят русскую историю, всего
менее выражают русскую народность... И вот узнает иностранец,
что есть за границей русские еще третьего сорта, которые
возглашают о своей любви к русской земле, которые нарочно
эмигрировали из отечества, чтобы служить ему вольным словом... Но эти
люди... разве могут они внушить уважение европейцу? Эти люди
накликают на Россию бедствия войны и раздора, эти люди подводят
врагов на русскую землю, созывают полчища со всей Европы,
обагряют свои руки в крови русского народа... И это русские? Они,
конечно, полезны Европе, полезны Наполеону, полезны Англии,
полезны полякам, полезны всем ненавидящим русский народ и
желающим ему гибели; но если Европа и пользуется их услугами, то с
таким же чувством, с каким военачальник пользуется услугами
предателя-шпиона или перебежчика из враждебного лагеря!
Спрашиваю я вас: есть за что уважать нас Европе? Имеем мы право
сердиться на европейское общественное мнение? Чем, какими
сторонами, какими качествами и делами выказались до сих пор
европейцам мы, русские, за границей, — конечно не все, однако же и не со
многими исключениями?..
Пустотой, отступничеством, изменой.
Да, изменой. Никакими нравственными побуждениями не может
быть оправдан союз с врагами родной страны, ничто в мире не может
извинить призыв иноземной рати на родную землю! Разве не
изменником русскому народу является теперь Бакунин439,
предводительствующий польским отрядом или шайкою всякого сброда мастеров,
подмастерьев и работников революции, охотников до крови и до
разрешения всяких задач грубою силою вооруженного кулака? Вы,
конечно, знаете, что эта экспедиция440 не достигла своего
назначения и вместо Либавы попала в Швецию. Там теперь и князь
Константин Чарторыжский441. Бакунин и Чарторыжский сделались
предметом бесчисленных оваций, предлогом обедов и сборищ, поводом
речей, спичей, тостов и тостов... Словом, вина и лжи разливанное
море! Пей не хочу! Вам может быть кажется странным, как это швед-

478
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ские демократы чествуют Чарторыжского, — Чарторыжского,
представителя не только аристократии польской, но и польского
аристократизма; как это шведы, негодуя на отнятие независимости у
польской народности, совмещают вместе с этим негодованием
пламенное желание подчинить финскую народность зависимости от
шведской? Стоит ли обращать внимание на такие противоречия!..
Положительно известно, что Бакунин в Швеции торжественно
обещает шведам, от имени России (!!), Финляндию и Остзейские
провинции, а Польше прибавку нескольких русских губерний. Москву,
кажется, не отдает, — ну и за это спасибо!
Что это такое? Разве не измена? Вы скажете — сумасшествие.
Но если и так, то это сумасшествие такого злого качества, что
человек, нравственно способный впасть в подобное сумасшествие, уже
тем самым преступен, преступен этою своею способностью! Верьте
мне, — лжет он: ни любви, ни уважения к народу нет в том человеке,
который вносит меч и огонь к народу в дом и, самозванно величаясь
представителем народа, навязывает ему силою, втесняет в него
своими и чужими кулаками благо свободы своей личной выдумки и
приготовления! А то, что затеяно Бакуниным — разве это не та же
вбиваемая, всаживаемая пулями, всекаемая свобода?!
Неужели в самом деле, как мне рассказывали, не только в
Петербурге, но даже в Москве есть молодые люди, которые, и после этих
поступков Бакунина, продолжают еще благоговеть пред его
авторитетом и считать его дело честным и благородным? Не верю. Для этого
были бы нужны два условия: или прогнить нравственно насквозь, или
иметь в голове, вместо человеческого, мозг цыплячий, — а всего этого
в нашей молодежи я предполагать не хочу и не смею.
Но кого мне искренно жаль, — так это Герцена442. Вы знаете
резкую противоположность наших основных воззрений, вы знаете, как
я смотрю на «Колокол»443, но тем не менее я многое прощал этому
человеку ради высокой искренности его убеждений и всегдашней
готовности отречься от своего взгляда, если он убеждался в его
ошибочности. Мне случилось его видеть вскоре после Восточной войны,
и он рассказывал мне, какой мучительный год он прожил один в
Англии, вдали от России, осажденной со всех сторон сильнейшим
неприятелем, с каким лихорадочным трепетом брался он каждое
утро за газеты, боясь прочесть в них известие о взятии Севастополя,

Письма Касьянова
479
как гордился его мужественной обороной. Когда я упрекал его за
вредное влияние на русскую молодежь, в которой его сочинения
развивают кровожадные революционные инстинкты, и указал ему на
одну фразу его статьи в «Полярной Звезде»444, Герцен оправдывался с
жаром, отклонял от себя упрек в кровожадности, старался дать иное
толкование своей фразе и положительно уверял, что не принимал ни
малейшего участия в воззваниях к раскольникам, незадолго пред тем
перехваченных в России.
И теперь этот человек в союзе с деспотической Францией, с
противным ему Бонапартом, с аристократической Англией, с
политическими изгнанниками всех стран (о которых — собственно о
французах — он отзывался с глубочайшим презрением, понятным
только русской душе, ненавистнице лжи и фразы), в союзе с
поляками, проповедующими не восстановление Польши, а порабощение
русской народности в Западном крае и уничтожение русского
народа, — с поляками, не признающими за нами никаких прав на
политическое бытие и провозгласившими (в прокламации, изданной там, у
Бакунина, в Швеции), что Польша должна быть восстановлена в
пределах 1772 года? И Герцен в союзе с ними! И не только он в союзе с
врагами русской земли, — он содействует им советом и указанием,
он, как сторонник их, радуется успехам польских шаек, то есть по-
биению русских, празднует вместе с ними Варфоломеевскую ночь
Польши445, где несколько тысяч русских людей были умерщвлены
самым предательским образом... Конечно, Герцен не действует
заодно с Бакуниным и, вероятно не решится, как он, навести ружейное
дуло на русского солдата, но он солидарен с Бакуниным, он не
отрекся от него, и русская кровь, которою вскоре обагрится, а может
быть, уже и обагрился Бакунин, забрызжет и Герцена! От Бакунина
мы ничего другого и не ждали и не уважали его никогда
нисколько, — но от Герцена мы не могли этого ожидать и ждем... Да, ждем
раскаяния.
Не может же быть, чтобы Герцен не понимал социальных и
исторических требований русского народа. Он не так уже ослеп, чтоб не
видеть, что русский народ не потерпит ничьего чужого
вмешательства, а тем менее вооруженного, что русский народ встанет весь, как
один человек, за русское государство, за того, кого считает своим
представителем, кому вручил оберегательство чести народной и го-

480
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
сударственной... Стало быть, и Бакунину, и Герцену пришлось бы
иметь дело не с правительством и не с войском только, а со всею
русскою землею, со всем русским народом. Народ не поддастся
ласкательствам непрошенных и неуполномоченных попечителей о его
благе, которые захотят отделить народное дело от государственного и
предложат ему чужестранную помощь против русского же
правительства! Если и имеются у народа какие-нибудь свои непорядки, то не
путем крови, не насилием желает народ отстранить их... Неужели
Герцен забыл русскую пословицу: свои собаки грызутся, чужая не
приставай? Неужели Герцен сумел заглушить в себе то русское народное
чувство, которое заставляет забыть все раздоры, все неудовольствия,
все споры ввиду внешней опасности, грозящей всему государству?
Не только бездну роет Герцен между собой и русским народом,
не только отлучает он себя навеки от родной земли, но если он не
прекратит своего образа действий, если его возбуждениями
прольется хоть одна лишняя капля русской крови, — кровь русского
народа, вместе с народным проклятием, падет ему на голову. И одна ли
лишняя капля! Целые реки крови могут потечь благодаря
воззваниям, фальшивым манифестам и всяким соблазнам, расставленным
совести безбородых увлекающихся юношей! Руки ли, по локоть в
русской крови, в крови русского народа, протянет он братски к
русскому народу?!
Но знаете? Вы назовете меня сумасбродом, поэтом, но мне все
сдается, что Герцен не вынесет этого противоречия, что ему не удастся
заглушить свою русскую совесть и что когда-нибудь, в одно
прекрасное утро, он поступит совершенно по-русски. Кто знаком с
психологической стороной русской уголовщины, читал уголовные дела и
изучал русских преступников из народа, тот хранит в памяти своей
множество случаев, как иной преступник-бродяга в самом раздолье
грабежа и разбоя вдруг, ни с того ни с сего, вместо того чтоб идти
направо по проторенной дорожке в кабак, берет налево в земский
суд, объявляет о себе, о своем преступлении, отдается суду и несет
наказание!.. Стоскуется русский человек по правде, надоест ему ложь,
опротивеет зло, — и восстановляет он правду наказанием и
искуплением! Что-нибудь подобное, верьте мне, случится и с Герценом.
Теперь, может быть, он еще будет потешаться над моими словами (а
еще более станут глумиться над ними ваши петербургские весельча-

Письма Касьянова
481
ки), — но как бы ни смеялся Герцен, а слова мои врежутся в его
память... Пусть бы только перестал он губить нашу несчастную русскую
молодежь, пусть бы внушал он ей истинное уважение к народу, а не
деспотизм демократов, считающих себя вправе издеваться над
невежеством народа обманами и подлогами! Фальшивые
манифесты... Какая подлость, какое ругательство над народом! Этот обман,
этот подлог, разве это не то же насилие, разве это не такой же
деспотизм, не эксплуатация грамотного над неграмотным, зрячего над
слепым, образованного над необразованным?!
Здесь получены положительные известия о сопротивлении
народа польским панам в западных губерниях. Разумеется, поляки
стараются уверить, что это или неправда, или же возбуждение,
сделанное самим правительством, — но нет такого русского, кто бы мог
усомниться в правде этого. Я вчера видел несколько юных русских
демократов из Гейдельберга: они очень смущены и не знают, как
отнестись к событию. Ждут приказаний из Лондона. По званию
«демократов» они обязаны сочувствовать простонародному восстанию
везде и всюду, особенно же когда народ восстает за свою народность
и против шляхты446, но так как это шляхта — поляки, а народ-то ведь
русский, то русские гуманисты и не смеют стать прямо на сторону
своего народа... Думаю, что они после глубокомысленных
соображений решат так: будь на месте русского народа польский, итальянский,
французский, за дело его стоять было бы можно, а теперь пусть
поляки-шляхта бьют русских мужиков! Принять сторону русских
мужиков нельзя никак: поляки сейчас назовут варваром, казаком,
поборником деспотизма, да и у русских иных газет прослывешь,
пожалуй, кровожадным и нелибералом!
Вот каковы мы, русские! В утешение говоришь и себе, и
иностранцам, что не мы составляем русский народ, что вся сила, вся тяга
земли нашей в простом народе, что это такое крепкое неразрывное
ядро, в котором всецело хранится вся органическая мощь нашей
России... Но европейцы вправе нам и не верить. Она молчит, она
безгласна, эта земля, — а все, что говорит и действует — все это еще не
выражает земли...
Она только сказала несколько слов в адресах Государю и, как
отдаленный раскат грома, слова эти раздались и здесь и смутили
Европу... Европа прислушивается...

482
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
4
ИЗ БАДЕН-БАДЕНА
Съездить из Парижа в Баден — это что-то вроде загородной
прогулки, и я воспользовался первым выпавшим мне на долю досугом,
чтоб повидать в Бадене русских — новых, свежих, последнего
привоза. С радостью могу вам объявить, что в нынешнем году привоз из
России довольно скуден: вообще больше доставлено дам, чем
мужчин. Тем не менее, между последними нашлись преинтересные
личности. Интересны они были для меня не как те русские, обжившиеся
и акклиматизировавшиеся за границей, о которых я говорил в
первых трех письмах, а как люди только что прибывшие из России,
следовательно, отражавшие в себе общественное настроение той
русской среды, в которой они вращались. Можете себе представить, с
какою жадностью слушал я их рассказы, как дорога мне была каждая
весточка из России, как старался я подметить и собрать воедино
черты современной физиономии русского общества.
Мне особенно часто приходилось беседовать с одним моим
давнишним знакомым еще со школьной скамьи, ныне петербургским
тайным советником447 «из молодых», господином Ж***. Мы лет 20 с
ним не видались. Вам, вероятно, знаком этот особенный тип
маленьких государственных мужей, которых довольно много развелось в
последнее время в северной нашей столице. Сравнивая их с старыми
тайными советниками и вообще с генералами прежних годов, я не
столько, может быть, по рассудку, сколько по сердцу отдаю невольно
предпочтение «старым», хотя не могу не видеть, что от этих «старых»
непременно должны были родиться «молодые», — именно этого, а не
другого сорта. Конечно, я говорю здесь не о той или другой
личности, исключения есть, и их даже немало, а об общем типе старых и
молодых тайных советников Русской Империи. Разница между ними
та, что у «старых» из-под мундира виден халат, и хотя халат вещь
вовсе некрасивая и в некотором роде даже неприличная, но, право,
глаз, утомленный блеском шитья и пуговиц или однообразным
цветом мундирного платья, не без удовольствия отдыхает на пестрой
ткани халата! Халат — это ведь эмблема лени, бесцеремонности,
простоты, это все же, сравнительно с форменными чувствами, нечто
сердечное и человечное.

Письма Касьянова
483
У «молодых» нет ничего, кроме вицмундира448, сшитого, конечно,
у лучшего французского портного: вицмундир такой изящный,
пуговицы такие элегантные, звезда на груди не аляповатая, как у «старых»,
а такая хорошенькая, маленькая, миленькая — одним словом, не
только не видать халата, но, кажется, сама голландская рубашка глядит
вицмундиром, кажется, вицмундир вогнан внутрь, ловко, как
лайковая перчатка, обтянул маленькую-маленькую душу и даже украсил ее
гербовыми пуговицами. «Старые» сравнительно с «молодыми»
смотрят большею частью какими-то неряхами, как и вообще
чиновничество прежних времен; «молодые» не только опрятны, но сумели и
мундиру, и воротнику, и обшлагам придать что-то такое
благородное! «Старые» все горячие патриоты, хотя, разумеется, патриотизм
понимался ими по-своему; «молодые» подсмеиваются над
увлечением «старых», как и вообще над всяким увлечением, однако же считают
патриотизм весьма полезным, даже нужным качеством для низших
сословий, и важным рычагом в общем государственном механизме,
рычагом, которым нужно уметь управлять (qu'il faut savoir
manoeuvrer449, — «молодые» еще охотнее «старых» говорят
по-французски): «нельзя же в самом деле давать полный ход
патриотизму, — рассуждают они, — c'est quelque chose de roturier450,
правительство не должно поддаваться патриотическим увлечениям!».
«Старый» был и остался открытым врагом всякого либерализма;
«молодой», напротив: О! Сохрани Бог, он великий либерал, но либерал
приличный, comme il faut451, в меру, выкроенный по новейшему
французскому фасону. «Вы знаете, что я либерал, — говорит он,
рекомендуя меры строгости против несогласных с ним мнений, — но
истинный либерализм достигает цели не иначе как путем
просвещенного деспотизма, un despotisme éclairé». «Старый» терпеть не может
журналистики и морщится, когда ему говорят об общественном
мнении: «И помину об этом в наше время не бывало», — говорит он.
«Молодой» признает вполне значение прессы и общественного
мнения, так водится во всех цивилизованных странах, но эту прессу, по
его убеждению, нужно направлять, руководить, а то, пожалуй, она
занесет. Бог знает что нужно, чтоб в Европе думали, что у нас есть
свободная пресса, можно этой прессе допустить некоторые
либеральные приемы, но пусть она не выходит из тайной зависимости.
«Старые» держались и держатся старых политических взглядов и пре-

484
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
даний; «молодые» по своим политическим убеждениям
конституционисты, но еще более старых терпеть не могут славянофильства
и славянофильских теорий о русской народности, земстве и земских
соборах. «Старые» были довольно грубы в формах, но вообще
правдивы. «Молодые» стелют мягко, мягко, но спать жестко, жестко!..
«Старые» были, надобно признаться, не совсем искусны в
администрации и охотники до мер крутых, резких, большею частью
неуклюжих; «молодые» все на компромиссах, да на тонкой деликатности,
любят стушевывать, сглаживать и, так сказать, вспрыскивать все
самыми благовонными духами. «Старые» были больше немцы, но под
халатом природа их сохраняла что-то и русское; «молодые» —
французы, а природы у них никакой не имеется. «Старые» верили в
несокрушимое могущество России: «шапками закидаем» было их
любимое выражение в ответ на угрозы врага, и они были очень озадачены
результатом Восточной войны. Тем не менее, при теперешних
грозных обстоятельствах, они возмущаются всею душой оскорблениями,
наносимыми извне русской национальной чести, и готовы «грудью
постоять за Империю», которую обожают. «Молодые» ничего и
никого не обожают, кроме себя самих, в могущество России не верят, но
верят в искусство своего управления и необидчивы на счет русской
чести... «Старые»... но довольно: целого № вашей газеты было бы
недостаточно для проведения полной и точной параллели между
старыми и молодыми тайными советниками в Санкт-Петербурге...
Скажу только, что адресы, которые шлются теперь от всех городов,
сословий и корпораций к Государю, «старые» читают с умилением,
а «молодые»...
«Les adresses nous pleuvent452», — говорил мне вчера, за обедом в
Hotel d'Angleterre, господин Ж. «Дождем льются! Правительство
очень умно распорядилось, открыв клапан для выхода этого пара.
К тому же это дает нам хорошую позицию перед Европой: ça nous
pose453! Пар невинный, а в сущности очень полезный. Quand nous
en aurons trop454, когда найдем, что довольно, мы запрем клапан и
все придет в прежний порядок». Должно заметить, что г-н Ж. всегда,
говоря о правительстве, употреблял мы, хотя вовсе и не
принадлежал к правительству и не занимал важного государственного поста,
но эта замашка в большом ходу у людей известного чина,
проживающих в С.-Петербурге.

Письма Касьянова
485
- Но говорят, в России очень много недовольных, — спросил я.
Правда ли это?
- Недовольных, конечно, много, но ведь вы знаете наше русское
общество: в распоряжении правительства имеются два колокола, в
которые оно всегда может ударить такой патриотический
благовест, что недовольные попрячутся или и сами увлекутся. Эти
колокола - 1612-й и 1812-й год. «Между литераторами, особенно в
Москве, есть многие мастера звонить в эти колокола, а главное,
звонят от души, искренно, ну мы им и не препятствуем», — сказал он
улыбаясь и стараясь придать своему лицу тонкое, махиавелическое
выражение!
- А сами остаетесь прежними, — заметил я, начиная сердиться.
- Остаемся прежними, — отвечал он, глубокомысленно
осклабляясь и оправляя воротничок своей рубашки...
- Прежними! То есть русляндцами, как вас называет «День».
Не чувствуете вы разве, сколько глубокого презрения к народу, к
обществу, скрывается в ваших словах, сколько нравственного бессилия
вы обнаруживаете!.. Бедная русская земля! Она напрягает все свои
силы, ей предстоят тяжелые кровавые жертвы, — столько любви,
столько искренности в этом всенародном движении, обхватившем
Россию, — и все это святое движение русского народного духа
встречает... не то, что холодность, но какую-то, простите меня,
нравственную импотенцию, дряблость, какое-то высокомерное презрение,
прикрытое оскорбительно-ласковой улыбкой...
— Я решительно вас не понимаю... Какая тут земля, какой тут
народ! Все дело в интеллигенции, управляющей народом, или тою
слепою, невежественною массою, которую вы называете народом.
Мудрый правитель обязан знать все пружины, которыми движется
управляемая им машина, пускает ее в ход она идет; скажет ей: stop
машина! Она останавливается...
— Ну, а если вместо машины окажется живое тело, живой
организм?
— Положим, и организм, но не развитой. Люди более развитые
повелевают ему и он обязан им повиноваться...
— Если же не повинуется...
— Если не повинуется, его заставят повиноваться. С вашим
уважением к народу, мы давно бы отошли назад в Азию. И я вам скажу

486
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
по секрету: при каждом взрыве патриотизма в России, нам делается
неловко... Неловко потому именно, что в этом патриотизме
слышатся такие варварские ноты, от которых становится совестно пред
Европою, и даже страшно. Да, страшно за цивилизацию, которую
мы с таким трудом насадили в России. Le patriotisme russe avec ses
attributs: le православие, le земство455, да ведь это хуже войны, хуже
позорного мира для России!.. Faisons les concessions voulues456,
уступим немножко западным державам, но останемся в союзе с ними,
останемся членами европейской семьи, — прибавил мой тайный
советник даже с некоторым жаром.
— И перестанем быть Россией...
— Останемся и Россией, но Россией благовоспитанной,
Россией, побывавшей в руках у хорошего гувернера... Ce que je déteste,
moi, c'est quand vous me parlez de... chose457... Православие... Ну, там
в Москве еще можно толковать о православии, на то она и
Москва, — но, к счастию России, Россия управляется не Москвою, а
Петербургом. Однако же православие служит большой помехой
нашему развитию, задерживает, да, задерживает цивилизацию. Ну,
скажите сами: просвещенное правительство или некоторые
просвещенные люди хотели ввести гражданский брак... Нельзя,
говорят, il y a ce damné458 православие, которое мешает. Подготовлен
проект о смешанных браках, который бы очень понравился Европе,
очень. Нас бы и варварами перестали называть... Ну, не решаются
пустить в ход проект, говорят, что теперь не время, надо, напротив,
ласкать все народные привязанности, toutes ces prédilections
barbares du peuple russe459.
Я решился не возражать... Пусть себе высказывается, думал я...
Что же, по вашему мнению, России следовало бы
принять латинство?..
— Я этого не говорю. Можно иметь свою национальную церковь,
вроде high church460, как в Англии, управляемую государством.
Без церкви нельзя. Натурально, у нас есть свои национальные
особенности, которые надо менажировать461. Латинство принимать
незачем, но почему же не жить в мире, в некоторого рода союзе?
Латинская церковь — мать европейской цивилизации, я
так понимаю.
— Так не защитник ли вы унии462?..

Письма Касьянова
487
— О нет, формальная уния к чему же? Но это должно сделаться
само собою, мудрыми мерами правительства и успехами
цивилизации. Нам еще много дела. Надо довести русский народ до того,
чтобы крестьянин с одинаковым чувством посещал немецкую кирку,
католический костел, православную церковь, чтобы мой сельский
капеллан мог быть допущен к моему обеду, то есть был бы для этого
достаточно приличен, ходил бы, например, во фраке и после обеда,
без жеманства, мог бы сыграть со мной партию виста, чтоб наши
архиереи наконец были похожи на прелатов и не чуждались
католического и протестантского общества, чтобы воспитание народа было
вырвано из рук духовенства, чтоб могли существовать рядом и
танцкласс, и канкан, и молитва, comme ça se pratique a Paris463...
— И много, Петр Петрович, таких, думающих одинаково с
вами в Петербурге?
— К сожалению, еще немного. Mais ça viendra464...
— Скажите, да какая же разница, например, между вами и
«Современником»465? Ведь вы, извините за выражение, одного поля
ягоды...
— Ну вот вы какие! Я принадлежу к партии порядка, к партии
правительственной и, не будучи безусловным приверженцем
аристократизма, однако же вовсе не разделяю демократических мнений
этого журнала...
— Ну да, вы в перчатках, а он без перчаток, вы относитесь к
духовным началам русской народности как к средству, а он
пренебрегает этим средством, но и вы и он одинаково презираете эти
духовные начала русской жизни...
— Нет, «Современник» слишком грязен, c'est trop mauvais
genre466... Но что же, я и не отрекаюсь; «Современник» все же стоит
на почве европейской цивилизации; его мнения уродливы, mais ce
sont les excès et les abus de la grande civilisation européenne467,
крайности и злоупотребления цивилизации. Его мнения уродливы, но это
уродство патентованное Европой, оно имеется и во Франции, и в
Германии. Отчего же и нам его не иметь? Я вас спрашиваю, отчего?
Все же это не азиатчина, не русское мужицкое изобретение...
С точки зрения правительственной, как я ее разумею, «Современник»
гораздо менее вреден, чем ваши московские славянофильские
журналы. Вот кого следовало бы преследовать, так это их...

488
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
— Почему же?
Потому что они стоят на почве русской народности, а по
моему убеждению, для нас, для петербургской цивилизации, для
принципов, воплощаемых Санкт-Петербургом, нет врага злее, нет
судьи неумолимее, как принцип народности; оттого, что
восторжествуй начало народности, мы должны будем сказать: пасс! Оттого,
что это начало идет наперекор всем преданиям Руси
преобразованной, Руси петровской; оттого, что оно потребует от нас, чтоб и
мы стали русскими в грубом смысле, а мы этого не хотим да и не
можем, оттого, наконец, что нам пришлось бы отречься от нашей
системы... Нет, что хотите, демократизм, социализм, коммунизм,
атеизм, материализм — все это выгоднее для нас, tout cela est plus
gouvernemental, pour ainsi dire, cela s'accorde mieux avec le système
du gouvernement468, чем ваша народность, ваше православие и вся эта
отвратительная славянофилыцина.
— Однако ж, ввиду угроз европейских, ввиду войны, вы не прочь
прибегнуть и к народности, и к православию.
— Nous faisons jouer tous ces ressorts469, это правда, мы приводим
в движение эти пружины, но не упускаем их из рук — по крайней
мере не следовало бы их испускать, — я такого мнения. Не надобно
позволять всему этому движению принимать слишком широкие
размеры. Например, ваши славянофилы (у! какой отвратительный
народ!) нет-нет, да и ввернут словцо о земских соборах... Земские
соборы! Нет уж, покорно благодарим! Ни за что не прибегнем мы
к этой мере, мы с ней не сладим...
— Напрасно вы это думаете. Вам все мерещится какой-то
антагонизм между народом и властью, какой-то напор и отпор и
взаимное надувательство, как это мы видим на Западе! Но на Западе
это объясняется его историей, отношением завоевателей к
завоеванным. У нас же ничего подобного нет: русский народ добровольно
признал необходимость власти и добровольно призвал ее.
Помните, сам Мицкевич говорит, что отношение славянских народов
к власти представляет нечто особенное, недоступное
пониманию иностранцев...
— Знаю, знаю, но позвольте вам заметить: все это касается
идеи царя и отношений народа к царю, но не к правительству, не
к системе, не к нам-с! Да, не к нам-с. Non, mille fois non! Pas de

Письма Касьянова
489
земский собор470! Не нужно никакой этой запутывающей понятия
дряни! Позволили подавать адресы, нашли средство узнать мнение
России без земского собора, — ну и будет!.. Вот теперь крестьяне
в Западных губерниях сами организуются, прогоняют польские
шайки, бьют и ловят повстанцев... Утилизируйте эту силу, извлеките
из нее всю возможную пользу для правительства, для вашей
системы, для вашей политики, для поправки ваших обстоятельств;
но как скоро опасность пройдет, заберите как можно туже ваши
вожжи, взнуздайте опять, да и поскорее, этот народ до
совершеннейшего повиновения... Я вам больше скажу. Я лично вовсе не
доволен тем, что делается, например, в Москве. Вы слышали? Это
самая свежая новость. Затевают учредить местную стражу для
охранения города, с тем чтобы войска, стоящие в Москве, могли
присоединиться к действующей армии. Понимаете ли, чем это
пахнет?
— Чем? Патриотизмом...
— Патриотизмом! Пожалуй, да нам такой патриотизм не нужен.
Он уже слишком могуществен. Он уже пахнет силой. Il ne se laisse pas
facilement gouverner, ce patriotisme-1 471! Нам других сил не нужно:
сила должна быть в России, только она правительственная.
— Да Бог с вами, Петр Петрович, что за странная теория о
правительстве! Какому же правительству, сколько-нибудь народному,
не чужестранному, может быть опасен патриотизм? Зачем вы везде
становите правительство в какую-то оборонительную позицию, en
garde472. Это прием чисто западный...
— Вы человек непрактический, да к тому же вы тянете к
«Дню» и поэтому, извините меня, мы стоим на совершенно
противоположных полюсах зрения, — и сколько бы ни говорили, не
столкуемся...
— Да что тут толковать, — сказал я. — Россия в опасности, и
спасти ее могут только народные силы, именно те, которые вы
презираете, к которым вы так нечестиво относитесь...
— России грозит опасность, это правда, но я держусь такого
мнения, скажу вам откровенно, что лучше согласиться на конгресс
или даже на требуемые уступки, лучше перенести оскорбления,
чем подвергнуть разорению Петербург, или вызвать к жизни, при
вести в действие русские народные силы и дать торжество началам

490
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
русской народности. Наша победа над Западом, право, была бы
для нас хуже поражения, если бы мы ее должны были купить
такою ценою!.. Лучше уступить Западу, чем мужицко-русской стихии,
или созывать какой-нибудь земский собор. Fi, quelle horreur473...
Но этого никогда и не будет, — обойдемся-с без того и без другого...
Прощайте, мне пора в театр...
Он ушел. Признаюсь, я долго-долго не мог опомниться от его слов.
Неужели, скажите ради Бога, все там у вас так думают? Или, по
крайней мере, многие также думают? Хорошо еще, что этот человек не
занимает важного государственного поста, а ведь со временем может
быть и займет. Он молод, красив, элегантен, с именем, у него есть
определенные мысли, — des idées arrêtées474 редкость в Петербурге...
Я смеялся над русскими, проживающими за границей, но что они
все — в сравнении с этим русским, проживающим в Петербурге?
Я уже мысленно обращался к ним с извинением, они становились
мне милее и любезнее, мне хотелось отдохнуть в их обществе от
этого молодого тайного советника... Я понимал Герцена и даже
Бакунина!
И потом невольно, задумавшись, перенесся я воображением от
этого изящного петербургского господина, далеко-далеко, к родным
необозримым полям, нашим черноземным равнинам: потянулись
предо мною еловые леса, показалась околица, избы; субботний вечер,
крестьяне, наработавшись целых шесть дней, отдыхают, сидя на
завалинах. Был сход у них месяца три тому назад. Начальство требует
от них чего-то им непонятного, грозит экзекуцией. Решились
послать от мира ходока в Питер с просьбой... Пойдет он в Петербург,
нечеса, бородатый, степной лапотник-мужик, с приговором мира за
пазухой, крепко помолившись Спасу, — пойдет, и приведет судьба
его, серого, к щеголеватому тайному советнику из «молодых». Ж***... и
станут они друг перед другом... Что это? Одного ли это народа люди?
Сжалось сердце у мужика, не втолковать ему своей нужды его
превосходительству... Мужика высекли и воротили... Но вот скачет становой...
Деревня встрепенулась, сбегаются старый и малый... Зовут
священника... Манифест... Война... Рекрутский набор... Польша и семь королей
идут на государя, хотят воевать Россию... Нужны люди, нужна помощь.
Худо приходится русской земле. «Коли худо, так толковать
нечего, — говорят старики, — всех молодых отдадим царю на службу, а

Письма Касьянова
491
коли нужно будет, так и сами станем головами за матушку Святорусь-
землю»... — «Толковать нечего, — говорит мир, — так тому и
быть»... — «Эх, кабы только правду молвить можно было, кабы не глох
мужик безответно тут от начальства, совсем бы легким сердцем
пошли», — шепчет дядя Антип. — «Ну, дядя Антип, что делать, авось
Бог смилуется, а теперь-то, вот поди ты: семь королей да Литва!.. Ах
они, нехристи!..».
И идут мужики, молятся, подвизаются, рекой льется кровь
русского народа, и фимиам священнодействия русского народного духа
доносится до Санкт-Петербурга, — и чихает от него и морщится
тайный советник Ж***. «Sacristie475, — восклицает он, — опять мужичьем
запахло... Arrière, coquins476, назад, негодяи!.. Господин Клагенфурт
фон Фуртклаген, посмотрите, чтоб мужики не очень-то восторгались,
да от времени задавайте им острастку, чтоб не забывались,
morbleu477!..».
Скажите, ведь господин Ж*** единственный в своем роде? Ведь
других подобных ему экземпляров не водится? Ведь Ж*** не имеет
никакой власти, ровнехонько никакой, и иметь ее никогда не будет?
Не правда ли? Скажите же, что правда!..
P. S. Говорят, что к числу адресов Весьегонска, Боровска, Ельца,
Данкова скоро присоединится адрес от русского города Дрездена,
начинающийся так: «граждане города Дрездена» и оканчивающийся
словами: «ляжем костьми ту» и проч. В самом деле рассказывают,
будто русские дрезденцы или дрезденские русские тоже послали от
себя в Петербург какой-то адрес, свидетельствующий об их
неудержимом влечении к России?.. Вот он, патриотизм-то!
5
ИЗ ПАРИЖА
«Саможиси478!» — вот что приходится теперь слышать нередко на
улицах и перекрестках, в кофейных и ресторанах; «Саможиси», —
говорят с необыкновенным самодовольством французы, будто
озаренные новым светом географических познаний. «Ah bah! nous jetons
vingt mille hommes dans la Samogitie, — мы кинем тысяч двадцать
людей в Самогитию, прибавим тысяч тридцать шведов и делу
конец», — повторял нынче в моем присутствии куафер, проводя ан-

492
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
глийский пробор на затылке какого-то француза, важного
чиновника, с розеткой (признак ордена) в петлице и также с физиономией
куафера479... «Саможиси» — это слово придает теперь много шику
политическим разговорам, является необходимой приправой всяких
французских рассуждений о «польском вопросе». В самом деле,
французы верят, что стоит только пробраться в Самогитскую часть
Ковенской губернии, доходящую почти вплоть до моря и отделяемую
от него только небольшой полоской Курляндской земли, — и они
порешат с польским вопросом по своему усмотрению. Но они прена-
ивно убеждены, что дело даже и не дойдет до такой чрезвычайной
меры, что Россия уступит, непременно уступит пред тройною волею
могущественнейших западных держав Европы, пред общественным
мнением Европы, — понимаете ли вы? — Европы, l'Europe...» Да нет, не
уступит», — говорите вы... «Mais si l'Europe l'exige? Если Европа
потребует?» — «И Европе не уступить»... — «Et la Samogitie?» «Да что Саможиси,
знаете вы разве, что такое Саможиси?..» — «Monsieur, quand l'Europe
entière... Когда вся Европа...» — «Да нам не в первый раз тягаться с
Европой; ну сообразите: во-первых...» — «Mais, monsieur, la Samogitie?!!»
Что тут прикажете делать! Всякие доводы тут бесполезны. Так
затвердил он из газет, вместе с другими фразами о Польше: «героическая
нация», «нация-мученица, nation-martyre», «русское варварство», «мо-
сковитский деспотизм» — так надолбили ему журналы и утренние, и
вечерние, за чашкой кофе в начале дня, за чашкой кофе после обеда,
в антракте между двух пьес в театре, — и, кажется, никакой бомбой не
высадишь теперь из француза этих так называемых глубоких
zvo убеждений)).
Надобно жить во Франции, чтобы получить ненависть к
журнальной прессе, к той цивилизации, которая есть ее порождение.
Масса французов избавлена от необходимости сама думать,
исследовать и мыслить; за пять су на всех лотках, на каждом шагу, во всяких
лавчонках, вместе с порцией дешевого мяса, покупает она дешевый
готовый ум и знание, и человечество пошлеет до невыразимости!
У каждого француза есть наготове целый короб выхваченных из газет
изречений по части негодований, по части сочувствий, по части
стратегической прозорливости, по части политического
глубокомыслия! Я уже давно ищу и все не могу сыскать здесь человека, у
которого был бы ум свой, не журнальный. Только что вы коснетесь кла-

Письма Касьянова
493
пана умственной машины француза, она придет в действие и, как
шарманщик, завертит пред вами свой органный валик с знакомою
программою пьес, дальше которой, больше того, что натыкано в этот
валик, ничего уже и не ждите. И этот оглушительный концерт
шарманок, проигрывающих с утра до вечера одни и те же пьесы, он-то и
называется здесь «общественным мнением»! «Печать» в Европе есть
действительно страшная сила. Штыкам мы можем противопоставить
штыки, пушкам — пушки, панцирным фрегатам480, пожалуй, такие же
панцирные фрегаты, деньгам — деньги (это дело наживное), — но
против прессы, этой новой европейской державы, мы не можем
выставить никакой равнозначительной силы.
И не тоскуйте об этом. Пусть их! Мы по крайней мере, этою
надеждою я себя утешаю, никогда не дойдем до такой степени
хлесткости, ловкости, до этой пошлой «смазливости» речи (в смысле
«смазливых физиономий»), которая составляет удел здешней
журналистики. Вчера мы вместе с одним русским читали выписки и переводы из
русских газет, помещенные в «Le Nord» и в некоторых других
журналах. Так и видно людей, более или менее добросовестно
вдумывающихся в предмет своего изложения, более или менее взвешивающих
слово, без дерзкой самоуверенности, хотя и не без твердости в
убеждениях; но надо признаться, что эта ваша русская рассудительная
речь является совершенно бессильною, даже комическою пред
щеголеватым нахальством здешней газетной речи. Вы все, какие б вы там
ни были в России, все, без исключения, слишком честны, чтоб с
успехом состязаться с поляками и европейскими публицистами. Вы все
стараетесь убедить иностранцев, разъяснить, растолковать им, вы
все обольщаетесь честною мечтою, что, если вы представите
должные резоны и доводы, противник ваш непременно согласится,
отступит от своего мнения... Какою наивностью кажется это отсюда!
Конечно, в Петербурге развелся было настоящий фабричный люд
литературы, с ремесленною бойкостью речи, но они бойки только
тогда, когда дело идет об анонимном письме, прочитанном на
лекции г-на Юркевича481, об увеселениях у Излера482 и т.п.
Когда же выступают вперед серьезные исторические вопросы,
они большею частью молчат, не потому чтобы не могли говорить (к
несчастию, эта отговорка имеет наружную основательность, и чтоб
уничтожить ее, следовало бы устроить так, чтоб этого «не могли»

494
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
вовсе для них не существовало), не потому чтоб не хотели говорить,
а потому, что им точно нечего сказать: не имея твердой почвы под
ногами, они должны ограничиться какою-то канатною пляской. Это
понятно: суровая действительность, выдвигая вперед народ,
оттесняет на задний план ту публику, которою обзавелся преимущественно
Петербург как продуктом настоящей «старой» цивилизации... Но и
этим борзописцам пришлось бы отступить пред бесстыдством
французской прессы. Мой приятель русский доказывал, однако,
необходимость для России обеспечить себя органом нарочитым, кроме
газеты «Le Nord», не пользующейся большим кредитом, органом,
который бы вразумлял Европу на счет России. Статьи об России в прочих
французских журналах не принимаются: почти все закуплены
Польским национальным комитетом в пользу польского дела. Это я
знаю положительно; один из редакторов прямо объявил на
предложение помещать у него статьи из России, что ему платит Польский
комитет вдвое больше... Тем не менее я считаю, что из учреждения
особого органа не вышло бы никакого толку. Тягаться в наглости,
соперничать в клевете и лжи мы бы не сумели и всегда оставались бы
позади: словами правды не победить ложь там, где вовсе и нет
искания истины. Вразумить Европу мог бы только голос русского народа,
если б он по какому-нибудь случаю раздался так громко, что не
было бы ни малейшего сомнения в его подлинности.
Для нас, русских, довольно и адресов; мы знаем, как много тут
сердечной правды, несмотря иногда на неуклюжую официальность
слова; но действие адресов на европейскую публику было только
мгновенно. Адрес старообрядцев483 произвел более сильное
впечатление, и тот № «Норда», где он был помещен, был раскуплен в
значительном, по крайней мере, в значительнейшем против прежних
№№, количестве экземпляров, но Польский комитет —
аристократический или демократический, не умею вам сказать, — тот, что
заседает и действует Faubourg St. Honoré rue du Colisée, № 30, дал и
этому адресу свое истолкование — и впечатление исчезло. Впрочем о
сочувствии польскому делу «раскольников», des sectaires (a
французов уверили, что в России il n'y a que des sectaires484), теперь уже не
твердят ни поляки, ни русские эмигранты.
Итак, если вы хотите вразумить Европу, так изыщите другой
способ, кроме газет и адресов: или военною победой, или же, что было бы

Письма Касьянова
495
еще действительнее, доказательствами несомненного присутствия в
России настоящей народной Руси.
Это приводит меня к началу моего письма. Вы не можете себе и
представить, какое странное понятие имеют в Европе о нашей силе,
нашем могуществе. То есть, сказать прямо, они там, в Европе, считают
нас не только не могущественными, но совершенно бессильными.
Если вы бывали в Париже во время Людовика-Филиппа485, вы
помните, что тогда, наоборот, городили о нашей силе такую галиматью, что
русский, хотя и был польщен столь лестною репутацией, однако сам
про себя говорил: слава Богу, что они не все знают! Даже и в
карикатурных журналах Россия являлась всегда таким могучим богатырем,
который держал пушку с лафетом в руке, как револьвер. Репутацию
эту мы совсем потеряли, и как ни обидно это для нашего самолюбия,
а приходится сознаться, что реноме у нас прескверное. Прежде нас
ненавидели и боялись. Теперь нас ненавидят и презирают. Это
презрение послужит нам в пользу, в этом нет сомнения, и я, признаюсь,
предпочитаю это презрение к нам Европы тому ложному страху,
который для наших патриотов был «слаще мирра и вина». Это
презрение заставит нас, я уверен, опереться на чувство собственного
достоинства и оградит нас от излишнего благодушия в отношении к
Западу; оно не даст нам забываться в самообольщении насчет своей
силы, как это было в то время, когда нас ни с того ни с сего все
боялись. Но на чем же основывается это презрение, спросите вы? Лучше
спросите: на чем основывалось прежнее уважение? То обаяние
военной силы, которое так долго тяготело над Европой, исчезло после
Восточной войны, и затем, в глазах Европы, никаких поводов к
уважению и не оставалось. Россия, вдвинутая всею могучею пятерицею
Петра I в семью европейских держав, отрекомендовывалась им тем,
что всякая война оканчивалась для нее каким-либо новым успехом и
даже приобретением. Так было до самой Восточной войны. Мы в
России думаем, что неуспех этой войны был для нас благодетелен,
ускорил освобождение крестьян и надоумил нас насчет источника
нашей истинной силы. Но этого еще не понимают на Западе. Западу
вообще трудно уразуметь внутреннюю сущность русской духовной
силы, но он к тому же еще и не видит результатов того нашего
движения, которое, по его мнению, есть хаотическое разложение, а
по-нашему — возрождение и воссозидание. Да и один ли Запад не

496
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
разумеет нашей духовной народной силы?! Нам надобно только не
останавливаться на полпути и твердо помнить, что прежними
элементами могущества нам нельзя уже будет ни пробавиться самим, ни
состязаться с Европой. Россия, со времени Петра, imposée a l'Europe486,
насильно ей навязанная, так сказать, представлялась ей
государственною машиною, не больше. О народе и народности не было и речи
до такой степени, что, как я вам писал, Александр Дюма мог считать
себя русским литератором потому, что писал по-французски. Теперь,
после Парижского мира487, после освобождения крестьян, и проч. и
проч., французы вообразили, что машина дала трещину, — ну и
действительно, треснувшая машина на что годна? Европейцы только
того не знают, что в России есть Русь, и потому Россия не машина, а
живое, цельное народное тело, не механизм, который может
лопаться, а могучий организм, который только теперь, благодаря именно
тому, что им мерещится трещиной, начинает совершать свои
отправления и наделяет государство такой новой духовной силой, пред
которой ничтожна сила прежнего глянцевитого механизма. Но так
как этого не понимают в Европе, то она и трактует Россию как
треснувшую машину!!! В самом деле русского народа здесь не слыхать, — о
нашем храбром войске даже в русской, единственной вольной
русской газете («Колоколе») преусердно печатаются самые злые
небылицы: на ноты, даже на дерзкие ноты иностранных держав отвечают из
России очень и очень благодушно, представляют резоны, стараются
убедить, стараются оправдываться в клеветах, сочиняемых
«Краковским Часом»488 и повторяемых теми, кто сам им не верит...
Скажите, как же не сделать изо всего этого заключения о нашей
слабости? Попробуйте забраться в голову к Наполеону III489 (что, по
известному выражению Шмидтова русско-немецкого словаря490, «для
россиян немножко мудрено»), попробуйте сообразить, как должно
ему представляться наше Варшавское управление? Ему, который так
хладнокровно совершил переворот 2 декабря и столько тысяч
перевез в Кайенну491 (что, мимоходом сказать, было нисколько не
гуманнее знаменитого рекрутского набора)?
Как, думаете, поступил бы Наполеон, если б был в Варшаве? Мы с
вами можем еще понять психологические причины такого
странного явления, какое представляет теперь Варшава, но Наполеону, и даже
англичанину, и даже соседу нашему пруссаку, все это кажется чем-то

Письма Касьянова
497
совершенно иным, оправдывающим всякое вмешательство и
разрешающим даже Джон-Росселевский дипломатический язык492!..
Сообразите все это, и вы тогда поймете, каким образом западные
державы решились на такой шаг, как последние ноты493, — решились,
я в том убежден, даже без заранее принятого решения, — вынудить
Россию к войне: думают, что до войны не дойдет, что Россия
непременно уступит...
Наше единственное средство восстановить к себе уважение в
Европе — не уступать и не уступать и выдвигать вперед безделицу,
забытую Западом, — наш русский народ, действовать во имя русской
народности. Я уверен, что один облик русского народа, хотя бы и не
совсем прилизанного, приглаженного и причесанного, появившийся
на горизонте, смутил бы Европу больше, чем целый миллион
штуцеров, против которых они выставят, пожалуй, штуцера и не хуже, если
не получше наших...
Мы казнимся теперь за свои грехи, но, к счастию, мы их сознаем и
способны исправиться. Отрадно читать в вашей газете возбужденное
сочувствие России к Белоруссии, но, право, трудно винить Европу в
том, что она продолжает считать Белоруссию и Украину не русскою,
а польскою землею! Кажется, ведь это простой этнографический
факт, тут не должно бы и быть сомнений? Но еслилш сами
сомневались, да еще так долго, в этом факте?.. Теперь готовится к печати
переписка императора Александра I с князем Черторижским494 как
самый сильный довод в пользу польских притязаний. Можно ли будет
подвергнуть эту книгу у нас беспристрастному разбору? Это было бы
полезно для них... ну да и для нас поучительно...

В ЧЕМ СИЛА РОССИИ?
«Стоит только русскому Императору отпустить себе бороду, и он
непобедим», — сказал гениально Наполеон495, проникая мыслию из
своего лонгвудского уединения496 в тайны исторической жизни
народов, — еще темные, еще не раскрывшиеся в то время сознанию
просвещенного мира. Едва ли нужно объяснять, что под символом
«бороды» разумеется здесь образ и подобие русского народа, в
значении его духовной и нравственной исторической личности. Другими
словами: пусть только русское государство проникнется вполне
духом русской народности и оно получит силу жизни неодолимую и
ту крепость внутреннюю, которой не сломить извне никакому
натиску ополчившегося Запада.
Полезно припомнить это слово Наполеона I ввиду загадочных
действий Наполеона III, как будто готовящих нам войну и
ополчающих на нас снова весь Запад. Неужели племянник забыл слово
дяди, — он, не оставивший праздным, обновивший в своем сознании
всякое изречение, всякую мысль этого, по выражению русского
поэта, «огромного человека, расточителя славы»497? Чем объясним
мы теперь такую азартную игру французской дипломатии в вопросе
о Польше? За кого принимает император французов Россию, что не
боится своим вмешательством, своими предложениями вызвать в
ней именно ту силу, которую разумел первый император, обсуживая,
после 1815 года, исторические судьбы России? Думает ли
Наполеон III, что Россия уступит? Но чем же заслужили мы такое
презрительное мнение о нас и разве мы не те, что были в 1812 году и в тот
период времени, когда Наполеон I томился на острове Св. Елены498,
под стражею океана?
Нельзя и думать, чтоб Людовик-Наполеон забыл изречение
родоначальника Наполеонидов, — и остается предположить, что он в
словах дяди о России видит только одно указание: чем бы должна
была быть Россия, но чего однако в действительности, по мнению
Наполеона III, она вовсе не представляет. Он ошибается; он не видит,
что возможность приблизиться к источнику силы всегда при нас и с
нами; он не подозревает, что мы несравненно ближе теперь к этому
источнику, чем были 50 и 45 лет тому назад, что этот засоренный

В чем сила России?
499
всяким мусором, свезенным с заднего двора Европы, источник
начинает наконец нами расчищаться. То, что составляет наше
действительное могущество, то остается до сих пор невидимым и
неведомым Западу; то, напротив, что он видит и ведает, что способен
понимать и ценить, что только и может назваться могуществом с его
точки зрения, то, без всякого сомнения, представляется ему слабее
его собственного могущества. Только этою ложною оценкой нашей
настоящей, кровной силы и можно объяснить ту слепую
самоуверенность западных держав, с которою они предприняли свой
дипломатический поход на Россию. Частные сведения, полученные
нами из Парижа и помещаемые нами ниже, в этом же номере,
подтверждают такое предположение: как лет 10 тому назад
существовало в Европе преувеличенное понятие о нашем внешнем могуществе,
так и теперь господствует там не только преувеличенное, но
совершенно ошибочное понятие о нашем будто бы государственном
бессилии: доказательством может служить также французская статья о
нашем войске («impuissance militaire»499), вызвавшая ответ русского
инвалида. Впрочем, ошибка Европы не в этом: ее выводы, пожалуй, и
верны и согласны с ее логической посылкой на внешние признаки
могущества и силы; ошибка в том, что эти условные признаки
нисколько не выражают истинной меры нашего могущества.
Постараемся стать на точку зрения Европы — Людовика-Наполеона,
например, и посмотреть на Россию его глазами: как и чем
представляется ему Россия?
Ему, как и всей Европе, Россия известна только своею
европейски принаряженною стороною, только в европейском костюме,
надетом на нее Петром I; костюм, или мундир был щеголеват, пояс
перетягивал ее стан в рюмочку, и она в глазах европейцев
представлялась статным и красивым молодцом; но мы все хорошо
понимали и чувствовали, что этот мундир был тесен и узок, члены
отекали кровью, движения были несвободны и вялы. Этот мундир
наконец стал лопаться по швам, а наконец позволено было и
правительством расстегнуть его на все пуговицы: мы вздохнули легче
и вольнее, мы возвратили себе свободу движений и гибкость
членов, — но очень может быть, что этот расстегнутый и лопнувший
кое-где мундир представляется и не совсем красивым для
европейского глаза, кажется ему признаком какой-то распущенности и

500
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
дряблости. Чтоб не вводить его в смущение и соблазн,
следовало бы и совсем отказаться от мундира и надеть свое русское платье.
Это сравнение с мундиром довольно наглядно поясняет нашу
мысль. Европа знает Россию только со стороны государственной и
воображает, что она создана Петром, существует единственно как
мысль и дело Петра. Петербург называют окошком, прорубленным
из России в Европу; действительно, только в это окошко и сквозь
это окошко и глядит Европа на Россию, а потому и судит о России
только по Петербургу. Она убеждена, что могучая Империя,
которой она так долго и неутомимо боялась, жила только благодаря
своему могучему бюрократическому механизму и своим внешним
материальным средствам. В благонадежность этих внешних средств
она в первый раз перестала верить со времени Восточной войны и,
замечая теперь некоторое расстройство в бюрократическом
механизме, льстит себя приятной надеждой, что все силы Империи,
крепость и связь частей ее, окончательно подорваны: она не может
понять, что это расстройство для нас спасительно, совершается
вполне сознательно и свидетельствует о стремлении не только
России, но и правительства заменить механизм прежней немецкой
администрации естественною свободою органических, до сих пор
стесненных отправлений.
Европа видела только могучую централизацию, какое-то
наружное, отвлеченное, государственное единство, и не подозревала
присутствия повсеместной, не государственной, а бытовой жизни,
которою Россия есть, живет и движется, она не понимала, как глубоко
вкоренено в русском народе сознание единства и целости русской
земли, какая исполинская сила лежит в этой возможности ощущать и
чувствовать себя пятидесятимиллионным братством!..
От взора Европы укрывалось до сих пор, что только подкладка,
так сказать, внутренней органической силы давала движение и силу
петровскому государственному механизму, что только Русью жила и
держалась Российская Империя, несмотря на все преграды,
положенные органическому развитию Руси безусловным господством
западной цивилизации, отступничеством русского общества от
русской народности и вообще немецкими мастерами и подмастерьями
государственных дел. От взаимного отношения народной Руси и
официальной России зависит мера истинной, а не мнимой силы

В чем сила России?
501
русского государства. Когда мы были сильны в смысле
западном, — мы были слабы в нашем народном, русском смысле, и эта
слабость не замедлила обнаружиться в Восточную войну. Мы
возвращаемся теперь к источнику силы и являемся слабыми в глазах
европейцев! Это понятно. Нам остается им показать — какова наша
настоящая, не мишурная сила.
Но, может быть, возразят нам, Запад и не сомневается в истине
изречения Наполеона I, но он убежден, что Петровская реформа
уже навеки оторвала нас от источника жизни и крепости, что иссяк
этот источник, что подсох корень могучего дерева. Может быть, и
действительно Запад рассчитывает так: «что мы, русские, уже
неспособны к возрождению в смысле народном, что в России
существует только одна официальная, так сказать, казенная Россия и
народная Русь давно заглохла, а с официальной Россией ему не
трудно будет справиться; что Россия 1812 года, внушившая
Наполеону слова, приведенные выше, была цельнее России 1863 г.,
представляющей заметное разложение своих общественных
элементов, которого не было прежде». И в самом деле количество
штыков у нас теперь меньше, чем было десять лет тому назад, курс
на наши деньги стоит ниже, бумажных денег больше, а положение
дел в Варшаве должно представляться человечку, совершившему
переворот 2 декабря, явлением или непонятным, или же понятным
только как симптом, как признак вполне благоприятный для
всякого постороннего вмешательства во внутренние дела России; как
залог, наконец, нашей непременной уступки всякому строгому и
соединенному требованию Западной Европы. При таких внешних
признаках нашего могущества, почему же и не предъявить таких
требований? Россия на войну не пойдет, рассуждают европейцы, а
если и пойдет, так 1812 год теперь не возобновится: «она слишком
объевропеилась, чтоб проявить суровую, «варварскую» энергию
той эпохи, ее правительство никогда не решится опереться на
народные массы, ее государственные принципы слишком резко
противоречат началам русской народности, ее государственные люди
никогда не отважатся и неспособны даже прибегнуть к мере,
указываемой Наполеоном I, — и это противоречие, разлад и
недоразумение между народом и государством помогут одержать нам
легкую над Россией победу».

502
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Так рассуждают иностранцы, таково общественное мнение об.
нас всей Европы, таково, вероятно, мнение и Людовика-Наполеона и
министров британской королевы!
Но они ошибаются! Мы верим, что только разочарование
принесет им война, если она состоится, а едва ли она может не
состояться при таком взгляде на нас Европы; да и нам, кажется, не остается
другого средства, чтобы разбить ее ложные надежды, сокрушить ее
корыстные расчеты, добиться вновь подобающего нам почета, и
отвадить ее от охоты вмешиваться в наши внутренние дела. Мы должны
явить миру, что Русь жива и существует, что внешние признаки
слабости и разложения суть признаки нашего внутреннего
перерождения; что, наконец, то, что в 12-м году являлось только эпизодически
плодом сверхъестественного напряжения народного духа,
пробивавшегося сквозь толстую кору казенности и тупости русского
общественного сознания, то, надеемся мы, скоро станет нормальным
ходом русской народной и государственной жизни. Нам предстоит
доказать, что наши общественные недуги только накожные наросты,
или вернее сыпь, освобождающая организм от внутренней болезни и
свидетельствующая о выздоровлении: пусть только не вгоняют ее
внутрь насильственными репрессивными мерами, и пособят ей
высыпаться свободно... Европа должна будет убедиться, что имеет дело
не с государством только, но со всем русским народом и что
польский вопрос есть именно вопрос не правительственный, а всей
русской земли, что, наконец, не латинским и немецким стихиям
разрешить этот вопрос и умирить Польшу: этот вопрос может быть
разрешен и Польша умирена только свободным воздействием на поляков
и на нас самих духовных и органических сил русского народа, без
всякого постороннего вмешательства, нашею собственною властью
и соизволением!
Европа не может понять, но ей придется понять, что Петровская
реформа, задержавшая на время внутреннюю жизнь народного
организма, оказала ту историческую заслугу России, что вызвала к
деятельности народное самосознание, просветила мыслью наши
бытовые и непосредственные силы, заставила понять и уразуметь
духовную сущность наших народных начал, оценить, наконец, по
достоинству пригодность и пользу того могущества, порядка и
благоустройства, на которые потрачено было столько сил и которыми

В чем сила России?
503
думали у нас во время оно гордиться! Мы прозрели. Вне народа и
народности не спасут нас никакие системы самой лучшей немецкой
отделки, никакие штуцера бельгийской работы и пушки английского
изобретения, никакие советы, примеры и приемы действий
французского императора — никакие дипломатические союзы: мы сами
должны быть с собою в союзе, а этот союз для нас возможен только
тогда, когда мы вполне отречемся от русских преданий
Петербургского периода нашей истории. В этом единственно залог нашей
победы и успеха.
Мы, может быть, накануне войны; вспомним же и мы, сами для
себя, изречение Наполеона: «стоит русскому Государю отпустить себе
бороду, и он непобедим...».

О ТОМ ЖЕ
Мы сказали в последний раз500, что для разрешения Польского
вопроса необходимо было бы, по нашему мнению, «дознать от
самой Польской нации, чего она хочет, и при каких условиях
возможно ее умиротворение», «вызвать Поляков на категорическое
объявление своих требований и притязаний», — одним словом
«найти средство услышать голос самой страны». Само собой
разумеется, что, говоря «вся страна», мы имеем в виду не ту только
Польшу, которую мы знаем по общественной деятельности
прежнего времени, т. е. не исключительно шляхту, — но Польшу во всей
ее всенародной цельности, т. е. вместе с крестьянством. Никто не
станет отрицать, что XIX век внес в гражданскую жизнь Польши
новую историческую идею, новый элемент, ей доселе чуждый,
элемент демократический, или вернее сказать, простонародный.
Известно, что простой народ в Польше почти не выступает на сцену
истории, и что пресловутое Польское равенство касалось только
одной многочисленной шляхты. Крестьянство никогда не
принималось в расчет, не участвовало в сеймах и до 1812 года не
пользовалось никакими гражданскими правами: оно только теперь
начинает жить, и — мы уверены — явится и в политическом отношении
самым здоровым и полновесным элементом в будущем развитии
Польской нации. Польскому общественному судну именно
недоставало того тяжелого груза, который бы давал ему упор против
волн, не позволял носиться по прихоти политических ветров,
умерял, замедлял, уравновешивал тот шибкий бег, который готово
было бы придать ему легкомысленное шляхетство. В Польше, в дни
ее политического бытия, общественная стихия, вся воплощаемая
шляхтой, не имела ни той силы устойчивости, которая присуща
аристократическому началу, ни непосредственной, плотно
приросшей к земле силы крестьянства. Для блага самой Польши, для
полноты и цельности ее развития, нужно желать, чтобы там
образовалось крепкое и независимое крестьянство, и чтобы оно
наравне со шляхтой получило участие в земском
представительстве; — современные события ясно свидетельствуют, что мы
отныне не в праве признавать шляхту единственной представительни-

О том же
505
цей Польского земства. Но политическое устройство крестьян
принадлежит будущему; здесь же мы хотели только объяснить, как
важен голос Польских крестьян в вопросе о Польше и как было бы
несправедливо и неразумно обойти их; если бы найдено было
нужным дознаться положительного искреннего мнения самой страны.
Нам говорят, что мысль наша неудобна и непрактична... Но
спрашиваем, что же представляется нашим возражателям более
удобным и практичным? — современное ли положение дел в Варшаве,
где жители самым непрактическим образом вынуждены служить
«двум господам», где регулярное правительство тщетно старается
уничтожить правительство иррегулярное, где в виду полиции
публикуются четыре возмутительные газеты, распоряжается
центральный революционный комитет и властвует террор? Или, быть может,
признается практичнее и удобнее предоставить решение вопроса
случайностям Европейской войны и допустить пролитие крови?..
Один из Петербургских журналов, в последней своей книге,
откровенно выражает желание, чтобы для развития Польско-Русского
узла «правительство само дружески обратилось к общему
совещанию Европейских держав», т. е. к Европейскому конгрессу...
Неужели же практичнее и удобнее было бы идти судиться нам с Польшей
перед державами Западной Европы, — следовательно заранее
признать для себя обязательность их общего приговора, — ведая
притом, что большинство голосов на конгрессе было бы едва ли не
против нас?? Нам кажется, что это было бы не только непрактично,
но и не совместно с достоинством России, которая может отыскать
в самой себе, в недрах Русского народного духа, решение Польско-
Русской задачи. Вооруженное вмешательство, без сомнения,
встретит во всех нас, без различия партий и направлений, самый
дружный, единодушный отпор; но и дипломатическое вмешательство
уже оскорбительно для нашей народной чести, — а тем более
Европейский конгресс! Мы, конечно, вовсе не против мысли об «общем
совещании», но зачем же совещаться именно с Европейскими
державами, всего менее способными разуметь наши отношения к
Польше, наши Русские — политические, общественные и
нравственные потребности? Неужели почтенная редакция
Петербургского журнала думает, что Русские люди в Русском деле или
Русские и Польские люди в Русско-Польском деле менее состоятель-

506
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ные советчики и судьи, чем Испания, Португалия и даже
Турция, — которая после Парижского трактата сделалась, как известно,
непременным членом всех Европейских конгрессов?
Петербургский журнал, совершенно непонятно почему, полагает, что,
напросившись на Европейский конгресс, «мы станем во главе событий, а
не под их неотразимым давлением». Во главе событий мы станем
только тогда, когда станем во главе истинных интересов России и
Польши, когда не на словах, а на деле, утвердимся на общем
всенародном сознании. Во главе событий будем мы находиться только
тогда, когда не будем уклоняться ни от какого воинственного
вызова, когда пойдем на встречу событиям, опираясь на собственное
наше народное мнение, когда выяснится до очевидности и
осязательности, и нам и Полякам, крайний предел наших взаимных
требований и уступок. «Международные совещания»! — любимое слово
не только некоторых Русских, но и многих иностранных
публицистов! Мы готовы, пожалуй, допустить и это слово, и эту мысль,
только с устранением Франции, Англии, Австрии и всех прочих
народов, кроме Русского и Польского. Нет: сравнивая нашу мысль о
возможности решения Польско-Русской задачи с другими
вышеупомянутыми способами, мы положительно признаем ее более
практической и прямее ведущей к цели. Доказательства
справедливости нашей мысли мы почерпаем еще из ответных депеш князя
Горчакова на ноты иностранных держав501. Во всех своих депешах
Русский вице-канцлер чрезвычайно ясно доказывает, что партия
движения в Польше не выражает собой мнения самой Польши, что
разумная часть населения не одобряет восстания и его
демагогического характера, — но нет сомнения, что эти доводы, для нас
бесспорные, были бы вполне неопровержимы для иностранных
кабинетов, если бы подкреплялись сверх того, указаниями на гласное и,
разумеется, вполне легальное заявление, сделанное самой
Польской нацией.
Постараемся привести несколько в порядок и обсудить, по
возможности кратко те различные виды решения Польского-Русского
вопроса, которые предлагаются нам Русской и иностранной
журналистикой. Положительным сочувствием большинства в нашем
Русском обществе пользуется то мнение, которое, признавая
Царство Польское купленным ценой Русской крови, считает необ-

О том же
507
ходимым безусловное неразрывное соединение Царства Польского
с Российской Империей на общих либеральных началах
управления и приноравление Польского государственного устройства к
Русскому (по примеру Австрийской Империи, где, как известно,
Галиция, участвуя в общем имперском представительстве,
посылает своих депутатов в Венский рейхсрат502, не имея ни отдельной
армии, ни отдельного бюджета). Этот способ решения, по мнению
предлагающих его, должен бы быть приведен в исполнение
насильственно, вооруженной рукой и по праву верховной власти.
Французская газета «La Press», издаваемая Жирарденом503,
формулировала эту мысль словами: поглощение Польши Россией в
свободе; но независимо от этого журнала эта же мысль была
высказана и развита еще прежде Русской периодической печатью. Мы,
однако же, не можем согласиться с этим взглядом на решение
Польско-Русского дела. Прежде всего, мы не считаем цену
крови — основанием какого-либо права. Это не принцип, а факт,
упраздняемый другим подобным фактом. В силу этого аргумента,
Поляки, если бы они успели взять с боя Русские города, могли бы
также утверждать, что купили право на них ценою пролитой
Польской крови. Если бы всякий последний совершившийся факт
возводить на степень права, то это бы значило давать торжество
насилию и предоставить миру управляться не на основании
нравственных начал (к чему он стремится), а на основании случайного
перевеса то той, то другой грубой силы: т. е. чья возьмет, кто кого
пересилит. При таком взгляде, понятию о международном праве
уже не может быть места, да и нам самим незачем было бы
отыскивать для наших притязаний на Западный край России — опоры в
нашем народном единстве, в истории и т. д., а следовало бы раз
навсегда сослаться на право завоевания, право сильного — и только.
Но человек не может довольствоваться таким основанием для
своего права, его совесть ищет оправдания факту, и те же самые люди,
которые говорят и пишут о цене крови, сами же первые
противоречат себе, стараясь всячески доказать, и чрезвычайно
убедительно доказывая, правду нашего дела нравственными, духовными,
этнографическими доводами, правом необходимой обороны, правом
самосохранения и т. д. К тому же нельзя оставить без внимания и те
особенные исторические условия, при которых нередко пролива-

508
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
лась Русская кровь. Разве ценой Русской крови не восстановился в
конце XVIII века престол Бурбонов в Неаполе504? Разве обильно
пролитая на полях Италии в борьбе против Французов, Русская
кровь не готова была пролиться вновь, на другой же год за
Французов при императоре Павле505? Разве в 1849 году не ценой
Русской крови куплена целость Австрийской державы506?
Что касается неразрывного соединения Царства Польского с
Российской Империей, без всякой тени политической
самобытности, то, без сомнения, это было бы весьма желательно. Может быть,
даже оно и совершится в отдаленном будущем, но в настоящее
время такая задача потребовала бы для своего исполнения той
Прусской энергии, к которой Россия, к счастью, неспособна.
Вражда историческая поставила нас в такие взаимные отношения, при
которых нельзя и думать обрусить Царство Польское так, как
Немцы онемечили Познань507 (а ведь нам, между прочим,
указывается и на пример Познани); да и обрусивать Польшу никто из
Русских и не желает. Русский народ больше чем кто-либо в мире
признает право каждой народности на самобытное существование и
развитие. Неразрывное соединение с Польшей — такое, какое
предлагается в Русской журналистике, лучше всего, кажется, было бы
основать на добровольном союзе. Мы, может быть, и ошибаемся,
но нам кажется, что Польская нация, если бы было признано
нужным узнать ее свободное, искреннее мнение, никак бы не захотела
отделяться от России, в виду германизма, который для
Польши — «яко лев рыкаяй, иский кого поглатити508»...
Нам возразят, что соединение должно быть скреплено общим
представительством и либеральными учреждениями. Но мы вовсе
не видим надобности жертвовать органическим развитием своих
особенных исторических земских начал умиротворению Польши.
То, что необходимо и пригодно для нас, было бы, может быть,
непригодно для Польши, и наоборот. Не будем забывать, что
Польская нация уже давным-давно примкнулась в своем духовном
развитии к Романо-Германскому миру, что в основании ее
цивилизации лежит латинство. Если бы Россия ради Польши преобразовала
свое государственное устройство, то она стояла бы не во главе, а в
хвосте Польши, наложила бы на себя нравственную обязанность
приноравливаться к тому, что могло бы успокаивать Польшу,

О том же
509
имело бы постоянно в виду не Россию, а Польшу. Нет никакого
сомнения, что такого рода государственное устройство не
удовлетворило бы ни Поляков, ни русских, и существенно бы уклонялось от
основных начал нашей народности. Скажем прямо: по Западному
образцу сочиненная конституция, пригодная, быть может, для
Польши, нам не годится, и не принялась бы на нашей народной
почве. Россия призвана выработать свое оригинальное земское и
государственное устройство, органически развившееся из ее
собственных начал. Польша — земля католическая; Россия —
православная; католицизм и православие не только два разных обряда,
но два разных просветительных начала, две разные исторические
идеи. Польша жила и живет до сих пор — аристократическим и
шляхетским элементом; в России источник жизни и силы — народ,
земство. Польша считает себя передовой дружиной Запада,
изменив Славянскому братству, — мы же принадлежим вполне миру
Славянскому. Одним словом — наши исторические пути
совершенно различны, и если тесное соединение между нами возможно, то
только тогда, когда Россия станет вполне Русью, а Польша
возвратится к началам Славянским. Дуэта с Польшей мы еще петь не
можем, и она только испортит нам наше соло. Россия должна идти
и развиваться своим путем, — но если бы привести в исполнение
мысль Жирардена, то это значило бы — не Польшу пристягнуть к
России, а Россию к Польше. Этого мы, конечно, желать не можем,
но это было бы неминуемо — при неодинаковом уровне
цивилизации и политического воспитания обеих стран, при недостаточном
еще развитии народного самосознания в русском обществе...
Но, кроме, того, слова: «поглощение свободой» являются, по
нашему мнению, самым непрактическим и незаманчивым для
Польши советом. Никто из нас, по совести, не может обольщать себя
надеждой, что расширение прав у нас — наступит вдруг, разом, в
той полноте, которая бы одна еще могла удовлетворить Польшу. Та
система постепенности, которой следует правительство
относительно России, едва ли бы привела к умиротворению Польши и к
полному ее слиянию с Россией. Нельзя же, в самом деле, ради того,
что Польша волнуется и что признается неудобным дать ей то, чего
Россия не имеет, — поскорее, на живую нитку, сшить и для России
какой-нибудь кафтан, в который могли бы влезть вместе и Россия

510
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
и Польша. Кафтан непременно лопнул бы по всем швам и не
пригодился бы ни тому, ни другому народу. Признаемся откровенно:
мы бы желали идти к той цели, которая означена в указе Государя
сенату 31 марта509, — не связывая себя заботами о Польше и
вообще, о Европе, не жертвуя ничем и ни в чем нашей Русской
народностью. — Если же Польше приходилось бы ждать, пока в России
совершится то, чего бы она для себя желала, то, повторяем, едва ли бы
подобная перспектива способствовала к ее умиранию. Мы знаем,
что наша мысль возбудить недоразумение, а может быть и
негодование во многих: мы постараемся со временем развить ее полнее,
при более благоприятных обстоятельствах; но нам кажется, что и
сделанные нами замечания достаточно ясно показывают, как мало
существенной выгоды для Польши и для России представляет в
настоящее время предположение, которое Французский публицист
формулировал фразой: absorbtion de la Pologne par la Russie dans la
liberté510.
Другое решение Польско-Русского вопроса, предлагаемое
иностранной печатью, заключаются в даровании Польше конституции
1815 г.511 с некоторыми изменениями, без особенной армии. Мы со
своей стороны не видим, почему Царству Польскому не могло бы
быть дано устройство отдельное от России, подобно тому, как и
Финляндия, имеет свое особенное устройство, — но едва ли бы не
лучше было узнать наперед, этого ли именно желала бы Польша.
Не забудем, что конституция 1815 года исключает из
представительства то сословие, которое теперь является живым и
действующим элементом в Польской гражданской жизни — крестьянство.
Мы указали на два главных предположения, высказанные нашей
и заграничной печатью. Если Польско-Русский вопрос так труден
для разрешения, если Русская и иностранная журналистика ломает
себе голову, какой исход сыскать современному положению, если
Россия соглашается даже выслушать соображения и советы
иностранных кабинетов, — то почему бы кажется не поискать
средства, услышать голос самой Польши, дать возможность заявить
себя ее разумным элементом, и таким образом дознать от самой
страны ее настоящие требования и притязания?.. Это бы не только
не помешало усмирению мятежа и прекращению террора, так
деспотически владычествующего над несчастной Польшей, но веро-

О том же
511
ятно еще способствовало бы этой цели, вдохнув надежду и
бодрость во всех разумных Поляках. Теперь же трудно, почти
невозможно предрешать и самый вопрос...
Всем нам памятны слова Государя, сказанные при самом начале
Польских смут. Государь всенародно объявил, что не винит
Польской нации, и что смута производится только известной партией....
Но если эта партия успела бы достигнуть своих личных целей, или
навлечь на Польшу военную диктатуру, то Польская нация была бы
несправедливо наказана за вину тех, которые так самозванно
являются перед Европой ее представителями. К этой-то Польской
нации, кажется нам, и следовало бы обратиться, ее голос нужно
было бы нам услышать...

ПО ПОВОДУ НОТ КНЯЗЯ ГОРЧАКОВА
Война или мир? На этот вопрос, поставленный нами в конце
последней передовой статьи, еще нет ответа. Европа смущена, и, чем бы
ни разрешилось это смущение, Россия, как, кажется, одержала
положительную дипломатическую победу512. То нравственное давление,
которым соединенная или коллективная воля Западных держав
надеялась подействовать на Россию, оказалось бессильным; авторитету
Европы, в который она сама так, безусловно, уверовала, не удалось на
этот раз подчинить себе Россию, и Европа, озадаченная такой
дерзостью, недоумевает — как выйти из неловкого положения:
обидеться ли и требовать удовлетворения, или не обижаться и как-нибудь
замять дело? Впрочем, всего труднее положение Франции,
впутавшейся в дело сильнее других, Франции, особенно Наполеоновской,
для которой как для «героической нации», сочувствие с «героической
нацией» Поляков имеет характер обязательного предания,
составляет некоторого рода историческую повинность. Скажем мимоходом,
что, поставив в значках слова героическая нация, мы вовсе
относимся не иронически к действительному героизму, проявляемому
Поляками в этой безумной, отчаянно дерзкой борьбе за
независимость Польши против государства в десять раз сильнейшего, — но, с
Русской точки зрения, этот героизм был бы несравненно выше и
нравственнее (хотя бы истекал из ложно понятого патриотизма),
если бы не гонялся за театральной красивостью, не рисовался и не
воздавал сам себе хвалы и громких именований, превращающихся
немедленно в стереотипные невыносимо пошлые эпитеты. Конечно,
пошлы они не только для Русского человека, очень чуткого ко всякой
лжи, кривде, неискренности речи, ненавидящего все ходульное и
заученное, — хотя, впрочем, теперь и наши Российские «патриоты» изо
всех сил бьются, чтобы и нам обзавестись костюмами, декорациями
и вообще сценическими принадлежностями «патриотизма».
На Западе же театральная красивость есть действительная сила,
играет огромную роль и заслоняет нередко пустоту содержания, а
красивый героизм — упраздняет необходимость смысла, знания,
человеколюбия и вообще нравственных побуждений и правил: он
соблазнителен, и власть этого соблазна так велика, что молодые люди и

По поводу нот князя Горчакова
513
женщины покоряются ей почти без противоречия и критики. При
этом обаянии, производимом «героизмом» Польши на общественное
мнение Франции, едва ли возможно будет ее императору
ограничиться одним дипломатическим вмешательством в Польское
дело, — да и то неудачным!.. Австрия, как известно, поспешила уже
заявить, что она ни на шаг не отступит от политики своих новых
союзников и не пойдет, отдельно от них, на конференцию с Россией.
Она, очевидно, действует против собственных своих интересов,
отказываясь скрепить солидарность, к несчастью, так долго
связывавшую нас с ней. Тем лучше: честь предложена, а от убытка Бог
избавил. Теперь мы вольны делать в Польше и с Польшей, что захотим,
не справляясь об Австрийских интересах, не обязываясь
соображаться с выгодами и невыгодами Австрийской империи. Без всякого
сомнения, мы ее больше на конференции приглашать не станем.
События, очевидно, выдвигают нашу политику на другой путь, не
Австрийский, и если суждено быть войне, то желательно, чтоб Австрия
на этот раз никак от нее не увернулась и не приняла опять, как девять
лет тому назад, то двусмысленное положение, которое для нас было
хуже войны. Война с Австрией, действительная, настоящая, —
небывалое явление в нашей истории — была бы для нас крещением в
новое политическое вероисповедание, вместе с отречением от
Австрии и всех дел ее. К несчастью, Поляки не видят, как благотворно
было бы для них, и для Славянского дела вообще, подобное
отречение, как желательно было бы, чтобы Россия двинулась в новый
политический путь, на котором бы она явилась представительницей
Славянства. Они не понимают, что вмешательство Запада только
путает вопрос и разжигает злобу двух братских народов, что торжество
Запада, доставив Польше на первое время выгоды, в сущности,
погубило бы ее, потому что подчинило бы ее окончательно Западу,
оторвало бы ее навеки от Славянского мира, сделало бы ей из России
врага, — и так как это торжество Запада, могущество Наполеона и
самая коалиция могут быть только временными, — отдало бы ее
окончательно во власть германизму. — Если война будет, то будет она
вовсе не за Польшу, хотя, по-видимому, из-за Польши; не за то, что
Россия отказывается, будто бы, улучшить положение Поляков, а за то,
что Россия не может подчинить решение Польского вопроса суду
Европейских держав и должна оградить неприкосновенность своих

514
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
государственных прав, независимость своего политического бытия,
самостоятельность своего народного, своего Славянского развития.
Если бы России не было, или если бы Россия перестала быть
Славянской державой, Славяне должны были бы отказаться от всякой
будущности в истории. Вот, что должны бы понимать, но что плохо
понимают Западные Славяне и вовсе не понимают Поляки. Тем не
менее, и для них и для себя, обратимся вновь к этой тяжелой задаче,
предложенной нам историей, — к Польскому вопросу, всякое
разъяснение которого нам теперь необходимее, чем когда-либо, в виду
возможности войны, в виду ответственности перед судом истории.
Мы, как и все, придаем особенную важность тому резкому
разграничению, которое установил князь Горчаков в своих нотах, между
Царством Польским и бывшими провинциями Польского
государства. В самом деле, это разграничение существует не только в общем
незыблемом сознании всей Руси, не только в области
дипломатического права, но, как говорят Французы, в самой природе вещей, как
исторический и этнографический факт. Литва, Белая и Малая Русь
никогда не были коренными Польскими землями; народонаселение
их составляло всегда отдельную от Польской народность, и — за
исключением магнатов и шляхты, ополяченного и окатоличенного
Русского и Литовского дворянства, и небольшого числа выходцев из
Польши — всегда оставалось, и остается до сих пор, чуждо, более, чем
чуждо — враждебно Польской стихии. Напротив, Царство Польское,
за исключением Холмской области513, если бы исправить немного
часть северо-восточной его границы и присоединить к нему Познань
и Западную Галицию514, представило бы пространство, занятое почти
вполне чистым Польским населением, равняющееся пределам
настоящей Польской народности. Нельзя не сознаться, что Екатерина
поступила очень мудро, удовольствовавшись, при всех трех
разделах515, только Литвой и коренной Русью, Белой и Малой, — и нет
сомнения, что эти провинции, особенно последние две, в силу
естественного исторического тяготения, воссоединились бы с Россией
даже без участия в разделах Польши — Австрии и Пруссии.
Впоследствии, при Александре I, Россия спасла часть этих коренных
Польских земель от онемечивания, создав Царство Польское из
Варшавского герцогства, которое, в свою очередь, было составлено
Наполеоном из неполных Прусских и Австрийских долей Польского

По поводу нот князя Горчакова
515
дележа. Трудно было бы сказать, что было бы, если бы Русский
Государь удержал за Царством Польским размеры Варшавского
герцогства, все же превышавшие размеры «Конгрессовки» (как называют
Поляки Царство, — утвержденное в этом звании Венским
конгрессом516), да сверх того присоединил бы к нему и Галицию, и
остальную часть Польских земель, захваченных Пруссией?
Удовлетворились ли бы Поляки такой, настоящей Польшей, или нет? Во
всяком случае, казалось бы, всего естественнее Польскому народному
честолюбию принять направление на Запад, Северо-Запад и Юго-
Запад, стремиться к возвращению себе коренных Польских земель,
подвергшихся гнету германизма, а не земель, принадлежавших
Польше только на праве государственном, земель не Польских,
доставшихся России. Но вышло, однако же, иначе. Вследствие ли тех
политических видов Императора Александра I, о которых говорит в
своих депешах князь Горчаков, вследствие ли нашей верности
Священному Союзу517 с Австрией и Пруссией и всегдашней
рыцарской готовности отстаивать кровью интересы Германии,
вследствие ли слабости исторического сознания в России и совершенного
отсутствия общественных Русских сил в Западном крае, вследствие ли
других исторических инстинктивных побуждений, — как бы то ни
было, но притязания Польские получили совершенно ошибочное,
пагубное для Польши направление, — не с Востока на Запад, а с Запада
на Восток и Юго-Восток. Надобно сказать и то, что Россия, соблюдая
строгую честность с Немцами, со своей стороны, нисколько не
поощряла видов Польши на Австрийские и Прусские Польские владения,
и не содействовала к освобождению Польского Славянского племени
из-под власти Германской. Напротив, отдача вольного города Кракова
Австрии518, вопреки Венскому трактату, еще более укрепила
солидарность интересов России с Австрией в отношении к Польше,
солидарность, которую, благодаря судьбе Австрия теперь сама подрывает.
Как бы то ни было, но Россия, присоединив к себе Польские
коренные земли с Польской столицей, присоединила к себе не
провинцию, вроде или Литвы, или Галиции, или даже Познани, а самую
Польшу, т. е. целый народный самостоятельный организм, не
заимствующий жизни извне, как провинция от центра, но сам из себя
дающий жизнь и разносящий ее по окружности. При последнем
разделе в 1795 году этот организм был пересечен надвое: Варшава до-

516
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
сталась Пруссии, а в нескольких верстах от нее начиналась уже
Австрийская граница; затем Наполеон учреждением Варшавского
герцогства под властью Саксонского курфирста519, а еще более
Александр I созданием Царства Польского восстановили цельность
этого организма настолько, насколько это было нужно ему для жизни,
для его органических отправлений. — Поэтому нет уже никакого
основания подводить жизнь этого самостоятельного организма под
уровень жизни другого самостоятельного народного организма,
хотя бы и Русского, вопреки патриотическому мнению некоторых
публицистов, которые бы желали навязать Польше то особенное
отношение Земли к Государству, которое есть органический продукт
исключительно Русской народной жизни, Русской истории.
Россия, напротив, постоянно соблюдала то различие, которое
устанавливает и князь Горчаков в своих нотах, и которое
основывается вовсе не на силе Венского трактата, а на силе вещей. Польша не
провинция, не может быть сравниваема в своем отношении к нам ни
с Галицией в отношении к Австрии, ни с Познанью в ее отношении к
Пруссии, и едва ли когда может стать в положение Познани и Галиции,
а еще менее — Русской губернии. Иная система управления
прилагалась Россией к «Польше», и иная система к отторгнутым от Польши
провинциям, — и это было вполне справедливо. Белая и Малая Русь,
Волынь, Подолия связаны с остальной Россией не одними
государственными, но живыми органическими узами, составляют одно
цельное тело; что же касается Литвы собственно, то без Белоруссии и
Белорусского племени она не представляет никакого
самостоятельного целого и, не будучи коренной Польшей, подлежит зависимости
от соображений чисто государственных: подчинение ее России есть
исторический факт, упразднивший факты предшествовавшие, и
других оснований своим на нее притязаниям, кроме исторического же
факта, не может предъявить и Польша: здесь нет места правам
Польской народности. — Если с какой-либо землей можно сравнить
Польшу в Европе, так только с Венгрией, с той разницей, что власть
на последнюю Австрии основывается на добровольном союзе: тем не
менее, Австрии не удалось еще разрешить своего Венгерского
вопроса, и Венгерские депутаты продолжают блистать отсутствием на
Императорско-Королевском Австрийском сейме, или точнее, рейх-

По поводу нот князя Горчакова
517
срате (государственном совете), на котором недостает также и
Хорватских, а в нынешнем году, и многих Чешских депутатов.
Резкое разграничение между бывшими Польскими областями и
Царством Польским, которое и правительство и вся Россия даже в
официальном языке именуют обыкновенно просто — «Польшей»,
должно лечь в основу всех наших отношений к этим краям.
В Белоруссии, например, мы у себя дома, в России, чувствуем и
сознаем себя вполне и по праву хозяевами: здесь, по преимуществу,
должны действовать силы Русского общества, органические силы
Русской народности; здесь мы вправе не терпеть Польского духу, и не
только вправе, но положительно и, несомненно, обязаны. В Царстве
Польском мы — в Польше, и едва ли найдется Русский, который,
побывав в Царстве хотя мимоездом, не почувствовал себя гостем,
пришельцем в этой среде — сплошной, компактной, резко определенной,
обособленной, чуждой ему народности, имеющей свою, совершенно
отличную от нашей, духовную и историческую жизнь, хотящей жить
и предъявляющей право на жизнь. Между тем, тот же Русский
возмущается всем существом своим, раздражается до ожесточения, и
совершенно законно, при малейшем признаке Польских притязаний
на Западный край России. Нисколько не оправдывая полицейской и
административной слабости в Царстве Польском, допустившей
возникновение мятежа и поставившей власть в такое унизительное
противоречие со своим призванием, вообще, к власти, — мы не можем
однако не удивляться невежеству некоторых Русских, которые как бы
отрицают Польшу в Царстве Польском, воображают, что в Польше
возможно действовать точно так же, как в России, и постоянно
забывают, что Польша не Россия, точно так же, как и Россия не Польша.
Впрочем, по мнению некоторых публицистов, Польский вопрос
вовсе даже не головоломен, незачем и стараться вникать в него
глубже, а следует только, по отношению к нему, «смешаться с живыми
людьми, за одно с ними мыслить, чувствовать и действовать», — но
кто эти живые люди, точно ли они живые, свободна ли в них мысль и
чувство, и не меняли ли они сами своих воззрений от изменившихся
или разъяснившихся обстоятельств и от того, что другие глубже их
вникли в существо исторических и общественных вопросов, — об
этом публицисты не упоминают. Но Польский вопрос такого рода, к
разрешению которого не доедешь на одном патриотизме, патриота-

518
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ческих возгласах и празднествах, — и мы со своей стороны, вполне
ценим те затруднения, которые создает себе Русская
добросовестность там, где Прусская совесть не встретит никакого недоумения.
Эту добросовестность, хотя бы не всегда разумную и практическую,
мы видим и в правительственных попытках удовлетворить
нравственным требованиям Польской народности. Нужды нет, что эти
попытки были безуспешны, что они не увенчались практическим
результатом. В этой добросовестности сказывается народный —
нравственный и исторический инстинкт России, который трудно
уразуметь людям, претендующим на звание государственных практиков.
Россия — во вред себе — восстанавливает Польшу и возвращает жизнь
разбитому государственному организму: какая бы ни была случайная
обстановка этого факта, но он характеристичен, как нравственная
Русская черта, которую нельзя вычеркнуть из Русской и Славянской
истории. Россия, в последние годы, вновь поспешила ослабить узы,
наложенные на Польшу, по вине самой Польши, — и ослабление этих
уз также, может быть, осуждается нашими практиками-патриотами,
заходящими в своем похвальном и вполне искреннем, но чисто
государственном патриотизме далее самой олицетворенной
государственности: но, несмотря на все, по-видимому, практически вредные
результаты ослабления военной диктатуры (которая никогда,
впрочем, и не может сделаться постоянной системой правления), Россия
не остановится на этом пути. Она смирит заносчивость Польши и,
может быть, удивит мир непрактичностью своего благодушия, —
непрактичностью, конечно, только мнимой, являющейся таковой
только в ближайших, а не отдаленных результатах. Мы верим, что
Россия — скажем словами Самарского адреса520, — «не потребует
отплаты за рассчитанные оскорбления и за невинную, коварно
пролитую кровь, но сбережет для лучших времен сознание своего
племенного родства с Поляками и не обрадует врагов Славянского мира —
отречением от уверенности, что рано или поздно благодушие победит
озлобление, улягутся предубеждения и примиренные Поляки
подадут нам братскую руку!»
Вопрос Польский сводится теперь для нас к следующим
положениям:
1. Прежде всего, нам необходимо устранить всякое Европейское
вмешательство в это наше, свое, Славянское дело. Дипломатическую

По поводу нот князя Горчакова
519
победу над Европой, в этом смысле, мы уже одержали. Австрия, к
величайшему для нас счастью, отказывается от солидарности с
нами... Во всяком случае, у нас теперь руки в отношении к Полякам
больше развязаны, чем прежде. Но чем деятельнее будет Западное
вмешательство в Польский вопрос, тем менее получим мы
возможности быть великодушными с Польшей, как с союзницей наших
врагов и врагов Славянского мира. Этого не должны бы упускать из
виду Поляки.
2. В случае войны с Европой из-за Польши, настоящий
исторический смысл ее будет — борьба за независимость, свободу и успех
нашего политического и духовного развития, как Славянской державы.
Для Польши же эта война должна решить — оставаться ли ей
Славянской землей, или же приобщиться окончательно к судьбам
Западно-Европейского мира. Победа наша над Западом, особенно
над Австрией, могла бы содействовать сама собой к разрешению
Польского вопроса лучше всяких диктатур и других комбинаций.
И мы верим, что победим, если будем достойны победы...
3. Необходимо, — что, впрочем, признается и всеми, —
немедленное, хотя бы и «энергическое» подавление мятежа, — опирающегося
на Западе, властвующего террором, деморализующего Польшу,
лишающего мысль и слово всякой свободы, — мятежа, увлекающего
Польшу на ложный путь и, очевидно, не встречающего сочувствия в
массах простого народа, который, может быть, хранит в себе силы
для новой исторической жизни Польши.
4. Было бы, кажется, полезно, если бы Россия, — не из
своекорыстных расчетов, но для выгоды самой Польши, — выдвинула в ней новую
историческую идею: значение и участие в общей жизни народного
организма — простого народа, крестьянского населения. Появление
этого элемента в общественной жизни Польши, может быть,
способствовало бы возвращению Польши к Славянской стихии.
«Times» («Тайме») — лондонская газета.
5. Мы не оставили мысли, которую пытались заявить в некоторых
своих передовых статьях еще в начале «Польского дела», и, которую,
по усмирении мятежа, может быть, было бы возможным осуществить,
именно: дознаться настоящего мнения самой Польши — чего она
хочет и при каких условиях возможно ее умиротворение, —
услышать голос самой страны... Мы сказали недавно и повторим опять,

520
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
что «себя самой и Польши должна спроситься Россия для решения
Польско-Русской задачи». Тогда, вероятно, в основу наших
отношений к Польше — легла бы добровольность союза, и упразднился бы
сам собой факт насилия — по крайне мере, признаваемый таковым
Поляками. Если же не представится никакой возможности сойтись
нам с Поляками, и если они не в состоянии отказаться от
государственных честолюбивых мечтаний о Западном крае России, то, по
нашему мнению, следовало бы предоставить Польшу ее судьбе,
наказать ее свободой, которая без поддержки России, не только не
устоит, но еще увлечет Польшу под власть германизма. Польша
свободная, в полноте пределов всей Польской народности, под
покровительством России, может еще быть союзницей России; Польша,
смиряемая только диктатурой, есть рана, истощающая жизненные соки
России, да и диктатура, как постоянная система, несовместима,
благодаря Богу, с духом нынешнего царствования; Польша, управляемая по
системе Велепольского521, была бы только помехой для России;
несообразность этой системы с основными началами владения Россией
Польши — уже явилась на деле... Польша, отданная немцам, или сама
попавшая к ним в сети, без сомнения становится для нас совершенно
безопасной, да и сама скоро будет задушена, перестанет
существовать как Польша, — но за то, к вреду нам и всего Славянства,
усиливается власть германизма.
Впрочем, мы не берем на себя смелость ни указывать
правительству, как и что делать с Польшей, ни предрешать даже a priori522
развязку исторических судеб Польши. Одно верно и несомненно: это
невозможность пристегнуть Россию к Польше, подчинив Россию
одной с Польшей конституции западного характера, как предлагал
один публицист, по системе Француза Жирардена, — ни
пристегнуть Польшу к России, навязав первой Русское политическое
устройство, в духе древней России, как предлагал также один
публицист. Насильственное соединение с Россией Польши — это
значило бы, по счастливому выражению В. А. Елагина, принять Польшу
внутрь, отравиться Польшей во всех отношениях, — что, отчасти,
мы видим и теперь, ибо, по замечанию его, все элементы
беспорядка, какие существуют в России, находят свою опору и пищу в
Польском элементе, — сжатом и выбивающемся, как газ, из
закупоренного сосуда...

По поводу нот князя Горчакова
521
Затем все внимание, все силы Русского общества должны быть
устремлены на общественную деятельность в Западном и Юго-
Западном крае России. Здесь жатва многая; здесь главным делателем
призвано быть — Русское общество, а не правительство, которое
только по слабости и дряблости нашего общественного строя,
вынуждено принимать на себя обязанности чисто социального
характера. Если полонизм может еще держаться в Западном крае, если
пропаганда Польская могла еще так недавно действовать там с успехом,
то в этом никто не виноват, как само общество, — наше Русское
общество в России и общество Русских в Белоруссии...
Вместо того, чтобы обвинять яд в том, что он производит
тошноту, боль и судороги, добудем противоядие в нас самих; вместо того,
чтобы обвинять Поляков в том, что они Поляки, обвиним себя, зачем
мы Русские — не Русские; наконец, не в одних похвальных чувствах
политического патриотизма, но в развитии Русской общественности
поищем крепость и силу для отпора Польскому злу.

ОТЧЕГО БЕЗЛЮДЬЕ В РОССИИ?
Обратимся снова к нашему гражданскому, не военному
арсеналу, — арсеналу орудий для мирной борьбы и деятельности. Мы уже
сказали, что прежде всего поражает наше внимание недостаток в
России гражданской честности в самом тесном или обыкновенном
смысле этого слова. Этот роковой недостаток лишает правительство
возможности располагать надежною исполнительною силою, то есть
иметь необходимое число честных и верных исполнителей низшего
разряда. Мы говорим низшего разряда потому, что в деятелях разряда
высшего честность, то есть отсутствие корыстолюбия,
предполагается само собою; по крайней мере образование, состояние и
общественное положение представляют некоторое ручательство в том,
что обладающий этими условиями менее склонен (выразимся прямо)
к взяточничеству и лихоимству, нежели бедный, мелкий,
полуобразованный чиновник. Конечно, бывают случаи, и у нас чаще, чем где-
либо, что вся эта блестящая обстановка жизни не в силах воздержать
не только чиновника, но и сановника от корыстолюбивых
поползновений, но эти случаи, однако, не более как исключение. Жалуясь на
«безлюдье» (эта жалоба раздается теперь отовсюду как в обществе,
так и в административных сферах), разумеют обыкновенно под этим
словом не один недостаток честных людей, но по преимуществу
недостаток людей умных, способных. В самом деле, заглянув в арсенал
и пересматривая те «ресурсы», которые имеет Россия в живых людях,
перечитывая ярлыки с надписями свойств и качеств в тех деятелях
высшего разряда, которые поставлены нашим обществом в
распоряжение гражданской администрации, мы найдем «верность»,
«благонамеренность», «энергию», даже «честность», — всего реже
встречаем мы «ум». Да, ума мало запасено в нашем арсенале, и мы,
право, не знаем, чего меньше в России, честных ли людей или
умных!.. Мы разумеем здесь, конечно, не высшие только сферы
управления и не одну гражданскую иерархию, но и все наше общество, а в
обществе не ту или другую личность, а весь общественный
умственный уровень.
Умные люди во всех сферах деятельности у нас наперечет, а в
некоторых, по преимуществу официальных, они являются какими-то

Отчего безлюдье в России?
523
одинокими блестящими исключениями. Что это, к несчастию,
справедливо, о том свидетельствует самая эта жалоба на безлюдье,
постоянно раздающаяся и в Петербурге, и Москве, и в министерских, и в
частных гостиных. Конечно, с этим согласиться обидно, и даже очень
обидно, но признайтесь, читатели, какой же другой смысл может
иметь эта жалоба? А отрицать подлинность этого факта, то есть
жалобы на безлюдье, едва ли кто станет! Поезжайте в клуб,
прислушайтесь к разговорам, и вы удостоверитесь, что, посудив и порядив об
общественных и правительственных делах, перетасовав все
должности и должностные лица, перебрав всех деятелей и даже кандидатов
на звание деятелей, разговаривающие в заключение обыкновенно
пожимают плечами и прибавляют: «людей у нас нет, — безлюдье!».
И этим заканчиваются беседы не в одних клубах, но и за зеленым, и
за красным столом на Неве, на Москве, на Фонтанке, на Екатерининском
канале и т. д. Стало быть, по свидетельству самого же общества и
администрации — мы бедны умом, бедны способными, то есть умными
людьми!.. А между тем теперь ходом истории выдвинут запрос не на
энергию и даже не на другие качества души и сердца, а именно на ум,
ни на что более как m ум.
Требование на ум!.. Всполошились интенданты523 нашего
арсенала, роют, шарят во всех углах, заглядывают во все щели — нет ли чего-
либо похожего на ум и способность, хотя и не отвечающего всем
кондициям интендантства, но сколько-нибудь близко к ним
подходящего. Но ничего почти не находят, кроме недоброкачественного
товара, слежавшегося, затхлого, выветрившегося и к употреблению
негодного, поставленного казенным комиссариатом. Требование на ум!
А где его взять? Занять?.. Но мы и без того уже постоянно жили чужим
умом, и легкость, с которою производился этот заем, — одна из
причин нашего собственного скудоумия. Мы долго жили чужим умом и
платили за это дорогими процентами нашею честью, нашею
духовною независимостью, нашею нравственною самостоятельностью, но
наконец убедились, что чужой ум все-таки не может заменить нам
свой и что события призывают теперь к действию и к ответу пред
судом истории именно наш ум, а не заемный; что самый заем стал
нам обходиться слишком дорого, что проценты, требуемые
заимодателями, возросли до чудовищного размера. Конечно, Россия не без
умных людей, но количество их ничтожно в сравнении с потребно-

524
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
стью в умных людях, предъявляемой всеми отраслями управления.
Если б дело шло только о войне, то, конечно, можно было бы
обойтись одним пожертвованием жизни и достояния, но теперь, как
нарочно, ни жизни, ни достояния не требуется, а требуется только ум,
ум и ум, — и на это-то требование и сверху и снизу, и со всех сторон
слышится одно: «Людей нет, безлюдье!».
Что же это значит? Откуда эти отчаянные вопли о безлюдье?
Отчего так редок у нас ум и, напротив, в самых образованных и
высших слоях общества так много глупости и пошлости? Неужели и в
самом деле Россия так обмелела, так оскудела умом? Куда же он
девался, куда запропастился, что с ним сталось? Неужели действительно
мы обделены этим Божьим даром? Внутреннее сознание говорит, что
нет, но в то же время в арсенале, за немногими исключениями, мы
находим только благонамеренность и малоумие, энергию и
малоумие, честность и малоумие, бесчестность и опять малоумие или
даже тупоумие...
А между тем, по общему единогласному свидетельству
иностранцев, русский простой народ умнее и даровитее простого
народа всех стран Европы; русский мужик стоит по своему природному
уму несравненно выше французского, немецкого, итальянского
мужика. Никто за эти слова не вправе упрекнуть нас в пристрастии;
повторяем, этот отзыв о русском народе принадлежит не нам, а самим
иностранцам. Да, наша природная умственная почва несравненно
здоровее, доброкачественнее и восприимчивее природной же почвы
других образованных европейских народов; умственный и душевный
кругозор нашего народа при известной степени его развития шире
кругозора других народов при той же степени развития. Отчего же
такая несоразмерность и несоответственность между почвой и ее
продуктами? Как объяснить это явление, как согласить это богатство
ума снизу и малоумие сверху? Куда девается, куда испаряется этот ум,
спросим мы опять?
Отвечать на этот вопрос не трудно. Это явление объясняется тем
особенным путем развития, который проходит у нас ум, переставая
быть непосредственною народною силою, тою постепенною
отчужденностью от живых источников питания, хранящихся в народном
материке, которая становится уделом ума по мере изменения его
жизненной обстановки на высшую. Оно объясняется наконец духов-

Отчего безлюдье в России?
525
ною разобщенностью с народом нашего общества, ненародностью,
искусственностью нашей образованной среды и множеством
разнообразнейших условий нашего общественного, гражданского и
политического устройства. У всех прочих образованных народов
отношение простого народа к своим высшим классам есть отношение
невежественной и неразвитой силы духа к силе того же духа, но
просвещенной и развитой. Общество представляет там народ на
высшей ступени его развития; там развитие есть действительно прогресс
и сила. У нас развитие есть большею частью оскудение и ослабление,
у нас вся жизненная и творческая сила сосредоточена в неразвитости
и, развиваясь, слабеет и оскудевает. Очевидно, что все зло в
неправильности, в противоестественности развития, которому
подвергается у нас все — вне первичной простонародной формации.
Мы удивляемся, что до сих пор ни одному художнику не пришло в
голову представить в живых образах судьбы ума, похождение ума в
России. Было бы в высшей степени любопытно последить, как этот
русский ум, выходя из почвы, постепенно вянет в неблагоприятном
воздухе общественной среды, мутится, слабеет, никнет, чахнет,
искривляется и кончает тем, что или совсем гибнет, или же находит
себе примирение в односторонности, суживается в меру
необходимую для спокойного и благополучного существования,
выветривается, разменивается на мелочь, — пошлеет, пошлеет до отвратительно-
сти. Было бы чрезвычайно поучительно наблюдать этот процесс
постепенного превращения русского народного, всеми признанного
ума в ум наших гостиных, наших клубов (упоминаемых нами здесь
только потому, что они сами себя считают представителями
общественного мнения), наших дворянских собраний, нашей
общественной и официальной среды. Если бы можно было хоть на миг
забыться, стать свежим человеком и перенестись в любое село, то,
всматриваясь в русских мужиков, трудно было бы понять, трудно было бы
поверить, что возможны в России жалобы на безлюдье, что мы и в
самом деле страдаем безлюдьем. На кого же падает вина в безлюдье,
кого осуждает, кого бранит общество, жалуясь на безлюдье? Само
себя безлюдным именует общество, другими словами, само себя
объявляет малоспособным и малоумным!
Да и в отношении к одному ли уму представляется такая
противоположность между русским народом и русским обществом?

526
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Умный народ — малоумное общество; бодрый, трудолюбивый
народ — ленивое, вялое общество; народ, способный к
самоуправлению, тысячью лет доказавший эту способность и доказывающий ее
поныне, — и общество, только болтающее о самоуправлении, но до
сих пор решительно ничем не доказавшее своей способности к
самоуправлению или скорее доказавшее свою неспособность. Говоря
«общество», мы по преимуществу говорим здесь о нашем дворянстве,
которое почти сто лет обладая довольно широкими правами и
привилегиями Екатерининской грамоты524, не сумело ими
воспользоваться, ничего не сделало для блага страны. Мы разумеем дворянство,
которое недавно возымело, без всякого к тому основания,
высочайшее мнение о своих политических способностях и, предъявляя
политические притязания, не в состоянии даже поддержать мирового
института и развить местную общественную жизнь, — и которое,
устами одного из своих литературных представителей и
ревностнейших защитников дворянских интересов, провозгласило недавно, что
крестьянское самоуправление — вздор и «не имеет смысла в России»
и что при будущем, им чаемом политическом устройстве России
крестьянство должно быть устранено как особый политический элемент,
дабы не было розни и дабы всюду водворилось единство российского
дворянского духа. Тот же литературный орган назвал российское
дворянство солью русской земли, тем самым названием, каким назвал
Христос своих апостолов525, — но это название странно мирится с
собственными жалобами дворянства на безлюдье, то есть на
неспособность и малоумие деятелей, поставляемых дворянскою же средою.
Остается подумать, что эта соль уже обуяла и что ей осолиться
нечем, — но не слишком ли уже солоно придется дворянству от
такого логического вывода?
Есть чем осолиться и нашему дворянству: соль русской земли
есть сам наш простой народ и эта соль, слава Богу, еще не обуяла.
Но о дворянском и крестьянском самоуправлении и о
политических вожделениях нашего общества речь еще впереди; мы и без того
распространились далеко за края поставленной нами самими
задачи и постараемся возвратиться в берега, так сказать, в русло
нашей статьи.
Итак, мы сказали, что в нашем арсенале орудий для мирного
гражданского дела крайний недостаток в людях честных и умных. Это не

Отчего безлюдье в России?
527
наша выдумка, а это доказывается всеобщими жалобами на безлюдье.
Стоит только оглядеться кругом, чтобы убедиться в справедливости
этих жалоб. Теперь представляется запрос на честность — качество
необходимое в деятелях низшего разряда, и на ум — качество,
необходимое для деятелей разряда высшего (предполагая, что честность в
них уже имеется); а этими-то качествами мы и бедны.
При этом возникает вопрос: действительно ли мы бедны умом
или же только беден наш арсенал и виноваты интенданты, которые
не умели запастись вовремя даже тем количеством ума, которым
все же располагает наше общество? Одним словом, можно ли судить
по состоянию нашего арсенала об умственном состоянии нашего
общества и воспользовался ли арсенал всеми теми средствами, какие
представляет наша общественная среда? Собрал ли и привлек ли он к
себе все, какие есть, «способности» (capacités) нашего общества,
или же остается немало праздных и непризванных?
Наконец, по состоянию нашего арсенала и нашей общественной
среды, или, лучше сказать, по степени ее духовной
производительности, вправе ли мы заключать вообще о нашем народе, об
умственной силе России?
На этот последний вопрос мы уже отвечали. Мы уже указали на ту
неизмеримую разницу, ту поразительную противоположность,
которая существует между умом нашего народа и скудным умом общества,
между нашею народною силою и общественным бессилием, между
гением неразвитых масс и бездарностью образованных единиц. Но,
всматриваясь ближе, мы находим здесь еще два вопроса, две стороны
дела: отношение народа к обществу и отношение общества к
арсеналу общественных орудий гражданской и преимущественно
официальной деятельности. Если наш общественный умственный и
духовный уровень вообще невысок и стоит ниже народного духовного и
умственного уровня, или, вернее сказать, ниже того уровня, который
должен был бы возноситься над уровнем народных масс,
невежественных и неразвитых, но так богато наделенных всеми духовными
дарами, — то, с другой стороны, нельзя не сознаться, что, каково бы
ни было умственное развитие нашего общества, оно все-таки богаче
нашего арсенала. Оно все же обладает в своей среде способностями,
которые не принадлежат к официальному списку ресурсов,
состоящих в распоряжении нашего гражданского арсенала.

528
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Итак, наш органический умственный прогресс совершается в
обратном движении: чем выше, тем ниже и слабее; чем ниже к почве,
тем выше, тем плодотворнее и крепче; постепенность этого
обратного прогресса выражается простым народом, обществом,
чиновничеством всех разрядов. Наше чиновничество, разумея тут вообще
гражданских деятелей, стоит, за немногими исключениями, вообще ниже
нашего общества, жалующегося на безлюдье. Если б оно стояло выше,
не было бы места и жалобам; общество, в свою очередь, стоит ниже
того рода, которому должно служить выражением и которого почти
вовсе не выражает.
В подробнейшее изыскание причин такого странного
отношения общественного умственного уровня к народности мы входить
не будем. Мы уже указали на слабость органической народной силы
в нашем общественном развитии, на ту малую долю участия,
которое имеют в общественном воспитании наши народные начала, на
отчужденность нашего общества от народа. Прежде времени и
благодати, насильственными мерами выгнанный из земли стебель,
питаясь не столько соками родной почвы, сколько соками всюду
навезенного разнородного назема, щедро наложенного на почву,
вытянувшийся не в меру, лишенный свежего воздуха и естественного
орошения, замененных воздухом тепличным и орошением
искусственным, сочиненным, — такой стебель не может иметь ни силы,
ни крепости, ни понесть здорового плода. Говорить снова о
перевороте Петра, нарушившем правильность нашего органического
развития, было бы излишним повторением. Мы могли бы кстати, говоря
об уме, припомнить слово, приписываемое Кикину, хорошо
характеризующее наше умственное развитие. Предание рассказывает, что
Кикин на вопрос Петра, отчего Кикин его не любит, отвечал:
русский ум любит простор, а от тебя ему тесно. Может быть, это
предание совершенно неверно, — г-н Устрялов526 даже совершенно
отрицает подлинность этого факта, но здесь сила не в факте, а в самом
предании. Мы могли бы упомянуть здесь и о том порядке,
заведенном Петром, в силу которого ум миллионов остается бесплоден для
общества, для правительства, для всей страны, — но все это
повело бы нас слишком далеко. Нам достаточно заявить и утвердить то
положение, что наше общественное «безлюдье», общественное
«бессилие», общественная гражданская «неспособность» должны быть

Отчего безлюдье в России?
529
отнесены к вине русского народа, умного, сильного и
вполне способного.
Обращаясь затем к отношению общества к нашему гражданскому
арсеналу и изыскивая причины безлюдья в наших административных
сферах, мы должны указать сперва на безлюдье самого общества
вообще, во-вторых, на те препятствия, которые мешают
администрации пользоваться даже теми немногими ресурсами, которые
имеются в обществе; в-третьих, наконец, на то странное перерождение,
которое совершается в деятелях, поставляемых от общества, по мере их
сближения с официальною сферою.
Очевидно, что общество, находящееся к народу в тех отношениях,
на какие мы указывали, не в состоянии, кроме немногих исключений,
воспитать вполне доблестных и разумных граждан. За всем тем есть
и исключения, есть, наконец, люди, если и не вполне отвечающие
нашему народному идеалу, но все же и умные, и способные. Но они
нередко, и даже большею частью, не находят себе доступа в сферы
высшей гражданской деятельности, благодаря табелю о рангах и
некоторым административным предрассудкам. Нет сомнения, что табель о
рангах и эти предрассудки уступят со временем место более
разумному воззрению на способ удовлетворения административной
потребности в людях, — и тогда, конечно, окажется способных людей
более чем ныне, но покуда все эти предрассудки продолжают
существовать, хотя и не с прежнею силой. К числу их принадлежит,
например, понятие о нравственном преимуществе военных
чиновников пред штатскими или о всесторонней способности к занятиям по
всем отраслям администрации людей, носящих военный мундир и
эполеты. Известно, что еще недавно молодому офицеру, особенно
гвардии, бывали открыты все пути государственной деятельности,
если после десятка лет гвардейских упражнений в С-Петербурге он
успевал достигнуть высшего из адъютантских званий. Вообще
гораздо выгоднее, гораздо легче было сделаться участником высшего
государственного управления ловкому, хотя и ничему не учившемуся
гвардейскому офицеру, нежели ученому кандидату или магистру
университета527, трудящемуся на штатской службе. Если, жалуясь на
безлюдье, мы проследим карьеру людей, у нас действующих, то окажется,
что мы нисколько не преувеличили, и эти чисто теоретические
замечания имеют важность практическую немалую.

530
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Но нельзя не сознаться затем, что официальная среда имеет у нас
странное свойство до такой степени отрешать людей от живой
действительности и от самой общественной среды, что они теряют
нередко и ту способность, ради которой их выдвинуло вперед само
общество. Живая струя народности все же проникает, хотя и слабо, в
жизнь нашего общества, но при переходе из общественной в
официальную сферу даже и эта струя большею частью оскудевает. Всякий из
нас замечал то странное явление, что человек, живший, так сказать,
под одним кровом со всеми прочими, неслужащими смертными,
знакомый с их потребностями, а также со всеми видными снизу, но
невидными сверху недостатками администрации, наконец, точно также
порицавший администрацию за «незнание России», за неведение
практической жизни и «народного духа», — что этот человек,
поступив на службу и подвигаясь выше в гражданской иерархии, точно
так же теряет смысл действительности, становится если не во
враждебное, то в постороннее отношение к обществу и как будто
тупеет. Говоря о безлюдье, мы не можем не вспомнить, что ведь не
безлюдьем же была вся эта масса служащих людей при начале своей
деятельности или в свои молодые годы. Что же с ними сделалось, куда
девался, куда девается, спросим мы опять, ум в России, доходя до тех
пределов, где именно он-то и нужен? Это, как мы уже сказали,
свойство самой среды, — ее бюрократической, отрешенной от жизни
атмосферы и полнейшей безответственности деятелей пред
обществом. Общество и администрация у нас как два лагеря, как два
разобщенных мира, из которых первый находится к другому в каком-то
подчиненном, если не во враждебном отношении. Нельзя сказать,
чтобы люди, переходящие из одного мира в другой, из общества в
среду официальную, непременно беднели умом и смыслом, — хотя и
это случается от разобщения с живою действительностью, — но у
них переменяется оптика, и предметы представляются им уже иначе,
чем прежде.
С которого чина совершается эта метаморфоза528 или с которого
места? С чина большею частью генеральского и с места большею
частью такого, которое дает в руки власть, налагая вместе и
ответственность пред высшим начальством за употребление власти.
Обращаем внимание наших читателей на это постепенное
превращение, постигающее наших лучших людей в их служебной карьере.

Отчего безлюдье в России?
531
Часто, слушая жалобы на недостаток людей или на неспособность
наших деятелей, нам приходит в голову, что если бы жалующийся
сам вступил в круг этой деятельности, то через несколько лет он
подвергся бы общему со всеми упреку в неспособности, в непонимании
России и народного духа, в незнании жизни и был бы отчислен
к безлюдью!
Мы пишем не трактат, а газетную статью. Мы только намечаем
явление, мы не исследуем его во всю ширь и глубь. Мы считаем нужным
возбудить заботливость нашего общества о самом себе и поставить
пред ним ряд вопросов, выдвигаемых жизнью и требующих ответа.
Верны или неверны наши собственные соображения о причинах
явления, но самое явление, несомненно, есть жизненный факт и
сказывается печальными последствиями в нашей современной
действительности. Это явление — безлюдье; это явление — недостаток
честности в массе деятелей низшего разряда и способности или ума в
деятелях разряда высшего. Без ума плохо — в этом, кажется, все
согласны. А между тем, как нарочно, благодаря тому, что польский
вопрос не исчерпывается внешним явлением мятежа и навязывается
нам как полонизм, как нравственная и умная сила, — требуется
теперь от нас не столько энергии, не столько развития внешней
воинской силы, сколько силы внутренней и нравственной, столько ума,
ума и ума. Богатство ума и духовной силы, невиданное миром
богатство, дано от Бога русскому народу; это признают все... Как же
сделать, чтоб ум народный не пропадал даром, чтоб общество было умно
умом народным и в свою очередь снабжало администрацию, в лице
своих деятелей, этим умом, возведенным на высшую степень
развития, образованным и просвещенным народным умом? Что этому
мешает? Какие препятствия? Возможно ли исправление для этого
нашего общественного недуга? Есть ли исход из нашего печального,
рокового положения? Вопросы важные, жизнь требует ответа, время
не ждет.

ОБ ОТМЕНЕ СМЕРТНОЙ КАЗНИ
Почти девятнадцать веков прошло с той поры, как «воссиял миро-
ви свет разума»529; тысячу восемьсот шестьдесят четвертую годовщину
празднуют христиане рождества Богочеловека, — заповедь новую
давшего людям «да любят друг друга»; и в эти-то самые дни, когда
церкви полны молящихся и весь христианский мир с радостным
ликованием преклоняется пред «Солнцем Правды»530 и бесконечною
благостью, наверное, в этом христианском мире, где-нибудь и кого-
нибудь — и во всяком случае христиане христиан — казнят,
расстреливают, обезглавливают или вешают! За примером и
доказательствами ходить недалеко. В Калабрии и Абруццах и вообще в
Неаполитанском бывшем королевстве казнено «чрез повешение»,
если верить газетным известиям, в одном нынешнем году, пять тысяч
человек, и казни продолжаются безостановочно. Да, мужественные
читатели, и особенно вы, мужественные читательницы, так усердно
посещающие Божий храмы и с таким патриотическим усердием
мирящиеся с необходимостью казней, в ту самую минуту, как вы
пробегаете эти строки, от вас далеко — ну хоть под солнцем Юга, или в
пивной атмосфере Баварии, или в дымной, туманной, теплой и сырой
атмосфере Англии — происходят такие сцены.
С барабанным боем, с надлежащим парадом, приводят люди
связанного человека, — с надлежащим церемониалом, полчаса времени,
а иногда и больше, читается ему длинная сентенция суда с
достодолжными ссылками на человеческие законы, в виду приготовленной
виселицы или плахи, подле которой стоит палач или с готовой
петлей, или с топором в руке и беспрестанно ощупывает и смотрит:
выдержит ли веревка, остер ли топор... Потом служитель алтаря, воздев
Святое Распятие к небу, обращается к связанному человеку с словами
напутствия и возвещает ему, что милосердный Бог простил его, — но
люди не милосердны и не прощают, — что тот, кто сказал про себя:
«Аз кроток есмь и смирен сердцем531», не хочет смерти
грешника, — но люди, называющие себя верующими в кроткого и
смиренного, хотят смерти грешника, не давая ему и времени для покаяния...
Потом... потом струится кровь и людям-христианам выставляется
напоказ кровавое мясо обезглавленной шеи, как какая-нибудь сырая

Об отмене смертной казни
533
говядина или свинина, — или же корчится в невыразимых муках
вздернутое за шею на воздухе тело живого человека; и тысячи людей-
христиан смотрят спокойно, как душат с приличным церемониалом
человека-брата... Потом? Потом ничего, у всех легко на сердце, как
будто ничего не бывало; напротив, все довольны, что совершился акт
«правосудия, que la justice a eu son cours»532, — и отправляются —
итальянцы в оперу, немцы в бирбрауэрей (Bierbrauerei)533, французы на
публичный бал, где, может быть, протанцуют, как бывало во время
Французской революции, кадриль жертв, quadrille des victimes, с
окровавленными платочками или с чем-нибудь красным в руках,
означающим человеческую кровь...
«На что это похоже, можно ли, да и к чему, рассказывать такие
отвратительные сцены? — воскликнут, вероятно, читатели. — Мы не
хотим знать этих подробностей...» Напрасно; мы согласны, что эти
сцены отвратительны, но не следует отвращать от них своего
мысленного взора, если эти сцены сплошь да рядом повторяются в
действительности. Едва ли вполне нравственно, ради своего душевного
комфорта, не хотеть знать живых подробностей того, о чем читается
ежедневно, что у всех более или менее равнодушно звучит на устах,
что испытывает тысячи человеческих существ так часто и
так повсеместно...
«Все это так, — возразят нам читатели, — но, во-первых, все это не
ново, а очень старо; во-вторых, смертная казнь, конечно, печальное,
скорбное явление, но согласитесь — несовершенство человеческой
природы... что же делать?.. Ну, и назидательный пример, внушающий
страх, — ну, и там разные другие эдакие причины, одним словом —
необходимость! Печальная, скорбная, но все же — необходимость!..»
В том-то и дело, что необходимости никакой нет! Война
действительно является покуда необходимостью, когда нет других средств
к обороне или восстановлению права; да к тому же она исполнена
случайностей: для обеих сторон есть опасность и риск, неизвестно
еще — кто победит и кто погибнет; война ни в каком случае не может
служить оправданием смертной казни, налагаемой по суду. Понятно
еще, когда смерть наносится человеком человеку в минуту сильного
раздражения, когда он не разумеет, что творит, ослеплен и оглушен
страстью. Но возвести убийство в закон, придать ему всю
нравственную силу законного правосудного деяния, окружить его ореолом

534
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
святой бесстрастной правды и чрез такую санкцию закона развязать
человеческую совесть и мирить ее с убийством, — наконец
совершать это убийство с холодною правильностью, создав для того
особенное звание «убийц»... Нет, — такое учреждение есть позор всему
человечеству, позор ненужный, и ничем оправдано быть не
может. Какую цель может иметь государство в деле наказания
преступников, людей, вредных общему благосостоянию? Лишить
злодеев возможности совершать свои злодеяния? Но эта цель достигается
легко и без смертной казни, чрез тюремное заключение или ссылку...
Навести спасительный страх и этим способом предупредить
возобновление преступлений со стороны других лиц?.. Но что страх
смертной казни не предупреждает преступлений, это уже вполне
доказано примером Англии, где вешают за каждое воровство и где в
самую-то минуту, когда совершается казнь, воры на площади
предаются наиусерднее своей воровской деятельности, пользуясь
многочисленным стечением народа. Не видать также, чтобы и в Италии, и
где бы то ни было — смертная казнь удерживала кого-нибудь от
преступления. Напротив, частое, беспрерывное повторение этих сцен
законного убийства вредно действует на общественную
нравственность, заставляя людей грубеть сердцем и привыкать к убийству.
Итак, чем же доказывается необходимость и польза смертной казни?
Может быть, за некоторые злодеяния ее требует высший закон
справедливого возмездия? Но все это никакой другой цели
наказания иметь не может и не должно. Теория уголовных наказаний в
смысле возмездия давно уже оказалась несостоятельною, по
крайней мере в отношении к смертной казни. Вообще государство, как
учреждение внешнее, как «внешняя правда», имеет дело не с
совестью человека, а с его поступком и не может брать на себя задачи
выше своих сил, несогласной с своим призванием и выходящей из
круга его отправлений. Внешний человеческий закон возмездия
никогда не может вместить в формулу, положить на весы и меру,
определить с достаточною справедливостью степень преступности
преступного деяния — и внутреннее отношение совести виновного
к преступлению: для того необходимо было бы знать, какие
обстоятельства, от преступника не зависящие, довели его до падения, какую
возможность хранит его душа излечить свои язвы и воспрянуть
вновь в своей божественной красоте, в какой мере неразвитость по-

Об отмене смертной казни
535
нимания и совести участвовала в его преступном деянии... Одним
словом, всякое преступление, для того чтобы быть обсуждено
правильно, требовало бы целого психологического исследования над
душою каждого преступника, — а так как глубины души ведомы
только единому Богу, то, строго говоря, человеку и не принадлежит суд
над человеками, а он — или общество — имеет право только
ограждать себя от злых последствий преступного действия, от повторения
злых деяний и содействовать исправлению падшего человека.
Конечно, в проступках маловажных, влекущих за собою и наказания
не тяжелые, полицейские, нет надобности в применении такого
строгого требования; но там, где наказание ведет за собою тяжкие
последствия для обвиняемого, — там притязание суда применять к
преступнику закон возмездия кладет на него страшную
ответственность. Тем большую ответственность налагает на судей смертная
казнь, отнимающая у человека то, что не человеком ему дано, чего
возвратить ему люди не властны, на что имеет неотъемлемое право
всяк живый — жизнь. Впрочем, пусть не пугаются читатели: мы вовсе
не имеем намерения пускаться в отвлеченные рассуждения о
значении уголовного суда и наказаний вообще; мы не станем также
излагать им все то, что было писано о смертной казни, за и против, и
что им, вероятно, более или менее известно. Мы думаем даже, что
было бы несколько странно доказывать несправедливость смертной
казни, о чем теперь почти уже и не спорят ученые криминалисты.
Конечно, все читатели согласны в том, что смертная казнь есть
зло, — но мы желали только убедить их, что это зло вовсе не есть
необходимое, что необходимости в смертной казни нет никакой, и
что та же цель, которую думают достигнуть чрез смертную казнь,
достигается чрез тюремное заключение или ссылку.
Еще менее может быть оправдана казнь за политические
преступления, потому что последние происходят большею частью не от
испорченности нравственной природы человека, а от заблуждения
мысли. Во Франции, где, со времени Французской революции, так
часто менялись политические системы, приверженец павшей
системы признавался преступником в глазах системы торжествующей и
был убиваем по всем порядкам правосудия, совершенно легально;
торжествующая, нарядившаяся в закон сила — падала в свою очередь
и также низводилась на степень преступного явления — механиче-

536
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ским действием законного правосудия! Политические преступления
вообще имеют своим источником убеждение; но убеждение человека
может измениться с расширением его познаний и мыслей, с
постепенным ходом внутреннего развития, — и потому нет никакого
нравственного основания, захватив человека на известном моменте его
внутреннего развития или логического процесса его мысли, лишать
его жизни, когда, может быть, на другой же день он сам осудил бы
этот момент, и мысль его пришла бы к выводам
совершенно противоположным.
Россия первая в Европе подала пример уничтожения смертной
казни. Елисавета приобрела себе неувядаемую славу и вечное право
на признательность подданных, отказавшись от присвоенного
себе государством права убивать людей по своему усмотрению и
этому убийству придавать святой характер законности и
правосудия. Двадцать два года ее царствования прошли без казни. При
Екатерине П-й, хотя и было исполнено несколько смертных
приговоров, но общий принцип остался в своей силе, и смертная казнь
не имела места в системе русского уголовного законодательства.
Даже в XV томе Свода Законов первых двух изданий — в лестнице
уголовных наказаний не числилось смертной казни. В
примечаниях была только сделана ссылка на некоторые примеры смертной
казни, назначавшейся — сверхзаконно — по приговорам
верховных уголовных судов.
Мы взываем к благодушию правительства, отменившего позор
плетей и разнообразных физических истязаний, вместе с
шпицрутенами534, клеймами и кандалами для женщин, — и верим, что оно
обратит свое человеколюбивое внимание на тот новый,
современный вид, какой представляет теперь в России система уголовных
указаний как по Уложению о наказаниях, так и по военно-судным
законам... Мы взываем и к самому обществу... Если, движимые
человеколюбием, многие правительства Европы, и Россия в том числе,
подали друг другу руку и согласились между собою не дозволять в
своих пределах постыдного торга неграми, то отчего ж бы державам
точно также не условиться между собою об отмене еще более
постыдного учреждения — смертной казни, этого вопиющего
противоречия закону Христову? Как бы желали мы, чтоб инициатива в этом
святом деле принадлежала «святой» Руси!..

Об отмене смертной казни
537
Да, довольно (в Италии) совершено смертных приговоров, вне
всякой необходимости, которые удобно могли бы быть заменены
тюрьмой и ссылкой! Довольно людей лишено покаяния! Довольно
казнено, расстреляно, вешано! Пусть владыки христианского мира
принесут на алтарь Христов, хоть через тысячу восемьсот шестьдесят
четыре года после того, как зажглось на земле Солнце Правды — дар
христианского милосердия — повсеместную отмену облеченного в
святость закона убийства!..

МЫСЛИМА ЛИ РУССКАЯ НАРОДНОСТЬ
ВНЕ ПРАВОСЛАВИЯ?
В последнее время стремление к объединению разных
народностей, населяющих Россию, выразилось в нашем обществе с
особенной силой — в противоположность стремлениям, так называемым
сепаративным. О политическом значении всех этих стремлений мы
покуда говорить не будем; мы хотим остановить внимание наших
читателей на другой стороне вопроса, на том странном и, как нам
кажется, вредном смешении понятий, которое иные усердные
защитники объединения ставят во главу угла своей теории. Эти
понятия — вера и народность, или — как всего чаще выражаются наши
журналисты — религия и национальность. Сила вещей, уроки
истории, модный почет, которым пользуется в наши дни принцип
национальностей во всей цивилизованной Европе, наконец, естественное,
прирожденное, так сказать физическое чувство своей народности,
освобожденное теперь, благодаря такой Европейской моде, от «плена
ложного стыда»535, — все это заставило признать права Русской
народности даже и тех, которые прежде или отрицали ее притязания на
самостоятельность, или относились к ним презрительно и свысока.
Русская национальность, можно сказать, теперь даже в большом
почете, и не только в Москве, но даже и в Петербурге; с ней очень
любезны не только высшие образованные классы, но даже и прежние
рьяные проповедники космополитизма, общечеловечности, и пр. и
пр., которых голоса так резко раздавались в нашей журналистике еще
лет семь-восемь тому назад, и позднее. Но, помирившись с Русской
национальностью и даже став в некотором роде ее рыцарями, наши
публицисты, — конечно, не все, но большая часть их — постарались
тотчас, ради большего для себя удобства, выгородить из нее
«религию», и на таком процеженном и очищенном элементе
национальности принялись строить свою теорию объединения. Другими
словами — им бы очень хотелось выделить из идеи Русской народности
идею православия, выкачать, так сказать, из нее, разными
воздушными насосами, самый воздух, и, разведя состав такой обездушенной
Русской народности всеми возможными инородческими и
иноверческими элементами, пребывающими в пределах империи, создать

Мыслима ли русская народность вне православия?
539
новую Российскую национальность... Тоном авторитета, не
допускающим возражений, — голосом, как будто, вещающим непреложную
аксиому всего цивилизованного мира, они закидали Русскую публику
фразами в таком роде: «религия сама по себе, национальность сама
по себе», «религия есть чувство личное, субъективное», «связь
религиозная отодвинута современностью на второй план», — «узкие
предрассудки религии», «антикварная ложно понятая догматика», и т.д.
Вслед за тем пошла фабрикация новых Русских: «Русских-католиков»,
«Русских лютеран», «Русских Магометовой веры», и с легкой руки
Польши — «Русских Моисеева закона}.» Особенной борзостью в этом
отношении отличаются публицисты-Евреи... Дайте еще некоторые
права Еврею, и «Еврей — возглашает г. Гордон536 в «Русском
Вестнике» — исключая религии, сделается по убеждению и духу истым
Русским!» Только за безделицей и дело-то стало: исключить религию!
Читатель возразит, пожалуй, что религия есть, независимо от догмы,
духовное просветительное и образовательное историческое начало,
под воздействием которого сложилась исторически Русская
народность, воспитался дух Русского народа, так что приобщающийся духу
Русского народа, становящийся по духу и убеждению Русским, да еще
истым, приобщается и всем элементам, которых этот дух есть
цельный и полный продукт и которые в нем не могут быть разделены на
составные части никаким химическим аппаратом... Но эти
возражения не остановят г. Гордона. «Религия, — восклицает он — не служит
препятствием к слиянию народностей: это может быть принято, как
нечто неоспоримое... Разнообразие вероисповеданий не мешает
единству народного духа... Было время, когда религия составляла
единственное, связывавшее разрозненные элементы начало. Теперь
не то. Современность выдвинула множество самых разнообразных
интересов, которые охватывают все стороны современного
общества и неразрывно связывают его членов» (напр. торговые?)...
«Неудивительно, — продолжает г. Гордон — что связь религиозная не стоит
уже на первом плане... Различие религий не может служить
препятствием в деле народного единения...»
И это говорится нам, Русским, в то время когда исторические
судьбы Малороссии и Белоруссии так еще свежи в памяти нашей,
благодаря недавним событиям; когда при единстве происхождения,
именно на различии вероисповеданий, и только на нем — зиждется раз-

540
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
личие народностей в Западном крае! Католик — Поляк;
православный — Русский: вот единственное основание для определения
национальности, к которой принадлежит тот или другой житель
Малороссии или Белоруссии, несмотря на общее их происхождение. Это
различие не было установлено ни Польским, ни Русским
правительством; оно вытекло из самой сущности вещей и прямо указывает на
участие религии в образовании Русского и Польского
национального духа. Это значение религии может, конечно, казаться некоторым
неудобством для г. Гордона, но что же делать? Le fait est insolent537,
говорят Французы, — наглое свидетельство факта не может быть
отвергнуто, и как бы не хотелось того г. Гордону и К0, — это
неудобство — религию — никак нельзя ни отстранить, ни выкинуть из жизни
народов, хотя бы даже во имя современности и общечеловечности!
«До тех пор, объявляет г. Гордон, пока Еврей не сделается чистым
Русским, членом вполне слитым с государственным организмом,
членом, на котором, по солидарности интересов и стремлений,
необходимо будут отражаться все боли и наслаждения этого организма, до
тех пор Еврею, по естественной необходимости, будут недоступны
многие шевелящие душу и сердце ощущения, ему будут чужды многие
возвышающие дух человека понятия, и ему нельзя будет сделаться
гражданином в Европейском смысле слова...» Вся эта речь поражает
сначала читателя, как что-то полное благородной мысли и высоких
нравственных требований, но, вникнув ближе и взяв, так сказать, эту
речь в руки, с удивлением увидим, что вся она разваливается при
малейшем прикосновении критического анализа. Если бы г. Гордон
сказал, что до тех пор, пока Еврей не сделается христианином, до тех
пор ему по необходимости будут недоступны многие возвышающие
дух человека понятия, и ему нельзя будет сделаться гражданином в
Европейском смысле слова, — мы бы не только не стали ему
возражать, но готовы были бы сами подписаться под его речью.
Действительно до тех пор, пока Еврей не отрекся от Еврейских религиозных
убеждений, нельзя Еврею, по самой природе вещей, стать в истинном
смысле согражданином христианского гражданского общества,
настоящим по праву, участником духовных благ христианской
цивилизации. Но г. Гордон разумеет иное. Он хочет, чтобы Евреи были по
духу и убеждению истыми русскими, оставаясь в то же самое время
Евреями — в смысле религии, — чтобы они, примыкая нераздельно и

Мыслима ли русская народность вне православия?
541
слитно к христианскому народу, делаясь «по духу и убеждению»
членами общества, создававшегося на почве христианства,
воспитанного историей в духе христианских начал, пропитанного
христианскими убеждениями, — в то же самое время по духу и убеждению
принадлежали к учению, отрицающему истину христианства,
враждебному христианским началам, духу и убеждениям! Какова задача,
читатель?! Это бессмыслица, скажете вы, это contradictio in adjecto538!
Помирить эти противоречия невозможно!.. Помирить нельзя, но...
замазать можно. — Г. Гордон возразит, вероятно, что в наш просвещенный
век люди силой общечеловеческого образования возвышаются над
религиозными предрассудками... Прекрасно, так для чего же вы не
отречетесь от этих предрассудков, от мозаизма, от талмудизма539 и
т.д.? Зачем же вы так упорно продолжаете их держаться? Что-нибудь
одно: или это пустяки, или это дело убеждения, полное важности и
значения. Если это пустяки, так стоять за них нечего; если же это не
пустяки, а дело искреннего убеждения, охватывающего все существо
человека, так слияние ваше с православным Русским обществом по
самой очевидной логике — невозможно. При этом заметим
мимоходом, что вы, рдя получения «общечеловеческого образования»,
должны наперед, по смыслу ваших слов, стать выше своей религии, т. е.
стать плохим Евреем и отрешиться от Еврейских религиозных
предрассудков, — тогда как христианские, так называемые «предрассудки»
не только не полагают препятствия к общечеловеческому
образованию, но составляют основу всей современной цивилизации, — ту
почву, на которой зиждется все дальнейшее духовное развитие
человечества. Но об этом после.
Г. Гордону хочется, чтобы Еврей, пребывая верным иудейским
религиозным традициям, чувствовал все боли и наслаждения Русского
государственного организма, т. е. того государственного организма,
который создала себе Святая Русь. Мы легко допускаем, что Еврей
способен почувствовать боль от недостатка путей сообщения, от
плохой администрации, от неправых судов, и сильное наслаждение от
проведения железных дорог, доброго и правосудного управления и
т.п., — но нам сомнительно, чтобы он почувствовал особенную боль,
напр., от перенесения центра тяжести государства из Москвы на Ин-
германландский край империи540, от ненормального отношения
государства к церкви, или особенное наслаждение от гармонии госу-

542
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
дарственных органических отправлений с православными
требованиями Русского народа, — от успехов Русского оружия над
угнетателями Славян, — от торжества Русских народных православных
преданий в высших сферах управления и т.д.?? — Цель статьи г.
Гордона — доказать стеснительность некоторых мер, еще действующих в
нашем законодательстве относительно Евреев (на счет христианской
прислуги). Мы согласны с ним, что эти меры действительно
бесполезны и заслуживают отмены, но г. Гордон не прав в том, что свое
домогательство о расширении гражданских прав для Евреев
основывает на совершенном устранении идеи религии из идеи Русской
национальности. Быть Русским — невозможно ни Еврею, ни
магометанину, ни католику, ни лютеранину, но быть Русским подданным — и
в этом звании пользоваться известными правами — можно.
Нельзя не признать, что это пошлое мнение — об отсутствии
какой-либо связи религии с национальностью и о возможности
освободить идею национальности от идеи народной веры — в большом
ходу в просвещенной Европе и в особенном почете у наших
прогрессистов, преимущественно же прогрессистов Еврейского
происхождения. Это мнение, как мы уже заметили, непосредственно примыкает к
целой теории о том, что общечеловеческое образование, которым
так любит чваниться современный век, может быть понято и
действительно существует совершенно независимо от идеи
христианства, вне ее, шире и выше. Предполагая заняться разбором этого
последнего мнения в особой статье, мы возвратимся опять к вопросу о
взаимной связи религии и национальности. Непонятно, каким
образом могут ратовать против этой связи Евреи, которых
национальность только и единственно в одной религии находит свое
определение. У них нет ни языка, ни родины; они, по собственному их
сознанию, «чужды тех элементов, которые, кроме религии,
поддерживают индивидуальность других народов», — вся их
национальность — в законе Моисеевом, их исторические предания нераздельны
с их верованиями. Чтобы перестать быть Евреем, достаточно
отречься от иудейской веры. Вне этой веры Еврей немыслим. Каким же
образом то, что составляет главную и единственную сущность
Еврейской национальности, может быть удерживаемо, сохраняемо, при
слиянии с другой национальностью? Это все равно, что сказать:
Француз может сделаться Немцем, оставаясь Французом, и Немец

Мыслима ли русская народность вне православия?
543
Французом, оставаясь Немцем. Если допустить, что для слияния
других национальностей христианских различие религий может не
составлять особенных препятствий, потому что религия не
исчерпывает всего их содержания, и они могут отказаться от своей народности
в пользу друг друга, не изменяя религии, — то это никак не относится
к Евреям, у которых вся национальность — в религии. Еврей,
оставаясь верным своим иудейским религиозным преданиям, есть и
остается Евреем, и ничем другим быть не может. Поэтому, для слияния своей
с чужой национальностью, он должен перестать быть верующим
Евреем, т. е. вообще Евреем. Следовательно — отречение от иудейских
верований есть единственное условие для того, чтобы Еврей стал
Русским, и выражение Русский (не подданный, а просто Русский)
Моисеева закона также бессмысленно, как выражение: Русский Еврейской
национальности, т. е. человек Русской национальности — Еврейской
национальности! Нелепость.
Не в такой резкой степени, но также немыслимо понятие: Русский
латинского или лютеранского закона. Мы не можем брать
произвольных определений национальностей: мы принимаем
существующий факт, как он создан историей. Не нужно никакого личного
чувства веры, чтобы понять различие исторических судеб народов
латинского, православного, лютеранского закона и чтобы признать,
что это различие обусловлено различием вероисповедания. Если кто
в развитии человеческих племен признает участие нравственных
двигателей, — нравственных идей, стремлений, побуждений, задач,
призваний, индивидуальностей нравственного племенного
характера, — тот не может отрицать и значения религии, как исторического
нравственного двигателя в жизни племен, как участника в их
образовании и развитии — в качестве определенного духовного
просветительного начала. Отдельные люди из народа католического
вероисповедания могут не понимать богословской тонкости в словах
filioque541, могут, пожалуй, и вовсе не знать о происхождении Духа
Святого, но это filioque (в свою очередь, не случайно явившееся)
положило начало особливой исторической судьбе католического
мира — с его папизмом, со светской властью папы, с особенным
отношением церкви к государству, церковного авторитета — к науке и
человеческому разуму, к личной совести и свободе человека, — что
все вошло в плоть и кровь народов, возросших под сенью латинства,

544
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
образовало ту атмосферу, которой они дышали и дышат. Таким
образом, современные национальности Европы являются продуктом
всего тысячелетнего исторического религиозного воспитания их
национальной природы. Народам Романского происхождения сроднее
латинство; народы Германского происхождения свергли иго
латинства и докончили, пожалуй, еще продолжают доканчивать свое
воспитание путем религиозного отрицания, т. е. отрицания
протестантством латинства. Русский народ сложился и воспитался под
воздействием православия. Надо помнить, что вера, как уже мы говорили
однажды, приводя слова одного писателя, «не ограничивается
простым исповеданием, или обрядами, или даже прямыми отношениями
человека к Богу. Она проникает все существо человека и все
отношения его к ближнему, она как бы невидимыми нитями или корнями
охватывает и переплетает все чувства и убеждения, все стремления
его. Она есть как бы воздух, претворяющий и изменяющий в нем
всякое земное начало, как бы свет, озаряющий все его нравственные
понятия и все его взгляды на других людей и на внутренние законы,
связывающие его с ними. Поэтому вера есть высшее общественное
начало, ибо самое общество есть не что иное, как видимое
проявление наших внутренних отношений к другим людям и нашего союза с
ними». Действительно, прибавим, вера есть не только высшее
общественное просветительное, но и бытовое начало, проникающее во
все изгибы народного бытия, определяющее духовное развитие
народа, его нравственную личность, его путь в истории. Таковым
просветительным общественным и бытовым началом Русского народа
является православие. Что значит выражение-. Русский католик,
Русский латинского вероисповедания? Оно значит: Русский,
отрицающий православие. Но Русский, отрицающий православие — отрицает
с тем вместе Русское общественное просветительное и бытовое
начало. Что же останется за тем у Русского из его русской народности,
вне этого начала, им отвергаемого? Что дает ему право называться
Русским? Язык, физиологические признаки, верноподданничество?
Но разве в этом только заключается народность? Где же духовные ее
элементы? Какая же может быть общность духовных национальных
интересов у латинянина с православным Русским? Хороши
Русские — латинского, Моисеева, Магометова закона, которые не могут
назвать Русь — Святою Русью, как ее называл создавший ее право-

Мыслима ли русская народность вне православия?
545
славный Русский народ! Нам нет дела до других Европейских
народов. Мы знаем только, что у нас определение Русской
национальности совпало с определением православия, и обусловилось им так, что
всякий, стоящий вне религии Русского народа (католик,
мусульманин, Еврей) — стоит вне всего, что обязано бытием своим именно
этой религии, что выразило в себе ее начала, что прониклось
ею, — следовательно, вне Русской народности, развившейся и
сложившейся под воздействием и в духе православия. Католик,
лютеранин, Еврей могут быть верными Русским подданными, могут быть
преданы Русской империи, могут принимать близко к сердцу ее
политические интересы, могут любить ее могущество, ее славу, но они
ни в каком случае не суть Русские и не могут назваться Русскими, — не
могут быть участниками духовной жизни Русского народа, которая
неотделима от его народности, от его общественных идеалов и
исторических заветных стремлений.
Следовательно «Русские католики», «Русские лютеране» — почти
такая же бессмыслица, как и «Русские Моисеева закона». Мы
говорим — почти, потому что и у православных, и у католиков, и у
лютеран есть все же общее основание — вера во Христа и нравственная
доктрина христианства, чего в отношении к Евреям не имеется.
Мы предупреждаем читателей, что восстаем здесь собственно
против этих нелепых названий и против смешения понятий, которое
мы считаем вредным и располагающим к индифферентизму в деле
веры. Мы не касаемся здесь вопроса о гражданской
правоспособности, которую государство в большей или меньшей степени может
распространять на всех своих подданных без различия веры и
национальности. Пусть защитники гражданской полноправности для
иноверцев, а также и ратоборцы политического объединения
отыскивают для своих требований другое начало, принадлежащее к
сфере чисто внешней, политической, а не начало национальной
безличности в смысле религиозном. Надо держать высоко знамя Русской
народности — не только в политическом отношении, но во всей
полноте и широте ее духовного общественного значения; надо
твердо помнить, что «Российское государство» не может заменять и
устранять «Святую Русь», которой единственно только оно есть, живет и
движется. Но мы не в праве будем называть Русь Святою Русью, если
признаем таковыми же, как мы, чистыми и истыми по духу иубеж-

546
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
дениям (как выражается г. Еврей публицист) Русскими —
приверженцев латинства, ислама, Моисеева закона и т. д. Как Русские — хозяева
нашей Святой Руси — мы можем терпеть около себя всяких
инородцев и иноверцев, можем предоставлять им свободу вероисповедания
и национального развития, можем наделять их разными
гражданскими правами, но не можем, без отречения от самих себя, признавать
их такими же, как мы, равными с нами хозяевами и полновластными
распорядителями в Русской земле, не можем, в угоду им, унижать
наше значение как Русской народности — неразлучной с
идеей православия.
Еврей, католик, магометанин могут быть Русскими подданными,
но не могут быть Русскими. Напротив того — всякий православный,
по понятиям Русского человека — может быть Русским, — такой же
ему брат, как Русский. Ибо идея православия поглощает для Русского
человека тесное определение национальности.
О притязаниях общечеловеческого просвещения вне
христианства и независимо от него, а также и о гражданских правах, которых
добиваются Евреи, поговорим в другой раз.

И ЛЮБИШЬ РУСЬ - И НЕВОЛЬНО
СПРАШИВАЕШЬ СЕБЯ: ЗА ЧТО ЕЕ ЛЮБИШЬ?
Не только редактору столичного журнала, но и всякому
столичному общественному деятелю, а тем более деятелю официальному и
власть имущему, посоветовали бы мы или, выражаясь проще (обык-
новенною у нас русскою формою речи) — указом бы повелели: по
крайней мере в два года раз проезжаться по России! Такая поездка
освежительна и вразумительна во всех отношениях. Нет надобности
обращать ее в следственную экспедицию или задаваться задачею
«изучить Россию», что теперь даже в моде и постоянно на языке у борзой
чиновной благонамеренности города Санкт-Петербурга, которая
воображает, что, прокатившись по двум-трем провинциям, она, а 1а
Цезарь542, пришла, увидела, «изучила» и решила! Впрочем, пусть себе
катаются наши официальные и неофициальные санкт-петербургские
туристы: это все же лучше, чем долгое домоседство в родном
«парадизе», как называл свою столицу великий Петр. Мы нисколько не
намерены их осуждать за это, — мы говорим о поездках другого рода, с
более скромною задачею, или лучше сказать — без всякой задачи.
Нам посчастливилось именно совершить такого рода поездку543. Мы
обогнули водою и сушью значительный край России, но мы
смиренно сознаемся, что мы не утолстили своего портфеля особенно
обильным запасом «новых» материалов; мы не привезли никаких готовых
проектов о разных «мероприятиях», «долженствующих» служить
панацеей от всяческих русских зол; мы не только не вынесли никакого
резкого решения вопросам, не только не можем выставить перед
публикою целого фронта вопросов-новобранцев, — но вынесли
нечто другое: отвращение к большей части наших «вопросов»,
жалуемых в сей чин журнального властью, и весьма невысокое понятие о
могуществе и пользе российского журнального слова.
Право, едва ли не лучше, без всяких особенных задач, просто
отдаться непосредственным впечатлениям русской дороги, русской
природы, имея взор раскрытым и слух разверстым — смотреть,
глядеть, видеть, слышать. Само собой рассеется марево и улетучатся
призраки, создаваемые столичною жизнью. Там, в столице, шум наших
собственных речей кажется нам нередко отголоском всей России и

548
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
заслоняет для нас колоссальное безмолвие неизмеримого русского
простора; гулом гудят порой наши радостные столичные возгласы
поверх вздохов и тихих жалоб народа; стоном стоят порой наши
горькие жалобы, упреки и сетования — поверх его веселого и
бодрого мира... Мы так деятельны, так заняты, так спешим, так суетимся и
возимся, жизнь кипит и несется на полных парах, — кажется, что и
времени не хватает; один за другим решаются вопросы; у нас знание,
у нас власть: слушай, да поворачивайся себе, Россия! Но стоит только
спуститься по Волге, по Дону, и пустить взор свой на волю — бродить
по этим безбрежным равнинам вод, лугов, нив и степей, и незаметно
для вас раздвинутся горизонты ваших мыслей и дум, и сами собой
вступят и лягут в вашу душу величавые размеры наших пространств и,
так сказать, насильно, вопреки всем рассудочным доводам и
предвзятым идеям, нередко к собственной досаде вашей, умиротворяет вас
русская природа своим мощным миром, своею вещею тишиной...
Спадает спесь столичного деятеля, угомоняется прогрессивная прыть,
унимается общественно-преобразовательный зуд и проникаешься
невольно смирением пред жизнью, уважением к правам ее
органического развития. И любишь Русь, любишь ее сирую, серую, неловкую,
неуклюжую, безобразную, и невольно спрашиваешь себя — за что ее
любишь, и исполняешься могучей веры, которой и оправдания не
приищет рассудок! Опомнишься, остановишься, начнешь поверять
себя, пристально озираться кругом, рассматривать каждое явление
порознь, взглядываться в деятельность распоряжающихся и
деятельность повинующихся, разбирать жизнь в ее частностях и
подробностях... Боже! Как безобразно! И что за однообразие! Какая бедность,
какое бессилие, какое невежество, какая пошлость — и глупости,
глупости какое разливанное море! И в то же время сквозь это безобразие
проступает пред вашим внутренним взором такая красота ни с чем
не сравнимая, — такая величавая красота простоты смиренной и в
то же время могучей! Сквозь это бессилие сказывается вам такая
исполинская сила духа, такая мощь организма! В этом однообразии
такая сила быта, — за этою бедностью столько богатств природных и
запасов их на целые веки, — сквозь тьму невежества светит порой
такой свет духовный, — сквозь внешние слои пошлости,
уступчивости и глупости, — столько разума, столько упорства, столько
самобытности и духовной свободы, столько веры, умеющей претерпевать

И любишь Русь — и невольно спрашиваешь себя: за что ее любишь? 549
до конца, столько жизненной крепости, способной перемочь и
перебыть всякие беды и напасти! И чувствуете вы, что эта развращенная,
по общему отзыву, взятками и подкупами, растленная Русь — тем не
менее родная, «Святая Русь» и что связаны вы с нею какими-то неис-
следимыми, забытыми, но в то же время самыми дорогими и
заветными связями духа... Попробуйте низойти к жизни поближе — так
сожмется иной раз ваше сердце! Скрипит, как немазаная телега, русский
народный организм, поворачиваемый бюрократическим
проворством, — скрипит и дерет уши немилосердно; но подобно тому, как
скрип дорожных колес в степи заглушает русская народная песнь,
тихо облегая окрестность, стелясь и в ширь и в даль, и к небу
высоко, — так и самый этот диссонанс русской видимой, внешней
действительности мало-помалу пересиливает, в вашем слухе, победная
песнь скрытых сил внутренней жизни духа. Да, эта водная равнина
Волги, это синее безбрежное море, которым мы еще так недавно
любовались на нашем Юге, это другое, также безбрежное зеленое море
степей, и над всем этим безбрежный голубой простор неба, всюду
открытого взору русского человека, — это однообразие видов и
картин русской природы, эта могучая сила однообразия, эта красота
простоты и это величие размеров, — когда все это примешь в
душу, — такими карликами явятся вам столичные деятели-великаны,
такими смешными покажутся затеи и притязания наших
реформаторов-прогрессистов, такими оскорбительными и дерзкими их
посягательства на свободу народного организма!..
Мы ведь очень хорошо знаем, читатель, что все эти наши слова
придутся не по вкусу нашим «позивитистам»544 (слово, недавно
пущенное в ход петербургскою «прессою»). Ведь и в самом деле, оно
в некотором роде даже неприлично журналисту — вместо
положительных доводов, опираться на непосредственные впечатления и
говорить о таких вещах, как природа, да песня, да простор, да
духовная красота!.. Это неуместно, это все поэзия, все верование, все
пророчествование, скажут они! Могут ли такие вещи служить
доказательством внутренней силы, служить залогом благопреуспея-
ния, благоразвития, благоустройства, благосостояния и
споспешествовать благонамеренным видам и целям просвещенных
ревнителей о русском благе?! Презренным взором окинул бы нас редактор
какого-нибудь «Times'a»545, и обильный повод к глумлению подаем

550
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
мы нашим собратам по журналистике, особенно
санкт-петербургским... Но таково положение дел в России, что именно только
силою этих непосредственных впечатлений и возможно
поддерживать в себе бодрость деятельности: необходима вера в Россию,
простая, беззатейная любовь к ней; в особенности же необходимо
сочувствие духовной стороне ее народной жизни, разумение ее
духовного и нравственного идеала, потому что без этого сочувствия,
без этого духовного разумения, нельзя настоящим образом ни
любить, ни понимать Россию, ни наладить в лад с народными
потребностями и народу во благо — свою высокоумную,
просвещенную деятельность, — ни сохранить свои силы от надрыва, ни
устоять в трудном подвиге служения... Но откуда же однако этот ряд
противоречий? Ошибутся читатели, если подумают, что мы
возвратились из нашей поездки оптимистами и намереваемся
отрапортовать им, что «все обстоит благополучно»! Мы могли бы
отрапортовать им совершенно обратное и до такой степени обратное,
что было бы из-за чего прийти в уныние или даже отчаяние, если б
рядом с совершенно рухнувшей верой в наш прогресс, в силу и
творчество нашей столичной цивилизации, не предлагала нам
загадки сама русская жизнь — внушая такую могучую в себя веру и
такую силу любви! И вера и любовь покуда, по-видимому,
неоправданные, но потому только и неоправданные, что еще не
отыскано нами слово этой загадки. В один час, — путешествуя по России,
как мы уже сказали, — переживаете вы тысячу противоречивых
впечатлений, вопиюще противоречивых: осязаете бессилие и
несомненно убеждены в присутствии силы; хотели бы ненавидеть и
страстно любите; поражаетесь безобразием, а в душе слагается
образ величавой красоты; отыскиваете по частям причины этого
безобразия и не находите объяснения, верите в будущность России
и не верите в свою деятельность.

ПОЧЕМУ АВСТРИЯ НЕ МОЖЕТ СДЕЛАТЬСЯ
СЛАВЯНСКОЙ ДЕРЖАВОЙ
Продолжаем нашу беседу об Австрии. Ставим снова вопрос:
почему бы Австрийской империи не сделаться чисто Славянской — по
численному господству ее Славянского населения? Потому,
во-первых, что идея панславизма есть, вообще, идея покуда еще совершенно
отвлеченная, — теория, а не живая реальная сила; во-вторых, потому,
что идея панславизма в применении к Австрии, идея всесмвянства с
политическим объединением его в лице Немецкого императора546,
есть идея уже сама по себе мертворожденная, фальшивая в самом
своем основании; в-третьих, потому, что еще значительная часть
Славянских племен обессилена в своем развитии внутренними
духовными противоречиями. Все это, надеемся, станет читателю ясно
из последующего изложения.
Отвлеченные понятия тогда становятся действительной силой в
истории, когда обособляются и конкретизируются, как выражаются
Немцы, в живом, реальном явлении. Идея какой-либо
национальности тогда только перестает быть отвлеченной и приобретает
значение живого исторического двигателя, когда облекается плотью и
кровью, воплощается в живой, цельный организм, в цельную народную
личность, с резко определенной индивидуальностью. Славян —
вообще не существует, а существуют Славянские племена с их
различными историческими судьбами, с их племенной особенностью и
племенным эгоизмом, — Русские, Поляки, Сербы, Чехи и пр. Ни одно
из них не хочет, или не может, да и не всякое из них призвано
пожертвовать своей живой исторической индивидуальностью, своей
личностью, в пользу другого, Славянского же племени. Следовательно,
для воплощения идеи всеславянского союза или братства
необходимо было бы найти, во-первых, в личной племенной особенности
каждого — элемент общий, принадлежащий всем им вместе и
каждому порознь, — те стороны, которыми эти племена соприкасаются
между собой и которые дают им общий Славянский тип, несмотря на
племенное различие. Во-вторых, необходимо было бы найти такое
высшее начало, которое бы могло стать общим знаменем, и было бы
довольно сильно, чтобы обуздать дух племенного эгоизма и побу-

552
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
дить все эти племенные личности, через взаимное самоограничение,
составить общий согласный хор. Мы рассматриваем вопрос
отвлеченно, a priori. Какие же это могут быть общие признаки Славянства?
Признаки физиологического свойства: кровное родство, единство
«расы», сходство обычаев и наречий, — и признаки духовного
свойства. Настолько ли могуче значение физического родства, чтобы
послужить основанием всеславянскому союзу, заглушить личный
племенной эгоизм и сделать из идеи панславизма живую, творческую,
историческую силу? Как ни важна, ни почтенна в наших глазах связь
единоплеменности, породы — или «расы», но она недостаточно
могуча, — мы должны в этом сознаться, — чтобы подчинить себе
элемент духовный и создать Славянское целое — при резком различии
признаков духовного свойства. И именно в Славянских племенах
элемент духовный стоит выше элемента физического, и родство
духовное ценится выше плотского. Духовный же элемент — не значит
только душевные и нравственные качества племени, а главнейшим
образом веры — религиозные и нравственные идеалы, отношение
племени к вечному и абсолютному, к Истине, к Правде — к Богу. В этом,
можно сказать, и заключается общее духовного свойства всех
Славянских народов: именно в том, что главное содержание духа есть
у них — вера, что более чем для каких-либо народов, вера для них
есть не одно лишь субъективное, личное чувство, но начало
общественное и бытовое, управляющее жизнью. Но в этом же самом
содержится основание и к разъединению Славянских племен — по
различию идеалов веры, по различию вероисповеданий. На этом
основании интерес единоплеменности уступает высшему интересу
единоверия, и для Русского православного народа, например,
православный Грек, даже православный Немец более брат, чем Поляк-
католик или даже Русский, ставший латинянином. Конечно, братское
чувство не должно бы заглушаться, ни в каком случае, и, напротив,
должно бы еще сильнее стремиться к тому, чтобы с братьями по
крови вступить и в братство духовное, — но народ не
«интеллигенция», народные массы не занимаются пропагандой, не основывают
своих могущественных симпатий на филологических и
археологических исследованиях, и Славянская единоплеменность, напр., с
Поляком-католиком, вовсе не способна приводить Русского мужика в
умиление. Дело же интеллигенции в таких случаях тогда только

Почему Австрия не может сделаться славянской державой
553
может иметь успех, когда коренится в живом сознании или
непосредственном чувстве народа, когда за интеллигенцией стоит
поддержка народных масс.
Таким образом, идее панславизма (рассматриваемого еще вообще
как понятие, вне соображений о практическом применении и
политической форме) недостает высшего духовного объединяющего
начала; единоплеменности недостает единоверия, без которого едино-
племенность ничего не значит, бессильна. Такова воля не наша, а
самих Славянских народов, таков наглый факт, которого не признать
не может интеллигенция, как бы ей этого ни хотелось. Но, не
признавая еще идею панславизма живой исторической, тем не менее,
политической силой, мы вполне сочувствуем ей в том отношении, что
она будит Славянские племена к самосознанию, к уразумению своих
племенных и общих Славянских начал, к отысканию общих
признаков внешних и нравственных, и общего объединяющего духовного
начала. Но покуда таковое не будет сыскано, а главное пока не
убедятся все Славянские племена в его необходимости, до тех пор эта идея
осуждена остаться отвлеченной мечтой. Она не отвлеченна лишь для
тех Славянских племен, которые не только единоплеменны, но и
единоверны, и, собственно, — для Славян православных, потому что
православие (мы не хотим здесь распространяться о его внутреннем
содержании и тождестве со Славянской духовной стихией, а
ограничиваемся внешними признаками), — потому что православие,
допуская национальную церковь, делает возможным общение духовное и
церковное — в сфере Славянской национальности. Между тем для
католических различных Славянских племен единоверие их между
собой не может иметь значения для их национального родства, так
как интерес церковный не совпадает у них с интересом Славянской
национальности: их церковный центр — Рим, — их объединяющее
церковное начало — Латинское, а не Славянское. Православные
Славянские народы не перестают тяготеть друг к другу и, рано или
поздно, обретут какую-нибудь форму ближайшего соединения или
взаимной опоры, тем более, что к числу православных Славянских
племен принадлежит одна из могущественнейших держав мира —
единственная независимая Славянская держава — Россия. Но это
вовсе не есть еще идея панславизма, особенно как его понимает
Западно-Славянская интеллигенция.

554
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Обратимся теперь именно к этой идее — в частном применении
ее к Австрии. И здесь, точно также, собственно «Славян», «Славян
вообще» не существуют: существуют католики-Чехи, Моравы, Силезцы,
католики-Поляки, Хорваты, Словинцы, Словаки; протестанты-
Словаки, православные Сербы и униаты Руссы. Одним словом, десять
славянских племен, из которых ни одно не хочет уступить своей
национальной особенности в пользу другого, и из которых многие еще
разделены между собой целой бездной в отношении религиозном
(например, латиняне и православные), или традиционной
племенной ненавистью, как Русские и Поляки в Галиции. Не говоря уже о
высшем духовном объединяющем начале, о чем мы только что
упоминали, — для совместного политического существования
различных Славянских племенных особенностей, необходимо высшее
политическое органическое начало, которое примирило бы в себе эти
различия, покорило бы в себе племенной эгоизм, объединило бы в
себе племенные особенности, растворило бы в своем могущем
растворе все эти Славянские ингредиенты, хотя бы настолько, насколько
это нужно для единства политической жизни. Но такого высшего
политического начала Австрийским Славянам и недостает. Оно должно
быть непременно: во-первых, Славянским, а во-вторых, таким —
верховное преимущество которого признавалось бы само собой, без
спора. Но в Славянском мире только одна Россия представляет в себе
живое политическое начало, мы же говорим теперь собственно об
Австрии. Что значило бы для Австрии стать Славянской державой?
Стать ли ей Чешской? или Хорватской, или Сербской, или Польской?
Потому что быть «Славянской вообще» невозможно. Но Сербы
скорее покорятся Немцам, чем своим же братьям, порвавшим с ними
духовное единство веры и изменившим преданиям православия; точно
также и Русские в Галиции относительно ненавистных им Поляков.
Самое первое место среди Австрийских Славян занимает Чешское
племя, но и оно, несмотря на сравнительное превосходство своей
культуры, не имеет в себе сильного политического элемента. При
всем нашем уважении к благородным подвижникам Чешской
народности, мы не можем не сказать, что Чехия носит в себе постоянное
внутреннее противоречие, которое мешает ей развиваться в
Славянском смысле, и вследствие которого самое возрождение в ней
национальности представляется более теорией Славянской народно-

Почему Австрия не может сделаться славянской державой
555
сти, чем живой, непосредственной силой. «Культура», которой она
любит гордиться, и которая в ней возникла древнее, чем в прочих,
чисто Немецких, землях, — эта культура не производила, однако же,
до сих пор ничего оригинального, самобытного, такого, чем
обогатилось бы человечество. Культура эта не имеет в себе ничего
Славянского, она по характеру своему чисто Немецкая, и тогда, как на
Немецкой родной своей почве она породила великанов мысли и
знания, — наоборот, на Чешской, Славянской почве, в силу этого
внутреннего противоречия, она не создала ни замечательнейшего поэта,
ни художника, ни мыслителя. Напротив — то, что по истине должно
питать в Чехии чувство исторической гордости и составляет ее славу,
в чем сказалась самобытность ее национального духа, — явление
Гуса, гуситство547 и религиозные войны с Немцами, — от всего этого
отреклась Чехия. Если это отречение от начал гуситства последовало,
два века тому назад, лишь по кровавой неволе, после знаменитой
«Пражской экзекуции»548, — то в настоящее время Пражские ученые
и патриоты весьма добровольно отрицают эти начала, хотя и
хлопочут о возрождении Чешской национальности. По крайней мере, они
еще не пришли к сознанию необходимости выйти из этого
внутреннего противоречия. Даже трудно понять их отношение к этому
лучшему моменту своей народной исторической жизни. В Гусе
выразилось стремление Чешского народа выбиться из-под гнета латинской
лжи и возвратиться к той чистоте идеала веры и церкви, которая
свойственнее внутренним требованиям Славянского духа, и память, о
которой была насаждена, с древних времен, православной
проповедью христианства. Чешские патриоты гордятся своим Гусом — этим
противником латинства, — но продолжают пребывать в
латинстве, — и, чествуя память сожженного Римом, на костре, Гуса —
чествуют и Рим, сохраняя строжайшую верность Риму. Они
праздновали недавно память Св. Кирилла и Мефодия549 и на алтарь
изобретателей Славянской азбуки повергали Латинский алфавит. Нам
прискорбно это выразить, но при таком постоянном, внутреннем
духовном противоречии не может возникнуть в Чехии никакой
действительной, цельной Славянской силы. Таким образом, ни одно из
Славянских племен Австрии не могло до сих пор, да и не может, стать
центром для 15-тимиллионного Славянства Империи. У
Австрийских Славян нет общего Славянского знамени.

ОТЧЕГО ТАК НЕЛЕГКО ЖИВЕТСЯ
В РОССИИ?
Не легко живется теперь на Руси. Неможется ей, во всех смыслах и
отношениях. Трудно ей; трудно особенно потому, что приходится ей
иметь дело не с какой-либо внешней опасностью, внешним
врагом, — а с самою собой. Трудно потому, что и врачевание приходится
искать, как убеждает в том недавний опыт, не во внешних
учреждениях только, не в одной благонамеренности правительственной, — а в
чем-то ином, в разрешении многосложных, громадных вопросов
духовного свойства.
Дело уже не в лекарствах, извне прилагаемых, а дело в
возбуждении самодеятельности внутренней воли, в жизненном проявлении
нравственных сил — несомненно присущих нашему общественному
организму, но где-то давно и глубоко зарытых, чем-то тяжелым
придавленных, чем-то скованных, бездействующих, оцепенелых. Нам
нечего уже теперь обольщаться быстротой нашего развития; нечего
сваливать вину на правительство или ожидать от него таких новых
реформ, которые мигом бы поставили нас на ноги и возвратили нам
здоровье. Самое главное — освобождение крепостных крестьян и
свобода (хотя бы даже не полная) печатного слова, — самое
необходимое мы уже имеем; дальнейшее развитие предлежит уже самому
обществу. Все, что зависит от внешней государственной власти, ею
уже дано или будет дано. Но это еще не даст нам здоровья, потому что
государственная власть не может же стоять выше общественного
нравственного уровня и сама нуждается в притоке для себя извну-
три — новой здоровой жизненной силы. Дело за нами.
Стоя теперь на краю пройденного нами четырехлетнего
журнального поприща и озираясь назад, мы невольно вспоминаем то
недавнее время, когда, при начале нашей редакторской деятельности,
многое такое казалось мечтою, чем-то вроде несбыточных pia
desideria550, что потом осуществилось велением власти очень скоро и
просто, — но не принесло (и не могло принести) особенного
облегчения в общем ходе русской жизни. Еще в 1861 году появлялся в
Москве один таинственный господин, который хотел производить
агитацию для составления громадного адреса, ходатайствующего о

Отчего так нелегко живется в России?
557
бюджете, суде присяжных, уничтожении цензуры, земском
самоуправлении и т.д.: чуть ли не в каждой из этих мер наши
глубокомысленные либералы видели панацею от всех зол, удручающих наше
отечество... Явились, и без всякого адреса, и бюджет, и новые законы
о присяжных, земском самоуправлении, печати. Но панацеи и в них
не оказалось; не в них, видно сила, и сами они, для своего успешного
развития, требуют чего-то, чего еще нет.
Чего же именно? Ужели опять какого-нибудь внешнего
преобразования, по благоволению государственной власти? По этому пути,
пути внешних учреждений и мероприятий, двинулись мы далеко.
Пора бы, кажется, понять, что это не более как средства к жизни, ее
внешние формы, а не сама жизнь; что в том-то и состоит уродство
нашего развития, что прежде содержания являются у нас формы, в
которые и втискивается потом содержание искусственно и
насильственно, а не содержание само, свободно и органически, создает себе
форму. Итак, казалось бы, по этой дороге и идти дальше некуда.
Но близоруким политикам нашего общества хочется забрести совсем
в «тупик» (как называются улицы, из которых нет выезда) и ткнуться
лбом, в деле нашего государственного строя — грубый факт
положительной, упорной воли народных масс и их исторического
инстинкта еще до сих пор для нас загадочного, не выясненного нашему
общественному сознанию. Может быть, таков именно и есть путь
нашего развития. Может быть, только истощивши весь свой кошель
дешевых готовых образцов, «наивернейших средств»,
«самоновейших лучших руководств» и тому подобных указаний политической
науки и опыта чужих, западноевропейских народов, — может быть
только перепробовавши на практике все эти внешние пособия, одно
за другим, общество наше убедится, наконец, что средства к жизни
еще не творят жизни, что внешняя искусственная обстановка
государственного строя еще не в силах, сама по себе, вдохнуть в жизнь ту
органическую силу творчества, которой именно ей недостает и
недостаток которой сказывается в нас таким тяжелым томительным
недугом. Когда утратилось непосредственное чутье своего прямого
прирожденного пути, когда мы сбились с дороги, вся задача в том,
чтоб отыскать эту дорогу, а не в том, чтобы обзавестись конями и
экипажем, да в прибавок еще казенным. Может, обставится общество
всевозможными либеральными государственными учреждениями,

558
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
по наилучшему немецкому или английскому образцу, может, с
разрешения правительства, нарядится во всевозможные мундиры,
англоаристократического или даже мужицко-демократического покроя;
но все они будут сидеть на нем мешком, все же это только мундиры, а
не своя, прирожденная историческая одежда, — и опять не по себе
будет в них Руси.
Не знаем, в какой степени неминуемы все эти эксперименты и
может ли общество предупредить их чрез отвлеченное выяснение
себе своего пути, своего социального и политического идеала. Во
всяком случае такая работа необходима. Кажется, экспериментов было
не мало; мы не бедны опытом, купили его дорогою ценою, да и пора
уже было бы надоесть бродить ощупью и плутать в потемках. Едва ли
мы не подошли к самому краю, за который перешагнуть было бы
слишком опасно, хотя бы уже потому, что мы слишком бы усложнили
свое развитие и слишком бы далеко оторвались от народных
исторических основ и преданий. Теперь именно наступило такое время,
когда все нужнейшие внешние реформы совершены, необходимые
средства — хлеб насущный, некоторая свобода слова — даны; можно
было бы, успокоясь покуда на них, оглядеться назад, вникнуть глубже
в свойства нашего внутреннего недуга, не уступающего покуда
никакому врачеванию, и вместо того, чтоб растрачивать наши силы вовне,
обратить их внутрь себя, на работу самопознания и на подвиг
нравственного возрождения.
Впрочем, может быть, многие из наших читателей не понимают
ясно, о каком это недуге мы говорим. Особенного недуга они не
ощущают, кроме того, что финансы плохи, что звонкой монеты нет, что
вся Россия страждет безденежьем, торговля в застое, крестьянское
благосостояние упало и т.д., и т.д. Они полагают даже, что все это
произошло от более или менее неискусного управления, что от
администрации же зависит вывести Россию из этакого затруднительного
положения. Они не замечают, устремив свои взоры на внешние
правительственные распоряжения, что начала, которыми руководится
правительство, выработаны и навязаны ему самим обществом, что
даже успех внешних правительственных распоряжений состоит в
непосредственной связи со всем нашим внутренним духовным строем;
что, наконец, правительство вербует своих деятелей из того же
критикующего его общества и что наше правительство и наша оппози-

Отчего так нелегко живется в России?
559
ция в сущности одно и то же, поочередно меняются ролями, стоят на
одинаком уровне понимания и вертятся вместе в одном общем
безвыходном круге. Поясним, впрочем, нашу мысль для этих наших
читателей, несколькими наглядными примерами, избегая всякой
отвлеченности. Самое состояние наших финансов, независимо от
степени финансовых дарований в правителях, не происходит ли,
большею частью, от деспотизма теории над жизнью, от
подобострастия к отвлеченным положениям западноевропейской
экономической науки, которые так громко провозглашались нашею же
интеллигенцией, от совершенного незнания России, которым отличается
само же наше русское образованное общество, — наконец, от массы
непроизводительных трудов во всех его классах. Не может же
остаться без внимания на общественное материальное благосостояние это
переселение русских капиталов за границу в лице сотни другой тысяч
русских, наиобразованнейших и состоятельнейших людей, —
причем поземельные владения их остаются без надлежащего призору и
управления? Что же гонит их из России, отчего так слаба связь между
ними и русскою землею, при несомненном, однако, их
государственном, внешнем патриотизме? Это уже вопрос более внутренний.
Не может также не отзываться на наших финансах и страшное
усиление пьянства в простом народе, вместе с ослаблением нравственных
побуждений и физических сил к производительному труду?
Как бы ни было виновато акцизное ведомство, руководившееся,
впрочем, в своих действиях самыми новейшими модными теориями,
рекомендованными нашей же журналистикой, и пригласившее к себе
на службу цвет «либеральствующей» молодежи, — нельзя не видеть в
этом явлении народного пьянства страшную распущенность
нравственную, не выдерживающую искушений, которыми обставлена
всякая свобода, нельзя не искать причин в народных нравах, а при
вопросе о народных нравах сами собою возникают вопросы о
народном образовании, о церкви, о духовенстве. Для всех же этих вопросов
мы всего менее можем ожидать разрешения от правительства, от
каких-либо его созидательных внешних мер, от казенного
преобразования училищ или от поступления священников на казенное
жалованье. Не полицейской же фонарной команде возжигать тот
священный огонь, без которого существование духовенства не имеет смысла
или обращается во вред самому обществу...

560
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Россия преобразуется, Россия развивается; она в скором времени
будет, по внешности, по каталогу заведений и учреждений, более
похожа на Западную Европу, чем любая страна, plus européenne que
l'Europe551. И в самом деле, можно было бы обольщаться успехом
реформ, если бы не обличало нас одновременное с ними наше
банкротство во всех отношениях: несмотря на все усилия и пособия
западной науки и опыта — богатая Русь бедна и беднеет; обладающая
несметными сокровищами серебра и золота, как ни одна страна в
мире, она не имеет у себя серебра и золота ни на одну копейку;
гордящаяся умом и смышленостью своего народа, порождает, большею
частью, в лице своих высших общественных представителей
поразительную неспособность, нравственную дряблость и духовную
непроизводительность; полная преданий и задатков самостоятельного
политического развития, она жмется, как в тисках, в формах ей
чуждых, прививает и развивает у себя чужие произрастания, запуская
свою собственную духовную ниву. «Святая» Русь безнравственна, не
творит ни добродетели, ни доблести, в высшем смысле этого
слова, — православная Русь теряет своих чад и перестает быть, в
сознании общества и государства, единственным живым, духовно-
органическим началом всего исторического бытия русской
державы. Мы получили, кстати, на днях верное известие о том, что татары,
известные под названием новокрещенных, в Казанской, Пермской,
Вятской губерниях и пр., толпами отпадают от православия в
магометанство, что мордва, чуваши и прочие инородцы также во
множестве увеличивают собою ряды раскола и т.д. Кто может
противопоставить преграду такому движению? Конечно не полиция,
к которой любят, к несчастию, обращаться наши духовные власти;
не казна с своими казенными способами убеждения. Это дело
принадлежит духовенству, но при одной мысли о нем, не
исполняемся ли мы, говоря по совести, самой скорбной безнадежности?
Можем ли мы с упованием обращать к нему взоры? И здорова ли та
страна, где большинство пастырей обратилось в наемников или
чиновников? Не подтачивает ли ее такой недуг в самом корне?
Посмотрите на Западный край, на Польшу, в которой успех
православной пропаганды легко порешил бы все те тяжелые, мучительные
вопросы, которые представляются каждому, знакомому с этими
краями. Латинская Польша не может не быть нам враждебна, но

Отчего так нелегко живется в России?
561
православная может нам быть родною, даже и оставаясь верною
польской народности. И что же мы делаем? Мы стараемся создать у
себя не поляков православных, а русских католиков, мы не вздумали
до сих пор перевести на польский и жмудский552 языки нашу
литургию, а заставляем переводить католическую литургию на русский
язык553! И опять: разве правительство в этом виновато? Разве не само
русское общество внушало ему эти советы, в своей патриотической
мудрости? Не правительству же браться за пропаганду. Пропаганда
должна быть делом общественным, делом искреннего, свободного
убеждения, согрета святою ревностью к истине, а не
правительственными наградами и поощрениями. Напротив: всякое
вмешательство казны в это дело, всякое низведение интересов веры на степень
интересов государственных, всякое обращение святыни в орудие
казенных видов и соображений не только мертво и бесплодно, но даже
положительно вредно. Так мы никогда не придавали особенного
значения казенной постройке церквей в Западном крае, с казенного
подряда, чиновниками, от казны командируемыми, и всегда думали
и думаем, что живое слово верующего проповедника хотя бы и в
храме с соломенной крышей, что благочестивая святость служителя
алтаря хотя бы и в крашенинной ризе, — более может, чем
обращение православной пропаганды в круг занятий министерства
внутренних дел, чем все эти миллионы, от казны ассигнуемые на
сооружение храмов, или же сотни тысяч пожертвованные на сей предмет
купцами с получением, за усердие, медали и ордена. Но что же
делать правительству, когда нужда настоятельная, а наше общество
бездействует, а духовенство безмолвствует, само зовет себе на
помощь силу правительственную?
И где общество? И какие у общества православной России
церковные, политические, социальные русские идеалы? Наше старое
общество разлагается, а нового мы еще не видим. Потому что к
старому обществу должны мы отнести и все наше молодое поколение,
в котором нет ничего, кроме более искренней и энергической
силы отрицания.
Половина общества так воспользовалась предоставленною ему от
правительства свободою, что живет за границей и воспитывает там
своих детей; наши будущие русские деятели готовятся не только
вдали от России, но в атмосфере ей чуждой и враждебной, под воз-

562
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
действием иных просветительных начал, с детства усваивают себе
точку зрения, с которой менее всего понятна Россия. Те же, которые
воспитываются дома, в России, в общественных заведениях,
относятся отрицательно ко всему, что дорого и свято русскому народу: кроме
чиновников и нигилистов, ничего не создает наше
общественное воспитание.
Итак, есть внешние средства к жизни, но нет духа жизни; есть дела
много, но нет делателей; есть материал, но одушевить его некому.
Куда идти, к чему идти, какая ее задача — вот над чем приходится
теперь задумываться России. Благодаря своей материальной тяжести,
благодаря тому упору, который находит она в своем простом народе,
еще выдерживает она равновесие и противится деспотическим
прихотям своих образованных классов. Но надежен ли этот упор?
Не может же, безнаказанно для себя, пребывать народ тысячу лет
неподвижно, на одной степени развития. Время и ему двинуться — но
куда, куда? Неужели же вслед за нами?! По нашим стопам?! Страх берет
при одной мысли об этом. Куда же это его мы заведем? Хороши мы
для него образцы!
При таком положении дел, всего опаснее самообольщение, всего
вреднее дешевый внешний политический интерес, отвлекающий
общество от вопросов внутренних. В этом отношении последние
два-три года имели то дурное влияние на так называемое
образованное общество, что дали его пустоте какое-то содержание, в
сущности совершенно призрачное. Благодаря нашей
патриотической и поющей гимны русскому дворянству публицистике, общество
действительно поверило, что оно политически зрело, — и упоенное
взаимным каждением своих корифеев, само не видит, как оно
нравственно пусто, как нет у него никакой почвы и болтается оно ногами
по воздуху. Открылась возможность слыть и самому воображать себя
русским, не будучи русским, или будучи им лишь только по имени и
по крови; воображать себя патриотом, не расходуясь на это никаким
новым трудом мысли и продолжая воспитывать детей своих в
Дрездене или Женеве; толковать о государственном единстве и
цельности России, посягая на духовную цельность русской народности,
на русскую общину и мир, и наконец, признавать себя
расквитавшимся со всеми своими обязанностями как русского гражданина,
пристроив себя под аристократическое знамя какой-нибудь инозем-

Отчего так нелегко живется в России?
563
ной политической теории. Все это вредно уже потому, что
упраздняет серьезный труд самопознания, ставит на ходули, обольщает
лживою надеждою на легкое исцеление, которого, эти общественные
деятели, какие бы ни придумывали средства, не дадут и дать не могут:
зло не в отсутствии средств, а в нас самих, в нравственных
типических условиях нашей среды.
Таково положение дел в России. Но унывать нечего. По организму
и болезнь. Крупна болезнь, но зато как крупен, как мощен организм!
Надо только уразуметь сокровища духа в русской земле и позвать их
наружу; надо только сознать, что дело не во внешних лекарствах или
исправлениях, а во внутреннем нравственном исцелении, что один
путь отрицания лжи не приводит к живительному усвоению истины;
что настало, наконец, время для положительного, а не
отрицательного отношения если не к самой русской действительности, то к ее
основным духовным элементам, что горше всяких бед для нас
отречение от них и отступничество. В поисках за всевозможными
мелочными практическими улучшениями, в попытках разрешения
бесчисленных, как песок морской, частных дробных «вопросов», при
преобладающем значении внешних политических интересов и новейших
теорий о государственном патриотизме и государственной
народности сильно понизился духовный уровень нашего общества, хотя,
по-видимому, и «созревшего политически»; измельчала мысль,
поблекли интересы чисто отвлеченные, научные — спутались, под
действием влиятельной журналистики, все понятия о народности;
развилось пренебрежение к напряженному труду мысли, чуждому
текущего политического интереса.
От этих-то текущих, внешних политических интересов,
бледнеющих пред интересом нашего внутреннего общественного
духовного строя; от этих мелочных вопросов, частное разрешение
которых оказалось или непременно окажется бесплодным или даже
невозможным вне разрешения того общего крупного вопроса, к
которому они все сводятся, — мы и хотим теперь оторваться.
Простимся, читатель. Нынешним номером мы заканчиваем наше
издание554. Двести восемь раз выступали мы на журнальную арену
перед лицом русского общества; двести восемь раз обращали мы
речь к нему по всем вопросам, сколько-нибудь важным. Четыре года
подвергали мы себя, свои мнения и убеждения его свободной и бес-

564
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
церемонной критике — и в чем другом, но в одном не можешь ты
обвинить нас, читатель, чтобы мы изменили нашему
общественному гражданскому знамени и его нравственному характеру.
Заступничеством за права русского народа и народности, так, как
мы их понимаем, мы и начали и окончили свой тягостный
четырехлетний редакторский труд. Полезна ли, благотворна ли была наша
деятельность, об этом пусть судят другие, — временный успех
никогда и не был нашею задачею. Из всего смысла настоящей нашей
статьи можно видеть, что мы считаем благовременным теперь иное,
не газетное делание. Довольно. Довлеет дневи злоба его; другому
дневи и злоба иная555. Мы свертываем теперь наше скромное знамя
но с тем, чтобы развернуть его снова с обновленными силами, с
освеженною на досуге мыслью. Благодарим всех, кто поддерживал
нас своим сочувствием, и не сомневаемся, что и те, которые теперь
считают себя нашими политическими врагами, рано или поздно
станут с нами под общее знамя.
Прощай, читатель, и да спасет тебя русская правда от всякой
иноземной лжи, которою долго еще не перестанут наши аристократы и
демократы, доктринеры-чиновники и нигилисты и все это старое
общество мутить поверхность нашего могучего, величавого
глубокого народного моря.

ДВА ГОСУДАРСТВЕННЫХ ТИПА:
НАРОДНО-МОНАРХИЧЕСКИЙ
И АРИСТОКРАТИЧЕСКО-МОНАРХИЧЕСКИЙ
По-видимому, газета «Весть»556 хлопочет больше всего о том,
как бы покрепче сплотить Российское государство, и выдвигает
вперед дворянство только как снаряд наиболее пригодный для этой
работы; но в сущности забота у нее другая — это известно всякому,
кто хоть изредка заглядывал в эту газету, — это высказывается даже
в той самой передовой статье, в которой изложена ее теория
объединения.
На общественное образование в Остзейском крае557 отпускается
сравнительно большая сумма, чем на тот же предмет в русских
губерниях, что, конечно, не совсем сообразно с интересами
народности, которой по праву принадлежит господство. «Весть» в этом
сознается, но тут же очень скоро и утешается: «дело не в том, что
тратится больше, а в том, чтоб эти расходы способствовали развитию
сочувствия к России чрез объединение руководителей
иноплеменного меньшинства с руководителями русского большинства; дело
в том, наконец, чтобы это руководительство не ускользнуло из рук
русских дворян Остзейского края* и не попало в руки беспокойной
части класса литератов (Literaten)»*.
Иными словами: пускай, при распределении пособий, окраина
наделяется щедрее средоточия, лишь бы только отпускаемые суммы
служили дворянству и поступали в его руки.
Итак, на первом плане вот что: из нашего служилого сословия, из
Польской шляхты, из остзейского рыцарства, создать политическое
сословие — аристократию, а там: перетянет ли центростре-
* Предупреждаем читателей, что русские дворяне Остзейского края или, еще
лучше «русские дворяне немецкого происхождения» открыты «Вестью». Сами
себя они называют остзейскими дворянами, или рыцарями, подданными
российского императора. Может быть, «Весть», присмотревшись поближе, откроет
там же и православных лютеранского вероисповедания. Это бы значительно
облегчило объединение.
** Профессора, медики, адвокаты, чиновники и вообще интеллигенция, не
принадлежащая к рыцарству.

566
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
мительная или центробежная сила, сплотится ли или, наоборот,
расшатается государственный организм — это забота второстепенная.
На старых картах Московия558 изображалась как tabula rasa559,
перерезанная тремя реками, и кажется, что в том же виде, то есть как
дикое поле, представляется она и теперь некоторым из ее
руководителей; в ней можно кроить из цельного и разводить в ней что
угодно, не церемонясь с ее историческими инстинктами. Иначе как бы
кажется не догадаться, что наше служилое сословие, переименованное
в дворянство, но сохранившее характер и свойства служилого, не
имеет с родовою, политическою аристократиею ни одной общей
черты; как бы не заметить, что тип большого русского барина
нисколько не походит на французского grand seigneur560, a русский
англоман — самая резкая противоположность английскому лорду? Но,
повторяем, в известных кружках такого рода соображения не имеют
хода и на них уж давно припасен ответ: вы отняли у нас крепостное
право, так вознаградите нас чем-нибудь; положим, аристократии у
нас не было и нет, но почему бы не попробовать завести ее?
Пускай же Россия остается в стороне — обратимся к Европе. Ее
свидетельства не уважить нельзя. Посмотрим, что там растет и
крепнет, что убывает и хилеет и в какую сторону сила исторического
развития влечет цивилизованный мир?
Во всей Европе, когда-то, стояли во главе обществ аристократии
настоящие, самородные, живые продукты истории, а не
законодательных прихотей. Что сталось с ними теперь? Во Франции и в
Италии аристократия вымерла почти бесследно; в Австрии она
разбилась на отдельные группы, по народностям, и исчезает в
народностях; в Пруссии она с каждым днем теряет свое значение и
киснет в желчном сознании устарелости своих притязаний; ее некогда
спокойная гордость перераживается в обидчивую спесь —
вернейший признак упадка.
В Англии, этой классической стране аристократизма,
аристократия отступает, конечно, с достоинством, но все-таки отступает,
перед стройным напором другой, ей уже неподвластной силы.
Инициатива ускользнула из ее рук; она уже не ведет событий, а
подчиняется им и покупает право на существование периодически
повторяющимися уступками. Чтоб отсрочить свое неминуемое
крушение, она, в критические минуты, предупреждает грозящие ей удары и

Два государственных типа...
567
сама налагает на себя руки, pour sauver les apparences561. Такого рода
услугу оказал ей Роберт Пиль562 в реформе экономической, и мы
узнаем на днях, удастся ли графу Дерби563 сослужить ей такую же
службу в реформе парламентской. Несомненно, что в этих
мастерских маневрах ее высокий такт выказывается не менее осязательно,
чем в прежних ее завоеваниях; но, как бы то ни было, предсказание
22-хлетнего Вильяма Питта564 сбывается. В 1787 году, на вечере в
Версале, кто-то из чинов французского двора спросил у него: «Которая
из составных частей английской конституции прежде всех
обветшает и пошатнется?» — «Камера лордов», — ответил не задумываясь
будущий первый министр, тот самый, которому суждено было поднять
английскую аристократию на степень беспримерного могущества.
Везде одно явление: старые аристократии вымерли или
вымирают, а новых не зарождается. И это вовсе не значит, чтоб
историческая производительность Западной Европы иссякла; ибо
возникают же партии, секты, школы и ассоциации всякого рода. Это
значит только, что творческая сила истории, также как и творчество
физической природы, имеет свои периоды. Есть целые порядки
органических формаций, так сказать отслуживших миру, которых
природа уже не повторяет и о которых мы знаем только по их уцелевшим
составам. К разряду таких же брошенных историею организмов
принадлежит и аристократия. Форма, в которую она когда-то отливалась,
разбита навеки, и ее нет нигде, нет даже в редакции «Вести».
В обществах образуются новые группы, на основании тождества
экономических интересов, а в области государственной Европа
постепенно перестраивается на основании племенного начала.
Народность — вот та новая, с одной стороны, разлагающая, с другой,
объединяющая сила, которая теперь пробивается сквозь прежние
формации, созданные завоеваниями, династическими союзами, тео-
риею европейского равновесия и другими более или менее
искусственными комбинациями. Эта сила растет повсеместно и ей
очевидно принадлежит будущность.
Первым торжеством народного начала было освобождение
греков565, давно начатое и доныне недовершенное; потом, на наших
глазах, собрались итальянцы566; в настоящую минуту, заканчивается
объединение немцев567 и уже начинают скликаться на Балканском
полуострове славянские племена.

568
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Понятно, что пробуждение народностей, как и всякое мировое
движение, рядом с явлениями исторически законными и
плодотворными для развития человечества, может вызывать и
неосуществимые притязания, основанные на одних воспоминаниях, но не
находящие себе оправдания в действительности; понятно также, что
это движение, именно потому, что кроме одной газеты «Весть»
мнение всей Европы признало в нем современную силу, обращается
иногда в орудие политических интриг и из-под ловких, но не совсем
разборчивых на средства рук, выходит в карикатурной форме
поголовной подачи голосов (suffrage universel568). Смущаться этим нечего; все
это не более как волдыри или нечистая пена на поверхности
неудержимого потока.
Понятно и то, что не все современные политики относятся
одинаково к началу народности. «Это первая сила нашего времени, —
говорит Наполеон III, — и потому Франция должна захватить ее в орудие
своей политики». — «Это сила, — возражает ему Тьер569, — но не
надобно вызывать ее, ибо как орудие, она сильнее в руках России, чем
Франции». Последнего заключения мы не имеем причины
оспаривать; впрочем, кто в этом случае прав и кто не прав, этого вопроса мы
не касаемся и хотим только заявить, что при всей
противоположности их воззрений и Тьер и Наполеон согласны в признании факта.
Мы могли бы причислить к ним и графа Бисмарка570.
Но нигде так наглядно и разительно не обнаружилась
непобедимая сила народного начала, как именно в той державе, которая, по
роковой необходимости, должна была бороться с ним на жизнь и
смерть, вела эту борьбу последовательнее и толковее, чем кто-либо, и
потратила на нее разнообразнейшие средства, какими только могла
ей подслужиться ее неистощимая, политическая находчивость.
Нужно ли называть Австрию? Сложившись из множества
осколков не только разнохарактерных, но враждебных между собою
племен, она не то что не захотела, а не могла ни построиться в
федеративное государство, ни дать решительного преобладания
какой-либо одной народности над другими. Говоря языком «Вести»,
у нее не было ядра довольно плотного и крупного. Не свободный
выбор, а неволя заставляли ее, для поддержания искусственного
единства, изобретать и создавать искусственные, безнародные силы:
имперскую армию, имперскую бюрократию и, наконец, расширен-

Два государственных типа...
569
ный государственный совет (verstärkter Reichsrath). Это была ее
последняя серьезная попытка.
Предполагалось, что если отвлечь от каждого из племен,
населяющих Австрию, небольшую группу людей действительно
передовых (не только по знатности рода, но также по богатству и по
личным дарованиям) и если из всех таким образом
завербованных единиц составить одно сословие, или один собор, то
заманчивость коллективного первенства и общность сословных
интересов объединит их; что, по крайней мере, в этой отборной
дружине местные традиции позабудутся, резкие народные типы
сгладятся и, со временем, разноплеменный и пестрый собор
сольется в безнародную аристократию. Словом — говоря языком
«Вести» — предполагалось, что звание австрийского аристократа
послужит нравственною связью между разноплеменными и
разноверными подданными государства. Само собою разумеется,
что, задумав обессилить центробежные стремления племен,
населяющих империю, нейтрализациею их руководителей,
государственные люди Австрии не только понимали необходимость, но
и не скрывали своей готовности поделиться с этими вожаками
правительственною властью и даровать им права политические.
Не знаем, как об этом думают в тех сферах, откуда «Весть»
получает свои вдохновения, но, по нашим понятиям, одно без другого
немыслимо, и если уж подкупать на отречение от национальных
стремлений, то скупиться нечего. И все-таки эта хитро
задуманная попытка не спасла единства. Не было, конечно, недостатка ни
в ловкости со стороны австрийских министров, ни даже — что
гораздо важнее в старых аристократических традициях, с
которыми новое учреждение, по-видимому, могло бы связаться, и
однако, даже при этих далеко не везде встречающихся условиях,
искусно сплетенная сеть порвалась и вырвавшиеся из-под нее
центробежные силы потрясли все основы здания.
Разноплеменное государство, стянутое и свинченное
безнародною аристократиею, не удалось даже там, где роковая необходимость
его оправдывала, а возможность поддерживать внутреннее
равновесие коалициями слабейших племен против сильнейших,
по-видимому, подавала надежду на поддержание этой политической формы:
значит, она осуждена окончательно.

570
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
К содействию какой же силы обратимся мы, для завершения
государственного объединения России? Обратимся ли мы к той, которая
на наших глазах растет и крепнет, или к той, которая повсеместно
хилеет и вымирает?.. Перед нами два государственных типа: народно-
монархический и ариапократическо-монархический.
На первый указывают нам наша история, весь политический склад
России, все современное движение Европы.
Второй рекомендует нам газета «Весть». Это ее идеал. Может быть,
он и хорош сам по себе и без отношения к нам, только — это не
завтрашняя Россия, а вчерашняя Австрия.

[1 ИЮЛЯ 1867]
Примирение австрийского императора с Венгрией571,
завершенное венчанием в Пеште и раздвоением империи на две политические
группы, и приезд в Россию представителей всего Славянского
мира — вот бесспорно самые крупные события последнего времени.
Они двинули в новый фазис, на новую череду, политическую жизнь
Австрийской империи; они составят новую эру в истории Славянства.
Поговорим собственно о посещении Славянами России572. Они
пробыли здесь только месяц, но этот месяц был сплошной праздник,
непрерывный ряд торжеств и ликований, в которых лично и заочно
приняла участие, можно сказать, вся Россия. Знаменательность этого
события нашла себе полное истолкование и в произнесенных речах,
и в стихах, и в газетных статьях русских и славянских, и даже в
яростных возгласах гнева и страха немецко-еврейских публицистов. Все
это, без сомнения, уже давно известно нашим читателям и не
нуждается в повторении. Но, тем не менее, это событие не такого рода,
которому можно подвести итог, которое можно признать законченным,
сложенным со счетов и сданным в архив. Напротив, оно тем-то важно,
что действие его не столько внешнее, сколько внутреннее,
нравственное, — не столько политическое, сколько общественное, не столько в
настоящем, сколько (и даже преимущественно) в будущем. Немцы и
даже некоторые из наших «политиков», подсмеиваясь над славянским
съездом, спрашивают обыкновенно: «где же результаты? покажите
нам практические результаты: etwas greifbares573, как выражается
Allgemeine Zeitung574. Что дал этот съезд кроме фраз, объятий и
восклицаний? К каким последствиям, к какому условленному плану
действий привело это братское свидание!?» Такие вопросы
предполагают или близорукость, или неискренность. Если бы результаты были,
в самом деле, ничтожны, то за что бы Немцам так дуться и
кипятиться? Видно они чувствуют нечто другое, и действительно есть
результаты, которых исторического объема и веса теперь не измерить, ни
взвесить, но от которых уже протянулись тени на австрийское
будущее. Их нельзя, конечно, ни осязать рукой, ни ткнуть пальцем, как
нельзя осязать и захватить в кулак самосознания и ничего
принадлежащего к сфере духа, — но успехи славянского самосознания и

572
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
подъем славянской мысли и воли — такие духовные даяния
славянского съезда, которые, без всякого условленного плана действий, без
всякой предумышленной сделки, не замедлят сказаться сами собой,
живым делом, в судьбе славянских народов.
Самого важного, самого главного результата славянского съезда
надо искать — в самой России. Величайшим, благим последствием
посещения нас Славянами было то, что Славянский вопрос в самой
России перешел в общественное ведение и сознание, из
отвлеченного стал действительным, реальным, из области книжной спустился в
жизнь. А этого только и недоставало славянскому вопросу, чтобы
сделаться живой силой, перестать быть вопросом и стать делом. Отныне
он не есть достояние только ученых и литераторов или только одной
школы славянофилов, а всего русского общества. Интерес славянский
стал теперь близким интересом каждого Русского. Признание
всеславянского братства было произнесено, и с высоты престола (что
составляет величайшую честь и славу нынешнего царствования), и в тех
низших слоях общества, которые доселе были ему совершенно
чужды. Тридцать тысяч народа, например, облегавших павильон, где
давался Москвой пир на весь мир славянский в лице его
представителей, и приветствовавших вынесенную к ним хоругвь с изображением
Свв. Кирилла и Мефодия, приобщились разом к познанию своего
кровного и духовного братства со Славянами. С этой точки зрения
представляется особенно знаменательным и праздник, данный
славянским гостям собственно московским купечеством. Русское
купеческое сословие стоит по преимуществу на почве практической. Оно
не легко поддается обманам и призракам. Его составляют не
мечтатели, а люди дела. Оно обладает способностью и силой прилагать
теорию к жизни и обращать в положительное действие отвлеченные
умозрения и вопросы. Его сочувствие, — если оно однажды
приобретено, — прочнее и надежнее всякого иного сочувствия. Оно, по
самому роду своих занятий и по своему общественному положению,
ближе к народу, чем класс литераторов, чиновников и вообще
дворян. Оно искони причислялось к земщине. Здесь мы уже слышим
прибой народной волны — за ним начинается уже океан народный.
А в России только то дело и имеет историческую будущность,
которое пускает корни в народное сознание, которое примет и возложит
на свои плечи Русский народ.

// июля 1867]
573
Как скоро Россия вся проникнется сознанием своего славянского
призвания, — славянский вопрос будет решен.
Этого еще нет, но начало тому уже положено, а начало —
половина дела, говорит пословица. Без сознания своего славянского
призвания немыслимо ни правильное духовное развитие, ни истинная
национальная политика для России. Национальность политики
предполагает деятельность соответственную интересам внешним и
внутренним своей земли, своей народности. Но разве русские
политические интересы могут быть поняты вне связи с ее интересами как
Славянской державы? Разве русская народность по тому самому, что
она русская, не есть народность по преимуществу славянская? Разве
возможна полнота русского народного самосознания без сознания
славянского происхождения, славянской стихии русского нарда и
предлежащего ему исторического подвига? Чтобы вполне уразуметь
русскую народность, надо понять ее не только как русскую, но и как
славянскую; чтобы русская политика была вполне национальной,
русской, необходимо, чтобы она была не только русской, но и
славянской. В сущности, тут нет двойства понятий, а напротив
совершенное тождество, но сознание этого-то тождества и необходимо
для нашего правильного развития — и государственного, и
общественного, и политического, и духовного. Это сознание было нами
утрачиваемо, но вместе с тем утрачивалось нами и сознание нашей
народности, и наступал ряд тех пагубных блужданий, тех
чудовищных противонародных направлений в нашей политической и
общественной жизни, которыми ознаменовал себя после реформы Петра
Великого так называемый петербургский период русской истории.
Вместе с успехами нашего народного самосознания, вместе с
народным направлением в искусстве и науке возникла вновь и память о
нашем славянстве. Вместе с подъемом русского народного духа,
вместе с проявлением его как силы, в среде общественных отношений
приготовилась почва и для русского славянского самосознания в
жизни и стало возможным то, о чем за год тому назад никто ни
гадать, ни думать не смел: славянский съезд в Москве со всей его
неожиданной обстановкой, со всей его непредвиденной
знаменательностью. И ничто так быстро не подвигло вперед этого славянского
самосознания России, как именно случайное собрание по поводу
этнографической выставки, представителей славянских племен. Они

574
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
явились к нам не как Чехи, Хорваты, Словаки, Сербы, но как
Славяне, — и благодаря нашей взаимной встрече, мы, Русские, сами
живее ощутили свои славянские узы, свое собственное славянство.
Важнее этого результата ничего быть не может.
Да, главнейшая задача Славянского мира вся теперь в том, чтобы
Россия поняла себя как средоточие и познала свое славянское
призвание. В этом одном все. В этом вся будущность и России и всех
славянских племен. Как Россия не мыслима вне Славянского мира, ибо
она главнейшее выражение и вещественно и духовно, так и Славянский
мир немыслим без России. Вся сила России — в ее славянстве. Но если
и самой природой и историей суждено России быть центром тягости
всего славянского мира, то необходимо, чтобы она была им и в
сознании. Необходимо, чтобы сама Россия вполне уразумела тот долг,
который на нее налагает ее значение как представительницы
Славянства, как носительницы славянского знамени, — а, однажды
сознав этот долг, она сумеет и свершит его. В этом отношении
славянский съезд дал такой результат, в сравнении с которым все другие
результаты, равно как и все прочие заботы о сделках и соглашениях
со Славянами — являются второстепенными.
Силы, силы нравственной прибыло разом и нам и им — и России,
и всему Славянству.
Пусть только Россия, повторяем, разовьет в себе славянское
самосознание — остальное придет само собой, остальное приложится.

О ПОЛОЖЕНИИ ОСТЗЕЙСКИХ КРЕСТЬЯН
Более семи лет тому назад, 19 февраля 1861 года, впервые
пронеслось над Россией благодатное слово уничтожения крепостного
состояния; быстро облетело оно всю Русь и с тех пор, вот уже семь лет,
растет его мощь и расширяется район им охватываемый. Нынче,
через такое короткое время после произнесения его, нет самого
дальнего угла в обширной России, где бы не веяло оно: и горная Мингре-
лия575, страна полудикая, малообразованная, приняла слово свободы,
и не только безропотно, но и охотно освободила своих рабов,
уничтожила все следы рабства; и в азиатском Туркестане576 Сарты577
освободили рабов своих от вековых цепей, и непокорная
Польша — видит теперь не «быдло», а крестьян свободных вполне
независимых от помещичьей власти, полноправных и без пролетариата в
будущем. Не только покорно, но и охотно, с любовью, с сознанием
правды и святости дела, с молитвой на устах, осеняя себя, по слову
царскому, крестным знамением, — вся Русь, от мала до велика, на
всем своем обширном протяжении, во всех концах полуночного
царства, — приняла великое слово свободы и закрепила его
действительным освобождением крестьян и наделением их землей.
Труден, тяжел был этот подвиг; но он совершен по всем селам и
деревням, по всем аулам и кибиткам: крепостного права нет в России,
оно схоронено на век, и не воскреснуть ему. По всей России
совершено погребение «барщины», без противодействия, без изворотливого
удержания ее под какой-либо иной формой. Были неудовольствий,
столкновений и недоразумений; были случаи и злоупотреблений, но
все это были — случаи, частности. До общего противодействия не
доходило нигде, да и не могло дойти, ибо не в духе русском
противодействовать царственному слову свободы: не было области, или
целого более или менее обширного угла, где бы великое слово, святая
мысль освобождения получила значение закрепления барщины,
введение ее в виде более худшем, против существовавшего.
Мирно, тихо, со здравым сознанием невозможности удержать то
общественное устройство, которое отжило свой век, которое лежало
тяжелым упреком на государственной совести, — совершена великая
реформа. И эта тишь, это величавое спокойствие объяло ту Россию,

576
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
которой на языке наших немецких цивилизаторов нет другого
названия, как «варварской, необразованной». Повторяем: семь лет
спустя после произнесения первого слова о реформе, вся Россия
уверена, что пятно крепостного состояния окончательно с нее смыто, что
ни «барщины», ни «крепости», нет и не может быть в ее пределах.
И вдруг теперь, на восьмом году после уничтожения крепостного
права, мы невольно осуждены быть свидетелями, как вновь
возвращается к крестьянству прежняя барщина»! Мало того: русская сила
призывается к тому, чтобы штыком привить эту барщину к
освобожденному крестьянину!.. И совершается это в пределах России, в землях,
покоренных русской кровью, — совершается в угоду иноплеменным
пришельцам!!.. Крепостное право, вопреки воле Освободителя
России578, вопреки голосу всего народа, вопреки здравому смыслу и
христианскому учению, вводится — и где же?., в так называемом
«Остзейском крае», — в провинциях, которые, по словам корреспондентов
немецких газет, «Россия не в состоянии понимать», — в губерниях,
которые, говоря языком тех же газет, «с помощью немецкого языка,
немецкого законодательства, немецких нравов, обращены в местность,
весьма выгодно отличающуюся от остальных русских губерний»!!..
Это не пустые фразы, не трескотня слов, произносимых нами в
крайнем негодовании, будто бы с целью возбуждения страстей, к чему
мы не привыкли и не приучались. Нет, мы ратуем за одинаковое
решение крестьянского вопроса по всей России, в духе слова,
произнесенного Русским Государем. За справедливость наших слов о введении
барщины, о немыслимом положении прибалтийского крестьянства,
стоят те контракты, заключаемые тамошними помещиками с
крестьянами, часть которых опубликована в последнее время; за одно с нами
уже высказала свое слово вся русская печать*; за нас говорят те полтора-
* Для лиц, мало следивших за нашей журналистикой, считаем не лишним
указать на следующие газетные статьи, только за последние два месяца, в которых (не
говоря о нашем издании) высказывалось осуждение порядка существующего в
прибалтийских губерниях: «Московск. Вед» №№ 94,139, и 199; «Современ. Летоп.»
№ 20; «Голос» № 181; «С-Петерб. Вед» №№ 184,185, и 186; «Бирж. Вед.» №№ 78,88,
100, и 187. Таким образом, за исключением «Вести» — защитницы всего не
русского и официальных органов — «Северн. Поч.», «Русск. Инв.» и «Journal de St.-Petersb.»,
молчавших по очень понятным и основательным причинам, — все более
значительные русские периодические издания, расходящиеся между собой по многим
другим вопросам, высказались в этом деле более или менее одинаково, в одном

О положении остзейских крестьян
577
ста Эстов579, которые неожиданно явились в Петербург с острова
Даго — просить о переселении их, и те сотни их других собратий,
покидающих свою родину, горячо ими любимую, и ищущих где-либо
поселиться; за нас говорит то, что совершается в настоящую минуту
на острове Эзель, и многое множество других свидетельств.
Только что прошлого года решено уничтожить последние остатки
барщины в трех прибалтийских губерниях; для этого повелено
«смешанные» контракты заменить арендной платой. По «смешанному»
контракту крестьяне отбывали часть лежащих на них повинностей
натурой, работой в пользу господина; на языке тех наших
цивилизаторов, которым по их заверениям, Россия обязана всей своей
культурой, это называлось «смешанные повинности»: на грубом, но
правдивом русском языке, привыкшем называть все вещи их настоящим
именем, это зовется, попросту, барщиной, крепостным состоянием.
Останавливаясь порешить крестьянский вопрос в этих губерниях
тем же способом, которым он порешен во всей остальной России,
правительство постановило отменить эту смешанную повинность
крестьян и заменить ее арендной платой, по добровольному
соглашению. Что же вышло из этого? Предположим, что подобное
распоряжение последовало бы по остальной России; нет никакого
сомнения, что оно нигде не породило бы противодействия и было бы
выполнено с точностью; может быть, в ином месте встретились бы
недоумения, столкновения, но никому не пришло бы на ум выстраивать
на нем именно то, что оно разрушает. Совершенно иное творится в
тех губерниях, которые так назойливо ставятся нам в образец
благоустройства. Здесь не спорят, здесь действуют иначе. Еще в апреле
этого года, один из корреспондентов «Neue Preussische Zeitung»580,
говоря о стойкости Немцев, заверял, что «остзейские Немцы не зате-
ят никаких возмущений, никаких заговоров, но за то каждой
правительственной мере они будут противопоставлять пассивное
сопротивление, перед которым какое бы то ни было принуждение не будет
иметь силы». Вот эта-то программа и осуществляется теперь! Как
бывало уже и прежде, те, которые прокричали нам все уши о какой-то
духе. Мы ограничились указанием только на более крупные передовые статьи;
известия, же менее значительные по объему, но не всегда по содержанию, мы
отказываемся перечислять; так полны ими наши газеты.

578
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
исключительной преданности и верности, не задумались извратить
смысл объявленного закона: на крестьян накладывается арендная
плата в таком размере, который они не в состоянии выплатить, и вот
является «барщина, крепость»: крестьянин обязывается особым
контрактом, сверх аренды, работать на господина гораздо более того,
сколько он работал, бывши крепостным. Все это делается по
мнимому, добровольному соглашению.
Не желая повторить уже не раз сказанного о том, как и какими
средствами, вырывается это «добровольное» согласие крестьян, — мы
ограничиваемся тем, что любопытствующим ознакомиться с этим
процессом поподробнее укажем, кроме помещаемой в этом же номере нашей
газеты корреспонденции из Аренсбурга с острова Эзеля, 40 №
«Москвы»581, на 20 № «Современ. Летоп.»582, на 149 № «Московск. Вед.», где
они могут прочесть возмутительные подробности о том, что известно
уже по всей России, что с горечью читает каждый, но чего не хотят
признать местные власти, мечтающие, в своем ослеплении, что Россия,
всякий честный русский человек, поверит на слово прелести тех
сельских картин, которые они рисуют с помощью разных Zeitung'oB583,
издающихся в России и за границей, с помощью пера вестфальского
мужа Мейера, с помощью гг. Сиверсов584, Бока585 и друг.
По всей России только прибалтийский крестьянин — земледелец
без земли, рабочий без права на свой труд; только он один тянет
тяжелую лямку барщины. Здесь, на любимой им родине, он испытывает
только нищету, да бедность непроходимую, а мыслит и знает он, что
в России крестьянин — собственник... вот, если можно, да удастся,
сотнями садятся Эсты на барку в Даго и, полуодетые, полуголодные,
плывут по морю, и с воем, как писали Петербургские газеты,
принимают весть о необходимости вернуться назад... И вот целыми
семьями нищих идут Латыши из большой Лифляндской мызы Дунданген;
не зная пути, не ведая места и цели, странствуют они на поисках
лучшего. Легковерными, неблагодарными обзовут их редакторы
немецких газет, и сыщут подстрекателей — какого-нибудь солдата, Сим
Вако, который, по уверению вестфальского мужа Мейера, будто бы
подбил и жителей Даго. Не поможет это, так сделают, как сделал
барон 3. на Эзель, как сделал другой лифляндский помещик* потребу-
* См. № 149 «Моск. Вед.».

О положении остзейских крестьян
579
ет экзекуции «на свой страх»... Русский солдат, этот «варвар
необразованный», станет осторожно выносить скарб бедняка, будет кормить
из своего котла его и его детей, а «цивилизатор России», остзейский
Немец, будет гнать того бедняка для примера другим!
И после этого, немецкий корреспондент «Национальной Газеты»
осмеливается бросить нам в лицо дерзкое уверение, что «остзейские
Немцы служили Русскому государству вернее жителей других
местностей». Будет ли честно с нашей стороны оставить без ответа такую
дерзкую клевету на всех Русских? Будто не имеем мы права спросить
г. корреспондента: да где же ваша верность? В том ли она, что вам
велят уничтожать барщинную повинность, а вы ее вводите? В том ли
она, что к вам обращается милостивое царское слово необходимости
реформ, а вы им противодействуете? В том ли она, что вам велят
признавать Русского равноправным с вами, а вы его выталкиваете из
собрания горожан? В том ли она, что в ваши училища приказывают
ввести обучение русскому языку, а вы обходите это приказание? Да,
вы верны — вашим местным, идущим в разрезе с общими
государственными пользами и учреждениями, привилегиям и правам, вашим
личным, эгоистическим расчетам, и только им...
Таким образом, восхваляемая немецкая культура умела свести
великое дело освобождения к еще большему их запрещению. Немецкие
газеты постоянно выставляют прибалтийских Немцев борцами за
германскую национальность. Так ли это? Что сказывается в настоящей
борьбе по главному, жизненному вопросу — по крестьянскому делу?
Неужели идея германской национальности требует закрепощения
крестьянства, требует барщины? Не вдаваясь ни в какие прения о
национальности, мы скажем еще раз, что попросту здесь кроется
единственная цель сохранить, во что бы то ни стало, свои права и
привилегии; здесь играют роль только узкие, частные интересы. Почему же
мы, Русские, обязаны охранять интересы горсти немецких баронов?
Почему же мы должны смотреть как на святыню, как на что-то
дорогое и вполне справедливое, на те учреждения, которые противны
общему убеждению, которые разорительны для большинства местного
населения и унизительны для чести Русского? Закончим нашу беседу
выпиской из «Московск. Вед»: «слово Монарха, возвестившего в
прошедшем году в Риге о необходимости нововведений, выражает то, чего
желает вся Россия, все верные и истинные сыны ее».

ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ РУССКОГО АРХИВА
По поводу статьи Э. Мамонова:
Славянофилы*
Вы желаете знать мое мнение о статье Э. А. Мамонова586,
написанной в ответ г. Пыпину587 и в защиту Славянофилов, именно
Киреевских, Хомякова и моего брата Константина Сергеевича, и
требуете от меня замечаний... Мне дорога память умерших, дорого
каждое о них слово сочувствия; мне не хотелось бы, поэтому
ослаблять силу защиты. Статья читается легко, проникнута, по-видимому,
искренней симпатией к личности покойных, довольно метко
очерчивает их внешний облик, довольно верно излагает их взгляд на
реформу Петра (взгляд, который и самому автору внушает несколько
счастливыхвыражений),удачновоспроизводиткартинуМосковского
общества 40-х и 50-х годов, наконец, рисует славянофильство даже в
выгодно-либеральном свете, способном снискать расположение
либералов и неславянофильского оттенка... Чего же лучше? Большинство
публики ею удовлетворится, не я конечно; однако же, не будь в ней
некоторых мест, я бы может быть оставил статью вовсе без
замечаний. Но, именно, в виду этих мест я не могу молчать, — тех мест, где
автор решительно извращает нравственный образ умерших
Славянофилов и где, опираясь на свое личное с ними знакомство и
на их авторитет, с непростительной ветреностью (чтобы не сказать
хуже) клевещет на живых, т. е. на непосредственных преемников их
деятельности в литературе.
Извращение нравственного образа первых Славянофилов
происходит у автора оттого, что он, очевидно, поставил своей задачей:
представить их в очищенном, так сказать, облупленном виде. Автор
систематически ограничивается одной внешней, отрицательной
стороной Славянофильского протеста, тщательно отсекая
внутреннее содержание, положительную сторону Славянофильской
проповеди. Сделан ли этот пробел в видах «captatio benevolentiae»588, или
оттого, что сам автор не придает никакого значения этой
положительной стороне, — я пока устраняю этот вопрос; но как бы ни было,
* Напечатанной в «Рус. Арх.» 1873 г.

Письмо к издателю «Русского архива» по поводу статьи Э. Мамонова... 581
от такого усердного процесса очищения, в славянофильстве,
изображаемом г. Мамоновым, остается так мало своеобразного, что с
трудом верится, будто оно действительно было «замечательным
историческим моментом в умственном развитии Русского
общества», как это признают в наше время многие писатели, даже
западного лагеря. Осторожная, процеженная апология автора сводится к
самым тощим результатам и к похвалам самого скромного
незазорного свойства, вроде следующих: «Можно ли ставить Славянофилам
в упрек, что они просили немного внимания к Русскому
народу?» — «Петр сказал нам: Смотрите на Европу, а Славянофилы
прибавили только: но не ротозейничайте». — «Поблагодарим же
славянофилов» (заключительные слова автора статьи о Славянофильской
заслуге) «за то, что они не увлеклись громадностью Петровского
разгрома и не были ослеплены внешним блеском». Внимательный
читатель, желающий ознакомиться с сущностью Славянофильского
учения, не мог бы составить себе о ней понятия из авторских
определений. Я попрошу вас проследить, вместе со мной, все главные
места статьи, в которых автор «определяет». Это довольно скучно,
особенно в начале, где автор обходится посредством выражений,
по-видимому, самых общих; к тому же приходится подбирать штрих
за штрихом, ловко разбросанные по всей статье. Но имейте
терпение, и мы доберемся даже до забавного.
«Славянофильство ставило себя как протест против общества
и его апатии, оставляя правительство в стороне» и проч. Курсив в
самом подлиннике и означает, что автор придает этому
определению особенную важность; — но оно ничего не определяет.
Что Славянофильский протест не касался вопроса, в тесном смысле,
политического, а имел характер, по преимуществу, общественный,
это вполне справедливо; но не апатия общества вызывала этот
протест, — против апатии ратовали и Западники, — сложное
направление общественного развития и всякая деятельность в этом
направлении, тем более не-апатическая! Причину зол, удручавших Россию,
Славянофилы видели в повреждении органической цельности
народной жизни после Петровского переворота, в духовной
разрозненности образованных классов с народом, в их «измене» коренным
основам народности, — измене, следствием которой было оскудение
творческого духа в нашем обществе, бесплодность нашего просвеще-

582
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ния, незавидный удел вечного подражательства и нравственного
рабства западноевропейскому образцу. Автор ничего этого не поясняет,
но ошибочно было бы думать, что здесь только недомолвка: мы
увидим ниже толкование автора, что Славянофильский протест
обращался собственно к принудительному, казенному характеру
вносимой к нам западной цивилизации, а не к внутреннему ее строю, — так
что этим толкованием значительно суживается «общественное»
значение самого протеста...
«Славянофилы», — говорит далее автор, «требовали искренности,
неподкупной честности, бескорыстного и свободного служения
народу». Это, разумеется, вполне верно; но от требования,
предъявленного в такой общей форме, не откажется, вероятно, никакая партия
и никакая школа. «Служение народу» — выражение даже до
пошлости износившееся у всех западных демократов. Весь вопрос в том: в
чем же полагалось такое служение? Славянофилы стояли не просто
за «народ», но, главным образом, за народность, — а слово
«народность» знаменует у них целый порядок понятий и мыслей: и как
народность вообще, и как Русская народность в особенности. Без
разъяснения этих понятий нельзя ни уразуметь значение
Славянофильской проповеди, ни воспроизвести сколько-нибудь верно
нравственный образ Славянофилов. Замечательно, что во всем своем
очерке автор ни разу не употребил выражения «народность», тогда
как около этого термина, как около центра, группировалась вся
борьба, и ожесточенно ломались копья в течение чуть не двадцати
лет. Определению этого термина посвящено большинство статей
Славянофильского содержания; вспомним хоть запальчивый спор
обоих лагерей по поводу вопроса: «о народности в науке». Забыть
или не приметить этого явления невозможно, — все равно, что в
христианстве не приметить веры во Христа. Но для цели автора:
представить Славянофильство в очищенном виде — такое
умолчание, вероятно, было пригодно. Это систематическое очищение
продолжается и далее. Вот как определяется автором западничество.
«Словом» «западничество» «обозначалась не Европейская наука,
которой Славянофилы всегда готовы были пользоваться, и не
Европейская образованность, которую они имели, но известный
прием наших цивилизаторов, или известное отношение их к
народу. К западничеству ближе всего подходит понятие чиновничества».

Письмо к издателю «Русского архива» по поводу статьи Э. Мамонова... 583
Далее следуют рассуждения о процессе цивилизации, совершаемом
«исключительными путями правительственной монополии».
Понятие «чиновничества» нисколько, само по себе, не поясняет
понятия «западничества». Западничеством называлось то
направление, которое видело для России спасение только в полнейшем
духовном отречении от своей народности и в полнейшем усвоении себе
западной цивилизации со всеми ее началами, без всяких притязаний
на самостоятельное развитие. Одним из выражений такого
направления был, например, Чаадаев589, который, признавая католицизм
существенным двигателем западной цивилизации, скорбел о принятии
Россией христианства не от Рима, а от Византии. Западниками же
были Грановский590 и, отчасти, Герцен, с которыми плохо вяжется
понятие о чиновничестве. Они, точно так же как и Славянофилы,
желали свободы для науки и так же мало сочувствовали с
правительственной монополией. Если бы вопрос был поставлен, собственно, о
свободе для науки, то, вероятно, не было бы и спора; если бы борьба
Славянофилов ведена была, собственно, с «чиновничеством», то она
была бы проще и легче. Но в том-то и дело, что соблазн западной
цивилизации обольстил людей вполне независимых, что почти все
образованное общество свободно отдалось в «духовный плен», по
выражению К С. Аксакова, что это нравственное порабощение, вместе с
отречением от народности, проникло почти во все изгибы
общественного бытия и искажало его развитие. Это-то и делало особенно
трудным подвиг Славянофилов. Это-то и заставляло их так
настойчиво выяснять понятие о народности в смысле духовной
самобытности в области общечеловеческого просвещения, — в отличие от
понятия о государственной или политической национальности: ибо,
надобно сказать правду, пренебрегая и жертвуя, в ослеплении своем,
Русской народностью, все лучшие Западники того времени не менее
Славянофилов дорожили одновременно внешней государственной
самостоятельностью России, считали себя и действительно были, что
называется, хорошими «патриотами», и не в пошлом смысле этого
выражения. Вот какие понятия приходилось распутывать; вот против
какой добровольной «измены» гремел Славянофильский протест, и
вот что обусловливало, по преимуществу, его общественный
характер. Зло, на взгляд Славянофильский, было гораздо глубже и важнее,
чем внешнее, неуклюжее чиновничье вмешательство в сферу науки.

584
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Между тем, г. Мамонов упорно силится доказать, что вся сущность
Славянофильской деятельности, весь повод к ней и чуть ли не вся
заслуга сводятся, главным образом, к борьбе с этим чиновничьим
вмешательством. Нет спора, что оно было им противно, как и всякое
стеснение свободы мнения и совести, как и всякое насильственное
вторжение государства в жизнь народного духа, — но все это
понималось не в том узком смысле, в каком представляет автор, утверждая,
будто бы, по мнению покойных Славянофилов, Славянофил,
надевающий мундир становился Западником, и дело цивилизатора,
проповедника, никаким образом не могло совмещаться с «коронной»
службой. Разумеется, Славянофил, прибегавший к мундиру с тем, чтобы
удобнее властвовать над народной совестью, тем самым изменил бы
нравственным основам Славянофильства, — но этого ни разу и не
случилось. Если же автор, как надо думать, понимает дело чисто
внешним, формальным образом, то как согласить с этим его
собственное уверение, высказанное за несколько страниц прежде, что
Славянофилы «добивались», хотя и без успеха, казенных
профессорских кафедр в университетах и даже гимназиях?
Далее автор характеризует Славянофилов следующим образом:
Славянофилы думали, что, «когда наука насильно навязывается, да
еще отмеренная чиновничьей меркой, то польза ее сомнительна»...
(мнение замечательное разве по своей умеренности: не особенно же
оригинальны и глубокомысленны выходят у него Славянофилы!)
«Впрочем, — продолжает автор — «если бы Западники ограничились
доказательством, что и такая наука лучше, чем совсем ничего, то
очень возможно, что они не встретили бы решительных
противников, или, по крайней мере, их противники не почувствовали бы нужду
сплотиться в особую боевую фалангу со своим отдельным знаменем».
Так вот, благодаря какому ничтожному недоразумению, из-за какой
недомолвки возникло Славянофильство как целое оригинальное
явление в истории нашего общественного развития! С одной стороны,
Славянофилы не отрицали вовсе пользы от науки, навязываемой по
чиновничьей мерке, а только признавали эту пользу сомнительной, и
в течение 15-20-ти лет не нашлось ни одного Западника, который бы
допустил даже возможность подобного сомнения! А между тем, нам
помнятся слова Грановского в его речи на торжественном
университетском акте: «наука прихотливое растение, она всходит не на всякой

Письмо к издателю «Русского архива* по поводу статьи Э. Мамонова... 585
почве» и проч., что считалось тогда очень либеральным. С другой
стороны, ни у одного Западника не хватило остроумия или догадки
покончить все споры и предупредить образование Славянофильской
фаланги — удовольствовавшись доказательством, что и такая наука
все же лучше, чем ничего! Вот, если бы автор не так усердно скоблил
все, что касается до положительных сторон Славянофильства, если
бы не умолчал об их главном лозунге «народность», который
возведен был ими на степень философского принципа, тогда смысл спора
о науке между Западниками и Славянофилами был бы для читателя
вполне ясен. Ни те, ни другие не рознили между собой относительно
пользы, и даже, необходимости для полного успеха науки — ее
совершенной свободы от казенной опеки, цензуры и
покровительственного насилия. Дело шло об иной свободе и ином рабстве.
Славянофилы доказывали, что народ, отрекающийся от своей
народности, с тем вместе отрекается от всякой духовной
самостоятельности и осуждает себя на духовное рабство; что без самобытности
невозможно усвоение живого знания; что духовное рабство дает в
результате лишь попугайничество, обезьянство, знание бесплодное,
мертвенное. «Народность, — говорил Хомяков, — есть необходимое
орудие истинного просвещения; она есть начало общечеловеческое,
облеченное в живые формы народа, призванного живить и строить
ум человека к ней принадлежащего, и в то же время богатить собой
все человечество».
Отказываясь от народности, Русский человек отказывается от
самостоятельной деятельности в науке; он уже не может быть ее
двигателем; ему придется только твердить зады и оставаться вечно в хвосте
Западной Европы. Вот чего не понимали и не хотели понимать
Западники; вот сущность ожесточенного спора о науке вообще,
разделившего оба стана. Уж не думал ли г. Мамонов, изменяя, таким
образом, смысл борьбы, оказать услугу покойным Славянофилам и
поднять их в общественном мнении? Хороша услуга! Но поплетемся за
ним далее.
Мы уже видели, какое ничтожное обстоятельство заставило
Славянофилов, по уверению автора, сплотиться в особую фалангу со
своим отдельным знаменем. На этом знамени, по словам г. Мамонова,
было написано: «Недоверие к официальным цивилизаторам,
недостаточность одного усвоения чужого, необходимость тщательной и

586
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
бережной проверки основ родного быта прежде огульного их
осуждения и, наконец, непригодность некоторых начал Европейской
цивилизации для нашей Земли». Хотя и трудно понять логическую связь
такой программы, особенно последних ее пунктов, с вышеуказанной
автором побудительной для Славянофилов причиной поставить
особое знамя, тем не менее, это определение одно из самых полных во
всей статье. Но и оно выражено в отрицательной форме, и, притом, с
деликатностью — сказать по правде — вовсе не свойственной
умершим Славянофилам. Оно так же мало поясняет дело, как и все
предыдущие. «Недоверие к официальным цивилизаторам»... Не только к
официальным, но еще более к неофициальным. Первые считались
менее опасными, потому что они были официальны. Опаснее были,
в глазах Славянофилов, непризнанные просветители... Но об этом
подробнее ниже.
«Недостаточность усвоения одного чужого»... Спор велся не о
достаточности или недостаточности только, но о том, что без духовной
народной самобытности, как психического фактора, не может быть
плодотворно усвоено и чужое. «Необходимость бережной проверки
основ родного быта прежде огульного их осуждения»... Как будто
Славянофилы соглашались, в принципе, на осуждение и просили
только, чтобы оно было не огульное, а производилось с выбором!
Как будто они не признавали за основами родного быта полное право
на бытие, потому уже, что они — основы и, покуда, они —
действительные органические основы. Спрашивается: за уничтожением основ
в чем бы то ни было, что же останется?
Непригодность некоторых начал «Европейской цивилизации»...
Если бы вопрос был поставлен в такой форме, не было бы и места
запальчивому спору. «Ну, конечно, не все, что годно для Франции,
пригоже для России»: с этой дешевой истиной не трудно было бы
согласиться самому отчаянному Западнику. Тут было нечто другое.
Борьба кипела из-за основных начал, с обеих сторон выставлялись
начала резко противоположные, — столь же противоположные, как,
например, духовная свобода и вещественная необходимость, как
христианство и безбожие или всебожие, и т. п.
Таким образом, вся эта программа, написанная на
Славянофильском знамени, пройдя сквозь реторту г. Мамонова, обращается
в перечень тощих, пошлых, отрицательных истин, не объясняющий

Письмо к издателю «Русского архива» по поводу статьи Э. Мамонова... 587
ни славянофильства, ни Славянофилов, каковыми были Киреевские,
Хомяков, К. С. Аксаков, ни причины их радикального разномыслия
с Западниками.
Интересен рассказ автора о внутреннем процессе развития,
совершившимся в названных Славянофилах. Мы увидим, во что
превращаются под пером г. Мамонова люди такого высокого
нравственного закала, — эти могучие, крепкие, цельные убеждения.
«Славянофилы, — повествует автор — признав вместе с
Западниками, что цивилизация бесплодна, пока составляет
исключительное преимущество высшего слоя общества», чувствовали вместе с
тем, что «для того, чтобы привить ее, сделать доступной и понятной
народу», необходимо, во-первых, «цивилизаторам с народом
сблизиться и приобрести его доверие», что в ту эпоху фактически было
невозможно. Во-вторых, «отыскать способ связать само просвещение
с данным существующим мировоззрением народа» и среди
народных понятий «открыть такое место, такой орган, который бы мог
служить звеном между наукой, приходящей извне, и туземным
преданием»... Но как же это сделать? «Для достижения этой цели, — поясняет
автор — Славянофилам больше ничего не осталось, как вдумываться,
вживаться, принять в себя народное мировоззрение»... Здесь то,
утверждает, в заключение, автор, — кроется причина всех
Славянофильских обращений от философии к православию, и это
набрасывает на их школу ту романтическую черту, которую очень
верно заметил тонкий критик г. Пыпин».
Выходит, что православие в Иване Киреевском, Хомякове,
Константине Аксакове было делом одной формальной логической
последовательности. Не потому являются они православными, что
православие было для них высшей истиной, а потому, что были к
тому вынуждены неумолимыми требованиями только логики: «им
больше ничего не оставалось делать», так что исповедуй Русский
народ Ламайскую веру, буддизм, они, скрепя сердце и, насилуя разум,
поклонились бы Далай-Ламе591, обратились бы в будцистов. Назвался
груздем — полезай в кузов! Действительно, романтическое
положение, как замечает, не без умиления, г. Мамонов вместе с «тонким
критиком» г. Пыпиным.
Во-первых, вообразить себе, что православные убеждения
Русского народа пригодны для того, чтобы «служить звеном между

588
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
туземным преданием и наукой, приходящей извне», то есть (по
понятиям того времени) философией Гегеля, с одной стороны, и
учением о саморазвивающейся до личного самосознания материи592, с
другой (это считалось последним словом науки), могли бы только
люди, крайне ограниченные и положительно неспособные понять
ни сущности православия, ни сущности того, что разумелось под
словом наука. Тогдашние Западники, по крайней мере,
последовательные из них, гораздо лучше понимали дело и нисколько не
скрывали, что для прививки к Русскому народу просвещения, как они его
разумели, желательно было, прежде всего, вытравить в Русской думе
всякое религиозное убеждение.
Прививать к простому народу цивилизацию (кроме разве
обучения грамоте) они и не думали: предлежало еще решить для
самих себя вопрос: что такое общечеловеческая цивилизация, в
чем она, где ее истинные начала? А вопрос этот не мог быть решен
людьми, осудившими себя на умственное рабство перед
западноевропейской цивилизацией и неведающими начал собственной
народности, следовательно, людьми, духовно безличными,
неспособными ни воспринять, ни передать истинное просвещение.
Рабы, попугаи, обезьяны, — как энергически выражались
Славянофилы — все эти самозванные цивилизаторы могли лишь
увлечь простой народ на тот ложный путь, которым шло все
Русское, так называемое образованное общество, со времен
Петровской реформы. В том именно, что западная цивилизация
почти не коснулась народа, и он, отчужденный, продолжает
хранить для нас, затаив в себе самом жизненный завет старины, самую
сущность нашей народности, в том именно и видели Славянофилы
залог спасения для России, ее внутреннего возрождения,
восстановления духовной цельности всего народного организма.
«В твоей груди, Россия, — говорит Хомяков в известных
стихах, — есть светлый ключ, льющий живые воды, сокрытый,
безвестный, но могучий»593. Он же взывал к ней:
О, вспомни свой удел высокий,
Былое в сердце воскреси
И в нем, сокрытого глубоко
Ты духа жизни допроси.594

Письмо к издателю «Русского архива» по поводу статьи Э. Мамонова... 589
Г. Мамонову должна быть также памятна переписка, в виде обмена
целых статей, между К. С. Аксаковым и А. И. Кошелевым595 по вопросу
о народном образовании.
Итак, в-третьих, не для того, чтобы сделать науку популярной,
т. е. «понятной и доступной простому народу», как утверждает
г. Мамонов, а для того, чтобы самим возродиться в духе
народности и обрести правый путь, стали Славянофилы вникать,
«вдумываться в народное мировоззрение» и пр. Они допрашали духа
жизни в былом, т. е. в истории, в допетровской старине, и в
современном быте простого народа. В этом заключается все призвание,
весь смысл, вся заслуга Славянофильства, их подвиг — был подвиг
народного самосознания. Не было в России недостатка ни в
политическом национальном чувстве или патриотизме, ни в протесте
против насилия Петра, ни даже в протест против
подражательности (Шишков596, сатира Фон-Визина597, Растопчина598,
Грибоедова599), но все это было бессильно и бесплодно, потому
что сознание коснулось только внешних форм жизни, а не
проникало вглубь начал, составляющих духовную сущность Русской
народности. Вот эти-то начала и дождались своего оправдания в лице
поименованных Славянофилов, и, притом, оправдания не только
как органическая, свойственная Русскому народу особенность, уже
по одному этому заслуживающая уважения, но и внутреннему
достоинству. Одним словом, из области истин частных, местных,
условных или относительных, они, в Славянофильском
толковании, достигали до значения истины мировой, абсолютной. Ибо
основным началом Русской народности признано было
православие, под воздействием которого она исторически сложилась и, в
котором (т. е. в православном учении), по убеждению
Славянофилов, содержались иные просветительные начала, начала высшей
цивилизации, чем те, которыми жила и которые уже почти изжила
Западная Европа. Итак, не потому сочли Славянофилы православие
истиной, что оно оказалось «туземным преданием», по выражению
автора, Русской национальной особенностью; но самую Русскую
национальную особенность возводили они на степень
просветительного органа только потому и, во сколько она была проникнута
духом православия. Православие мыслимо и вне России; Россия же
не мыслима вне православия.

590
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
В-четвертых, что касается до Славянофильских романтических
обращений от философии к православию, то это положительно
ложно. Иван Васильевич Киреевский, издатель «Европейца»600, и
сам Европеец по преимуществу, точно обратился от философии к
православию, но не вследствие стараний добиться сближения с
Русским народом, а путем строго научного искания истины, путем
философского анализа систем западноевропейской философии,
и также вследствие живого, почти случайного столкновения с
некоторыми проявлениями Русской религиозной жизни. Только,
приняв в свою душу православие, почувствовал он себя
естественно ближе к Русскому народу, стал углубляться в народную
сущность, вникать в туземные предания, и только с того времени стал
«Славянофилом». При этом он никогда и не думал отрекаться,
отчураться и открещиваться от философии, как можно было бы
предположить из слов г. Мамонова. Он только сделался
христианским философом, убежденный в «возможности более полной и
глубокой философии, которой корни лежат в познании полной и
чистой веры православия». (См. его предсмертный труд «О новых
началах для философии»). Признавая вполне разумную,
самостоятельную свободу философии, он только определил ее место в
отношении к вере. Он первый поставил философски задачу о
различии идеалов, лежащих в основе двух разнородных
просвещении, западного и восточного, противопоставляя «рассудочности
и разнородности, как основному характеру западного
просвещения, — цельность и разумность, составляющие характер того
просветительного начала, которое было положено в основу нашей
умственной жизни». Этот вывод сделался теперь уже почти общим
достоянием, вошел в оборотный капитал Русской мысли и служит
точкой опоры при суждениях о Западе. Даже для тех, которые не
вполне его понимают, или же принимают, но с разными
суррогатами, как, например, сам г. Мамонов. Он тоже сочувствует
цельности, и уверяет, что «когда Киреевский и Хомяков говорили о
цельном понимании, в противоположность рассудочному», то
разумели лишь художественный интуитивный взгляд:
просветительное начало православия улетучилось. Г. Мамонов может
думать, как ему угодно; но зачем же навязывать свои воззрения
другим, и особенно умершим?

Письмо к издателю «Русского архива» по поводу статьи Э. Мамонова... 591
В К С. Аксакове были всегда, с детства, живы все инстинкты
народные и православные, и как ни сильно было в юности влияние на него
Гегеля, К С. никогда не разрывал с ними. Напротив, и тогда Гегель
употреблялся им, лишь, как орудие для защиты и пущего возвеличения
Русской народности: немилосердно, в молодом увлечении, натягивал
и гнул он тяжеловесные, тугие Гегелевские формулы под свое
толкование Русской Истории (см. его Диссертацию о Ломоносове). При
первом же его сближении с Хомяковым, уяснились и оправдались в
нем его православные инстинкты: тут не было ни борьбы, ни
обращения. Христианско-православное миросозерцание стало для него
путеводным маяком в его исследованиях и, может быть даже до
пристрастия, отождествлялось у него с воззрением народным. Но
философский прием мысли никогда не покинул его, был им любим, и даже
последний его труд, к несчастью, не вполне довершенный («Опыт
Русской Грамматики»), может быть по справедливости назван
«философией Русского языка». Смерть застигла Хомякова также за трудом
чисто философским (см. неоконченное письмо к Ю. Ф.
Самарину во II томе). Что же относится до обращения Хомякова...
Да разве в жизни его была хоть одна минута, когда бы он не был
православным? От рождения до гроба он пребывал в православии и, по
выражению издателя его богословских сочинений, «жил в церкви».
Но нашего развязного критика ничто не смущает. Очевидно, он и
сам задавал себе вопрос: если и можно, в прочих Славянофилах,
отношение к христианской вере обозвать романтизмом», то, как быть
с Хомяковым, которого Славянофильство почти, исключительно,
состояло в православии, и который даже прославился разъяснением
православного учения о церкви? Как быть!! Кого другого может
затруднить эта задача, но не г. Мамонова. Прием, употребленный
им — это Геркулесовские столбы601 нравственной отваги...
Вольно же было ученикам Хомякова — объявляет автор —
принимать его писания за последнее слово, последний предел «мысли».
«Конечно, Хомяков каждую минуту решал по-своему задачи
Славянофильства и записывал свои выводы, но он решениями
своими не стеснялся и ставил их точно так же, как землемер ставит вехи,
обозначая ими пройденное пространство: больше ничего!» «Забывают,
что он умер», а еще неизвестно, до чего бы он додумался, если бы был
жив. «Для нас, — продолжает автор — (т. е. для него, г. Мамонова) не-

592
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
сомненно, что истинный последователь его тот, кто свободно ищет,
хотя бы он пришел к результатам совершенно противоположным
тем, которые успел записать Хомяков». (Курсив под словом успел
поставлен самим автором. Говоря о Хомякове, нельзя, конечно, разуметь
под результатами его исторические и филологические
исследования, а только то, что составляло постоянно главный предмет
его мышления).
Итак, Хомяков, по изображению г. Мамонова, был чем-то вроде
неустановившегося, не определившегося мальчика, который и сам в
своих выводах не уверен и сам не знает, куда он забредет. Итак, для
Хомякова не существовало истины абсолютной, а были лишь
истины условные, по сей день записанные, за которыми он сам не
признавал характера непреложности (а между тем их горячо и
настойчиво проповедовал, как истины несомненные?? дерзко же он
морочил публику!) Итак, в духовной жизни Хомякова не было места Вере,
потому что нельзя же, подведя итог записанных 5 октября
результатов, прописать себе Веру, с тем, чтобы быть в готовности завтра же,
при новом выводе, ее оставить... Итак, по логике автора, истинным
последователем Хомяковского учения может назваться и тот, кто
пришел к совершенному отрицанию веры, и, положим,
перестроил бы свои убеждения, правила, всю внутреннюю жизнь свою,
хоть бы, например, по «Der alte und neue Glaube»602 Штрауса603: это
ведь, кажется, последняя новинка, выставленная Берлинскими
книгопродавцами.
И все это говорится о человеке, в котором истина веры была
основой всего духовного бытия, — стихией, обнимавшей его с колыбели
до могилы, началом, из которого органически, стройно и цельно
развивалось все его миросозерцание. Конечно, истина веры не стесняла
в Хомякове свободы разума, но она определяла ее: свободно окунался
он пытливым умом в самую глубь скепсиса, но не для отыскания
истины (она жила в нем неколебимо, как вера), а для вящего ее
утверждения и для проверки умственных доводов, твердо убежденный, что
истина не может бояться свободы и света, и что нет места
противоречию между Верой и Разумом. Притом, не на одноличном и не на
логическом только разуме опиралось, в понятиях Хомякова,
познание истины, но ставилось в зависимость от нравственного закона
любви и в полноте своей обреталось лишь в церкви...

Письмо к издателю «Русского архива» по поводу статьи Э. Мамонова... 593
Не хитрее осмеянных г. Мамоновым московских барынь,
рассуждает он и о свободе Хомякова, только в другую сторону.
Так как автор в своей характеристике Хомякова сослался на
авторитет своего личного с ним знакомства, то мы в праве заключить,
что он-то и есть его «истинный последователь» в разъясненном
самим автором смысле; то есть, что г. Мамонов, — конечно вполне
свободно и «собственным умом», по выражению Ляпкина-
Тяпкина604, — пришел к результатам совершенно
противоположным, в чем мы ему охотно верим. Да и мудрено не поверить: только
в этом и заключается разгадка всей его странной статьи. В самом
деле, как же было, иначе, и разрешить такое противоречие? Как
примирить звание «последователя» (а отказаться от него было
неудобно: г. Мамонов слишком долго, во время оно, числился в
Славянофильской дружине) с отрицанием учения, которому
следовал, и каким образом в качестве «последователя» приобрести права
на то общественное сочувствие, каким Славянофилы не имели
счастья пользоваться? Для этого оставалось одно средство: выкинуть из
славянофильства все, по мнению автора, излишнее или
неспособное доставить Славянофилам благоволение «либеральной и
просвещенной публики» и отрекомендовать их ей с более
сочувственной стороны, — преимущественно со стороны протеста против
Петровского деспотизма и вообще всяческого насилия: все же
прочее выдать за пустяки, романтизм, который можно и простить, ради
других добродетелей, и от которого, по всей вероятности, и сами
Славянофилы бы отказались, если бы жили подольше, — особенно
Хомяков: «ведь это было свободнейшее направление!» выражается
г. Мамонов. Нужды нет, что Хомяков умер почти 60-ти лет; нужды
нет, что подобный авторский прием в историческом очерке дает
ошибочное освоение самому протесту покойных Славянофилов;
что отделить от них положительную сторону их проповеди — все
равно, что собрать с человека кожу... Такие безделицы не
останавливают г. Мамонова. Он идет дальше. Не могут же последователи
одного и того же направления очутиться в направлениях разных: есть и
другие люди, которых общественное мнение признает
последователями, но которые не умели придти к противоположным
результатам г. Мамонова. Отделиться от них автору необходимо, — да и не
трудно: стоит только назвать себя «истинным», а их последователя-

594
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ми ложными, и не стесняться в выборе средств. Он и не
стесняется, — полюбуйтесь.
Эти, так называемые, последователи только мешают уразуметь
покойных Славянофилов — Киреевских, Хомякова, Константина
Аксакова, — так негодует г. Мамонов. Они затеряли главнейшие
Славянофильские предания; они свободнейшее направление
превратили в патриотически-благонамеренную доктрину, которая...
проповедует уж не народное православие, а просто царскую веру,
подхваченную Ю. Ф. Самариным у диких Латышей, торгующих своей
религиозной совестью»... Вот что называется «свободно придти к
противоположным результатам, чем те, которые записал Хомяков», к
диаметрально противоположным — это несомненно. Ничто не
может быть противнее Хомякову и другим покойным Славянофилам,
как точка зрения Остзейских баронов. Весь этот дикий отзыв об
угнетенном народе и обвинение, взведенное на г. Самарина, это не
только воззрение, но и нравственный поступок — отнюдь не
Славянофильского свойства... Автор «Предисловия» к заграничному
изданию богословских сочинений Хомякова не нуждается в
оправдании; его взгляд на свободу верующей совести так известен, что
всякая попытка гг. Мамоновых очернить его образ мыслей и
действий в этом отношении — истощится в напрасных усилиях... Четыре
тома «Окраин» служат достаточным опровержением грубому
поклепу на Латышей. Бедное племя! Насильно онемечиваемое, теснимое
материально и нравственно чужеземной враждебной властью, оно
ищет исхода из своего душного тройного плена, протестантского,
Немецкого и социального, из-под ига пасторов и баронов, —
обращает взоры свои к России, от которой одной ждет себе избавления;
инстинктивно стремится, волнуемое неясными, многосложными
побуждениями, к духовному слиянию с ней в вере, — которой еще не
ведает, но истину, которой смутно чует, которую называет то Русской,
то царской, не отделяя в своих понятиях России от царя, воплощая,
по общему народному свойству, в живой человеческий образ
отвлеченное политическое представление, — и простодушно опираясь на
авторитет этого сильного имени перед своими сильными
гонителями... И вот, находятся ревнители чистоты православия, вроде
г. Мамонова, которым бы хотелось, чтобы Русские люди — в руку,
просящую хлеба, сунули камень, облаяли Латышей насмешками и

Письмо к издателю «Русского архива» по поводу статьи Э. Мамонова... 595
бранью, и вытолкали взашей... Кстати, если г. Мамонов ссылается на
авторитет покойных Славянофилов, то не благоволит ли он
припомнить, что еще в 1848 г. и Хомяков, и К С. Аксаков встретили с
живым, всеполным сочувствием рукопись Ю. Ф. Самарина: «Письма
из Остзейского края», которые, как известно, заключали в себе те же
самые положения, что и в последующих сочинениях, только полнее
и фактически развитые... Говоря о недостойных последователях,
г. Мамонов называет имя одного г. Самарина. Но я не могу отклонить
от себя чести подлежать, наравне с ним, негодованию г. Мамонова,
как по солидарности моей литературной деятельности с г.
Самариным, так же потому, что я один, с начала 60-х годов, издавал
журналы Славянофильского направления. Следовательно, к моим
изданиям, а не к чему другому должны относиться слова автора, что
славянофильство, по смерти первых Славянофилов, обратилось в
«формальный катехизис клерикально-полицейских сентенций,
вследствие чего, к началу 1860-х годов, вдруг распространилось по
всему Русскому царству, вдруг получило одобрение от всех маменек
и генералов, и приняло в свое лоно всех материнских сынков,
желавших сделать карьеру»...
Эти строки истинно увеселительны, особенно когда вспомнишь
судьбу «Дня», «Москвы», «Москвича», заграничных изданий
Ю. Ф. Самарина, между прочим, известной его статьи богословского
содержания, не удостоенной одобрения со стороны высшего
духовного начальства, — должно быть за клерикально-полицейские
сентенции, не иначе. Не в клерикализме ли повинны и статьи о свободе
совести в запрещенной «Москве»? Не знаю, много ли генералов
одобряло мои издания. Я не разделяю суеверного страха перед
генеральским рангом; мне не приходило в голову справляться о чинах лиц,
мне искренно сочувствовавших, возбранять состоящим в IV классе
сочувствие к направлению людей VIII и VII разряда (чины Хомякова
и Киреевского); но достоверно одно, что наши издания лишены были
счастья пользоваться расположением высших чинов, имевших власть
над литературой. Желательно было бы, уже ради курьеза, чтобы
г. Мамонов указал хоть одно лицо, которому славянофильство после
1860-х годов помогло сделать карьеру. И где же тот успех, которым
стыдит нас автор, и которым так бы хотелось порадоваться?
Не может же автор добросовестно смешивать деятельность лиц, ко-

596
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
торых он сам называет последователями Хомякова и прочих
покойных Славянофилов, с теми патриотическими изданиями, которые,
защищая лишь одну политическую Русскую национальность,
отрицают значение духовных основ Русской народности, и к самому
славянофильству относились и относятся или постоянно враждебно,
или же с полупрезрительным снисхождением?
Но толковать с автором о добросовестности я считаю излишним.
Если вы помещаете статью г. Мамонова в «Русском Архиве», то,
вероятно, признаете справедливым, чтобы одновременно с ней было
напечатано и мое письмо.

РЕЧЬ ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТА60*
МОСКОВСКОГО СЛАВЯНСКОГО
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА
В ЗАСЕДАНИИ 24 ОКТЯБРЯ 1876 г.
Мм. Тт. Можно было думать, что приспел, наконец, час для русской
земли сдать свое дело государству, — то дело величайшей
государственной важности, которое, до сих пор, в течение стольких
месяцев, с неимоверным напряжением сил, выносила она одна на своих
плечах, без пособия и содействия своего правительства. Я разумею
здесь не призрение только больных, голодных, сирых Болгар и
Сербов различных наименований, не помощь только деньгами и
тряпьем, а помощь кровью, страдную работу освобождения — одним
словом деятельное участие Русского народа в самой войне сербской
за славянскую независимость. Подписанное на днях Портой
перемирие606 еще не служит порукой в том, что за ним последует мир,
такой мир, который бы пришелся в меру законных требований
наших братьев, в меру нашей народной чести и кровавых жертв,
принесенных Русской землей. Поэтому временное прекращение
военных действий еще нисколько не повод к ослаблению трудов и
усилий, ознаменовавших последнее время нашей общественной жизни.
В отставку выбыть еще нельзя. Еще не настала для общества пора
слагать с себя тяжкое бремя необычной ему, — можно сказать —
нежданной, негаданной деятельности.
Я сказал: «необычной, нежданной, негаданной». В самом деле, то,
что творилось в России в эти последние месяцы — неслыханно и
невиданно не только в русской, но и в ничьей истории. Общество, —
точнее — сам народ, помимо своего правительства, безусловно, верного
дипломатическим обязательствам, — без всякой помощи
государственной организации, ведет войну в лице нескольких тысяч своих
сынов (сынов, а не наемников), на свои частные средства, в стране,
хотя и родственной, но чужедальней, доселе ему почти
неизвестной, — не из корысти, не за свои прямые, практические,
материальные интересы, а за интересы, по-видимому, ему чуждые и
отвлеченные. Ведет, не прячась, не потаенно, а среди бела дня, с полным со-

598
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
знанием законности, правоты, святости, — скажу более:
естественности своих действий. Этой-то простоты и безыскусственности
нашего общественного движения никак не способна понять Западная
Европа, в которой почти всякое публичное совокупное действие
является продуктом подготовительной агитации, заговора,
подстрекательства, и совершается лишь под руководством и при посредстве
правильно организованных, хотя бы и скрытных учреждений.
Нисколько не удивительно поэтому, что какому-нибудь лорду
Бисконсфильду607, да и не ему одному, даже и некоторым нашим
доморощенным иностранцам русской крови (преимущественно на
высших общественных ступенях), мерещатся тайные общества и в
России, так, что весь позор, по их мнению, или иначе: всю честь
русского народного вмешательства в сербскую войну они приписывают
лишь коварству Славянского Комитета! Нельзя без улыбки читать
такое иностранное мнение о могуществе нашего Комитета. Вам,
мм. гг., лучше, чем кому-либо известно, как мало заслужена Комитетом
приписываемая ему честь. Такова природа этого всенародного
движения, что оно не только не могло быть сочинено Комитетом, не
только не способно было втесниться в какие-либо комитетские
рамки, но перешло далеко за его края и почти подавило собой нашу
скромную организацию. Здесь уже дело не Славянского Комитета, а
всей Русской земли, и величайшая честь для Комитета — умалиться
до значения простого орудия народной мысли и воли, — орудия
посильного, и, к сожалению, недостаточного.
До какой степени не было никакой предумышленности в
действиях Комитета — лучше всего доказывается тем, что Комитет вовсе
не был приготовлен к той обширной деятельности, которая выпала
ему на долю. Наша Распорядительная Комиссия, устроенная, так
сказать, по-домашнему, из трех-четырех лиц, без всякого подобия
канцелярии, долго продолжала работать в том же составе, хотя ей
становилось трудно и даже очень трудно: только с июля месяца
обзавелась она первым письмоводителем на жаловании, и потом лишь
постепенно, уступая необходимости, увеличивала количество
служащих, воспользовавшись в то же время усердным и деятельным
содействием многих членов Славянского Комитета и почти всего
правления Московского Общества взаимного кредита608, где я имею
честь председательствовать.

Речь вице-президента...
599
Если это наше искреннее признание может навлечь на вас упрек в
непредусмотрительности, то оно, с другой стороны, служит самым
красноречивым ответом на клеветы иностранных газет; британский
премьер, полагаю, совершенно бы сбился с толку, если бы свое
представление о Комитете проверил по нашим книгам и документам. Но и
упрек в непредусмотрительности был бы несправедлив. Наше
народное движение изумило не одну Европу, но и русское общество, т. е.
образованный, мыслящий слой России, именно тем самым, что оно
было народное, не в риторическом, а в точном смысле этого слова.
Десятки лет раздавалась проповедь так называемых славянофилов и
была, казалось, лишь гласом вопиющего в пустыне; двадцать два года
назад Крымская война609, возникшая также из-за Восточного или,
вернее, Славянского вопроса, вызвав могучий взрыв «патриотизма»,
не пробудила, однако же, исторического самосознания в тех
народных слоях, где сидят самые корни русской силы, духовной и
внешней... Нам не виден и не ведом таинственный процесс внутреннего
народного созревания и вообще духовных отправлений народного
организма; можно было, конечно, догадываться, что с уничтожением
крепостного состояния и разных сословных юридических
перегородок, с распространением грамотности, умственный кругозор народа
расширился, и деятельность мысли стала вольнее, — но то, что
совершилось, превзошло самые смелые ожидания. Признаюсь
откровенно, каждый новый фазис проявлений народного сочувствия
поражал меня радостной нечаянностью, пока, наконец, не объявилось
это сочувствие во всей своей могучей и простой правде. Не менее
поражал меня и постепенно изменившийся строй мыслей и тон речей в
нашей, так называемой, интеллигентной сфере, в нашей печати: все
литературные лагери, партии и фракции перемешались, все
очутились, чуть не к всеобщему своему удивлению, согласными и
единодушными в самом главном, жизненном для России вопросе;
вчерашние противники встретились союзниками. Точно будто подломились
ходули и все сошли на землю, стали на ноги, — точно будто сбросили
арлекинские наряды и оказались тем, что они, в самом деле,
русскими людьми просто, как есть.
Было чему удивляться человеку, помнящему былое нашей
общественной жизни, да и выяснилось это не вдруг, а одновременно с
ходом событий. Когда началось восстание в Герцеговине610, с не-

600
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
большим год назад, и Московский Славянский Комитет, а также и его
Петербургский Отдел, напечатал послание митрополитов Сербского
и Черногорского, эти послания духовных лиц были, через русское
духовенство, доведены до сведения народа611, — только доведены до
его сведения, не больше, и пожертвования, уже и тогда, приняли
размеры дотоле небывалые. Перед народом стали раздвигаться пределы
православного мира, открываться новые горизонты братства. Но все
это еще было смутно. Не менее смутно было сознание и в
общественных сферах, — так что когда генерал Черняев612, в сентябре
прошлого года, приехал в Москву и предложил отправить вместе с ним
человек пятьдесят нижних чинов в Черногорию, а оружия на 500
человек, — план этот не мог состояться — за недостатком денежных
средств, которых у Комитета в то время не было еще вовсе, а у
частных лиц не оказалось готовности... Последовавшая затем
деятельность Комитета имела внешний вид, и даже характер —
преимущественно благотворительный; добровольцами, при пособии Комитета,
отправлялись в Герцеговину одни южные Славяне, Сербы, отчасти
Болгары, проживавшие в России: исключение составили только два
русских офицера, нарочно для этой цели приехавшие в Москву, так
как в Петербурге в пособии им было отказано. Когда же на
славянском небосклоне появилась заря новой, более значительной в
политическом смысле и организованной борьбы, именно борьбы
Сербского княжества с Портой за освобождение подвластных Туркам
Славянских земель, и генерал Черняев, в конце марта нынешнего
года, заявил Комитету о своем намерении ехать в Сербию, то Комитет,
конечно, не мог не оценить великого значения такого события, как
появление Черняева во главе сербского войска. Но ни Комитет, ни
сам Черняев, конечно, еще не предвидели тогда, что произойдет в
самом русском населении, даже в среде пахарей-мужиков.
Присутствие Черняева в сербской армии казалось Комитету прежде всего
полезным в отношении военном, но особенно важно для Комитета
было то, что вождем сербским являлся именно Русский,
представитель русской идеи, русского воззрения на славянское дело, в смысле
истинных интересов Славянства, вне местной племенной
исключительности и розни. Комитету было очевидно, что подвиг
самоотвержения со стороны Черняева не может не поднять среди Славян
обаяние и честь русского имени, сильно, в то время, скомпрометирован-

Речь вице-президента...
601
ного дипломатией, не может не поднять и в самом русском обществе
его нравственный уровень, чувство собственного достоинства. Нужно
было только устранить некоторые затруднения, останавливавшие
отъезд генерала Черняева: сумма была ничтожная, всего 6,000 рублей,
и Комитет не задумался ее выдать.
Вскоре, затем как огласилось прибытие Черняева в Сербию (что
уже само по себе произвело сильное впечатление как в Европе, так в
России и во всем мире Славянском), началась страшная эпопея резни,
грабежей, насилий и всех турецких неистовств в Болгарии. Тут уже не
нужно было никаких особенных усилий со стороны Комитета для
возбуждения сочувствия и сострадания. Исторический мотив борьбы
с неверными и лютым Татарином, проходящий сквозь все житие
Русского народа, отзвук прожитых зол и скорбей, увековеченных и
песней и церковными празднествами, но, казалось, затертых в
народной памяти новейшими бедами, — все это не то, чтобы
припомнилось в виде исторических фактов, а самый враг, самое зло предстало
как что-то давно знакомое и родное. Для Русского нет врага
популярнее Турка: пожертвования вещами и деньгами полились рекой...
Началась сербская война. С первой же минуты она стала своею
России; честь русского имени связывалась с именем вождя.
За Черняевым вслед поехали в Сербию, помимо Комитета, несколько
его сослуживцев и близких приятелей. Внимание общества и самого
народа, от Герцеговины, Боснии, Черногории — перейдя на
Болгарию, — сосредоточилось тогда на Княжестве Сербском и таким
образом обошло весь круг православных славянских племен. С
замиранием сердца следила Россия за неравномерной борьбой
маленькой православной землицы, величиной меньше Тамбовской
губернии, с громадными полчищами азиатской орды, рассевшейся в трех
частях света. Но когда сербские войска испытали первую неудачу,
когда на эту почву возбужденного народного сочувствия пала, так
сказать, первая капля русской крови, когда совершился первый
подвиг любви и принеслась первая, чистая жертва во имя России, от
Русского, за веру и братьев, тогда дрогнула совесть всей Русской
земли, и каким-то откровением сердца — народ сразу устроил себе,
не мудрствуя лукаво, весь мир истинно славянского, т. е.
православного братства. Он как-то разом перешагнул через все географические и
иные научные трудности, да и ступил, как ни в чем не бывало, на путь

602
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
своего исторического призвания, который, казалось, так мудрено
было ему втолковать без специальных учебников. Все эти названия
гор и рек, эти Моравы, Савы, Дрины, стали ему как бы свои, и,
прохаживаясь между ними, он словно повторил себе, через восемь
столетий, замечание Нестора613 в его летописи: «а русский язык и
словенский один есть»614. В этом сознании, приобретенном Русским
народом, залог всего будущего: оно стоит всяких побед, и если в настоящую
минуту дело славянское и казалось кому-либо в проигрыше, то эта
временная неудача ничто в сравнении с величием добытого.
Как с самого начала, так и потом, Московский Славянский
Комитет не зазывал и не заманивал со своей стороны ни одного
добровольца. Сами собой, один за другим, стали являться отставные
офицеры, прося указаний, советов и содействия: как бы пробраться
в Сербию и стать в ряды армии под начальством Черняева? Известие
о смерти Киреева615, первого Русского, павшего в этой войне, разом
двинуло сотни охотников, да и впоследствии этот факт постоянно
повторялся: стоило только огласиться новым смертям в среде
русских добровольцев, на место каждого умершего являлось десять
живых с готовностью заступить его место: смерть не отпугивала, а
как бы привлекала. Но все же в начале волонтеры были из числа
людей только военного ремесла и офицерского звания. Я помню
минуту истинного умиления, испытанного мною, когда в первый
раз обратился ко мне с просьбой об отправке его в Сербию
«нижний чин» — унтер-офицер Карасев: так еще нов и неожидан был для
меня подобный символьный почин в низменной нашей
общественной среде! Вскоре это ощущение сменилось впечатлениями еще
сильнейшего свойства, когда стали являться уже не одни нижние
чины, но и простые крестьяне. И с какой смиренной
настойчивостью, как бы испрашивая милости, со слезами, на коленях, молили
они об отправлении их на поле битвы — именно молили, потому
что Комитет принял было за правило: оказывать пособие только
отставным военным. Само собой разумеется, однако, что подобные
просьбы крестьян были нами всегда уважены. И надобно было
видеть их радость при объявлении им комитетского решения. Впрочем,
эти сцены стали повторяться так часто, движение так усилилось,
дела и хлопот прибавилось так много, что уже некогда было ни
останавливаться над проявлениями народного чувства, ни расспра-

Речь вице-президента...
603
шивать в подробности являющихся о двигавшем их побуждении:
«положил себе помереть за веру», — «сердце кипит», «не
терпится — хочу послужить нашим», «наших бьют»; — куда? — «к нашим, за
одно постоять» — вот краткие ответы, звучавшие спокойной
искренностью и такой задушевной простотой, в которой слышалась
неодолимая мощь. Чувствовалось, что перед вами, в смиренном
облике, без горделивой, самодовольной осанки, стояли герои — скажу
больше: люди того закала, из какого выходили мученики первых
веков христианства. Да, нам приходилось сподобиться узреть самую
душу народную!..
Разумеется, случались и ошибки, бывали и исключения; иногда
те же самые герои и мученики, в ожидании подвига, или, отправляясь
на смертный подвиг, не отказывались подчас и гульнуть. Но у кого же
хватило бы духа бросить за это в них камень? Повторяю: со стороны
нижних чинов и простолюдинов-добровольцев не было и не могло
быть корыстного расчета в их побуждениях. Я, по крайней мере,
добросовестно предварял всех и каждого о суровости предстоявшего
им жребия — да и ничего «выгодного» не представлялось им с
первого же раза: 50 рублей на брата, из которых 35 уходило на проезд по
Румынии, да еще на дорожные харчи и т. п. издержки.
Движение приняло, наконец, такие размеры, что пришлось
устроить особое отделение собственно для приема волонтеров, для
рассмотрения их просьб и заявлений. Это отделение было открыто в
Славянском Базаре, в помещении, предложенном нашим членом
А. А. Пороховщиковым616, который сам в нем усердно занимался
вместе с Н. Д. Бакуниным и В. И. Симанским. Затем оно было переведено
в дом князя Гагарина, который вызвался принимать постоянное
участие в наших занятиях, и работает с утра до позднего вечера. Вскоре
Комитет убедился, что нет никакой возможности сосредоточить
народное движение не только в одном московском центре, но даже и
еще в двух других центрах, в Петербурге и Киеве, где существуют
Отделы. Вся Россия готова была покрыться Отделами Славянского
Комитета, изо всех городов присылались нам о том заявления; но мы,
к истинному сожалению, не могли удовлетворить эту настоятельную
потребность: разрешение на учреждение отдела зависит не от нас, а
от Министерства внутренних дел. К счастью, в Одессе существует
утвержденное правительством особое общество, под названием

604
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Благотворительного Славянского Общества Кирилла и Мефодия, и
оно своей деятельностью оказало значительные услуги общему делу.
К счастью также, в некоторых губернских городах нашлись
настолько просвещенные и причастные всенародному чувству начальники,
что они без труда разрешили местным жителям: учреждать особые
кружки «для сбора пожертвований», кружки, которые и послужили
центрами для местной деятельности на пользу общего дела. Но когда
порыв сочувствия охватывает собой десятки миллионов народа на
пространстве чуть не целой части света, мудрено упорядочить,
регулировать проявления этого сочувствия, дать ему рамки, форму,
правильное единообразие, особенно при отсутствии надлежащей
гласности. Нас, именно Московский Славянский Комитет, обвиняют в
том, что у нас Россия, так сказать, выбилась из рук, что мы не сумели
покрыть ее сетью стройной организации, что не воспользовались в
должной мере народной готовностью жертвовать, и оставляли
множество мест без указаний и руководства. Факт верен, но упрек
несправедлив. Поставленные лицом к лицу с сочувствием всей
необъятной России, мы лишены были даже возможности сноситься с ней
путем печати — по причинам, от нас не зависевшим. Для
письменных же сношений с сотнями городов и сел, и тысячами лиц, от
которых мы получали запросы — не только нас с нашей канцелярией, не
достало бы и целого министерского департамента. Но это лишь
внешняя невозможность. Тот не знает натуры народных движений,
особенно в России, кто воображает, что их легко подчинить
какой-либо организации, предложенной каким-либо комитетом.
Чувство проявляется своеобразно и разнообразно, и не любить
стеснений. Пожертвования стали специализироваться — смотря по тому,
какой предмет именно излюбило сердце жертвователей;
жертвователи — и это в высшей степени законно в психическом смысле —
захотели взойти в прямые, непосредственные сношения с лицами и
местностями, в пользу которых жертвовали, и, минуя Комитет,
города, села, отделения лица писали прямо от себя и Черняеву, и князю
Милану617, и княгине Наталье618, и князю Николаю619, и митрополиту
Михаилу620, посылали прямо от себя депутатов, добровольцев, деньги
и вещи, с подробным разъяснением их назначения, а при этом,
кстати, своих чувств и ожиданий. Всему этому разнообразию, и если
хотите, непорядку так и подобало быть, ибо самое дело было диковин-

Речь вице-президента...
605
но и (с чем вы уже конечно согласитесь) не имело прецедентов, а
потому и опыта не было!
Да милостивые государи, ни прецедентов, ни опыта не имело
русское общество вообще, ни наш комитет в особенности, для того,
чтобы одновременно не только исполнять свое благотворительное
призвание раздачей денежной помощи, но и исправлять должность
интендантства, комиссариата, инспекторского департамента, военно-
медицинского, артиллерийского, провиантского ведомств, чуть ли
даже не генерального штаба.
Нет ни малейшего сомнения, что такая непривычная для нас
деятельность, организуемая притом на ходу, была сопряжена с
немалыми ошибками, и, несмотря на все наши труды и старания, не всегда
достигала надлежащих результатов. Впрочем, при оценке этих
результатов, необходимо принять во внимание отсутствие всякой
правильной организации в самой Сербии, которая, при своем
миниатюрном государственном устройстве, оказалась вовсе не
приготовленной и не приспособленной к военному хозяйству в таких крупных
размерах. Как бы то ни было, Славянский Комитет сделал со своей
стороны все, что поддерживаемый в своей непомерной работе
надеждой, что придет же, наконец, час, когда политические
обстоятельства дозволят Русской Земле воспользоваться благами созданной ею,
могучей русской правительственной организации и сдать свое дело
государству, — то дело, которое составляет существенное призвание
государства, как политической, внешней силы организма.
Перехожу затем к отчету, или вернее сказать — к перечню
главных статей нашего прихода и расхода: эти цифры еще живее
охарактеризуют деятельность; более же подробного отчета в настоящее
время, когда дело еще ведется, представить нельзя за неполучением
точных сведений с места.
Я предвижу заранее, что цифры нашего прихода произведут в
публике некоторое разочарование. Мы ежедневно и читаем и
слышим, что из России высылались в славянские земли целые
миллионы, причем обыкновенно ставится строгий вопрос: куда же
деваются миллионы? Но эта молва о количестве миллионов столько же
верна, как о количестве добровольцев, которых общественное
мнение насчитывает, чуть ли не до 20 т. и которых, в самом деле,
была только пятая часть, может несколько более, может быть и

606
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
менее. В Московском Славянском Комитете, с самого начала герце-
говинского восстания или с 1 сентября прошлого, т. е. 1875 года, до
22 октября сего 1876 года, следовательно, почти в 14 месяцев, всех
пожертвований поступило: 742,328 р. 73 коп. Из них в течение
первых десяти месяцев с половиной поступило 151,458 р. 78 к.;
в последние же три месяца с небольшим, т. е. с 14 июля по
22 октября поступило 590,869 р. 95 к., или средним числом в день
5,900 р. 742 тыс. рублей цифра почтенная, но еще очень далекая от
тех миллионов, о которых гласит молва. Если к этому
присоединить приход Петербургского Отдела Славянского Комитета,
которым в тот же срок времени было собрано 800 тыс. руб. (в первый
период пожертвований перевес был на стороне Петербурга,
благодаря распоряжениям высшего духовного ведомства), то всего на
всего выйдет в обоих главных центрах России полтора миллиона
слишком, и это ввиду необходимости оказывать помощь
Герцеговине, Черногории, Боснии, Болгарии и, наконец, ратному
делу в Сербии!.. Конечно, не нужно забывать, как я уже имел честь
вам доложить, что в последние месяцы, в пору высшего
возбуждения народных сочувствий, образовалось множество малых
центров по всей России, которые распоряжались пожертвованиями
самостоятельно и пересылали деньги, минуя Славянский Комитет
и его Отделы, прямо от себя, с различными специальными
назначениями, чем иногда не мало затрудняли те места и лица, к
которым препровождались такие отдельные, большей частью мелкие
суммы. Весь почти западный край России во второй период
пожертвований — обошелся без участия Славянского Комитета и
Киевского Отдела, которого приход сравнительно не велик.
Некоторые общества и учреждения, как, например, Петербургское
Кредитное Общество, препроводившее сто тысяч прямо от себя в
распоряжение генерала Черняева (кроме 100 т., переданных им
Петербургскому Отделу), жертвовали также независимо от
Комитета. Таким образом, вывести в точности общую цифру
пожертвований пока еще невозможно, но если присоединить к ним
и денежные суммы, поддержанные Главным Обществом
Попечения о раненых и больных воинах, то едва ли и тогда общий итог
пожертвований превысит 3 миллиона, а с вещественными
пожертвованиями 3 миллиона.

Речь вице-президента...
607
Это и громадно и мало. Мало сравнительно с размером
потребностей, ибо свыше 3 миллионов православных наших
братьев Балканского полуострова нуждается в самом
существенном — в хлебе, одежде и крове. Мало относительно такой крупной
величины, какова Россия, с ее 80 миллионами населения, ее
пространством, равняющимся целой части света, ее значением, ее
политическим и военным могуществом, и пр. и пр. Мало — ввиду
молвы о десятках миллионов жертвованных рублей. Это
громадно, если принять в соображение источник пожертвований, их
нравственный характер, условия нашего общественного развития
и те помехи — мелкие, ничтожные, но, тем не менее,
действительные, какие приходилось, а иногда и не удавалось, преодолевать
порыву и готовности жертвователей. Громадно — потому, что две
трети пожертвований внес все же он, наш бедный, обремененный
нуждой, простой народ, — и каждый его медный грош, без
сомнения, по нравственному результату подаяния значил и на весах
истории весил тяжелее сотни червонцев. Вообще можно
заметить, что пожертвования по общественной лестнице шли в
обратной прогрессии: чем выше, чем богаче, тем относительно
слабее и скуднее. Были, конечно, и исключения, да нельзя принять в
соображение и общего экономического состояния России в эти
неурожайные годы. Несомненно, однако же, то, что наши
денежные знаменитости не участвовали вовсе, а если и участвовали, то
в самом ничтожном размере в этой всероссийской народной
складчине, может быть потому, что «не сочувствуют»! Оно
громадно, наконец, ввиду новизны самого дела, непривычки и
неумелости нашей действовать народно и сообща, отсутствия
организации, неудобства сношений и сообщений со всеми углами
России, и, наконец, — в виду невозможности для Комитета
пользоваться беспрепятственно пособием печатного публичного
слова. Но главное: громаден результат, добытый всей этой, в
сущности, невеликой цифрой пожертвований; громаден по своим
нравственным последствиям, по подъему нашей общественной
самодеятельности, по пробуждению нашего народного
самосознания, по сближению Славянских племен между собой, потому,
наконец, что идея Славянства из отвлеченной сферы перешла в
жизнь, воочию объявилась.

608
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Но на этом останавливаться нельзя и одними нравственными
результатами довольствоваться не следует. Надо обеспечить их
прочными практическими, материальными условиями бытия, надо
довершить дело и дотянуть гуж до конца, помня пословицу...
Я не стану распространяться теперь о подробностях нашего
«прихода», хотя они в высшей степени интересны. Впрочем, потому
именно, что они так интересны, они заслуживают обстоятельного
изложения, чем и занимается теперь наш почтенный секретарь, он же и
профессор истории. Письма, при которых большей частью присылались
пожертвования, приводятся теперь в порядок и многие из них, как
искреннейшие, простые излияния народного чувства, лучше всего
свидетельствуют о правде настоящего исторического движения.
Перехожу к расходу.
В первый, так сказать, Герцеговинский период пожертвований,
деньги расходовались почти исключительно на нужды славянских
семейств Герцеговины и Боснии, и на пособие Черногории. Всех
денег, таким образом, препровождено в Рагузу621 и,
непосредственно, черногорскому правительству в первые 8 месяцев 96,000 р., а в
последний период времени, т. е. когда Черногория сама вступила
открыто в бой, только 39,583 р. 45 к., всего же 135,583 р. 45 к. Конечно,
39 тысяч рублей немного, но несправедливо мнение, будто
Черногория была пренебрежена или забыта. Ее нельзя было забыть:
она достаточно напоминала о себе своими изумительно
доблестными подвигами, которые вместе с подвигами наших добровольцев,
одни только и тешили русские сердца во все время этой
неравномерной борьбы. Но понятно, однако же, что с началом сербской
войны внимание общества и самые пожертвования устремились
туда, где лилась кровь, где исход борьбы представлял более важное,
не одно местное, но и общее политическое* значение, да и самая
задача поставлена была шире. Теперь же вновь стали поступать
приношения в пользу Черногорцев и не далее, как вчера получено разом
5,000 р. от неизвестного. Письмо его светлости князя Николая,
которое сейчас вам будет доложено, и те сведения о бедственном
положении черногорского населения после войны, которые привез и
* Решено было: отделить немедленно в пользу Черногории 50 т. р. с, что и
исполнено.

Речь вице-президента...
609
которые передаст вам лично присланный сюда князем наш
почетный член Г. С. Веселитский-Божидарович622, вероятно возбудят в вас
желание уделить немедленно часть наших сумм в распоряжение
князя Николая, и я полагаю, что мы могли бы, без особенного
затруднения, ассигновать на это 50 т. р. с.
Пособие отправлявшимся в Герцеговину и Боснию добровольцам
мы оказывали только Сербам, воспитывавшимся в России, на что и
истрачено 3,202 р. 40 к. Впрочем, как исключительный в то время
случай, были и два русских офицера, которым, по их просьбе, Комитет
не отказал в денежных средствах для поездки в Герцеговину.
На Болгарию и ее несчастное население истрачено в разное время
38,058 р. 68 к. Из них 10 т. р. были посланы в Императорское
Российское Посольство в Константинополе, где по этому поводу и
образован был нашим поверенным в делах, г. Нелидовым, особый
комитет для вспоможения бедствующим Болгарам.
На Болгарские же, а также на Боснийские семейства, укрывшиеся
в Сербском княжестве, послано митрополиту Сербскому Михаилу в
разное время 7,000 р., роздано иными путями 1,000 р., и отправлено
недавно специальному, учредившимуся для сей цели комитету
5,000 р., итого 13,000 руб.
В распоряжение генерала Черняева, т. е. как на содержание его и его
штаба, так и на нужды поступавших на службу под его начальство
русских добровольцев, отправлено было до сих пор 78, 966 руб. 76 коп.
Значительная часть этой суммы была жертвована со специальным
назначением: «в распоряжение генерала Черняева», «генералу
Черняеву», и т. д. Известно, что ни генерал Черняев, ни русские
офицеры не получали от сербского правительства никаких денежных
средств на свое содержание. Главнокомандующий Моравской
армией из этих же сумм выдавал жалованье своим русским офицерам,
сколько было можно — оказывать пособие нуждающимся, раненым и
возвращающимся, покупал лошадей для армии и вообще производил
многие расходы для потребностей своего войска.
Когда генерал Новоселов623 принял начальство над Ибарской
армией, то на удовлетворение нужд русских офицеров и нижних чинов,
служивших в этой армии, было в разное время отослано Комитетом
20,401 р. 20 к. Из них также некоторая часть была жертвуема,
особенно из провинции, именно с этой целью.

610
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
В помощь больным и раненым в Сербии, призреваемым ее
светлостью княгиней Натальей, а также белградским Женским Дружеством,
отправлено было 6,000.
В распоряжение его светлости сербского князя Милана 10,000 р.
На санитарное дело в Черногории издержано до сих пор 6,307 р.
76 к. Когда открылась война Черногорцев с Турками, мы отправили
туда трех врачей и четырех фельдшеров, с жалованием: врачам по
200, фельдшерам по 75 р. в месяц, кроме подъемных денег; кроме
того, две тысячи рублей употреблены были на покупку вьючных
лошадей и других принадлежностей. Врачебный персонал находится в
заведывании русского генерального консула А. С. Ионина624.
Деятельность наших врачей была весьма успешна. Они стяжали
общую благодарность, как князя, так и всего населения.
В Сербию было отправлено Комитетом первоначально 13
врачей, 14 фельдшеров — исключительно для действия на
перевязочных пунктах, с жалованием: врачам по 150, фельдшерам по 50 р. в
месяц, кроме подъемных, сверх того 23 сестры милосердия из
общины «Утоли моя печали» (с содержанием по 60 р. в месяц на
каждую), при начальнице общины, княгине Н. Б. Шаховской625; затем
еще 7 сестер милосердия, по ходатайству нашего Дамского
Отделения из здешней Покровской Общины, при санитарном
отряде Общества русских врачей. Из 13 отправленных нами врачей,
трое уже возвратились, а из фельдшеров десять; выбор последних
оказался по большей части неудачен, да к тому же их с успехом
могли заменить и заменили сестры милосердия, все опытные в
перевязывании ран и в уходе за больными. Управление нашим
санитарным отрядом было возложено на П. И. Николаева (председателя
Владимирской губернии земской управы), который не только
пожертвовал на санитарную часть значительную денежную сумму, но
и сам на свои средства отправился в Сербию, взяв отпуск. К
сожалению, состояние здоровья не позволило ему остаться в Сербии долее
нескольких недель, и заведывание отрядом предложено было
княгине Шаховской. Мы можем только порадоваться, что наше
санитарное дело попало в руки такой энергичной, умной,
самоотверженной женщины. Княгиня тотчас устроила госпиталь от
Славянского Комитета в Парачине. В настоящую же минуту этот
госпиталь перенесен в Белград.

Речь вице-президента...
611
Всего на санитарную часть в Сербии отчислено было до сих пор
31,052 р. 96 к.; впрочем, эта сумма еще не вполне издержана.
Наибольший расход был произведен по отправке добровольцев,
но он еще не определен в точности, ибо деньги добровольцам
выдавались частью в Москве, частью в Кишиневе и Белграде, куда для этого
переводились нами значительные суммы.
Пособие добровольцам, отправлявшимся в Сербию, выдавалось
сначала в довольно щедром размере, потому что представлялось
каким-то исключительным расходом, т. е. не менее 200 рублей
офицерам, а некоторым полковникам, которых присутствие в
Сербии казалось особенно полезным, значительно выше. Когда же
число добровольцев увеличилось, и самое отправление их туда
стало обычным явлением, размер пособия был сокращен, так что
штаб-офицерам выдавалось 250 р., обер-офицерам от 150 до 200,
юнкерам не свыше 120 руб., унтер-офицерам от 75 до 100, нижним
чинам 70,60 и не менее 50 рублей. Из этого пособия
производились добровольцами расходы на заграничный паспорт, на проезд
через Румынию от Ясс до Турн-Северина и на продовольствие во
время пути; проезд же от Москвы до Кишинева и до Одессы,
благодаря Правления Московско-Курской, Курско-Киевской, Киевско-
Брестской и Одесской железных дорог, был и остается даровой, по
свидетельствам Славянского Комитета, точно так же как и провоз
отправляемых нами грузов. Из изложенного выше, каждый может
вывести заключение, что денежное пособие, выдававшееся
Комитетом, никак не могло служить приманкой для поступления в
ряды сербской армии.
Всех добровольцев, получивших пособие от Московского
Славянского Комитета, по настоящее число насчитывается 1,176
человек, в том числе 11 полковников.
Денег на пособие истрачено приблизительно до 140 т. р. с,
включая сюда и расходы на обратную отправку домой тех добровольцев,
которые явились сюда без предварительных сношений и справок,
без всяких средств, иногда пешком, из самых искренних
побуждений, но не могли быть приняты по каким-либо независящим от них
обстоятельствам и не имели денег для возвращения. Вообще
добровольцев могло бы быть отправлено вдвое более; но Комитет
выдавал пособие почти исключительно военным, от отставных офице-

612
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ров требовал в большинстве случаев свидетельств об их образе
жизни за время после выхода в отставку, и никого не принимал
заочно. В числе этих 1,176 добровольцев мы считаем и добровольцев
из городов, т. е. таких, на которых средства давались иногородними
местными жителями и переводились в Комитет. Особенно много
отправилось добровольцев из Нижнего и Орла, и притом, отлично
снаряженных одеждой и обувью, — не мало из Казани, Самары,
Астрахани и из других городов.
Независимо от сих добровольцев, Комитет оказал пособие и
казакам на Дону, Тереке и Кубани, пожелавшим помочь своим
православным братиям в их честной борьбе с мусульманами. На этот предмет
издержано приблизительно до 40 тысяч. Говорю приблизительно,
потому что расход производился заочно, и точных расчетов еще
не получено.
Некоторые добровольцы оставили здесь семейства, которые с их
отъездом очутились в самом бедственном положении. Другие,
отличившись в боях, и раненые, писали в комитет письма из госпиталей,
прося оказать помощь их женам и детям. На это израсходовано
Комитетом до сих пор 2,269 р. 34 к., в том числе выдано пособие и
семействам некоторых убитых офицеров.
Возвратившимся раненым добровольцам выдано до сих пор
711р.
На русско-болгарскую дружину в Сербии выслано было
Комитетом, в разное время, полковнику Медведовскому 7,440 р.
Специально на нужды наших добровольцев в Сербии по 22
октября выслано было митрополиту Михаилу, генералу Данде-
вилю626 и отправлено с членами Комитета П. А. Висковатовым и
А. А. Нарышкиным62717,564 р.*
Устройство военно-походного телеграфа в Сербии стоило
Комитету слишком 9,007 р. 18 к.
3,871 р. были израсходованы на устройство двух походных
подвижных церквей, с хоругвями и певчими. На этот предмет
жертвовались специальные суммы как Комитету, так и г. товарищу
председателя И. Н. Батюшкову, который принял на себя труд исключительного
* После 22 октября переведено было по 29 октября еще слишком 30,000 руб.
по телеграфу в Белград.

Речь вице-президента...
613
заведования этой частью, и который представит вам о том
особый отчет.
Более 5,800 руб. издержано до сих пор на изготовление, покупку и
отправку шинелей, сапог, полушубков и некоторых других предметов
одежды и обуви, а также и продовольствия. Шинелей отправлено до
сих пор свыше 4000, сапог до 2000 пар, полушубков до 3000, чаю до
2000 фунт.
Собственно же на наши канцелярские издержки, с жалованием
письмоводителям, истрачено до сих пор, с расходами на телеграф и
на перевод за границу денег, 1,981 руб.
Опуская теперь подробности о других мелких статьях расхода,
напр., на устройство кружек для сбора, посылку и содержание
агентов и проч., и проч., перехожу к общему итогу. Всего по 22 октября
издержано нами, в течение 14 месяцев, 583,542 р. 38 к.
В остатке 158,786 р. 35 к. Из них 5,000 р., пожертвованные г-жей
В. А. Морозовой628, и 500 руб., пожертвованные г. Лукиным, имеют
специальное назначение: первые на воспитание сирот, оставшихся
после убитых русских добровольцев, вторые на воспитание сирот,
павших в бою Сербов в самой Сербии.
Расходы, как видите, не велики, при таком крупном деле и в
виду стольких вопиющих нужд, заявляемых нам не только из
Черногории, Боснии, Герцеговины, Болгарии и Сербии, но из
среды наших русских добровольцев, которым бедная сербская
казна не в состоянии производить никакого денежного
содержания. А между тем денежные средства наши ничтожны и прилив
пожертвований начал заметно ослабевать. В последние три недели с
5,900 руб. он дошел до 2,500 руб. средним размером в день. Но нам
предстоят расходы неотложные, обязательные для русской
общественной совести: это именно обеспечение участи русских
добровольцев, пребывающих в Сербии, обеспечение раненых,
обеспечение семейств убитых, доставление средств для возвращения в
Россию. Мы приняли теперь меры для правильной организации
раздачи жалованья тем из добровольцев, которые состоят в Сербии
на службе (чего до сих пор не было) и вышлем на днях к нашему
члену П. А. Висковатому, для этой цели и вообще на нужды
добровольцев, 25,000 руб., что и будем производить ежемесячно, пока
достанет средств.

614
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Русское общество не бросит начатого, затеянного им дела, в этом
нельзя сомневаться. Но нельзя не заметить, что в последние дни, под
влиянием газетных корреспонденции, сочувствие в публике
собственно к Сербам несколько охладело. Как будто идея Славянства и
решение великого Восточного вопроса могут зависеть от мелких,
местных интриг, ссор и тому подобного случайного дрязга, который
неразлучен с каждым житейским делом, водится везде, где водятся
люди, и совершенно исчезает в общем фоне исторической жизни!
Но какие бы ни были вины нескольких Сербов по отношению к
нескольким Русским, в общем, виноваты мы, а не Сербы. Да, мы — как
общество, как Россия. Сербы не обязаны знать, да, и не могут понять,
что помощь, оказанная им, есть помощь посильная только от одного
русского общества; им неизвестны те исключительные домашние
условия, в каких оно находилось. Говорят, пишут, печатают, славят:
«содействие России, миллионы России». Под Россией разумеют они,
Сербы и все задунайские Славяне, не тот или другой класс общества,
но и все государство, Россию в ее общем, цельном образе, — одним
словом, они не привыкли отделять в России народ от правительства,
и, понадеявшись на «Россию», затеяли борьбу выше сил. Результаты
этой ошибочной надежды всем известны: сотни разрушенных сел,
выжженные города, треть территории в руках Турок, — истощение
средств, всеобщее разорение. Казнить ли еще Сербов и нам за
их заблуждение?
Мы у Сербов в долгу.
Но мы в долгу не останемся. Не только русское общество не даст
осрамить русское имя, но уже близок час, так давно всеми нами
желанный и призываемый, благословенный час, когда в самой России
все станет на свое место, и дело свойства государственного отойдет к
государству; когда, другими словами, само могучее наше
правительство, со своей прочной исторической организацией, во главе и при
содействии общественных сил, возьмет защиту Славян в свои
крепкие руки. Да будет так.

ОТВЕТ И. С АКСАКОВА
НА ПОСЛАНИЕ К НЕМУ д-ра ФР. ЛАД. РИГРА* ^
Досточтимый господин!
Да, — скажем и мы в ответ на ваше братское послание от имени
семейных депутатов Чешского народа, — ночь для Славян, наконец,
минула, и встало утро — вещее утро великого мирового дня:
слышится трепет новой исторической жизни. Казалось бы, что же
необычайного в этой борьбе, предпринятой ныне Россией? Не в первый
раз устремляются русские знамена за Дунай для блага угнетенного и
посрамленного христианства, и если кому несут они избавление и
свободу, так только тем отраслям Славянского племени, которые уже
пять веков изнывают под ненавистным турецким игом. А между тем
не одни Славяне Балканского полуострова, — Славяне и прочих
стран и именований встрепенулись мыслью и духом, как будто и для
них настал исторический черед, как будто все позваны, все
требуются к ответу, всем надлежит вскоре стать на суд истории, суд Божий...
Готовы ли — вот в чем вопрос.
Не забота «о почетной роли первенства в истории» и о том
всемирном владычестве, которое дает «цивилизация, созданная
народами Арийского племени», как гласит ваше послание, должна бы, по
нашему мнению, тревожить в наступающий миг Россию и все
Славянство. Пусть первенствует истина, пусть «жезл вселенной»
принадлежит правде. Наша «почетная роль в истории» прежде всего:
стать, быть и жить самими собой, Славянами, чем мы до сих пор не
были или были, но не вполне; значит, и действовать в истории как
Славяне; служить — не «культуре» и «цивилизации»: заменим эти
малосодержательные иностранные слова и понятия много
содержательным славянским выражением — служить просвещению
общечеловеческому, служить истине и высшей правде своей
правдой — свойствами и особенностями славянского народного духа.
О том надлежит нам заботиться, чтобы явиться достойными своего
призвания и помнить древнейший завет, исходящий из вашей
достославной Чешской земли630:
* Из Праги, от 3 мая 1877 г.

616
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Нам не хвально у немцев искать правду,
потому что прибавляет сказание:
У нас правда по закону святу...*
Соблюден ли Славянами, а если и соблюден, то в какой мере и
степени, этот многозначительный завет?
Неисповедимы пути истории. Судьбы Славянского племени тем
отличаются от судеб прочих народов, действовавших и
действующих на всемирно-историческом поприще, что нет ни одной
славянской отрасли, которая бы в том или в другом виде, в течение своей
жизни, не подверглась испытанию чуждого ярма, внешнего или
внутреннего, вещественного или нравственного, азиатского или
романо-германского; которая бы, после более или менее упорной
борьбы, не изведала, в свое время, или насильственного
обезличения извне, или измены и отступничества от отеческих преданий
внутри себя, — в целом ли своем объеме и численном составе, или
только в отдельных областях и в лице одних руководящих, так
называемых интеллигентных классов. Все волей-неволей поискали
правду вчуже, пренебрегая «стародавнюю правду по святому закону»;
всем грозила опасность утратить, а некоторые и утратили, не только
политическую независимость, но самую свою народность в ее
высшем значении — духовном.
Не станем распространяться о сокровенных причинах такого
явления-, оно без труда может быть объяснено и даже оправдано.
Явление иного рода, обратное, в высшей степени, знаменательное,
изумляет и поражает мир в жизни Славянского племени с начала
текущего столетия. На глазах у всех совершается обновление и
возрождение народного духа во всем Славянстве (кроме отраслей
окончательно погибших), и совершается не властью внешних политических
обстоятельств, а часто наперекор им, трудным, упорным,
внутренним процессом самосознания. Почти все славянские страны
напряженной работой мысли усиливаются позвать, понять, как бы вновь
обрести свою народность, восстановить ее права на духовную
самостоятельность, на первенство и господство во всех отправлениях
народного бытия. Подвиг по истине суровый и сложный, — несомнен-
* Песнь о Любушином суде.

Ответ И. С. Аксакова на послание к нему д-ра Фр. Лад. Ригра
617
но, самим Провидением сужденный славянскому миру, — подвиг, от
которого, в той или другой мере, не свободен ни один Славянский
край. Все призваны пройти этим особым тяжким путем внутреннего
воссозидания и самоопределения, — и только, пройдя этим путем,
может отрасль Славянского племени чаять себе будущности
в истории.
Странным и извращенным представляется, быть может, иным
мыслителям такой своеобразный процесс развития в жизни
Славянских народов. Особенно же странен он с точки зрения
западноевропейской. Несомненно, что западноевропейские племена, более,
по-видимому, счастливые, почти не ведали ни подобного
внутреннего раздвоения, ни отрицания начал собственного духа; жили и
творили в истории, не испытывая даже и потребности обращать для себя
свою же народность во внешний предмет сознания и руководства.
Еще более сомнительным кажется, чтобы от мысли, от анализа и
абстракта можно было перейти к жизни и к делу, к тем конкретным
явлениям силы, для которых требуется более всего цельность и
синтез, непосредственное творчество народного духа. Но
справедливость этого замечания только видимая. К душе народного организма,
как и вообще к сложной душе человеческой, трудно применяются
требования и правила строго-логического формального развития, да
и едва ли возможно соследить во всей точности внутренний ход ее
психического процесса. Разве самое побуждение к самопознанию, к
восстановлению народной самостоятельности может быть вызвано в
деятелях чем-либо иным, как живой непосредственной любовью,
непосредственным воздействием самого народного духа, смиренно
притаившегося в избранных сердцах и только ждавшего себе
призыва и оправдания? Вот, мнится нам, пламя исторической жизни,
по-видимому, совсем уже угасло, но наука, окрыляемая любовью,
отыскивает пепелище, бережно свевает пепел, и тлившиеся под ним
искры разгораются снова. Таков в особенности доблестный подвиг
чешских мужей мысли и знаний, которые, уже на нашей памяти,
одушевленно-терпеливым трудом сняли с родной земли много
наносных, чуждых слоев и добрались, наконец, до глубоко
схороненных, засоренных, но еще живых ключей народного духа.
В этом особом, необычайном законе развития, которому
подчинены судьбой все отрасли Славянского племени, — по крайней мере,

618
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
те из них, которые имеют в себе задатки жизни, — видится нам
несомненный залог высшего призвания Славянства в истории мира. Ибо,
совершая подвиг самосознания, народная духовная сущность
необходимо отрешается от своей исключительности, узкости и
односторонности, умудряется опытом чужих народов, приобретает широту
умственного кругозора, укрепляется в своей собственной правде и
становится, таким образом, наиболее способной для высшего
служения человечеству, т. е. для выражения и воплощения в жизни
основных начал христианства. Богато одарено Славянское племя: в меру
этого богатства дано ему и призвание; в ту же меру сужден ему
тяжкий очистительный подвиг, по божественному слову: кому много
дано, с того много и взыщется.
Не в физиологических только признаках породы и даже не в языке
заключается народность и ее право на самостоятельное бытие.
Народность в истории есть понятие по преимуществу нравственное и
духовное. Что пользы в сохранении физиологической особенности,
если не сохранена особенность духа, если сам народ нравственно
безличен? Что толку в народности, если она лишена своеобразного
внутреннего содержания? Не для того Провидение тысячелетним
историческим процессом искушает, как в горниле, различные
отрасли Славянского племени, чтобы они, восстанавливая свою
самобытность, обращали свой язык в безразличное слепое орудие чуждого
духа, служили славянской речью противославянскому
мировоззрению и подчиняли свою славянскую совесть духовному
руководительству исконных врагов Славянства.
Вот почему мы и сказали в начале, что наступающий
исторический день потребует все отрасли Славянского племени к допросу: то
будет день не только воскресения, но и суда.
Без сомнения наистрожайшему ответу подлежит тот народ,
который, по своей многочисленности и внешнему государственному
могуществу, так сказать, помазан на первенство и предводительство в
семье Славянской, а вместе с тем на подвиг служения своим братьям:
освобождения порабощенных, укрепления слабых, воссоединения
разрозненных. Но, к стыду нашему, мы сами долго коснели в
неведении о своем долге и своем призвании, и мало были достойны вашей
братской любви. Не на Русском великом народе, однако же, тяготеет
эта вина, а на той части общественной русской среды, которая руко-

Ответ И. С Аксакова на послание к нему д-ра Фр. Лад. Ригра
619
водила его внешними судьбами и в своем духовном подобострастии
перед Западной Европой, не зная ни своей истории, ни своей
народности, преграждала народу свет исторического сознания. Ныне, слава
Богу, после долгой упорной борьбы преграда пала, и свет сознания с
быстротой молнии охватил и подвиг к новому бытию всю Россию.
В том ясном, светлом, мужественном одушевлении, с которым
Русский народ, на удивление всего мира, подъял кровавый бой с врагами
Христа и Славянства, слышится не «юношеский порыв», как
выражается ваше послание, и не религиозное только увлечение, и даже не
одна радость богатыря, который нашел себе честный подвиг по силам
и по сердцу, а радость о раскрывшемся высоком призвании России,
как православной и славянской державы, о чаемом исполнении
впервые сознанного им исторического долга, об обретении, наконец,
правого пути после долгих блужданий, об обретении целого мира
братства. Отныне только Россия становится по истине во главе
Славянства, и останется во главе, каких бы ухищрений ни измышляли на
Западе ее мнимые друзья и ее отъявленные враги.
И именно потому-то так важны для нее в современную пору
заявления братского сочувствия со стороны западных отраслей
Славянского племени, заявления бескорыстные, так как от настоящей
войны России с Турцией им нечего ждать для себя каких-либо
практических результатов. Эти заявления, напоминая России о ее
славянском призвании и о разветвлениях Славянского мира, служат ей
путеводными указаниями, внушают ей бодрость и чувство силы.
Конечно, — мы не хотим этого скрыть, — понятию русского народа
доступнее та именно братская связь, которая основана не на одном
кровном родстве, но и на родстве духовном. Ему легче опознать
себе братьев в тех отраслях Славянского племени, которые вместе с
ним соблюли верность преданиям древней Вселенской церкви,
нежели в Славянах олатинившихся, коих духовное средоточие —
Рим. Однако же та особенная горячность сочувствия, которая в
настоящий миг проявлена России Чешской землей — отозвалась в
самой глубине русского народного сердца и пробудила в нем
радостные упования...
Велики заслуги Чешского народа перед всем Славянством. Вы
праведно хвалитесь тем, что «свет христианского учения, воссиявший в
вашем Велеграде, благодаря славянским вероучителям, озарил от вас

620
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
весь Славянский Восток»631. Верно и то, что Гус был первым в Европе
«по времени» борцом за идею, и что не мало мощных сил духа явил в
себе Чешский народ, который, пережил гуситскую эпоху своей
истории, эту эпопею борьбы и мученичества «за высокие интересы
(приводим ваши подлинные выражения), за просвещение, за свободу
религиозных убеждений, за свою славянскую народность, израненный
на смерть, пребывает доныне несокрушенный, не отступаясь от права
народности». Вы надеетесь, что Славянство поддержит Чешский
народ на том месте, которое он занимал и занимает — «передового
стража Славянства».
Да сбудется ваша надежда. Но, да позволено будет, пополнить
ваше исчисление заслуг гуситской эпохи и еще выше вознести славу
величайшего мужа вашей земли. Не в том только заслуга Чешского
народа, что он даже «по свидетельству западной историографии»,
как выражается ваше послание, был первым по времени борцом за
идею в лице Гуса и стал мучеником за свободу религиозных
убеждений. Нет такого лживого религиозного учения, которое бы не
отстаивало для себя свободы совести и не имело бы борцов и
мучеников за свою превратную, но искренно исповедываемую идею;
поэтому выше мести, приписываемой западными историками Гусу,
ставим мы самое содержание его протеста, самое внутреннее
достоинство той идеи, за которую он боролся, и был мучим. И ведомо
нам, да и вам самим, что идея Гуса связывалась непосредственно с
теми преданиями, которым начало положено, по словам вашего же
послания, в Велеграде, и которые унаследованы Россией со всем
остальным православным Славянством. Свет христианского учения,
озаривший, как вы сами, верно свидетельствуете, из вашего Веле-
града весь Славянский Восток, не этот ли самый свет озарил и Гуса
и воскресил в его душе святые, завещанные вашим предкам
предания, утраченные латинствующим и сохраненные православным
Славянством? Но латинский Запад, собравшись на Констанцском
судилище, с римским первосвященником и римским императором
во главе, предал огню и Гуса и его дело...
Чехи, Чехи! Так ли, как должно, чтите вы память вашего Гуса?
Ужели его подвиг только стародавний исторический факт, важный
только «по времени», уже покрывшийся для вас безразличной
плесенью былого, уже вполне завершенный и отжитый?

Ответ И. С Аксакова на послание к нему д-ра Фр. Лад. Ригра
621
Чехи, Чехи! Констанцский собор не расходился — он пребывает,
и поднес, меняя только названия: — он продолжает и ныне громить
анафемами и Гуса, и его дело, и все Славянство.
Костер Гуса не угас, — он продолжает пылать, но уже не в
Констанции только, а в самой Праге. Кто же поддерживает пламя? Кто под-
кладывает дрова в костер?
Все, все, связавшиеся духовными узами с Римом, все
пребывающие, и ныне, в духовном единстве с убийцами Гуса, с той властью,
которая, предав его сожжению, ни разу, в течение пяти веков, не
отреклась от своего деяния, но продолжает сжигать его и поныне, и,
еще недавно, богохульственно призывала благословение небесное на
врагов Христа и Славянства, и кару небесную на ваших славянских
братьев, дерзнувших избавить христиан от тирании Ислама...
Скажите сами: разве все, ревностно и усердно исповедующие
враждебное Гусу учение, не повторяют сожжение Гуса и теперь,
ежедневно и ежечасно в сердцах своих? не приобщаются к сонму его
палачей? не отступники духа славянского?
Всякое славянское племя, приковавшее свою духовную судьбу к
духовным судьбам латинства, подлежит одному с ним суду, само
заранее подписывает себе одинаковый с латинством
исторический приговор.
Угасите же костер fyca. Оправдайте мученика, прославьте его не
суетной, а святой, подобающей ему славой, и во имя его, в духовном
единении со Славянством восточным, станьте вы, Чехи, на Западе,
воистину передовым стражем Славянства.
Братский привет вам и благодарность от всех, к кому обращено
ваше послание.

РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В МОСКОВСКОМ
СЛАВЯНСКОМ ОБЩЕСТВЕ 22 ИЮНЯ 1878 г.
Мм. IW Надгробным словом начались наши последние два
собрания. Четыре месяца тому назад, хоронили мы человека, знаменитого
дарованиями, самоотверженно послужившего святому русскому
делу — делу освобождения и созидания Славянского мира632. Мы
оплакивали преждевременную смерть гражданского устроителя
вновь исхищенной из турецких когтей Болгарии, последовавшую в
самый день подписания Сан-Стефанского договора, и прославляли
имя, связавшее себя неразрывно с одним из «величайших
христианских деяний современной истории»: в самом деле, вся Болгария
призвана была к новой жизни, не было уже более ни одного
христианина — раба на всем пространстве Болгарского расселения от Дуная до
Марицы!
Не опять ли хоронить собрались мы сегодня, но уже не человека,
а миллионы людей, целые страны, свободу Болгар, независимость
Сербов? хоронить великое, святое дело, заветы и предания предков,
наши собственные обеты, — хоронить Русскую славу, Русскую честь,
Русскую совесть?..
Нет, нет и нет! Скажите вы все, здесь собравшиеся: неужели все это
не сон, не просто страшные грезы, хотя бы и наяву? Неужели и впрямь
на каждом из нас уже горит неизгладимое клеймо позора?.. Не
мерещится ли нам все то, что мы будто видим, слышим, читаем?
Или наоборот: прошлое было грезой? Галлюцинация, не более как
галлюцинация все то, чем мы утешались и славились еще менее
полугода тому назад?! И плененные Турецкие армии под Плевной,
Шипкой и на Кавказе, и зимний переход русских войск через Балканы,
и геройские подвиги наших солдат, потрясшие мир изумлением, и
торжественное шествие их до Царьграда, — эти необычайные
победы, купленные десятками тысяч Русских жизней, эти несметные
жертвы, принесенные Русским народом, эти порывы, это
священнодействие народного духа, — все это сказки, миф, порождение
распаленной фантазии, может быть даже «измышление московских фанатиков»!
Не было ни побед, ни победоносных вождей, ни пролитой русской
крови, ни избиения Турками христиан, ни избавления Русскими хри-

Речь, произнесенная в Московском Славянском обществе 22 июня 1878 г. 623
стиан... Однако же, полсотни тысяч солдат — раненых, больных,
изувеченных призреваются теперь на всем пространстве России, —
однако победоносные вожди возвратились и всенародно, во
свидетельство русских побед, возведены в сан фельдмаршалов... Это уже
кажется не мечта, а действительность. Однако, еще недавно в самом
Петербурге, с флагами, пением народного гимна на улицах с
торжественным молебном и пальбой из Петропавловской крепости,
праздновалось официальное обнародование Сан-Стефанского договора,
скрепленного подписью нашего кабинета — и ныне разрываемого в
клочки...
Но если все это было, возможно ли же быть тому, что есть, что
творится теперь там, на конгрессе, что служит прямым отрицанием,
противоречием, наругательством всему бывшему? Ужели хоть долю
правды должны мы признать во всех этих корреспонденциях и
телеграммах, которые ежедневно, ежечасно, на всех языках, во все концы
света разносят теперь из Берлина позорные вести о наших уступках
и, передаваясь в ведение всего народа, ни разу не опровергнутые
русской властью, то жгут его стыдом и жалят совесть, то давят
недоумением? Какую же картину рисуют перед ним все эти публичные
сказания? Ты ли это, Русь-победительница, сама добровольно
разжаловавшая себя в побежденную? Ты ли на скамье подсудимых как
преступница, каешься в святых, подъятых тобой трудах, молишь
простить тебе и твои победы?.. Едва сдерживая веселый смех, с
презрительной иронией, похваляя твою политическую мудрость, Западные
державы, с Германией впереди, нагло срывают с тебя победный венец,
преподносят тебе взамен шутовскую с гремушками шапку, а ты
послушно, чуть ли не с выражением чувствительнейшей
признательности, поклоняешь под нее свою многострадальную голову!..
Ложь! Если в таком чудовищном образе и представляется Россия
из Берлинских писем и телеграмм, то самая чудовищность служит
лучшей порукой, что этому не бывать. Не то, чтобы мы сомневались в
справедливости сообщений о замыслах и притязаниях Англии с
Австрией, руководимых пресловутой маклерской честностью
Германского канцлера633. Нисколько. Кривде и наглости Запада, по
отношению к России и вообще к Европе Восточной, нет ни предела,
ни меры этой исторической аксиомы, как и никаких уроков истории,
не ведают только русские дипломаты да петербургские руководящие

624
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
сферы... Более чем вероятными, увы! признаем мы также и
сообщения о действиях наших представителей на конгрессе: на веки не
забыть нам услуг, оказанных русской дипломатией России в эти
последние два года. Но каких бы щедрых уступок, во вред России и к
выгоде наших врагов, ни натворили русские дипломаты, — разве
Россия, в лице своего Верховного Представителя, сказала свое
последнее слово? Не верим, чтобы все эти щедроты на счет русской
крови и чести были одобрены Высшей властью; не верим и не
поверим, пока не появится о том официальное правительственное
извещение. Но даже и предположить подобное извещение было бы
преступлением против достоинства власти!..
И в самом деле, мыслимо ли, чтобы весь этот колоссальный
абсурд, эта ошеломляющая нелепость решений конгресса, это
сплошное надругательство над Россией могло когда-либо стать
совершившимся фактом?
Посудите сами:
Из-за чего возгорелась война, из-за какого ближайшего повода?
Из-за турецкой повальной резни, совершенной над населением
Южной Болгарии634. Какая главная возвещенная задача войны?
Вырвать Болгарское племя из-под турецкого ига. Никогда никакая
война не возбудила такого всеобщего на Руси сочувствия и
одушевления, не вызвала столько жертвоприношений любви, не заслужила в
такой полной мере названия «народной», как именно эта война,
благодаря именно этой священной задаче. При переходе наших войск
через Дунай, Императорская прокламация объявляет Болгар
свободными. Немедленно, по Высочайшей воле, полагается начало
правильной гражданской организации края, и всюду, по мере его занятия,
вводится нами не временное военно-полицейское, а прочное
гражданское управление. После исполинских усилий, русские войска
преодолевают Балканы; русские власти водворяют новый строй и по
всей Южной Болгарии. Сан-Стефанским договором, скрепленным
подписью Императора России и подписью самого Турецкого
падишаха, вся Болгария по обе стороны Балкан возводится в Княжество.
Российский Императорский Комиссар торжественно водворяется в
главном Южно-Болгарском городе Филиппополе и делает уже
приготовления к созыву народного собрания... Поверила, наконец,
несчастная страдалица-страна своему избавлению, с радостью отдалась

Речь, произнесенная в Московском Славянском обществе 22 июня 1878 г. 625
вере и в свою будущность, вздохнула свободно, ожидала и вдруг...
С соизволения той же самой великодушной
избавительницы — России, как по живому телу распиливается Болгария на две
части, и лучшая, плодороднейшая ее часть, Забалканская, та именно,
которая наиболее истерзана, изъязвлена, осрамлена турецкими
зверствами, возвращается в турецкое рабство!.. Русские же победоносные
войска, те самые, что ценой своей крови добыли свободу Южных
Болгар, приглашаются вновь закрепостить их побежденному извергу
и, так сказать, собственноручно отвести: христианских жен на
поругание, детей на посрамление, всех на лютую турецкую месть за то,
что верили в Русскую власть, за братское сочувствие к Русским!
А еще в Петербурге, как пишут в газетах, многое множество
легкомысленной военной молодежи и всяких государственных
недоростков, вращающихся в петербургских гостиных, позволяет себе
повально глумиться над Болгарами и бранить их за недостаток
будто бы доверия и радушия к Русским! Не говоря уже о том, как
несправедливо, как бессердечно относиться таким образом, на
основании частных случаев, огульно ко всему народу, да еще к народу,
нравственно забитому, удрученному пятивековым гнусным
рабством, спрашиваем их: что, по их мнению, после всех наших
торжественных и нарушенных обещаний, достойны ли оказываемся мы
доверия и любви Болгар?..
Бедный русский солдат, тебе стыдно будет и глаза поднять на этих
твоих «братушек»... За что же, благодаря русской дипломатии, будешь
ты заклеймен в памяти Болгарского народа независтным
названием предателя!..
И осмелится кто-нибудь поверить, чтобы такие результаты
конгресса были освящены согласием Русской власти!.. Да что же такое
случилось? Не претерпели ли мы поражения, страшного,
поголовного, хуже даже Седана635, потому что и после Седана Франция не пошла
на мир и отбивалась пять месяцев? Ничего не случилось, никаких
боев не было. Только притопнул лорд Биконсфильд, да Австрия
пригрозила пальцем: так, по крайней мере, повествуют наши газеты.
Русская дипломатия, пожалуй, и могла испугаться, но только она одна,
и никто больше.
Все это тем более невероятно, что русскому правительству менее
чем кому-либо можно убаюкивать себя надеждой, будто участь

626
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Южных Болгар вполне обеспечивается назначением некоторых
реформ. Оно слишком богато историческим опытом, да и не оно ли
само, на Константинопольской конференции636, с такой силой
обличало несостоятельность всех гарантий подобного рода? Тем более,
что Англия не дозволила истолкования этих реформ в широком
смысле административной автономии и допустила их единственно
приличия ради и для облегчения России ее политического
отступления. Не только не в интересе Англии оградить Южных Болгар от
всякого посягательства на их права личные и общечеловеческие, но вся
задача поставленного ею на конгрессе Болгарского вопроса в том
только и состоит, чтобы вытравить из Южной Болгарии всякий след
Болгарской народности. Ей запрещается, даже и именоваться
Болгарией. Ведь христианским губернатором может быть назначен и
Англичанин вроде Беккер-паши637, и известного английского
консула Болгаро-убийцы. Ненависть и ожесточение великобританского
первого министра к Болгарам, невинным виновникам последней
войны, доросли до таких размеров, что лорд Биконсфильд был бы не
прочь видеть повторение турецкой резни 1876 года, только с
меньшим скандалом, и в более легальной форме. Он заботливо обеспечил
себе возможность повального истребления Болгарского в Румелии638
племени, при первом признаке мятежа. Именно для того, как
официально разъяснено самой Англией, чтобы предоставить Туркам все
средства к немедленному подавлению всякого восстания христиан в
самом его начале, по всей южной Болгарии будут тянуться турецкие
этапные военные пункты, и Балканы послужат местом постоянного
пребывания для турецких полчищ, которые, таким образом, могут, во
всякую минуту, низринуться как в долины Тунджи и Марицы, так и в
Придунайскую Болгарию. Признаки мятежа! Да и теперь в Румелии
только присутствие двухсоггысячной Русской армии едва-едва
сдерживает взрывы мести и озлобления между Турками и Болгарами! Вот
какая перспектива открыта решением конгресса для Болгарского
населения, а официозный, на казенные деньги издающийся в русской
столице орган чужестранных интересов, Journal de St. Pètersbourg639,
смеет возвещать, что России нечего беспокоиться, что ее жертвы
принесены не напрасно, что свобода и безопасность христиан
вполне обеспечены! Бывают самообольщения, хотя и грубые, но
искренние и невольные: они еще могут служить каким-нибудь извинением

Речь, произнесенная в Московском Славянском обществе 22 июня 1878 г. 627
человеку. Им нет места в настоящем случае: здесь может быть только
один вольный преступный обман собственной совести!
Не такова совесть у Русского народа. И если, после не совсем
торжественной ретирады640 Императорского Комиссара из
Филиппополя в Тырново, после удаления русских войск за Балканы,
возобновятся случаи турецкого зверства, и вновь прольется
христианская кровь, и вновь надругается Турок над христианскими
женщинами, и дойдет о том до слуха России, — не воспрянет ли она,
словно уязвленная, вся как один человек, и ринется, посылая
проклятия своим дипломатам?..
Ринется? Как бы не так! Именно против этих-то великодушных
русских порывов и приняты меры лордом Биконсфильдом сообща с
русскими дипломатами. Британский министр, с бесцеремонностью
сознающей себя силы, так прямо и объявил, что вся его задача:
оградить Турцию от новой победоносной Русской войны, как бы там ни
мучились христиане; одним словом, что весь конгресс ничто иное,
как открытый заговор против Русского народа. Заговор с участием
самих представителей России!! Так как опыт показал, что Балканы,
оставшиеся до сих пор непреодолимой естественной преградой, не
могли сдержать стремления наших войск, то, по решению конгресса,
по всему Балканскому хребту будут возведены, конечно, с помощью
английских денег и инженеров, такие турецкие укрепления с
надежными турецкими гарнизонами, которые бы сотворили из Балкан
твердыню действительно необоримую...
Вот к чему послужила вся Балканская страда Русских солдат!
Стоило для этого отмораживать ноги тысячами во время
пятимесячного Шипкинского сидения, стоило гибнуть в снегах и льдинах,
выдерживать напор бешеных Сулеймановских полчищ641,
совершать неслыханный, невиданный в истории зимний переход через
досягающие до неба скалы! Не успели герои Шипки, имя которой
стало так любезно, так сродни народному слуху, не успели они
вернуться домой и утешиться благодарностью соотчичей, как воочию
перед ними Русской властью против них же Русских солдат,
преодоленные ими преграды обращаются в непреодолимые! Без краски
стыда и жгучей боли нельзя уже будет теперь русскому человеку
даже произнести имя Шипки, Карлова и Баязета, и всех тех мест,
прославленных русским мужеством, усеянных русскими могилами,

628
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
которые ныне вновь предаются на осквернение Туркам! Добром же
помянут эту кампанию и русскую дипломатию возвратившиеся
солдаты!
И мы отважимся поверить, что на все это последовало одобрение
Верховной Власти?.. Никогда!
Наша дипломатия хочет утешиться тем, что она добилась у
конгресса согласия на возведение Придунайской Болгарии на
Княжество. О, простота, простота! Неужели можно думать, что после
такого открытого изъявления своих замыслов, Англия и Австрия
дозволят свободное и самостоятельное, в национальном духе,
развитие Придунайского Болгарского края? Неужели можно ожидать, что
Англия и Австрия не примут всех нужных им мер, для того, чтобы
парализовать всякое значение этого княжества и поработить его
себе в политическом и экономическом отношении? Англия уже
заявила свое требование участия в гражданской организации
княжества. Затем все второстепенные подробности, все «детали» решено
установить после конгресса, посредством особых комиссий и
посольств в Царьграде. Уступив в главном, стоит ли препираться о
мелочах? Русские дипломаты за мелочами гоняться не любят! Но сеть
мелочей, систематически сотканная Англией и Австрией, так
опутает Придунайское Болгарское Княжество, как будто оно сжато
железными обручами, и не высвободиться ему из них.
Да меры уже и приняты. Если Сан-Стефанский договор, по
сознанию всего русского общества, грешил явной несправедливостью
по отношению к Сербии, Боснии, Герцеговине, то конгресс взялся
исправить эту ошибку. Сербии принарежется несколько лишних
квадратных миль, но за то австрийские войска вступят в Боснию и
Герцеговину. С умилительным единодушием все державы, исключая
Турции, но не исключая России, благословили Австрию на
оккупацию, без сомнения бессрочную, этих двух Славянских земель, а
потом на подчинение себе, в той или другой благовидной форме, в
военном, политическом и экономическом отношении, и
независимой Сербии и независимой Черногории, и всей продольной
полосы Балканского полуострова вдоль западных границ Болгарии,
вплоть до Эгейского моря! Русская дипломатия видит в этом даже
какое-то особенное торжество своей политики и с увлечением,
которому граф Андраши642 даже и не вдруг поверил, приветствовала,

Речь, произнесенная в Московском Славянском обществе 22 июня 1878 г. 629
как новую эру, разграничение сфер влияния России и Австрии на
Балканском полуострове!
Нет таких и слов, чтобы заклеймить по достоинству это
предательство, эту измену историческому завету, призванию и долгу
России. Согласиться на такое решение — значит, подписать свое
самоотречение, как Главы и Верховной Представительницы
Славянского и всего Восточно-Христианского мира, — значит, утратить не
только свое обаяние, не только сочувствие, но и уважение Славянских
племен, наших единственных, наших единственных союзников в
Европе. Свобода, самобытное развитие и преуспеяние духовных
стихий Славянской народности возможны для Славян только в
единении любви с Русским народом... Иначе решает русская дипломатия!
Для того только, православный Русский народ, единый могучий и
независимый из всех Славянских народов, для того только и пролил ты
свою драгоценную кровь, принес в жертву сотни тысяч твоих сынов,
для того ты и разорялся и временно обнищал, стяжал себе поистине
венец страстотерпца и мученика, чтобы собственными победами
унизить себя как Славянскую державу, расширить владения,
умножить силу врагов — твоих и всего Славянства, и подчинить
Православных Славян господству и католической стихии! Напрасный
мученик, одураченный победитель, полюбуйся на свое дело!..
Если во время Константинопольской конференции мы говорили,
в таком же собрании, что щеки пылают у России от получаемых ею
пощечин, то, что же сказать теперь, при ежедневных, торжественных
заушениях? А русские дипломаты, если верить газетам, после каждого
заушения, только расписываются в получении и просят взамен для
России лишь аттестата о «бескорыстии»! По истине бескорыстно, и в
аттестате им не отказывают...
Слово немеет, мысль останавливается, пораженная, перед этим
колобродством русских дипломатических умов, перед этой
грандиозностью раболепства! Самый злейший враг России и престола не
мог бы изобрести чего-либо пагубнее для нашего внутреннего
спокойствия и мира. Вот они, наши настоящие нигилисты, для которых
не существует в России ни русской народности, ни православия, ни
преданий, — которые, как и нигилисты вроде Боголюбовых,
Засулич и К° б43, одинаково лишены всякого живого национального
чувства. И те, и другие — иностранцы в России и поют с чужого европей-

630
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ского голоса; и те, и другие чужды своему народу, смотрят на него как
на tabula rasa, презирают его органические, духовные начала,
стараются сдвинуть его с пути, заповеданного ему историей и направлять
насильственно на путь противоестественный... Все они — близкая
друг другу родня, порождение одного семени, хотя и различествуют
между собой бытом, воспитанием, нравами, доктринами и
главное — степенью самосознания... Предоставляю вам самим решать,
кто же, однако, из них: сознательных и бессознательных, грубо
анархических и утонченных государственных нигилистов, в сущности
опаснее для России, для ее народного и духовного преуспеяния и
государственного достоинства?
Неужели же, в самом деле, Турции, грозящей своим смелым
сопротивлением обратить в ничто всемудрый конгресс, суждено явиться
ангелом — спасителем русской чести?
Нет, что ни происходило бы там на конгрессе, как бы ни
распиналась русская честь, но жив и властен ее венчанный Сберегатель,
Он же и Мститель! Если в нас, при одном чтении газет, кровь
закипает в жилах, что же должен испытывать Царь России, несущий за нее
ответственность перед Историей? Не Он ли сам назвал дело нашей
войны «святым»? Не Он ли, по возвращении из-за Дуная, объяснил
торжественно приветствовавшим его депутатам Москвы и других
русских городов, что «святое дело будет доведено до конца»? Страшны
ужасы брани, и сердце Государя не может легкомысленно призывать
возобновление смертей и кровопролития для своих
самоотверженных подданных, — но не уступками, в ущерб чести и совести, могут
быть предотвращены эти бедствия. Россия не желает войны, но еще
менее желает позорного мира. Спросите любого Русского из народа,
не предпочтет ли он биться до истощения крови и сил, только бы
избежать срама русскому имени, только бы не стать предателем
христиан-братьев? Еще не постыдно уступить превосходной
соединенной силе врагов после долгих, героических побоищ, как уступили
и мы в 1856 году без урона для своей славы, как уступила недавно и
Франция. Но уступать предупредительно, без боя и выстрела, это
было бы уже не уступкой, а отступничеством. Да и кто бы в Европе
действительно отважился теперь на войну? Не Англии же, в самом
деле, с ее Индийскими чудищами, можем мы опасаться на суше, а от
войны на море она потерпит сильнее, чем мы. Не Австрия же, у кото-

Речь, произнесенная в Московском Славянском обществе 22 июня 1878 г. 631
рой, по выражению покойного Тютчева644, все тело — Ахиллесова
пятка (dont tout le corps n'est qu'un pied d'Achille645), которая именно
войны с Россией пуще всего и боится, потому что только от одной
решимости России зависит вызвать на свет Божий «Австрийский
вопрос»... Несокрушим и непобедим Русский Царь, если только Он, с
ясностью исторического сознания, с твердой верой в
предназначение своего народа, отложив в сторону попечение об интересах
Западно-Европейских держав, интересах своекорыстных и нам
враждебных, возденет, по выражению наших древних грамот, «высоко,
грозно и честно» в своей длани знамя России — оно же знамя Славян
и всего Восточного Христианства!
Волнуется, ропщет, негодует народ, смущаемый ежедневными
сообщениями о Берлинском конгрессе и ждет, как благой вести,
решения свыше. Ждет и надеется. Не солжет его надежда, потому что не
преломится Царское слово: «святое дело будет доведено до конца».
Долг верноподданных велит всем нам надеяться и верить—долг же
верноподданных велит нам и не беззакония и неправды,
воздвигающих средостения между Царем и землей, между Царской мыслью и
народной думой. Ужели и в самом деле может раздаваться нам сверху
в ответ внушительное слово: «молчите, честные уста! Гласите лишь
вы, лесть да кривда»!..

ЕЩЕ ОБ УЕЗДНОМ САМОУПРАВЛЕНИИ
Мы уже сказали однажды646 и повторяем опять: циркуляром
Министра Внутренних Дел647 поставлен и предложен на обсуждение
земства не иной какой-либо частный, а именно общий вопрос об
уездном самоуправлении во всей его полноте и цельности. Так, а не
иначе, должен быть понят этот циркуляр, если у наших земств
имеется сколько-нибудь политического смысла (а хочется верить, что
такового обретается в избытке), если наши «земцы» относятся, в самом
деле, серьезно к задачам своего служения. Можно конечно пожалеть,
что правительство поставило вопрос не с достаточной
откровенностью, не прямо, а косвенно, — и пожалеть только потому, что сами-то
мы на почин ленивы и хотя и очень «либеральны», однако же,
нуждаемся в исходящем от власти возбуждении к работе даже
наилиберальнейшего свойства. Мы в этом отношении мало похожи на наших
прибалтийских сограждан немецкого происхождения, которым
протяни лишь мизинец, они заберут и всю руку по локоть. Но если
правительство и ограничилось одной косвенной постановкой проблемы
уездного самоуправления, то надобно признаться — не без
некоторого основания, так как общего вопроса о самоуправлении, о деле столь
близком земству, не было поднято со стороны ни одного земства, а
все земские представления касались только самых частных,
казуистических недоумений (что и видно из перечня представлений,
приложенного к циркуляру).
Задача самоуправления, там, где оно не сложилось само собой,
постепенно и органически, одна из самых трудных задач не только для
практического, но и для научного разрешения. Это признано всеми
великими юридическими авторитетами Европы. Во сколько она
трудна, во столько же и важна для всего гражданского, а потому и
политического бытия страны. Поэтому брезгать ею, относиться к ней
презрительно, свысока — как это делает наша, якобы, либеральная печать
вкупе с питающимися ею земцами — плохое свидетельство об ее
интеллигентности и познаниях. Конечно, устройство «уездной кутузки
с серозипунниками и лапотниками-мужиками» (драгоценнейшие
слова «Молвы», точно выжженное пятно, запечатлевшееся на
знамени нашей, будто бы либеральной прессы, обличившее тайное ее ми-

Еще об уездном самоуправлении
633
росозерцание), — конечно, устройство уезда, определение
правомерных отношений административных властей к крестьянам и к прочим
обывателям, объединение всех местных элементов в одну земскую
силу, — такая работа помудреннее воздыханий о «политических»
правах и смелых, но бессильных и, потому, совершенно невинных
поползновений к водворению у нас порядков конституционной
Европы. В последнее время, особенно в Петербурге, было высказано
публично, на собраниях, несколько замечательных мнений в этом
смысле, и нельзя не порадоваться отсутствию стеснения в
произнесении подобных речей, ум истинно государственный должен бы (так
нам кажется) допустить, даже вызвать полную свободу слова для всех
либеральных вожделений, которыми томится наше общество, хоть бы
для того, чтобы их внутренняя ценность и состоятельность вышла
наружу. Несомненно, что все эти вожделения естественны и имеют
свою историческую причину. Облекаясь в готовую европейскую,
антинациональную, стало быть, ложную у нас формулу
государственного устройства, они ни что иное, как логическое последствие той же
лжи, которой с XVIII века стало причастно и само наше
правительство, того ненационального направления, которым характеризуется
весь так называемый петербургский период нашей истории. Оба — и
правительство и общество — оба, каждое в свою сторону, отступили
от того типа земского государства, который в древней России был
только грубо намечен, еще не вполне выработан, но идеалу которого
остался верен народ. Независимо от этих соображений, допустить
полный простор слова для «либеральных» томлений нашего
общества было бы полезно уже потому, что большая часть наших
либералов болеет лишь потребностью высказаться: ей нужно только: dixi et
animam levavi648, так как кроме общих мест у нее ничего и
нет. Нужно же когда-нибудь положить конец этой нездоровой игре в
намеки на что-то, что в сущности даже не нечто, а ничто; этому
ненормальному состоянию умов, лишенных возможности, за
недостатком гласного обмена мнений, давать собственной мысли отчетливое
выражение и подвергать ее строгому суду логики. Все эти толки,
например, о желанных для России либеральных учреждениях Европы,
или, скажем прямо, о конституциях, разбиваются о вопросе: какая же
из них желанна? немецкая ли, французская ли, английская? и
поставленный этим вопросом в тупик неостроумный оратор бормочет в

634
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ответ: «какая-нибудь, надо сочинить»!. Дайте только простор
высказаться, и вы увидите, как схватятся между собой, не на живот, а на
смерть, конституционный аристократизм с конституционным дема-
гогизмом и задушат друг друга! Необходимо бы лишить все эти
«вопросы» соблазнительной приманки запрещенного плода, дать волю,
как говорят Французы, взять этого быка прямо за рога, вглядеться в
него пристально, и тогда у многих, может быть, достало бы духу
признаться, что незачем нам рядиться в обноски Европы, которые она и
сама приготовляется бросить, — да и вообще повторять чужие зады.
Только при полной свободе мнений и прений может рассеяться тот
фальшивый, но заманчивый ореол либерализма, которым кичатся
наши русские европейцы. Только тогда, может, европеизм улетучится
из их головы, и сами они, волей-неволей, станут лицом к лицу с нашей
историей, с нашим народом, уразумеют, Бог даст, где и в чем свобода
и правда, и образуют, быть может, в неразрывной связи с народом ту
общественную просвещенную, ту истинную силу, которой недостает
народу, — без которой не полно бытие и самого народа.
Но и теперь, даже при полной в полицейском отношении
безопасности, для выражения политических мнений (если таковая, как
было бы истинно желательно, существует), мы бы посоветовали
нашим публичным ораторам обращать свои взоры не столько на
нашу «Северную Пальмиру» с ее дворцами, сколько на Русскую
землю, — проверять себя не рукоплесканиями, не шумными
одобрениями» просвещенной публики», а впечатлениями, производимыми
их европейским либерализмом на массы простого народа, вовсе не
равнодушные к тому, что творится и мыслится как у аристократов,
так и у демократов — господ...
Наша газета с самого начала настаивала на необходимости
реформы уездных учреждений и поставила задачу уездного
самоуправления на первом плане, — за что и подверглась глумлению и
насмешкам так называемой либеральной печати. «Стоит ли заниматься
основательно разрешением такого вопроса, даже допуская его
относительную важность, пока не имеется известных «гарантий» в
европейском смысле» — вот к чему сводились рассуждения самых
серьезных наших противников. Рассуждения, — истинно поражающие
своей детскостью. Если бы даже что-либо из желанного ими и было
им пожаловано по высочайшему повелению, то ведь такая гарантия

Еще об уездном самоуправлении
635
представляет точно ту же силу, не более, как и всякое высочайшее
повеление прежних и настоящих времен, дающее санкцию
законодательным актам или административным распоряжениям. Истинная
гарантия заключается не в подписи, не в клочке бумаги, даже не в
постановлениях представительных европейских собраний. Мы были
свидетелями радикальных противоположностей в английской
политике в течение одного года, благодаря перетасовке голосов
большинства. Английская конституция не предохранила Ирландию ни от
нарушения прав личности, ни от административных тюремных
заключений и ссылок. В то же время нет в мире печати вольнее английской,
тогда как нигде же нет и законов о печати более строгих, чуть не
драконовских: свобода слова в Англии вовсе не гарантирована
юридически, — ее гарантия в обычае и нравах. Во Франции вчера
министр Жюль Симон649 навязывал обществу циркулярно учение о
морали зависимой от идеи о Боге, — сегодня министр Жюль Ферри650
предписывает мораль «независимую», la morale indépendante651, и
вычеркивает во всех учебниках народных школ слово Бог, заменяя его
«натурой». Гарантирован ли Французский народ от возвращения ему
Бога в школу?!, думается, что нет.
Истинная гарантия, действительная, преимущественно
нравственного свойства и зиждется в обычае, нравах, в общественном мнении,
в народном признании, в соответствии закона требованиям жизни и
времени. Возьмем, например, уничтожение крепостного права и
наделение крестьян землей: этот великий законодательный акт
состоялся без всяких предварительных гарантий, тех гарантий, о которых
внушительно твердят нам некоторые газеты, однако никакой уже
властью отменен быть не может, хотя снабжен точно такой же санкцией,
какой некогда была снабжена и дворянская грамота...
Итак, не лучше ли оставить вопрос о предварительных гарантиях,
как совершенно праздный и бесполезный, в покое и заняться
изысканием такой формы самоуправления, которая пришлась бы местной
жизни впору и народу по сердцу, и, таким образом, в самой себе
заключала бы условия прочности и устойчивости? Нужно крепко
подумать именно о том, как бы поставить местное общество в такие
условия, на такой путь, по которому могло бы оно идти вперед, к
преуспеянию, легко, удобно и свободно, а для этого нечего справляться с
отвлеченными модными доктринами и толковать о каких-то «либе-

636
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ральных» или «нелиберальных» сапогах. Либерален только тот сапог,
который сшит по ноге, — он же и консервативен: слишком узкий или
слишком широкий, одинаково мешают ходьбе и портят ногу.
Разумеется, при разрешении настоящей задачи было бы очень нужно
опросить самих крестьян, но не тем способом торжественного
опроса, при котором трудно добиться от них вполне искреннего или же
точно формулированного мнения: сами земские гласные, живущие
по деревням, могли бы, если бы захотели, поразузнать, и довольно
основательно, народную мысль.
Цель земского самоуправления — нисколько не захват власти,
подобающей государству. Точка отправления или мысль, которая лежит
или должна лежать в основе местной автономической задачи, — вовсе
не антагонизм местной жизни с центральным
правительством, — вовсе не создание какой-либо местной самостоятельности,
способной нанести ущерб крепости и цельности всего
государственного организма. Призвание центральной власти в том: «да под
державой ее хранимы, мирное, благоденственное» и плодотворное «житие
поживем». Но это призвание может обрести себе исполнение только
в том случае, если мы сами, каждый в своей мере и на своем месте,
будем действовать в том же смысле и направлении, если все члены и
внутренние орудия государственного организма будут совершать
свои отправления в стройном согласии, в духе подчинения и
служения одной общей цели, одной общей идее. Другими словами: если
Земля и Государство будут в тесном, органическом союзе между
собой. «Земское и Государево дело» по мысли нашей старой
старины — было одно дело, а не два, друг другу противоположные. Но так
как центральной власти трудно проникать во все внутренние изгибы
местного бытия; так как местным людям всего сподручнее: с одной
стороны знать о местных нуждах и о наилучших способах к их
удовлетворению; с другой — приводить в исполнение, на местах,
общегосударственные меры и требования, то местные жители и
призываются самой державной властью, в их интересах, равно как и в
интересах всего государства, к местному самоуправлению — к земскому
местному участию в общем государственном управлении и строении.
При правильном устройстве самоуправления ни одно законное,
естественное право местной жизни не может подвергаться утеснению:
оно потребует лишь соглашения с правами всех остальных местных

Еще об уездном самоуправлении
637
жизней; никакая местная мысль не рискует пропасть для государства,
а с другой стороны, и сама местность избавлена от опасности
задохнуться в своем местном, узком эгоизме: все приливает к центру, как
кровь к сердцу, и вновь разливается по всему организму. Разумеется,
государственная власть должна зорко блюсти за тем, чтобы местный
эгоизм не вредил интересам целого, а также за тем, чтобы права
отдельной личности не попирались деспотизмом местного общества.
У нас в России понятие о государстве никогда не исключало
понятия о земле. Это последнее проходит сквозь всю русскую историю,
предносясь в идеале над временами удельного раздробления и
слагаясь в определенную норму при единодержавии. Никогда верховная
власть не относилась ревниво к идее местной автономии (конечно,
не политической); без затруднения выдавала льготные грамоты,
ограждающие местное население от опеки и вмешательства ее
чиновников, и беспрестанно пыталась организовать местное
самоуправление и местный суд посредством избранных или излюбленных
самими жителями лиц. Но попытки были неудачно, по причинам уже
объясненным нами в 1 № «Руси». Цель правительства заключалась,
преимущественно, в охранении интересов — черного люда, «сирот
государевых», земщины в тесном смысле слова, т. е. крестьян,
посадских и слободских людей: служилое сословие в «земщине» не
числилось, хотя и не чуждо было понятия о земле. Земщине же самой ни
социальной, ни интеллигентной силы не доставало. Тем не менее,
идея местного самоуправления, так как и идея единства земли, не
переставала жить в умах и носиться над Россией как требование или
чаяние. Правительство то вводило, то отменяло самоуправление,
иногда по просьбе самих жителей. Сохранилась челобитная
местного населения к государю: «вывести» от них кулака земского старосту,
стакнувшегося с царским воеводой! В малолетство Петра652
последовал указ, который профессор Градовский653 называет «криком
отчаяния» и в котором правительство, ввиду беспрестанных жалоб на
бесчинство воеводы, разрешает жителям не слушаться его беззаконных
распоряжений. Даже при императрице Анне Иоанновне крестьяне
какого-то уезда Тамбовской губернии, еще верные свежим
преданиям старины, пишут прямо государыне о поборах и неистовстве
губернатора и простодушно рекомендуют ей назначить губернатором
такого-то, довольно им известного!.. При Екатерине II самоуправле-

638
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ние было организовано уже вполне юридически, стройно и в
широких размерах, но также не оказалось удачным, потому что было
поставлено на сословном основании, которое, в свою очередь, стояло
на основании крепостного права...
Мы уже объясняли и прежде, почему только теперь стало
возможным в России истинное местное, земское самоуправление.
Необходимо было совершиться тому историческому процессу,
который наделил нас, во-первых, окончательной организацией
многомиллионного крестьянского, самоуправляющегося общества; во-
вторых, раскрепостил бывший служилый класс и возвратил его
земству. Земщина теперь уже не может считаться «сирой» как
прежде — она наделена теперь интеллигентными силами или, как
выразился один из наших сотрудников, ссылаясь на слова древних
грамот, людьми добрыми и состоятельными, «которые грамоте
умеют». Поэтому в России у нас, и именно теперь, введение
правильного местного самоуправления имеет еще особую громадную
важность, ускользающую из глаз разве лишь наших непостижимо
близоруких «либералов». Мы как-то поставили им в упор вопрос, на
который, конечно, они благоразумно не отвечали: «на чьей стороне народ?
имеем ли мы народ за собой»? Вот именно для того, чтобы иметь
народ за собой, чтобы быть с ним на одной стороне, — для того и
необходимо сильное воздействие земской, местной жизни. Земство
призвано восполнить ту бездну, которая вот уже два века зияет между
народом и его образованным обществом... Но, конечно, иметь народ
за собой не значит враждовать, при его поддержке, с центральным
правительством, — а значит только: стоять всем вместе и за одно, — с
народом и с властью — за «за земское государево дело»...
Нужно ли говорить о том, что земские учреждения 1864 года654, со
всеми дополнениями в виде присутствий по крестьянским делам655 и
институтом мировых судей656, не удовлетворяют цели правильного
местного управления? Целый ряд статей, помещенных в 15-ти №№
«Руси»657 доказал этот тезис, как нам кажется, вполне
неопровержимо. Это, впрочем, подтверждается и всеобщим сознанием, да и
засвидетельствовано самим правительством в упомянутом циркуляре
Министра Внутренних Дел. Те наши земцы, которые, пренебрегая
задачей самоуправления, мечтают лишь о расширении прав земских
собраний и толкуют лишь о препонах, встречаемых ими в этом на-

Еще об уездном самоуправлении
639
правлении земской деятельности, доказывают только, что они хотят
начинать с конца, а не с начала, и обнаруживают странную степень
непонимания своих настоящих отношений к земле и народу. Они
только компрометируют в глазах земли и народа идею земства.
Но откуда же начинать? Нас упрекали в печати за то, что мы
поставили вопрос именно об уездном самоуправлении, находили, что
«уезд» слишком велик, что имеются «ячейки» более мелкие, основные
и т. д. Но мы удерживаем название и объем задачи. Уезд есть такая
административная, территориальная единица, которая вошла в нашу
жизнь и предания которой отменять нет никакой надобности (хотя
видоизменять по местам и можно) и которая представляет в себе
целую схему управления, всю совокупность главнейших внутренних
государственных функций. Задача земского самоуправления состоит,
между прочим, именно в комбинации функций государственных с
земскими; а эта комбинация может найти себе достаточно полное
выражение только в объеме уезда, а не в той или другой
первоначальной и однородной ячейке: вопрос о последней только намечает, а не
решает общий вопрос об отношении земства к государству, — но,
само собой разумеется, что само разрешение задачи об уездном
самоуправлении может начаться не иначе, как с «ячейки».
Первой такой ячейкой без сомнения является сельское общество.
Это органическая сословная, территориальная и хозяйственная
единица. Россия вся стоит селами, а не городами. Находятся некоторые
(к счастью, их немного), которых смущает сословный характер этой
«ячейки». Им хотелось бы, чтобы она не стояла особняком!.. Но
странно даже и называть крестьянство сословием: это нижний первый
слой нашей Русской Земли, это самые корни дерева, на котором мы,
общество или интеллигенция, только листья. «Только корению
основание крепко, то и древо неподвижно; только корения не будет, к
чему прилепиться?» — говорит в своей Окружной Грамоте патриарх
Гермоген658. В этом смысле наше крестьянство есть настоящая
политическая сила. Крестьянское общество тем особенно отделяется
от прочих сословий, что оно тесно связано между собой общностью
хозяйственных интересов, формой землевладения, однородностью
быта, единством обычая, мысли и духа, наконец, исконным строем и
образом самоуправления, единым с первого дня русской истории.
Это и есть в тесном смысле слова русский народ. Отличительная осо-

640
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
бенность русского крестьянства заключается еще и в том, во-первых,
что оно в нашей земле является, по преимуществу, носителем начала
общественного, и, во-вторых, в том, что оно состоит, особенно в
области гражданского права, вне нашего писаного закона и живет под
законом так называемого обычного права. Отношение к
собственности, наследство, усыновление (приемыши) и многие другие
правомерные отношения определяются у крестьян не Сводом Законов, а
своеобразным давним обычаем, узаконенным, или вернее,
признанным на практике, по крайней мере, отчасти, и самим государством.
Поэтому никакое насильственное вторжение чуждой народному
строю стихии не может быть здесь допущено, если мы не желаем
ослабить самую ту основу, которой крепка Россия. — При всем том
крестьянские сельские общества представляются вовсе не простыми
частными сожительствами, и даже не одними сословными и
хозяйственными корпорациями, но, одновременно, органами
государственной власти, ибо сельские начальствующие лица ведают, в
пределах сельского общества, интересы общественной безопасности,
преследование и пресечение преступлений, исполнение государственных
повинностей, — одним словом, ведают интересы не только
крестьянские, но и государственные. Положение 19 февраля 1861 г. впервые
окончательно установило их организацию, при которой их и следует
оставить.
За сельскими обществами идет волость659, образующаяся из
известного числа сел, — эта единица не хозяйственная, не
органическая, а искусственная, даже не чисто сословная, а преимущественно
административная. Она создана тем же Положением 19 февраля.
В первое время, кажется нам, она была необходима именно для
успешного исполнения задачи освобождения: волостные
старшины660 с волостными правлениями были добрыми помощниками
мировых посредников661 в совершении специально возложенного на
них дела. Но во что обратилась волость в настоящее время, об этом
всего лучше свидетельствует помещаемая в этом же № несколько
ниже «Заметка о волости», присланная нам из одной центральной
губернии. Эта в высшей степени интересная статья избавляет нас от
необходимости продолжать характеристику волости, тем более, что
в защиту ее едва ли даже и найдется много голосов. Волость
перестала быть только крестьянской сословной, но не стала и земской еди-

Еще об уездном самоуправлении
641
ницей; она уже не ограждает крестьян, а служит только к их пущему
разорению и угнетению. Чем же заменить ее? Предположений в
литературе высказано не мало. Большая часть склоняется в пользу
волости всесословной. Мы же, со своей стороны, предполагали бы,
уничтожив волостные правления и звание старшин, разделить уезд на
участки, и в каждом участке соединить вместе две и не более трех
нынешних волостей, под общим названием земской волости, во главе
которой поставить мирового судью с правами мирового посредника,
или вообще с административной властью...

О ТЯЖКИХ НЕДОРАЗУМЕНИЯХ,
КОЛЕБЛЮЩИХ СЕРДЦА НАШЕГО ЮНОШЕСТВА
Настоящее время — время тяжелого смущения и колебания в
молодежи. В той честной молодежи, которая еще медлит на распутье,
недоумевая, какую выбрать дорогу, — то соблазняемая
обольстительными для юности подобиями истины, призраками смелой и,
по-видимому, великодушной деятельности, — то задерживаемая
сомнениями, внутренним, еще не вытравленным чутьем правды,
голосом совести еще не умолкшей. Нет теперь служения выше служения
профессоров, наставников, педагогов, одним словом, всех тех,
которые самым званием своим поставлены в непосредственные
отношения к учащемуся юношеству. Если хоть одному
колеблющемуся протянуть в пору твердую руку помощи; если хоть единого от
малых сил, блуждающих и недоумевающих, путеводительных
попечением направить на стезю правды — и то уже дело святее всех дел
человеческих! Но не единым, а целым сонмом освобожденных от
злой напасти могла бы, сдается нам, утешиться деятельность
каждого воспитателя, искренно любящего молодежь и «снедаемого
ревностью» по правде...
Не знаем, что делают наши педагоги. Может быть и много их,
свято и смиренно подвизающихся в тишине, в разных концах нашего
пространного отечества; но не мало и таких, которые совершенно
бездействуют, или в погоне за репутацией либерализма
двоедушничают, виляют, предают вверенное им юношество на гибель... Мы
получили как-то письмо от некоторых студентов одного
провинциального университета, в котором, с негодованием описывая творящиеся
у них безобразия, они горько сетуют на свою беспомощность, на
отсутствие твердого, убежденного учительного слова. «Неужели, —
спрашивают они нас, как живого свидетеля времен минувших, —
молчали бы в настоящую минуту Грановский, Погодин?..» Без сомнения,
нет; и как ни разнился Грановский от Погодина своими
политическими убеждениями, но конечно поставил бы перед юношами
требование нравственной правды во всей резкости и прямоте...
Мы получили на днях и еще письмо от одного неизвестного нам
молодого человека, дышащее чистосердечием и живо рисующее

О тяжких недоразумениях, колеблющих сердца нашего юношества 643
перед нами тягостное состояние умственных и душевных
недоразумений, угнетающее значительную, еще колеблющуюся часть нашего
юношества662. Письмо это вызвано передовой статьей 21-го № «Руси»
о русских социалистах-революционерах*663. Автор письма,
выражающий, конечно, мнения не свои только, но и многих своих товарищей,
влечется сочувствием, по его словам, и к «школе славянофилов»,
которая-де «своим безмерно высоким и честным учением
способствовала отчасти тому, чтобы лучшая часть молодежи бросилась к
народу», — и к социалистическим идеалам (которых, впрочем, не
определяет): поэтому ему и не вполне понятен наш строгий суд «о
движении молодежи», хотя он сам тут же прибавляет, «что оно обагрилось
кровью Царя-Освободителя». Чувствуя в себе, как и во всем
юношестве, «способность отдать даже жизнь за слово истины», напоминая
нам выражение Достоевского о молодежи664, как о «великой надежде
России», он огорчается нашим отзывом, что подсудимые социалисты
«обнаружили не то что скудость, но даже отсутствие подкладки» и,
вообще, какие-то «выхолощенные души». Речи подсудимых на
последнем процессе665 видимо произвели на автора сильное
впечатление: со слов их и он повторяет, вероятно, с целым легионом
товарищей, что не помешай правительство социалистам идти в народ —
«искать правды и отдаться искреннему желанию ему помочь», то не
было бы и роковой борьбы: с одной стороны «за право слиться с
народом», с другой, т. е. со стороны правительства — за недопущение
такого слияния...
Автор, как надо полагать, очень молод и вовсе не знаком с
историей революционного движения в России. Оно и понятно. Движение
началось с 1861 г. (в котором, или в начале 1862 г., появилась также и
подпольная «Земля и Воля»666), следовательно, двадцать лет тому
назад — возраст целого поколения! Он имеет, очевидно, очень
смутное понятие и о самой «школе славянофилов». Пусть же он разумеет
ту существенную основу так называемого славянофильства, без
которой оно вовсе немыслимо, и которую так тщательно стараются
обходить новейшие псевдо-славянофилы. Эта основа — христианство, не
только как нравственная доктрина, но и как вероучение,
исповедуемое православной Церковью. Не потому только дорожили так назы-
* См. предыдущую статью: «По поводу суда над цареубийцами».

644
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ваемые «славянофилы» русскими народными началами, что они свои,
русские, но потому именно, что усматривали в них согласие с
требованиями высшей истины или, по крайней мере, возможность такого
согласия и стремление к нему. Это соотношение начал, по мнению
«славянофилов», и было причиной, почему — с принятием Русским
народом христианской веры — она сроднилась органически с его
народностью, вошла в его духовную плоть и кровь, как дрожжи, или,
по выражению Евангелия, как «квас», которым и было заквашено его
дальнейшее бытие и развитие. Из этого, конечно, вовсе не следует,
что каждый русский мужик безгрешен или вполне просвещен
христианским светом; но таково властительное начало, под
воздействием которого исторически слагалась русская народность, таков путь,
на который нудит Русский народ внутреннее побуждение,
нравственный запрос в нем живущий. Оттого, по замечанию К С. Аксакова,
определение народности у Русского народа переступает пределы
физиологического родства и совпадает с определением
христианства: всякий истинный христианин (а истинным христианством
народ разумеет только исповедуемое апостолами и древней
вселенской Церковью, т. е. православное), всякий православный ему брат;
простонародный наш слой так и называется крестьянством или
христианством, и другой формулы обращения к собравшемуся
простонародью он и не выработал, как «православные». Не скажут: «Русские!»,
а скажут непременно-, «православные!» — Доказывать все это
положение было бы и долго и неуместно. Пусть автор и его юные товарищи
ведают раз навсегда, что таково основное воззрение так называемой
«школы славянофильской». Если бы они вполне усвоили себе такое
воззрение, то о дальнейшем нечего было бы много и толковать, — ибо
тогда раскрылась бы им вся противоположность миросозерцания
«славянофилов» и наших социалистов, и сам собой был бы указан и
истинный путь всякого действования — путь обязательно,
безусловно, нравственный — а не тот путь «движения молодежи», который, по
словам же письма, «обагрился кровью Царя-Освободителя!!» Но
обратимся к лицу самого автора. Знайте же, что не только кровавое
злодейство, но всякий обман, всякое действие из-за угла, заговор и тому
подобные деяния всегда отвергались и отвергаются «уважаемыми»
вами славянофилами с негодованием, с омерзением, — не по
личному только чувству, а по принципу, как противные самой той истине,

О тяжких недоразумениях, колеблющих сердца нашего юношества 645
которой они, по их убеждению, служили и служат вместе с народом и
заодно с ним. Если вы ссылаетесь на «славянофилов», так и держитесь
их воззрений и образа действий, а в противном случае нечего
и ссылаться.
Обратимся к социалистическим влечениям молодежи. Беда вовсе
не в социалистических идеалах. Мы не станем нисколько осуждать
вас за увлечение социализмом и очень хорошо понимаем, сколько в
нем заключается обаятельного для юности, всегда наклонной к
великодушным, широким мечтаниям. Изучайте себе и социологию, и
всевозможные социалистические ученые трактаты (только серьезно и
основательно; книгу Маркса о капитале667, например, конечно очень
не многие из вас одолели, а из «революционеров» почти, наверное,
никто), утопайте, пожалуй, в утопиях, хотя это занятие и
нездоровое, — только выкиньте из ваших социалистических мечтаний и
идеалов всякую идею о насилии. Толкуя о свободе — не преклоняйтесь к
тирании или деспотизму, как к средствам, необходимым-де, хоть на
время, для того, чтобы произвести социалистические expérimenta in
anima vilfi68. Да, in anima vili, потому что хоть русская
социалистическая молодежь и много говорит о Русском народе и любви своей к
нему, но если она силой и обманом, вопреки его желаниям и воле,
хочет исковеркать его тысячелетний быт и навязать ему разные
формы жизни, вычитанные ею в заграничных книжках, то ведь это
значит только, что самый народ-то она ни в грош не ставит, что он
для нее не более как tabula rasa, на которой молодежь, в качестве
«интеллигенции» (как вы сами ее назвали), имеет право писать, что
ей любо, — материал, из которого лепи какую угодно
социалистическую фигуру, — одним словом, anima vilis.
Беда не в социализме, как в теории или утопии, а беда в нигилизме.
А нигилизм — это и есть отрицание в высшем tvo выражении,
отрицание души, всякой абсолютной истины, всякой абсолютной
нравственности и нравственно-обязательного закона, — это материализм
в его беспощадной последовательности. Вот почему
нигилист—именно выхолощенная душа, в которой все опустошено, — всякий
простой здоровый смысл, всякое здоровое естественное чувство, всякий
человеческий инстинкт — все вытравлено отрицанием, и
положительной силой является лишь готовность и способность для
бесстрастной и бестрепетной деятельности зла. — Это и доказывают

646
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
наши «революционеры-террористы», т. е. недавние подсудимые, по
поводу которых была написана статья 21 № «Руси», и которых вам
хотелось бы несколько оправдать или извинить. Разумеется, человек,
как бы ни отрицался духа, как бы ни клал хулу на Духа Святого, не
может, однако, изменить самую свою природу. Он неисправимый
идеалист и вносит своего рода идеализацию даже в область зла. Эта
идеализация большей частью и сбивает с толку даже хорошую
молодежь, к ее несчастью и стыду. Но пусть она спросит себя: идеализо-
ванное таким образом зло, зло, наносимое людям, совершалось ли
оно как горестная необходимость, как вынужденное
жертвоприношение идее, или иному, высшего порядка побуждению? Не говорим
уже о Нероне669, который жег Рим и осмоленных, как факелы,
христиан ради эстетического наслаждения; но разве террористы
французской революции губили сотни тысяч людей только ради идеи, во
исполнение долга, а не с сочувствием, не со сладострастием?
Пролили разве хоть одну слезинку сожаления, учинили хоть малейшее
насилие своему сердцу? Прочтите процесс Нечаева670, если вы его не
знаете, потому что были тогда молоды; прочтите все подробности
убийства Иванова671: тут никакая идеализация ничего не скрасит; это
могли учинить именно только выхолощенные души. Ужасен здесь не
только способ убийства, но то коварство, та беспощадность,
безмятежность, спокойно рассчитанная осторожность, с которыми убит
был людьми, более или менее молодыми, их сверстник и товарищ.
Озлобившийся до лютости человек, подвигнутый страстью,
закоренелый злодей — все это явления понятные и, в своем роде,
естественные. Но ведь здесь были все дебютанты-убйцы... Весь вопрос
именно в том, каким психическим процессом так легко, почти без борьбы,
доводится та молодежь (которую вы как будто хотите защитить) до
такого бездушия, бесстрастия, до такой интимности с самыми
отвратительнейшими видами зла? Если к этой «социалистической
молодежи» применяете вы ваши слова, что она «готова жертвовать жизнью
за слово истины», так вы жестоко и опасно ошибаетесь. Христиане-
мученики первых веков отдавали свою жизнь за слово истины, но
сами они ни у кого жизни не отнимали, никого не убивали. А наши
«социалисты-революционеры» за слово своей мнимой истины,
прежде всего, убивают, да еще убивают из-за угла, стараясь спастись, — и
жертвуют жизнью только тогда, когда уже нельзя иначе. Во всяком

О тяжких недоразумениях, колеблющих сердца нашего юношества 647
случае, они продают свою жизнь дорого, ценой жизни множества ни
в чем ни повинных людей: вспомните десятки лиц, погибших и при
взрыве дворца, и при последнем ужасном злодействе, при всяком
почти аресте. Вспомните подкоп под Малую Садовую672, грозивший
гибелью чуть не десяти тысячам людей!! Это уже не по-нероновски...
Тут уже видна какая-то виртуозность... Не так поступали те, которые
действительно «готовы были отдать и отдавали жизнь за слово
истины», т. е. христианские мученики. Берегитесь же своего недомыслия,
своего легкомыслия в оценке кровавых злодейств «социалистической
молодежи»: нет им никакого оправдания, не должно с ним мириться,
не может входить с ними в сделку никакое честное и
благородное сердце.
Все дело именно в том и состоит, что отправились в народ вовсе
не невинные мечтатели-социалисты, а социалисты-шшш/шы, т. е.
люди, для которых, как и для иезуитов, цель оправдывает все
средства673, с той разницей, что для социалистов-революционеров, как
для бесшабашных молодых людей на главном плане стоят самые
«средства», а цель представляется в тумане, и даже вовсе в нем не
исчезает. По поводу замечания «Руси», что это революционное
движение началось у нас одновременно с великим делом
освобождения крестьян, в котором наши юные социалисты не приняли ровно
никакого участия и к которому вообще отнеслись равнодушно, вы
возражаете нам, что «ведь только со свободным народом могла
пытаться слиться воедино интеллигенция, и что первые ряды шедших
совершить это, и суть поносимые теперь, социалисты». Очень жаль,
что подобное оправдание, в котором что ни слово, то неверность,
может держаться в умах молодежи. Прежде всего, в 1861 г. русский
народ был еще не свободный, а только освобождаемый, и дело его
освобождения было затрудняемо именно социалистами. В том ли
выразилось — «стремление интеллигенции слиться с народом
воедино», что эта интеллигенция «золотыми грамотами», фальшивыми
манифестами, стало быть, подлогами и обманами, средствами
низкими и подлыми, стремилась смутить народ и науськивать его на
бунт и резню? Это местами и удалось, и не мало людей из народа
пало жертвой такого либерального и гуманного способа действий
«интеллигенции». Далее вы пишете: «были года, именно 1874 и 1875,
когда преобладающим настроением было идти в народ, слиться с

648
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
народной массой, поднять умственный и нравственный уровень,
разлить ее общественные инстинкты и наклонности», но все-де зло
оттого, что такому движению молодежи, «бросившейся искать в
народе правды, с желанием помочь ему, насколько сил хватит»,
помешало правительство!.. При этом вы снова указываете на любовь к
народу «славянофилов»! Но ваши социалисты шли «развивать» и
«поднимать нравственный уровень народа», одним словом, учить
его, вести и руководить. Славянофилы же, напротив, всегда
утверждали, что не учить народ в пору нашей интеллигенции, а изучать
народ и у народа учиться. Юноши, вами защищаемые, и
научились бы, таким образом, у него уму-разуму, узнали бы, что для него
дорого и свято. Но с какой проповедью шли ваши социалисты к
народу? В чем сказалось их стремление поднять его умственный и
нравственный уровень7. В том, вероятно, что народу-христианину,
народу, которому перенести долгие века рабства дала силу именно
вера, именно сознание, что у него такая же душа человеческая, за
которую пролита кровь Христова, как и у всех
свободных, — такому-то народу они проповедали, что нет ни души, ни
Бога!! Это ли значит, по вашему, «искать правды, слиться с народом
воедино*?.. Перед нашими глазами прокламация «центрального
революционного комитета» 70-х годов674: проповедь нравственного
подъема, обращенная к народу, заключалась, по этой прокламации,
в требовании уничтожения брака и уничтожения семьи, т. е.
возвращения к такому скотскому состоянию, при котором конечно нет ни
родства, ни кровосмешения. Вместе с тем, требуется немедленное
уничтожение всех без исключения монастырей, в том числе,
конечно, и Киевской и Сергиевой Лавры675, куда стекаются сегодня
миллионы богомольцев... Нужно было нашим социалистам иметь очень
странно устроенные или совсем расстроенные головы, чтобы
разуметь под всем этим «слияние с народом воедино», или выражать
уверенность, как это делает прокламация, будто миллионы
старообрядцев станут на сторону таких народолюбцев, т. е. на сторону
безбожия, отрицания всякой веры и нравственности! Но
революционный комитет и не очень-то лицемерит. Он прямо объявляет, что
революционная партия должна не только стать во главе
правительства, но захватить над народом (во имя свободы-то!) еще и
диктатуру в свои руки, не останавливаться ни перед чем, провести вы-

О тяжких недоразумениях, колеблющих сердца нашего юношества 649
боры в национальное собрание «под своим влиянием», так, чтобы в
сие свободное (!) собрание не попал «никто из сторонников
дореволюционного порядка», — «если, прибавляет прокламация, — они
останутся живы», ибо комитет социалистско-революционной
молодежи великодушно предполагает всех их до единого перебить...
В этой ли диктатуре, насилии и обмане, в этом ли стремлении стать
правительством, видит автор письма стремление слиться с
народом, быть с ним воедино, поискать в нем правды?
Прокламация приглашает социалистов-революционеров и
убивать, и умирать при криках: «да здравствует социальная и
демократическая республика!» Подряд три иностранных слова, непонятных
народу, с которым будто бы желают слиться! Вы назвали этих
молодых деятелей интеллигенцией. Ну, интеллигентно ли это, скажите по
совести? Неужели кто-либо из молодых людей, с головой еще не
поврежденной, может прочесть, не краснея всю эту галиматью,
изданную от имени молодежи! Не больно ли подумать, что у нашего
серьезного, здравомысленного народа могло народиться такое
множество пустомысленных юношей?.. Но в таком случае, заметите вы, не
следовало правительству и относиться к подобным затеям серьезно...
Нет, следовало и следует, потому, во-первых, это галиматья
смертоносная, что эти юноши не только пустомысленны, но и пустосердеч-
ны, стало быть, готовы на всякое злодеяние; потому что револьвер, яд,
динамит — вещи серьезные, и в них-то именно (и только в них) и
заключается весь ум нашей революционно-социалистической
партии. Во-вторых, мы видим, к сожалению, что даже такая чудовищная
галиматья, как все эти прокламации, способна смущать головы даже
порядочной молодежи, путать их понятия, делать их неспособными
к полезной для народа гражданской общественной деятельности...
Может быть, впрочем, на умы молодых людей обаятельно действует
это проявление силы, эта возможность наводить террор на
могущественное правительство и на всю обширную нашу страну? Но ведь
если бы глупеньким детям, играющим на бульваре, вместо
игрушечных пистолетов попали в руки шестиствольные заряженные
револьверы, и они стали бы махать ими и стрелять спроста в прохожих, так
и дети нагнали бы такой террор на гуляющих, что все бы
разбежались: пока бы изловили стреляющих, эта детская игра отправила бы
на тот свет несколько десятков людей!..

650
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Но дети, если и убивают, то играя. Социалисты же, вами
защищаемые, хотя смыслят не более детей, однако же, вовсе не думают играть,
а осмеливаются сознательно распоряжаться судьбами великого,
родного народа. Ибо убийство Царя, — не только злодейство и
величайшее из уголовных преступлений само по себе, но и преступление
против народа, насилование его свободы, презрение к его воле.
И судьба этого многомиллионного Русского народа, считающего
себе тысячу лет жизни, создавшего русское государство, поставлена в
зависимость от кого?.. От мальчиков или недоучившихся юношей,
которые, в объяснение своих злодейств, лепечут ему несколько
иностранных слов и формул, даже не всегда вычитанных из
иностранных книжек, а понаслышке, с чужих слов усвоенных, — или же лгут
народу, сочиняя ему подложные манифесты, распространяя в нем
заведомо фальшивые слухи!..
Вы пишете, в заключение, что если правительство поступит
теперь так-то и так-то, тогда социалисты «хотя и обагрены массой
крови, но постараются смыть эту кровь с себя», потому что «не
даром-де они принадлежат к той славной молодежи, которую
Достоевский назвал великой надеждой России». Не убийцам, не
посягателям на мир и свободу народа, обагренным массой крови и
загрязненным подлогами и обманами, предписывать какие-либо условия
русской законной власти, и не о них было слово христианина
Достоевского. Мерзость злых и кровавых дел должна быть смыта с лица
Русской земли теперь же и, прежде всего, ибо она заражает всю нашу
нравственную общественную атмосферу. А смыта она может быть
только великим искренним покаянием всех участников и даже всех,
так или иначе, сочувствующих им... Пока молодежь всем сердцем,
всем существом своим не возгнушается этих подлогов, обманов и
убийств, не содрогнется от ужаса своих преступлений против своего
отечества и народа, до того времени она не только не «великая
надежда России», а великий залог ее будущего горя и беды... Да и
помните одно-, иное дело исполнение надежды. Надежда не исполненная
многого ли стоит? Молодежь то же, что всходы в поле: всходы еще не
хлеб; еще какова-то будет жатва и умолоть? Состоят в чине «надежды»,
in spe, im Werden676 — не дает еще права распоряжаться судьбами
отечества, рядить и решать его дела и задачи. Прекрасное время
юность, и молодежь, действительно, силы будущего, но только буду-

О тяжких недоразумениях, колеблющих сердца нашего юношества 651
щего, когда силы эти воспитаются правильно и созреют, — а не
настоящего, когда они еще совсем зелены. И где, скажите, начинается и
кончается звание и какое-то особенное право молодежи, — на
метрическом или ином основании? Достигнув тридцатилетнего возраста,
подадите ли вы в отставку из молодежи и уступите ли место
«молодым»? Для первокурсного студента студенты 4 курса почти уже
старики, — а гимназисты моложе и первокурсников! Не они ли «молодежь»
по преимуществу, не они ли та «политическая сила», о которой на-
твердили вам некоторые скудоумные наши публицисты?
Вы просили от нас откровенного разъяснения ваших
недоумений, — мы и отвечаем вам вполне откровенно, — может быть
несколько резко, но без малейшего желания оскорбить, а из
искреннейшего желания выставить вам как можно выпуклее и вразумительнее
нашу мысль. Мы отвечаем вам потому, что сами вы не принадлежите
еще ни к какому лагерю, — только ваша мысль смущена и
недоумевает. Будьте же поистине надеждой России, — дайте поверить, что еще
таятся, зреют в ней силы, способные сменить нас по пути, хотя бы и
тернистому, правды и добра, к торжеству нравственных начал, в
единении мысли и духа с нашим великим христианским народом, во
благо ему и всему человечеству!..
Но для исполнения этой надежды нужен подготовительный труд
серьезной науки, напряженная работа мысли, и если бы даже, в
добросовестном искании истины, мысль ваша порой и заблуждалась, то
да служит вам путеводным компасом сердце, отвращающееся от всего
нечистого и нечестного: его-то надо соблюсти!
Ein gutter Mensch in seinem engen Drange
1st sich des rechten Weges wohl bewusst,677
сказал Гете, которого, как и Шиллера, вы, молодые, наверное,
мало читаете...

[2 МАЯ 1881]
Известия из Болгарии678 не были для нас неожиданностью. Все
доходившие до нас сведения, все письма наших корреспондентов,
заставляли предвидеть кризис в той или другой форме. Мы, впрочем, до
последней минуты надеялись, что кризис этот совершится только в
сознании так называемой болгарской «интеллигенции»... (несчастное
слово, самохвальный, надменный, одуряющий титул, не
употребляемый образованными классами ни в одной стране мира, и честь,
изобретения которого всецело принадлежит дерзкой спеси наших
ученых неучей, — этой полуобразованно, фальшиво либеральной, к
сожалению, многочисленной фракции русского общества!) Но кризис
этот оказался острее, чем думалось, — и из домашнего, внутреннего,
грозит стать событием внешнего, немаловажного политического
значения. Мы надеемся, однако, что мудрость Болгарского народа
(именно народа в тесном смысле, тех сельских и городских жителей,
которых «интеллигенция» причисляет к классу неинтеллигентных)
сумеет дать этому кризису мирное правильное разрешение.
«О, если бы князь Черкасский679 не умер так рановремен-
но, — если бы именно он докончил организацию Болгарского
княжества: не находились бы мы в таком безобразном положении, как
ныне!» — писал нам недели две тому назад один Болгарин из Софии...
Да, нет сомнения, дела в Болгарии пошли бы иначе, хотя бы России и
не пришлось, к насмешливому удивлению всего мира, чваниться тем,
что она не только «освободительница Болгар» ценой своей крови и
достояния, — но и подательница «конституционных благ»,
сфабрикованных государственными «либералами» Петербурга. Нет ни
малейшего сомнения, что причина настоящего зла в Болгарии
именно — «конституция», навязанная нами Болгарам, конституция,
составленная по западно-европейскому образцу, без соображения с
характером, нравами, недавним историческим прошлым и с
настоящими потребностями народа.
Судьба освобождающихся Балканских племен вообще трагическая.
Начинать созидание государства в XIX веке, на виду у народов старой
цивилизации, утративших даже память о своих доисторических
временах, давно переживших свой эмбриологический процесс и перио-

[2 мая 1881]
653
ды постепенной, естественной, так сказать, бессознательной
государственной формации — задача мудреная. Вместо жизни выходит
теория, вместо творчества — сочинение! Такое насильственное
сокращение натурального роста, такая замена свободного развития
инстинкта и непосредственных сил отвлеченной деятельностью
рассудка — не обходится даром. Это почти то же, что из отроческого
периода перескочить прямо в старческий, или если бы отрок, даже
просто ребенок, попал, в качестве равноправного, в общество людей, уже
преклонных лет, причем, по необходимости и ради отроческого
самолюбия, стал бы гримироваться стариком, искусственно бороздить
себе лоб морщинами, наклеивать усы и говорить басом... Так было с
Сербами Княжества680, которые прямехонько из эпоса, из
пастушеского периода, из «богоравных» (главный промысл сербский)
прыгнули в цивилизацию нашего столетия, обзавелись тотчас же
«интеллигенцией», послав немедленно человек пять свинопасов учиться
философии у Гегеля (это факт), обстановились «аппелляционными» и
«кассационными» судами (дорожа, разумеется, именно
иностранными названиями), а потом и конституцией совершенно европейского
склада. Письмо из Сербии, напечатанное в «Политическом Обозрении»
24 № «Руси», свидетельствует о том положении, в котором, благодаря
своей «интеллигенции», находится это несчастное, неудавшееся
княжество: ему предстоит или внутренний государственный переворот,
или окончательное «вступление в сферу австрийских интересов».
Пример Сербии должен был бы предохранить Болгар и русские
власти от повторения роковой ошибки. Некогда, в речи, произнесенной
нами в качестве председателя Московского Славянского Комитета681,
мы, именно, увещевали Болгар не идти по путям своих соседей, — но
наш голос не был и не мог быть услышан — при авторитетном голосе
русских официальных устроителей Болгарии, сменивших князя
Черкасского, и при мнимо либеральном гвалте нашей голосистой
прессы, приветствовавшей их конституционные замыслы. Пожала
плечами старая Европа, дивясь нашему легкомыслию, а некоторые ее
политики коварно улыбнулись в предвидении будущего...
Вникните в положение Болгар в минуту освобождения. Не только
«Болгарии» не было, как обособленной страны с каким-либо
отдельным гражданским устройством; как термина политического, но она
не существовала даже как термин географический, т. е. с определен-

654
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ными границами территории: это был термин только
этнографический. Пять веков турецкого рабства не смогли вытравить в Болгарии
их национального сознания, их стремлений к независимости, —
вечная им за то честь и хвала, — но они, разумеется, отвыкли от всякой
политической и гражданской самостоятельной жизни. Не сами они
и освободились, разучившись и владению оружием, став народом по
преимуществу земледельческим, промышленным и торговым.
(Впрочем, по уверению русских офицеров и по опыту небольшого
болгарского ополчения, устроенного Россией в минувшую войну,
Болгарский народ представляет прекрасный материал для
образования стойкого, доблестного регулярного войска). Те из Болгар,
которые, до эпохи освобождения, получили некоторое образование,
готовили себя для учительства, для педагогической, а никак для
административной деятельности. «Оставьте нам Русских для занятия высших
административных постов, хоть на некоторое время», писали нам
неоднократно просвещеннейшие из Болгар, «пока мы подготовим своих
людей, а теперь их у нас теперь не имеется; всякий школьный учитель,
того и гляди, возомнит себя способным занять место министра,
воспылает честолюбием и духом интриги». Так предсказывали умные
Болгары, так и случилось. Отчасти по недостатку у нас в России своих
собственных способных к высшей администрации людей, отчасти по
политическим и другим соображениям, требование Болгар не могло
быть исполнено, и только должность военного министра, к счастью
для Болгарии, всегда до сих пор исправлялась, и в настоящее время
исправляется Русским682. Поле для интриг честолюбия открылось
обширное — и все, что не пахало, не торговало и не промышляло,
потянулось к высоким окладам жалованья, к властвованию в той или
другой форме: не было той неспособности, которая бы не предъявляла
притязания в какой-либо министерский портфель.
Что было нужно для Болгарии в главных чертах? Нужно было
установить местное самоуправление в сельских и городских общинах в
форме, наиболее сродной Болгарам, наравне со всяким Славянским
племенем — ввести обычай скупщины683 или собора народных
представителей или, точнее, избранных от народа послов — вовсе не в виде
европейского конституционного собрания самодержавствующим
большинством голосов, а единственно и исключительно в виде
собрания совещательного. Наконец, пуще всего следовало учредить крепкую,

[2 мая 1881]
655
сильную, объединяющую, центральную, державную власть. Внешнее
политическое положение Болгарского Княжества, в виду отделения от
него Восточной Румелии684 и стремления обеих частей Болгарии к
воссоединению, в виду возможности новых войн и политических
усложнений, таково, что и в конституционной стране потребовало бы
учреждения временной диктатуры. Вместо этого всего введен был
европейский парламентаризм: введено правление «большинства», и это в
стране, не доросшей до ясного политического сознания и не знающей,
разумеется, никакой борьбы исторически сложившихся политических
партий, а знающей разве только борьбу личных эгоистических
интересов, прирожденную всякому человеческому обществу. Разумеется,
только эта одна борьба и проявилась на деле... Что «единство» всегда
желательно и необходимо, — это старая истина, обратившаяся в общее
место; тем не менее, это такая истина, которой практическое
применение к жизни было особенно нужно в Болгарии при начале нового
государственного бытия. «Единство!..» Какое тут единство, когда, по
примеру цивилизованной Европы, оказывается нужным обзавестись
именно партиями? Как же быть без партий, коли есть «конституция»? И вот
новые граждане, еще почти не выйдя из утробы матери на
политический Божий свет, задаются задачей не единства, а разъединения: «ты,
Петко, будь консерватором, ты, Ника, ступай-ка в либералы. А я, Райко,
махну в радикалы»! Что охранять консерваторам — турецкие порядки?
ибо другой старины нет; в чем задачи либерализма, когда все дело в
том, чтобы дарованную свободу от иноземного ига сберечь и
упрочить? Какие тут «радикалы», которых последнее слово анархия, когда
нужно воздвигать государство, и именно, крепкую монархию?.. Таких
вопросов никто, кажется, себе и не задавал. Но достаточно
приведенных иностранных именований для того, чтобы уразуметь начало
отчуждения между «интеллигенцией» и народом. Всей этой нелепостью,
бьющей в глаза, не смутились наши русские конституционных дел
мастера, не смутятся, вероятно, и теперь, забывая, что европейская
конституция — продукт долгой исторической своеобразной жизни,
исторически выработавшийся компромисс между угнетавшими и
угнетенными классами. Между полноправными и некогда бесправными, но в
последствии окрепшими сословиями! Ничего подобного ни в Сербии,
ни в Болгарии, нет и не бывало, — там нет ни сословий, ни даже
классов, все равны и равноправны в форме почти первобытной.

656
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Южным Славянам вообще недостает дисциплины, без которой
невозможно существование государства, — недостает им и чувства
«отечества», как политического целого, обязывающего всех к
солидарности и ответственности. Их понятия ограничиваются пока
«племенем» и «родиной», — и этого им, конечно, в вину ставить нельзя.
Наш Русский народ, кроме того, что он прошел тысячелетнюю
трудную историческую школу, воспитывает в себе дисциплину своим
мирским устройством, при котором каждый, с ранних лет,
приучается согласовать свой эгоизм с интересом своего общества и
подчинять свою волю воле мира. Поэтому наш народ и не может идти в
сравнение с прочими Славянскими племенами, — поэтому он один
из них, как наиболее способный к послушанию и сознательной
дисциплине, и создал могущественнейшее в свете государство. Но как же
принялись наши русские Европейцы за водворение в Болгарии
нужных для нее условий здорового бытия? Учреждением бесправной
верховной власти и, между прочим, узаконением не то, что свободы,
но разнузданности политических нравов и печати в стране, только
еще начинающей лепетать и еще не имеющей правильно
устроенных судов! Разумеется, эта свобода, к великому смущению сельского
люда, серьезно относящегося к печатному слову, превратилась у
новоиспеченной болгарской интеллигенции в свободу не борьбы
мнений, а площадных ругательств, гнусных сплетен и клевет, которыми
и стали обмениваться партии министров смещенных и
властвующих. Наши публицисты видели в этом проявлении «молодой,
здоровой жизни», тогда как надо было предвидеть иное: именно, что
общество, не умеющее чтить и уважать достоинство им же избранной
власти, подрывает в корне самый свой политический строй.
Кончилось тем, что пребывающие во власти «либералы» не
выдержали поношения и стали преследовать поносящих самыми
неконституционными, а турецкими способами...
К довершению бед, не мало теперь в Болгарии Болгар,
заразившихся в наших русских школах, в которых получили образование,
нашей общественной язвой — нигилизмом. Они призваны теперь
созидать, призваны к деятельности положительной, творческой, а в
России научились только теориям отрицания и разрушения*.
Нашлись попугаи и обезьяны между Болгарами, которые обзавелись
органами социалистического и революционного духа — нашлись
такие, которые осмелились класть хулу на своего Благодетеля и

[2 мая 1881]
657
Освободителя, на Мученика-Царя. Но этого Болгарский народ уже не
мог выдержать. В настоящем движении Болгарского народа,
которого Князь Александр685 явился смелым выразителем, мы видим залог
лучшего будущего. Болгарский народ имеет в себе все задатки для
правильного гражданского развития. Он серьезен, здравомыслен,
миролюбив, трудолюбив, упорен в достижении цели, не терпит фразы
и ничего показного, никаких внешних, театральных демонстрации и
манифестаций. Он не стыдится благодарности. А способность
помнить благодеяние и сохранять в душе за него признательность есть
великая добродетель, свидетельствующая о прочном нравственном
внутреннем строе народном, — добродетель, которой, например,
вовсе не знают «интеллигентные» или по-сербски: «изображенные»
Сербы Княжества.
Не знаем, чем окончится кризис, и что решит великое народное
собрании, созываемое Князем. Самым мудрым решением
представляется нам упразднение, хотя бы временное, лет пока на пять или даже
десять, существующей формы правления, основанной на
парламентском большинстве, и ограничение прав собрания только
совещательным, но, конечно, вполне свободным, независимым голосом. Такой
добровольный опыт показал бы, по окончании срока, какой образ
государственного существования наиболее приличен Болгарии и
лучше предохраняет страну от того министерского деспотизма, от
которого так исстрадался народ при господстве настоящей
пресловутой «либеральной» партии, с г. Каравеловым686 во главе.
Искреннее участие к благородному Сербскому племени
вынуждает нас обратиться со словами предостережения к Черногорцам,
особенно к тем, которые учатся теперь в Европе и у нас в России. Пусть
то, что происходит теперь в Сербском и Болгарском княжестве,
послужит для них уроком. Будущее Сербского племени зависит теперь
во многом от Черногории. Пусть знают они, что только та часть
Сербского племени преуспеет и в силе и в истинной свободе, которая
не погонится за слепым подражанием Западной Европе, воспитает в
себе чувство и сознание государственной дисциплины, — не заведет
у себя конституции по западно-европейскому образцу...
<...687>

[14 НОЯБРЯ 1881]
Никто не может отрицать, что вот уже несколько лет, даже и до
сих пор — не по себе, не можется что-то русскому человеку. Трудно
определить наше современное общественное состояние одним
словом, но, несомненно, одно: недуг этот не материального, не
экономического, а нравственного свойства688. Дух наш недужен, вот что. Он
словно пригнетен, пришиблен: крылья — скажем с поэтом —
повисли, нет размаху; полет оробелых дум тяжел и низок; сердце, даже без
видимого повода, щемит и ноет. И как ни старается рассудок
наладить внутренний строй человека соразмерно с требованиями и
условиями данной минуты; как ни напрягается добросовестная воля
привлечь все силы, все способности ума к успешному исполнению
предлежащего рабочего долга, — но без одушевления, без надежды, без
веры в себя и в свой труд не только великое дело, никакая работа не
спорится: делание лишено творчества, действие — без воздействия,
никого и ничего не живит! А именно одушевления, смелой надежды,
веры дерзающей нам и не достает. Не дадут их и не возместят их сами
по себе никакие мероприятия, содействующие внешнему народному
благосостоянию или «упорядочивающие» взаимное соотношение
пружин и колес государственного механизма. Ибо не о хлебе едином
живы народы, как и отдельные лица; не вещественная только польза
пользует, и государство не механизм, а живой организм, которому
колеса и пружины правительственной машины служат только
подспорьем и средством. Самый успех наиразумнейших экономических
мер зависит от общего духа жизни, а слышим ли мы, ощущаем ли
кругом себя и меж нас могучее веяние духа жизни?.. О, если бы
он повеял!..
Странное что-то содеялось с нами. Великая страна —
богатырь — как будто на положении больничного «слабосильного», и
порция ему, богатырю, по положению, «слабосильная» отпускается, и
лечится он спертым воздухом, и речи ведутся вокруг него не во весь
голос, а лишь в полголоса, и будто петербургским серым, скучным
днем заволокло всю нашу страну. Беспокойно озирается она кругом:
нет ли где возблистания света, — доброго света, подателя жизни, — но
облака все еще не сдвинулись с неба, еще давят дух... Принято твер-

[14 ноября 1881]
659
дить, и все мы вторим, все, будто и сами поверили, что Россия теперь
и бедна, и немощна, и вообще, в самом пока ненадежном
состоянии, — что ей теперь впору одно — быть тише воды и ниже травы,
пока не оздоровеет... И вот, унылые, пристыженные, но поминутно
щупаем себе пульс и тревожно всматриваемся в зеркало...
Что за притча?...
Конечно, есть от чего чувствовать себя пристыженным, есть от
чего возмутиться духом. Еще горит у нас у всех на челе позор,
покрывший Россию в день 1 марта689. И не одним этим позором мы
пригнетены, но и боязнью новых подобных позоров... Одна уже эта
боязнь, боязнь основательная и тем более унизительная для нашей
чести, бросает краску в лицо... Но именно в настоящие дни, рядом с
этими ощущениями, есть уже место и для чувств менее тяжкого
свойства. Сдается, что мера долготерпения нашего переполнилась, что
уныние начинает переходить в негодование (а негодования,
плодотворного негодования, было у нас слишком мало в предшествовавшие
годы!); что разразившийся над нами гром, если и не рассеял тяжелые
тучи, то, во всяком случае, несколько разрядил атмосферу. Ибо, как
ни ужасно событие 1 марта, но состояние общественного духа —
именно в предшествовавшие два-три года — было еще тяжелее, еще
безнадежнее, еще безнравственнее. Да, по истине безнравственна та
общественная атмосфера, которая зарождается от упадка духа, от
уныния, от утраты в стране веры в свое народное достоинство, в свои
собственные силы, — безнравственна атмосфера, которая глушит
всякое проявление доблести, в которой не хватает души даже на
негодование, а только разве на глумление и самооплевание!..
Но ведь и за прошлое недавнее время безнравственное
состояние общественного духа разве не может быть одинаково объяснено
целым непрерывным рядом подлых позорящих нас злодеяний,
чинимых героями нашего времени, исповедниками револьвера,
кинжала и динамита? Конечно, может; объяснение это верно, но не
вполне. Почему же непрерывный ряд этих злодеяний начинается
именно со второй половины 1878 года? Ведь эта шайка
революционеров или анархистов, или политических нигилистов, этот, своего
рода, польский ржонд690 возник в нашей стране, как доказывает
исследование, напечатанное в «Современных Известиях»691, чуть ли
не с эпохи Чернышевского692, одновременной с польским восста-

660
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
нием693, — ознаменовался первым покушением на цареубийство
еще в 1866 г.694, огласился потом процессом Нечаевцев и Нечаева695,
следствием Писарева696, процессом двухсот подсудимых697 и
многими другими попытками и заговорами. Почему же, однако, весь
этот ржонд, со всем своим значением и опасностью, отошел на
задний план, словно потонул, в годину Сербской войны, и нашей
затем войны с Турками за освобождение Болгар, — почти вплоть до
Берлинского договора698?..
Слово произнесено. Одним из самых главных виновников той
деморализации духа, которое, так сказать, уготовило, удобрило почву
для широкого развития и деятельности «крамолы» и открыло эру
убийств и подкопов, — был, мы в том убеждены, Берлинский
трактат. Никогда нация не падала так низко и с такой высоты! Это был
продукт чисто петербургский, победа петербургской бюрократии
над Россией. Такого трактата и невозможно было бы утвердить в
России нигде, кроме Петербурга и из Петербурга.
Вспомним только славную эпопею 1876-го, 1877-го и начала
1878-го годов. Осмелимся вспомнить, ибо, если и поминаются доселе
отдельные эпизоды преимущественно последней, так сказать,
регулярной войны, т. е. доблестные подвиги наших войск в разных местах
Болгарии, то о чувстве, одушевлявшем наших солдат, кроме
побуждений храбрости и воинского долга, — о движении добровольцев, о
подъеме народного духа, у нас принято теперь умалчивать, заминать
речь, даже как бы стыдиться: Берлинским трактатом нам как будто
отшибло самую память сердца, которое, однако же, так сильно, так
шибко жило и билось в эти достопамятные годы! Или — что
правдоподобнее, — мы пугливо хороним ее в себя поглубже, боясь новых
грубых насмешек и оскорблений, после того, как уже надругался
дипломатический Берлин вкупе с бюрократами и либеральными
литераторами Петербурга над самыми лучшими, святыми порывами
народной души... А мы имеем некоторое право свидетельствовать об
этих порывах, по крайней мере, в годину 1876 г. Никакими
искусственными мерами нельзя было бы вызвать того внезапного,
могущественного нравственного подъема, который, неожиданно для всех,
вопреки всем запорам и плотинам, всколыхал тогда наш океан-народ
и домчал потом его исполинские волны до самых стен
Константинополя, почти до паперти Святой Софии699...

[14 ноября 1881]
661
Нет сомнения, что он движим был самой исторической стихией,
тем мировым призванием, в котором, конечно, народные массы не
отдают себе ясного, сознательного отчета, но который живет в них
на степени внутреннего неодолимого инстинкта. Ближайшим же
побуждением для народа был подвиг правды и веры. Этого никогда не
поймут наши реалисты! Дошло до сведения народного, что там,
где-то, в единоплеменной стране, гибнут христиане, отчаянно
сражаясь в неравном бою с мусульманами за свою свободу и веру, и в этих
«практиках» мужиках (вечно, по описанию разных Глебов
Успенских700, смотрящих в землю, или рассчитывающих барыши,
смердящих духовными язвами и проказой) воспрянула во всем
величии и мощи смирения, из-под гнета собственных скорбей и нужд,
лишь временно сдавливаемая, но вечно живая христианская душа.
Нужен подвиг русскому человеку, — как вообще всем сильным душам
потребно порой развернуть во всю ширь свои крылья и, взмахнув
распростертыми крылами, вознестись хоть на миг в высоту, над
мелочью и пошлостью земной жизни... Если сам наш крестьянин не
всегда сподобляется подвига во имя Христово, то благоговейно чтит
его в другом. А в 1876 г. подвиг предстал перед ним как бы всем
доступный. Послышал он позыв в сердце своем, — и вот, в толпе
проходимцев, гуляк, более или менее «благородного звания», внезапно
выделялись перед изумленными взорами членов Московского
Славянского Комитета какие-нибудь крестьяне из-за Волги или с
Дона, падали на колени и упорно, молили отправить их в Сербию.
На все увещания, что идти воевать им не след, так как военного
ремесла не знают, что кроме опасности придется им терпеть и служить
без жалованья, — на все эти доводы был один ответ: «хотим помереть
за хрестьянство, за Крест, за веру»!.. А эти, издалека пришедшие мужи-
т,мирам присланные по выбору сельского общества, для того, чтобы
и ему не быть в нетех701, как говорилось встарь, в этой всенародной,
хотя и не государевой службе! Да, тем, именно сильнее ложилась на
совесть народную эта повинность, что она была добровольная, а не
обязательная, что дело помощи христианам он считал не только
правительственным, но своим, пока еще исключительно своим, делом!
Никто его не нудил, не гнал, никто и не обольщал его никакими
приманками... Без сомнения, при более правильной организации, при
устройстве местных комитетов и правильного их сношения между

662
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
собой, с Московским Комитетом и его Отделом в Петербурге, не
тысячи, а десятки тысяч добровольцев наводнили Сербию; но
Славянский Комитет, повторяем, не предвидел, не ожидал такого движения,
сам был застигнут врасплох, сам кое-как организовался, вдогонку, так
сказать, за событиями... Конечно, как мы уже упомянули,
одновременно с подвижниками из простонародья, было не мало,
преимущественно из контингента офицерского, людей праздношатающихся,
забулдыг, своего рода «гарибальдийцев702», — но и между ними, сколько же
было людей образованных, поистине интеллигентных (хотя,
конечно, не из разряда современной лжелиберальной интеллигенции),
которые сами были преисполнены общенародного христианского
порыва и пали жертвами за святое дело: вспомним имена Киреева,
Раевского703, Левашова и многих других. Да и из гуляк — сколько их
беззаветно сложило там головы, искупив, быть может, честной
смертью свою пустую грязную жизнь!
Вспомним, как мы переменились сами, как иначе жили в эти дни
всеобщего, охватившего Россию порыва. Все как-то сдвинулось со
своей пошлой обычной колеи. Сами наши смиренные иереи и
архиереи704 почувствовали «дерзновение» и, не спрашиваясь никого,
выходили на площади, служили молебны о ниспослании победы на
врагов «рабу Божию Михаилу» или «архистратигу славянских сил»705, как
грянул где-то, подлаживаясь к церковному стилю, один басистый
дьякон!.. Все пришло в беспорядок, но какой душеспасительный благой
беспорядок! Беспорядок чисто наружный, при котором ни о каких
нигилистах было и слыхом не слыхать! Как будто их и не бывало!
Притихли, попрятались... Вспомним эти денежные приношения, эти
миллионы рублей, составившиеся из миллионов истинно-вдовьих
лепт... Сколько честного, сколько святого, богоугодного совершилось
тогда на необъятном просторе нашего отечества: вот эта атмосфера
была здоровая, была нравственная и — нигилизму неблагоприятная!
Пусть себе отрицают теперь смысл и характер этого явления наши
глумители-реалисты. Реализм без подкладки идеализма близорук,
самонадеян, скудоумен и вдобавок лжет сам себе. Ему никогда не
понять народа, ибо народ представляется ему только совокупностью
(агрегатом) Иванов, Сидоров, Карпов, из которых он может знать,
разумеется, только одного или несколько, каждого порознь.
Для того же, чтобы сколько-нибудь постичь то, что называется наро-

[14 ноября 1881]
663
дом, этот неухватимыи для внешнего анализа, чудесно живущий в
веках и в пространстве, цельный, единый организм, — нужно нечто
более фотографического умения, нужен процесс идеализации,
отвергаемый реализмом. Он лжет сам по себе потому, что,
воспроизводя какого-нибудь случайно допрошенного им кучера Пахома, не
ограничивается скромным заявлением, что воспроизведен им
фотографически только один этот Пахом, не более, а храбро притязает на
обобщение, — следовательно, опять-таки идеализует! Наши
корреспонденты, рассыпавшись по Сербии, увидели кое-где беспорядки,
плохую организацию, кое-какие сценки в кофейнях да на улицах, но
не приметили главного: исторического, стихийного движения, той
«красоты смиренной», того священнодействия души народной,
которое сквозило сквозь безобразное внешнее рубище и нераздельную с
многолюдством человеческую пакость. С хлесткостью и
развязностью, с легким сердцем только им свойственным, они поспешили
осмеять, освистать, оплевать в «либеральных газетах», без разбора,
огулом, как самих добровольцев (умевших, однако, сдерживать три
месяца натиск знаменитого Омер-паши706), так и все это
возвышенное мгновение нашего народного бытия. Правда, один из
«либералов», Петр Боборыкин707, оценив впоследствии значение этого
исторического эпизода, воскликнул в каком-то фельетоне: «Эх,
сплоховали мы, не спохватились! зачем мы (т. е. западники-либералы) дали
слаянофилам (?!) стать впереди этого народного движения, принять
деятельное участие в этой эпопее, а не стали сами во главе народа?
Все от того, что мы не организованная партия!» и тому подобный
вздор!.. Напрасное сожаление. Нашим западникам, принявшим
теперь кличку «либералов», суждено всегда быть выброшенными за
борт, остаться всегда в стороне при всяком подъеме, при всяком
порыве, при всяком серьезном, общем проявлении национального духа,
во все великие моменты русской истории.
Как ни осмеивала, как ни порицала петербургская консервативная
и либеральная бюрократия, с цветом высшего общества вкупе, это
выступление из берегов народной духовной стихии — Царь не мог
отделиться душой от своего народа. Вечно память будит это, воочию
совершившееся наитие исторического духа, когда Царь в Московском
Кремле, к неожиданности, к изумлению своих министров, держал (в
октябре 76-го) свою речь к народу708... Царь, — человек истории по

664
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
преимуществу принадлежащий народу — был тогда со своим
народом едино. В ту минуту пали все средостения. Но они тотчас же
воздвиглись, как скоро Царь отошел в Петербург. И какие муки
внутренней борьбы должна была пережить его царственная душа, когда
отовсюду, все, что его окружало и облегало, принялось осуждать,
затруднять, тормозить, расстраивать великое зачинавшееся
всемирно-историческое дело... L'empereur a subi l'opiuion publique de
Moscou — «Государь поддался давлению общественного мнения
Москвы» — твердила бюрократия с дипломатией, стараясь
оправдать, ослабить значение неосторожных будто бы кремлевских слов
Русского Государя!! Война, кровопролитная война, готовилась не при
содействии, а с противодействием окружавшей среды! Тут-то
сказался вековой разлад Петербурга с Россией, проявилась та духовная
рознь с народной мыслью и совестью высших, руководящих
общественных раболепствующих перед Западной Европой классов,
которую не примечает современная, якобы, либеральная интеллигенция
и о которой, недоумевая допрашивает нас «Русская Мысль»! Все
неудачи, все постигшие нас беды должны быть отнесены именно к
этому разладу: не на одном уровне духовного подъема стояли народ,
армия и правящая, бюрократическая, военная, штатская, туда же и
дипломатическая среда!.. Конечно, все протестанты, когда потом
довелось им лично участвовать в кровавом бою, верно исполнили долг
воинской рыцарской чести, — этого нам не занимать стать, —
бесстрашно дрались, бесстрашно умирали, но (скажем мы по Погодински)
недостаточно уметь умирать по-русски, нужно уметь по-русски же
мыслить, чувствовать, жить...
Много было потеряно дорогого времени, но, наконец, война
началась. Царь за рубежом России, на самом театре действий,
страдальчески сострадая со своим подвигоположником-солдатом, нисходит,
движимый истинно любвеобильной душой, с высокой чреды
царского сана до призрения раненых и утешения умирающих людей своего
народа... Если когда-либо предстояло удобство нашим заговорщикам-
убийцам привести в исполнение свои преступные замыслы,
направить на Государя свои выстрелы и удары, — так именно там, в Горном
Студне709 и в иных местах царского пребывания... Но не достало духу
и у нигилистов, и у них опустились руки в эти минуты высокого
народного духовного строя...

[14 ноября 1881]
665
Наконец, все, казалось, преодолел наш страстотерпец-народ. Пала
Турецкая Плевна710, а с ней, мнилось, и все петербургские,
доморощенные бюрократические и дипломатические Плевны. Как лава,
устремились наши войска, вопреки всем расчетам последнего слова
военной науки, превозмогли все преграды стратегии, природы и
климата. Вот уже и Царь-град, вот она, Святая София...
Нужно ли договаривать?
Кто вырвал из наших рук победу, купленную кровью полмиллиона
русских людей и миллиардами народного достояния?.. Западные
державы? — Никто как мы сами. Та именно рознь, то отчуждение нашей
высшей образованной руководящей среды от национальной мысли и
чувства, — вот, что было виной. Не хватило веры в себя самим и в свое
призвание, не достало духу, не достало силы народного
самосознания... Восемь месяцев стоять победителем у ворот Константинополя
и потом отступить, оставив еще миллионы христиан в руках
побежденного ислама, — затем сесть на скамью подсудимых и положить
свершенный Русским народом, его кровью и достоянием подвиг во
главу угла враждебной нам и православным Славянам
западноевропейской политики, в основу порабощения Балканского
полуострова Австрийцами... Неужели можно было думать, что такое
нравственное падение России не произведет в ней убийственной
деморализации? Только деморализации и можно было ожидать при той
дисциплине наших войск и народа, которая устраняла возможность
другой развязки... Самая тяжелая, самая кровопролитная из войн
окончилась без торжества, без утешения славы, без радости для
народа. Недоумелый, он не праздновал мира, которого так напряженно,
но терпеливо ждал. Поник он духом, смутился мыслью. Поруганы
были самые лучшие, самые святые движения его души. Солгали, видно,
ему все эти страстные порывы, эти прекрасные увлечения! Потоптано,
попрано все, чему мы еще недавно так пламенно поклонялись!
Энтузиазм, одушевление, самоотвержение, беззаветная готовность на
жертвы, историческое призвание России, братство... все это вздор,
праздные, пустые слова!..
Ничего нет вреднее и опаснее, как подобное разочарование
народа и общества в правде, в разумности высших стремлений своей
души. Недоверие к себе и к правительству, тайное внутреннее
недоверие овладело всеми классами, и не скоро уже подвигнешь их к но-

666
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
вому великодушному порыву... Обожглись! Таково было действие
трижды проклятого Берлинского трактата, и память народная не
забудет его ближайших со стороны России соорудителей и радетелей...
Конечно, раз совершив отступничество от исторического народного
завета, высшей петербургской бюрократии ничего не оставалось, как
упорствовать в том же направлении и стараться скорее изгладить,
стереть все следы прошлого энтузиазма, все напоминавшее былой
«нравственный и политический» беспорядок, особенно же годину
добровольческого движения... Туда же во след потянулась, разумеется, и
наша мнимо-либеральная интеллигенция, со всеми утиными и
прочими обличителями и с газетой «Голос», воспевшей хвалами
Берлинский конгресс... Последовало, как и должно было ожидать,
закрытие Московского Славянского Общества, к вящему оскорблению
не только всех участников лучших недавних мгновений народной
исторической жизни, но и всего Славянского мира, ради которого
только что пролилась русская кровь. В презрении стали все те,
которые жертвовали жизнью в нерегулярной, самовольной русской войне
с Турками 1876 года711. Вон идет калека-офицер, безрукий, безногий,
и молит милостыни; он просил было о пенсии, стучался во все
парадные двери, — но так как он провинился в том, что потерял руку или
ногу, хотя и в бою против тех самых Турок, с которыми мы же потом
регулярно дрались, однако под командой добровольца — Черняева,
на полях Сербии; так как он провинился в том, что увлеченный
народным порывом, вышел в отставку из нашей армии и дал себя
изувечить братьев-христиан ради, — «вон его вон! Не увлекайся до
самоотвержения! Не будет ему пенсии, не будет призора детям ни его, ни
даже убитых самовольных мучеников-офицеров!»... Как будто
Сербско-Русская война не была первым актом той же самой драмы,
которой наша же война в Болгарии была только вторым! Как будто
можно их разделять в сознании и в истории Русского народа!..
За то, одновременно с этой вопиющей несправедливостью, дома
победоносная Россия очутилась в поношении у наших друзей-врагов
за своими западными пределами. С ней уже и не считаются; после
Берлинского трактата воображают ее способной на всякое
самоотречение во вред себе и в пользу враждебных Русскому народу
политических интересов... Великая наша держава, повторим, очутилась
вдруг в положении слабосильной, обязанной сносить смиренно вся-

[14 ноября 1881]
667
кое поругание своей чести. Но это уже не смирение; это уже
уничижение духа, — того, чем живет и спасается человек.
Не могло безнаказанно совершиться над великим историческим
народом такое деяние, которому имя Берлинский трактат. Пусть не
говорят, что какой-нибудь тамбовский или самарский мужик вовсе и
не помышляет, да едва ли и ведает о таком дипломатическом акте...
Такие речи только самообольщение Петербурга. Во сколько народ
ведал про войну 1876 года, жертвовал собой и своим достоянием, во
сколько он ведал войну 1877 года (а не мог же он не ведать, когда до
миллиона сынов его, солдат, принимало в ней деятельное участие, а
сам он дома жадно ловил каждое известие, и деревни в складчину
выписывали телеграммы и газеты), — во сколько он ведал про войну, во
столько же ведает он про мир и ведает, что он нам в стыд и в обиду.
Чувство государственной чести и достоинства, и инстинкт великих
мировых судеб России выношены в нашем народе всей
многострадальной тысячелетней историей. Понятно поэтому, что теперь, даже
не отдавая себе ясного отчета в причине, он поник духом и
недоумевает... Одушевление сменилось унынием, вера — сомнением,
порыв — бессилием воли, волнение — вялостью, затишьем, тяжелым,
сонным затишьем, подобно затишью вод, которые
...неподвижно спят
И под ленивыми листами
Презренный производят гад712.
И развелся он, этот гад, на просторе, благодаря атмосфере
национального бесчестия и приниженного духа... И выполз снова на свет
Божий из своих нор обрадовавшийся нигилизм, и дожили мы до
вящего позора, и посрамилась наша земля неслыханными в мире
злодеяниями, стала чуть не притчей во языцех.
Но уже брезжит свет и занимается заря, после томительной,
долгой ночи... Да послужит же нам былое в поучение, и да истребится,
наконец, та духовная рознь, то взаимное отчуждение высших
руководящих, общественных классов и народа, то неведение, неразумение,
неуважение своей родной земли, своих народных задач и
интересов, — тот наш единственный недуг, от которого хилеет лишенный
внутренней цельности, но в сущности крепкий и здоровый, наш
исторический, великий, государственный организм...

ВСЕ МЫ РАВНО ВИНОВАТЫ
Не с честью проводили мы роковой 1881 год!.. Отрадно было
переступить даже самую грань, условную, внешнюю, отделившую нас
хоть бы только летосчислением от этой годины кровавого позора.
О, если бы в самом деле осталось навеки за этим рубежом времени
все, что было перестрадано и пережито Россией, и невозвратным
прошлым стало наше недавнее настоящее с его еще жгучею, неуто-
лившеюся болью! Но не забвению должен быть предан год
омерзительного преступления, покрывшего срамом русскую землю; не
выветриться должен его след, не легкомыслием должны мы отделаться
от тягостных воспоминаний, от грозных внушений минувшего, не к
свежему былому вспять, не на прежнее близкое возвращаться, а
напротив, вдумавшись в смысл событий, усвоив себе сознанием и
сердцем разум испытанной нами Божьей кары, признав и осудив
собственные вины — вины тяжкие и обновясь духом, мужественно
приняться за предстоящий нам подвиг жизни. Да, пусть Новый
1882 год — первый год, зачинающийся в новое царствование —
послужит и началом нашего действительного общего обновления!..
Мы сказали только: началом. Легко молвится слово обновление,
но труден и сложен процесс воплощения новой мысли во всем
разнообразии внешних явлений; лишь туго и медленно может
совершиться перерождение отвердевших от времени форм
государственного и общественного бытия, особенно в такой обширной стране
как Россия. В наше время, когда историческое сознание не только
идет по пятам событий, но чуть ли не опережает их, когда
сознаваемое привыкло превозноситься над творимым и в своем нетерпении,
не уважая свойств организма, готово торопить его рост всяческими
искусственными мерами, такая постепенность обновления должна,
разумеется, быть не по нраву всем тем, которые, пренебрегая
упорным трудом созидания, ведают только два вида деятельности: в сфере
мысли — отвлеченность, абстрактный радикализм доктрин и
теорий, в мире практическом — ломку. Насочинить и наделать,
особенно с помощью принудительной власти, новых форм для жизни не
особенно мудрено, но вдохнуть в них дух жизни, это дело иное и не
поддается никакой земной власти в мире. Здесь насилие не остается

Все мы равно виноваты
669
безнаказанным уже потому, что искаженная жизнь не замедлит
воздать за свое искажение самою безобразною действительностью. Наша
отечественная почва, можно сказать, загромождена такими
пустопорожними формами, числящимися за жизнь, наделенными всеми
атрибутами гражданства... Мы, впрочем, не отрицаем естественность,
даже законность нетерпения именно у тех, кто живее сознал
неправильность и уродство современных явлений, то есть у так
называемых образованных общественных классов, но если они
действительно созрели (на что уж так давно предъявляют притязание), так эта
зрелость должна именно выразиться в признании прав
органического процесса жизни, в уравновешении своих стремлений и
вожделений с законами исторического развития, с медленным ростом
народных масс. Мы уже не говорим о возможном (по нашему же мнению,
действительно сущем) различии идеалов так называемой
интеллигенции и народа: мы напоминаем первой только о том, что она
должна прежде всего считаться с народом и с жизнью. Нам кажется, что
такое напоминание не бесполезно в наши дни нетерпеливых
ожиданий, легиона возбужденных вопросов и настойчиво навязываемых
жизни теоретических разрешений.
Тяжкое наследие досталось нашему молодому царю: никогда
задача правления не была сложнее и мудренее. Власть в существе своем
так же тверда и крепка, как и прежде, ибо жив русский народ и
непреложно его политическое вероисповедание, о нем же стоит и
движется Россия. Но орудия власти, но ее снаряд, весь гражданский строй,
весь государственный механизм, все, чем пробавлялась наша страна,
чем жила и держалась, хоть и с грехом пополам, в течение XVIII и
XIX века, — все это проржавело, обветшало, или, вернее сказать, об-
личилось, наконец, в своей несостоятельности. Никто не сознает
этого лучше самого правительства. Чиновник в наши дни — шутка
сказать — дрогнул, послабил своей бюрократической спеси, утратил
или начинает утрачивать веру в себя! Если бы можно было на время
приостановить течение государственной жизни, работа исправления
и обновления действующего механизма представляла бы все-таки
менее затруднений, — но жизнь не останавливается, и исправлять
или сменять части механизма и всю движущую его систему нужно на
всем ходу, удовлетворяя всем потребностям государственной еже-
дневности, разрешая неотложно случайности всяких политических

670
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
внешних и внутренних осложнений, не упуская притом из виду
общих исторических задач будущего. А между тем и исправлять
некем, да и как исправлять — еще нерешенный вопрос! Положение
поистине трагическое. Все это, конечно, справедливости ради, не
мешало бы принимать в соображение при той неустанной критике,
которой так привыкли у нас все и всякий подвергать
правительственные действия, — критике, положим, и заслуженной, но очень уж
легкой и дешевой до пошлости. Кто в наши дни не прохаживается с
своими перунами по администрации? Только разве ленивый; у
большей части весь ум, вся духовная пища только в этом отрицательном
отношении к власти и состоит, так что они стали бы в совершенный
тупик и мгновенно бы поблекли и испарились, если б вдруг иссяк
повод к такому грошовому либерализму: ничего другого, кроме
отрицания и глумления, за душою у них и нет.
У нас также имеют привычку, при нападках на правительство,
совершенно выгораживать самое общество, забывая, что контингент
государственных мужей и деятелей поставляется тем же обществом,
что они вскормлены и воспитаны тою же самою средою, которая
потом становится к ним в такое резкое отрицательное отношение!
Наша печать любит противополагать «интеллигенцию»
правительству. Но разве бюрократия не интеллигенция? Будем же
подобросовестнее: оглянем себя самих. Правительство, например, вовсе не
кичась старинным самомнением, вполне сознает необходимость
обновления личного административного состава, обращается к
обществу за содействием и жалуется на «недостаток людей». Общество,
с своей стороны, также жалуется на «безлюдье», не подозревая, что
этим оно винит отчасти само себя. Мы думаем, что люди все-таки
могли бы найтись: их надо искать, но, говоря по правде, едва ли в тех
рядах, которые стоят ближе к правительству, величая себя
«консервативными», — едва ли даже и в рядах той «либеральной
интеллигенции», которая печатно отрицает у русского народа «всякую
самобытность в сфере политических, нравственных и религиозных идей» и,
презирая его духовную личность, ограничивает свое сочувствие к
нему одною лишь стороною его бытия — экономической, с
позволения известных иностранных экономических теорий. Как бы то ни
было, но людей приходится искать, а не брать готовых: о таковых,
на ком бы останавливалось общественное мнение, что-то почти и не

Все мы равно виноваты
671
слыхать. Точно то же и в вопросах общего политического значения,
связанных с общею задачею обновления нашего гражданского строя:
может ли правительство, спросим себя по совести, опереться на
какое-либо положительное мнение, обществом выдвигаемое?
Не только правительство, но само общество, разрешило ли оно себе
эти вопросы, согласилось ли на какой-либо одной общей формуле?
Все это мы говорим единственно с тем именно, чтоб упразднить,
насколько возможно, обычный, ходячий у нас прием оценки
современных явлений, нисколько или очень мало, по нашему мнению,
способствующий разъяснению истины. Если прислушаться к
общественным толкам, выражающимся и устно, и печатно, так выходит,
что во всем «правительство виновато», что от его доброй воли
зависит мигом оздоровить и водворить всюду довольство и
благосостояние, но что оно, по неразумению или из своекорыстных видов, не
прибегает к тому волшебному целебному снадобью, которым будто
владеет. Нет, положение наше гораздо печальнее, гораздо сложнее.
Общество слишком солидарно с правительством, несравненно (со
времен Петра) солидарнее с ним, чем с народом. Если правительство
владеет силою, то мысль его вырабатывается все же общественною,
тою или другою средою. Городничий Гоголя, обращаясь к публике, в
отчаянии воскликнул: «Чему смеетесь?.. Над собой смеетесь!»713 Эти
слова не мешает припомнить и нам, в минуты нашего критического,
на правительственные действия обращенного задора. Сваливать
поэтому всю вину на правительство, и только на правительство,
признавать лишь его единственно ответственным за наше настоящее
положение — не только несправедливо, но и вредно в интересах самого
нашего оздоровления. Все мы равно виноваты — вот что нам
необходимо признать! Без этого признания нет и спасения. Только
признав нашу равную долю вины, можем мы помочь и правительству, и
себе самим выбраться на путь истины. Не надлежит ли самому
обществу, вместо слепого отрицательного отношения к действиям власти,
добросовестно допросить себя: все ли исполнено им самим в
пределах деятельности ему предоставленных, что могло бы облегчить,
упростить государственную задачу нашего времени, что
предписывается не столько отвлеченным требованием справедливости, но и
простым патриотическим и национальным чувством? Кто решится
сказать: «да, все»?

672
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Нет, например, ни малейшего сомнения, что события, подобные
событию 1 марта и всем предшествовавшим злодеяниям, не
облегчают, а затрудняют и правительственную деятельность, и все наше
общественное положение. Возобновление этих событий грозит
страшными опасностями всей нашей стране; стало быть и
предупреждение этих опасностей представляет интерес не только
правительственный, но и общественный, лежит на обязанности как
правительства, так и общества, для каждого в сфере его деятельности.
Нельзя, без сомнения, не тяготиться всеми принимаемыми
правительством стеснительными для честных людей полицейскими
мерами охраны: они оскорбительны для нашего чувства. Но не
оскорбительнее ли в тысячу раз самый повод к этим мерам охраны, самая
необходимость подобных способов предупреждения злодеяний,
сделавших Россию притчею во языцех? В эту, а не в другую сторону
должно бы быть по преимуществу направлено общественное
негодование! Было бы лицемерием утверждать, что в вопросе о так
называемой «крамоле» дело идет лишь о какой-то малочисленной
шайке извергов и злодеев, которую достаточно переловить, на
что-де потребна искусная полиция, каковой у нас нет и т.д. Разве мы
не знаем, что контингент этих, по выражению древних грамот,
«воров и изменников русской земли», к несчастию, не умаляется, а
подновляется новыми лицами; что самая относительная сила этой
«шайки» (достаточная, однако, для содержания целой страны в
постоянном унизительном страхе опасности) кроется в пассивном
сочувствии не малого числа юных по преимуществу голов,
начиненных самыми извращенными понятиями? Вот против этого-то
извращения понятий, к спасению множества юношей, еще не
перешедших от пассивного сочувствия к деятельному участию, и
должны бы быть направлены все усилия общества, журнальной печати и
литературы. А направлены ли они? Какое детское недомыслие нужно
предположить в тех, которые воображают, что, превознося учения
Чернышевского, проповедуя материализм, внушая юношам, что нет
ни абсолютно нравственной правды, ни обязательного
нравственного закона, они тем самым не двигают их на тот путь, который
вполне логически приводит к событиям вроде 1 марта! Вина
юношей будет лишь в том, что они были последовательнее и в
беспощадной своей последовательности мужественнее своих на-

Все мы равно виноваты
673
ставников, не задерживались в своем радикальном стремлении
никакими предрассудками, никакими личными выгодами, чувствами и
вкусами, сдержавшими, в свое время, их робких или
неконсеквентных714 учителей... Таким образом, само общество с своей
стороны нисколько не содействует той нравственной реакции в среде
нашей молодежи, тому утверждению основных нравственных начал,
которое составляет существенную потребность нашего времени и
всего сильнее могло бы устранить зло, замедляющее дело нашего
всеобщего гражданского обновления...
Но оставим в стороне людей радикальной, нигилистической
окраски. В среде ли так называемой «либеральной» партии, которая если
не сложилась, то пытается сложиться под именем «либерально-
народной» (как величает ее один из откровеннейших ее органов),
можно узнать разрешение мучающим нас вопросам, найти искомую
правду русской государственной и земской жизни? Именем
«либерализма» прикрывается у нас теперь сочетание разных, друг другу
по-видимому противоречащих, друг друга исключающих
направлений. Но каковы бы ни были личные убеждения отдельных членов
этой будто бы партии, важно знать, что такое выражает собою самое
знамя, под которым они стоят? Это «либеральное знамя» является до
сих пор знаменем отрицания «народной духовной самобытности»,
отрицания всего, что народу святей и дороже хлеба, — хлеба, о
котором, по мнению «либералов», только и жив должен быть русский
народ и о котором поэтому они, либералы, считают долгом
заботиться очень усиленно. Мы знаем, что в числе их есть люди
противоположного образа мыслей, но вольно ж им становиться под это знамя
без протеста и оговорки! Это знамя, повторяем, той, чуждой
народному духу интеллигенции, которой либеральные стремления весьма
тождественны с стремлениями западноевропейской буржуазии:
властвовать, при посредстве якобы либеральных внешних порядков, над
народом во имя народа. Мы должны признать, что людей этого
направления большинство в нашей, по преимуществу городской
публике, может быть, даже и в земских собраниях; но публика — не народ715,
и кроме принадлежащих к той же либеральной публике земцев, есть
люди истинно земские, которые народу близки, хотя, может быть, и
не претендуют на «народное представительство», чем мнит себя быть
наша «либеральная интеллигенция»!

674
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Кого слушать? В какую сторону направиться? Как разобраться в
этой путанице понятий, требований и вожделений общественных,
когда общество еще само не знает — чего оно хочет, и оторвавшись
от народной почвы, никакой иной почвы, кроме иностранной, не
обретает пред ногами? Вот вопросы, которые не может не задавать
себе правительство. Между тем внутренний верный инстинкт и
исторический опыт должны внушать ему, что в России истинный
центр тяжести только в народе. Наш устой только в нем; только
народность должна и может служить правительству путеводным
компасом в бушующей около него теперь, залепляющей очи, метелице
идей и понятий.
Верховная власть в России получила первоначально свое
уполномочие от народа. Она ответственна, не юридически конечно, а
нравственно, по самой природе своей, за его судьбы, ответственна,
пред историей. Она не может, не должна иметь в виду только
сегодняшний день, но и завтрашний, и дни непосредственно за ним
грядущие. Если бы, уступая, например, некоторым требованиям
«интеллигенции», она попыталась наделить Россию каким-либо
западноевропейским «правовым порядком» на английской
консервативно-аристократической основе или на французской мнимо
демократической, в сущности буржуазной, или на какой-либо
подобной, — она была бы повинна в измене своему народу. Она не
может допустить иной основы, кроме русской, народной... Но, к
несчастию, самый вопрос о народном, после двухсотлетнего коло-
бродства716 русской мысли и отчуждения от народной жизни, при
затемненном сознании русского общества, подлежит еще
точнейшему разъяснению. Из этого видно, что задача нашего общего
действительного обновления вовсе не так легка и проста, как это кажется
легкомысленным критикам, и что для правильного разрешения ее
требуется прежде всего добросовестный, честный труд народного
самосознания от самого русского общества.
Но если она не так легка и проста по тому самому, что народные
основы — еще искомое для нашего собственного сознания, то, с
другой стороны, задача много облегчается уже тем, что наше новое,
которого все мы так страстно желаем, не есть что-либо чуждое нашей
земле, которое предстояло бы насильственно вводить и
акклиматизировать, как приходилось за два века Петру, — а оно — наше старое,

Все мы равно виноваты
675
вековечное, родное (в смысле принципа, а не формы, разумеется), у
нас дома и под рукою. Важно уже то, что мы начали или начинаем это
сознавать, уразумели — где его искать... Поищем же и — обрящем!
Важно опознать путь и руководящее начало. В этом смысле
нельзя не приветствовать некоторых первых шагов нового царствования,
нельзя не пожелать всею душою, чтоб оно продолжало твердо и
безбоязненно шествовать в том же направлении. Нельзя не придавать
значения уже тому, что в ряду государственных деятелей самое
видное место предоставлено теперь нашею Верховною властью
человеку, имя которого, столь популярное в России и столь
несимпатичное ее врагам, всегда служило знаменем национального русского
направления во внешней политике, а потому дает повод надеяться,
что такого же национального направления будет держаться новое
правительство и в делах внутренних717. К сожалению, такие имена у
нас редкость. Не на радетелей же Берлинского трактата могла бы,
при нашем безлюдье, возложить свои упования Россия!.. Мы с
благодарностью относимся и к первым опытам правительственного
совещания с нечиновниками, с людьми независимыми, земскими в
широком смысле этого слова, желая только, чтобы эти совещания,
какое бы дальнейшее развитие они ни получили, остались чужды
лживой, нерусской окраски западноевропейского
парламентаризма. Было бы, однако, очень полезно, кажется, нам, чтобы
правительство яснее, виднее, тверже поставило знамя русской
национальности как единственного своего руководящего начала в делах не
только внешней политики, но и внутренней, во всех своих начинаниях
и действиях, — громче провозгласило принцип народности и
выразило как-нибудь знаменательнее действительный союз свой с
землею (под которою никак еще пока не следует разуметь
существующие «земские учреждения»). Раз национальное начало будет
провозглашено, явлено, ознаменовано, — чувство народности
пробудится во всех сердцах с новою силою и вытеснит свободно и
естественно, даже в среде самой нашей «интеллигенции», весь напускной
сумбур чуждых представлений и чувств; народное доверие к
правительству придаст ему новую силу, а полный простор,
предоставленный полемике мнений, как бы радикальны некоторые из них ни
были, послужит не к уловлению шатких умов, а лишь к вящему
утверждению истины.

676
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Но опасность, как мы уже вскользь упомянули выше, не в одном
либерально-безнародном направлении, а столько же, если не более, в
консервативно противонародном, представители которого
принадлежат к так называемому высшему обществу (преимущественно в
Петербурге) и которому, к несчастию, придает немалую силу
опасение, впрочем вполне естественное и законное, замыслов и козней
«крамолы». Мы полагаем, что независимо от разных внешних мер
охранения, обсуждение которых принадлежит только специальному
ведомству, самым лучшим противодействием яду крамолы должно бы
служить именно национальное направление самого правительства:
благотворные результаты такого направления не замедлили бы
сказаться для всей русской жизни. Но в том-то и зло, что есть воззрение,
иезуитски коварное, совершенно противоположного духа. Для
борьбы с крамолой — слышится подчас — необходимо-де правительству
опереться на все устойчивые монархические и вообще
консервативные элементы, и не только в высших классах русского общества
(которых консерватизм имеет будто своим главным основанием, как
и в Англии, крупную собственность), но и в Германии или даже
Австрии, и даже чуть ли не в польских графах и остзейских баронах!
Понятно, откуда идут такие внушения: они нерусского
происхождения. Они идут оттуда, откуда (в особенности после Берлинского
трактата) стали умышленно, систематически смущать русское
правительство хитрыми инсинуациями718, что источник всего зла в
России — национальное направление, что нигилизм и так называемый
панславизм (читай: русское направление в политике) одно и то же и
что для избавления от внутренней крамолы необходимо прежде
всего держаться внешней политики князя Бисмарка и графа
Кальноки719, то есть предать всех славян в жертву Австро-Венгрии720
и отречься от всех национальных исторических заветов русского
народа!! На этой же струне играют теперь и польские аристократы, в
том верном расчете, что ослабление национального чувства в
русском правительстве поможет им достигнуть воссоздания Польши в
старых пределах, с отторжением от России русского древнего края,
или же иного преобразования, но также в ущерб России. Что так поют
берлинские сирены во образе дипломатов и привислинские во
образе польских ясновельможных аристократов, — это не
удивительно, — но что находятся русские по происхождению люди, которые

Все мы равно виноваты
611
им вторят или подражательно распевают с их голоса — можно
поистине диву даться! Это мыслимо разве только в Петербурге, который
вообще теперь в ненормальном состоянии духа, чувствуя, что с
возобладанием начала национальности его значению и господству
настанет непременно конец. Нужно ли объяснять, что такие внушения
и советы могут вести правительство только к пагубе и, лишив его
народного сочувствия и доверия, не предотвратить, а только усилить
опасность и самой крамолы и всевозможных бед?
Единственным руководящим началом русского правительства во
всех смыслах и отношениях — может и должно быть начало
народное: только оно одно и консервативно и либерально вместе,
только оно одно зиждительно: в нем источник и обновления,
и оздоровления.

В ЧЕМ НАШЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ
НАЗНАЧЕНИЕ?
Манифест 25 января721, возвещающий скорую коронацию
нашего Государя, произвел довольно сильное впечатление на
общественное мнение Европы и подал повод к оживленным газетным толкам.
Почти три года сряду упражнялись там в скорбных причитаниях
нашей «болезни насмерть», многие совсем было пропели России
отходную... и вдруг — словно она восстала от мертвых! Как мало
было искренности в соболезновании, так же мало ее и в привете, с
которым встречается это наше будто бы воскресение. В нем звучит
худо скрытая нота испуга и некоторой досады на собственную
несообразительность. «Это не мы, эти сами же русские и их
публицисты виноваты, — оправдывается раздосадованная «Кельнская
Газета»722. — Это они натвердили, что Россия чуть не разваливается,
что внутри ее гнездится подтачивающий ее червь, что «положение
наше отчаянное», что «дальше так продолжаться не может» — и пр., и
пр.; как же было им не поверить?»... И вот, прежнее оскорбительное
сожаление или даже презрение к России быстро сменяется теперь
оскорбительным же, преувеличенным страхом. Страх русской силы,
вместе с ненавистью, снова растет в Европе... Такова доля нашей
постоянно оболганной, оклеветанной, ни чужими, ни своими не знае-
мой, не понимаемой России!... Ссылка немецкой газеты на русских
публицистов известного пошиба вполне справедлива, но мы примем
их под защиту. Упрека в злом умысле они не заслуживают: они
только злые невежды, еще больше, чем сами иностранцы, потому
именно, что воображают себя знающими и, в рабстве своего духа, менее
свободны от условных западноевропейских точек зрения и
критических мерил, чем сама она, Европа, госпожа и хозяйка их убогого,
подражательного мышления. Впрочем, не к одним русским
публицистам должны относиться эти слова, а едва ли не к большей части
нашей так называемой «интеллигенции», не исключая и наделенной
властью... Читатели «Руси» знают, сколько раз в течение двух лет
приходилось ей противодействовать, по мере своих сил, этому лживому
представлению о русском недуге и русской слабости. Сколько раз
приходилось ей напоминать, что не в народе, не «внутри России

В чем наше историческое назначение?
679
гнездится подтачивающий ее червь», а снаружи, на
поверхности, — что, напротив, в груди России, — «как тайна жизни невидим»,
Сокрыт, безвестен и могуч723, по выражению русского вещего поэта,
бежит и бьет неиссякаемый ключ силы духовной и жизненной,
которым жива и живуча Россия, — которого, однако, не признает,
которым пренебрегает наша кичливая «интеллигенция», который
умышленно и неумышленно засоряется извне, загромождается сверху
камнями и земляными глыбами, но который — мы верим —
своротит когда-нибудь камни, пробьется сквозь все верхние наслоения и
потечет величаво-мирным, мощным потоком... Если и из своих не
многие еще способны понять и признать эту стихию внутренней
жизненной силы, то чего же требовать от иностранцев? И надо ли
удивляться, что и тем и другим она до сих пор непонятна, до сих пор
представляется чем-то в роде чудовищного сфинкса?... Мы же лично
никогда особенно не восторгались и не обольщались внешнею
мощью России, но никогда особенно и не смущались тою ее
экономическою немощью, над которою такие обильные и, по правде
сказать, дешевые слезы проливают наши «экономисты», — имя же
оным у нас легион (кто теперь не сидит верхом на «статистике» и
«политической экономии», полагая в цифрах лишь «всех загадок
разрешенье и разрешенье всех задач»!). Вовсе не так грозна и
сильна Россия, но и не так слаба, какою она мерещится Западу и нашим
западникам, т. е. не там именно ее мощь и не там ее слабость, где
они их полагают, сражаясь с призраками мнимой силы и
мнимого бессилия.
Впрочем, по части средств ослабления России, если не всегда
прямое сознание, то инстинкт Запада руководит им довольно верно.
Одно из самых надежных средств ослабления, это, без сомнения,
обезличение в смысле национальном, — это подрыв той
нравственной народной «самобытности», которая как бельмо в глазу нашим
псевдолибералам и которая сидит в коренной основе русского
социального и политического строя. Вызвать Россию на отречение от
себя самой, сдвинуть ее с ее исторического пути, усвоить ее вполне,
не только по внешности, но и со всеми глубинами народного духа,
западной цивилизации, вот — представляется Западу — наилучший
способ, вовсе не для того, чтоб вызвать Россию к высшей
плодотворной, культурной жизни, но чтоб обезвредить ее природную силу, по-

680
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
работать ее себе духовно и нравственно. Он было совсем обнадежил-
ся, судя по наружным признакам, что цель его уже наполовину
достигнута, и вдруг — смутилась его надежда. С недавних пор стало
чудиться ему (и, может быть, не напрасно), что в России
действительно, не в шутку просыпается самосознание, что оно, хотя и медленно,
все растет да растет и, споспешествуемое событиями, грозит исхи-
тить у Запада его добычу, освободить — чего доброго — самую
правящую среду из духовного плена... Если Россия не развалилась, не
ослабла от тех внутренних затруднений, которые многие в Европе уже
величали революционным кризисом, и, напротив, возвращается к
жизни и деятельности, то теперь более чем когда-либо нужно, с точки
зрения наших европейских друзей, заклясть в ней возрождение ее
национальной духовной стихии. Но как заклясть? Кулаком
«российского Геркулеса» не испугаешь, — но есть другой способ устрашения,
или «интимидации»724 — нравственный. Можно застыдить его,
например, его собственным варварством, необразованностью,
отсталостью, избытком его грубой материальной силы и самым тем
страхом, который он внушает культурному миру.
Это средство действует, по крайней мере действовало до сих пор
наверняка. «Российский Геркулес», как известно, препростодушен и
презастенчив; он действительно способен конфузиться от
собственной богатырской мощи и до такой степени боялся до сих пор
упреков в необтесанности и необразованности, что ничего так не желал,
как придать себе турнюру иностранного денди с модной картинки, и
с прелюбезной улыбкой давал себя обирать — не только не
защищаясь, но еще благодаря за деликатное обращение. К такому средству
интимидации, путем возбуждения ложного стыда, именно теперь и
прибегают иностранные, преимущественно немецкие, как
австрийские, так и германские, публицисты. После первых смущенных
приветствий, обращенных к России по поводу манифеста о коронации,
«Кельнская Газета» разразилась статьей, внушенной ее петербургским
корреспондентом, где, возвещая о том, национальном, будто бы,
направлении, которое имеет возобладать в русской державе при новом,
т. е. настоящем царствовании, газета выставляет Россию каким-то
страшным чудовищем, которое должно восстановить у себя времена
татарщины, обрушиться на Европу и погубить в ней всякую культуру
и цивилизацию. Одним словом — новое нашествие гуннов725. При

В чем наше историческое назначение?
681
этом не обходится, конечно, и без намеков на нашу газету: «Это
возвращение к татарщине и есть возвращение «домой!», — говорит
«Kölnische Zeitung», цитуя выражение «Руси» и тем напоминая столь
знакомые нам фельетоны псевдолиберальных русских газет! Но,
клича клич о крайней для Европы необходимости принять меры к
самозащите, западноевропейские публицисты, хоть и не прочь
пригрозить России войною, предпочитают, однако же, иное средство для
предупреждения того внутреннего ее роста, которого так боятся.
«Единственный консервативный интерес, которым Европа сопри-
частна России, — говорит официозный орган венгерского
правительства «Pester Lloyd726», — состоит в том, чтобы она, Россия, была
втеснена или двинута (gedrängt727) на путь иного образа правления
(Regierungsform728), такого, который был бы достоин Европы»...
А «Кельнская Газета» даже не без сочувствия помещает на своих
столбцах, в виде корреспонденции из Петербурга, содержание, а
отчасти и выписки из какого-то объявления, декларации или
«меморандума исполнительного комитета русской революционной партии».
Меморандум этот, может быть, и подложный, а может быть, и нет, так
как русских «революционеров» гуляет по белому свету немало; но во
всяком случае он носит характер полного правдоподобия, потому
что вполне бессмыслен. Это какая-то пестрая смесь, попурри,
составленное союзом русских революционеров всех оттенков под общим
именем «народников», из формул социалистической, анархической
и конституционной доктрины! В нем, например, предъявляется
русской власти требование, чтобы до коронации, всенепременно к
1 мая, ни одним днем позднее, была установлена — excusez du
peu729 — целая система мер к передаче всех фабрик и заводов от
фабрикантов до заводчиков — рабочим, а всякая поземельная личная
собственность объявлена незаконною. Тут же требуется
самостоятельность крестьянской общины, мира, (какие
«славянофилы» — подумаешь!) и рядом — «свобода электоральной или выборной
агитации (sic) и «образование народного представительства,
избранного по французскому принципу всеобщей подачи голосов
(suffrage universel), с мандатами или инструкциями избирателей и
полнотою власти в вершении дел, касающихся всего государства!...
Этот сумбур друг другу чуждых понятий, понадерганных из
противоположных теорий и воззрений, этот лепет, не то что детский,

682
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
но какой-то хлестаковский, венчается, конечно, обычным
аргументом: угрозою кинжала и динамитом. Одно другому не противоречит:
Хлестаков и «душа моя Тряпичкин»730 наших дней, по всей
вероятности, с неменьшею развязностью врали бы теперь о революции и
конституции, как во время оно о департаментской службе и о
литературе, и не прочь были бы, с легким сердцем, поиграть, пожалуй, в
анархию и пошалить динамитом.
Тем не менее последний пункт требования (о народном
парламенте по западноевропейскому образцу) принят под
покровительство немецкою газетою. В одном из последующих своих №№ она
снова возвращается к этому предмету. Да и не она одна, но и другие,
более авторитетные органы немецкой печати — последние даже с
видом благоволения и участия — преподают России наставления о
необходимости «венчать дело реформ» прошлого царствования
чем-нибудь «либеральным», по образу и подобию Западной Европы...
«Кельнская Газета» снова ссылается на множество «просвещенных»
русских, которые тяготятся такою «ретроградностью», или
отсталостью своего отечества: «Даже болгарам, нами
освобожденным, — будто бы говорят они, — дана европейская конституция, —
Турцию считать теперь нечего, — и выходит таким образом, что мы
одни, одни в Европе ее не имеем!».
«Мы одни в Европе». Да не в этом ли самом, может быть, вся наша
заслуга, смысл нашего бытия и наше историческое назначение?
Не храним ли мы еще одни в Европе, если не «глаголы жизни лучших
будущих времен», как говорит в своих стихах Тютчев731, то хоть
разрешение многих великих задач, удручающих теперь Европу?
Только бы преуспевало в нас самих народное самосознание,
только бы не сворачивать нам с нашего народного исторического пути, и
он доведет нас, он способен довести, с Божиею помощью, хотя бы
медленно и сквозь многие испытания, к такому развитию наших
народных начал бытовых, социальных, политических, в духе истинной
свободы и мира, пред которым узок, скуден и насквозь лжив окажется
пресловутый современный либерализм Запада... Почему же нужно
такой великой стране, как наша, отказаться от оригинального,
самобытного жизненного ответа на вовсе еще неразрешенные и едва ли
разрешимые для остальной Европы вопросы и довольствоваться
решениями чужими, шаблонными? Почему же непременно желательно,

В чем наше историческое назначение?
683
чтоб она покорно совлекла с себя свой образ и стала жалким
подобием, — еще того хуже: пошла по чужим пятам и с лакейскою
готовностью облеклась в сбрасываемые с себя Западом обноски? Разве не
доказано теперь очевидными фактами (о чем, помнится, в «Руси»
было уже однажды говорено), что, разреши мы вопрос об
освобождении крестьян лет 25 или 30 ранее — в духе европейского
либерализма, они были бы освобождены так же, как Наполеон освободил
польских крестьян в 1811 году и культурные остзейские немцы в 1819 г.
латышей и эстов, т. е. без земли. Разве не к великому творению
русских варваров 19 февраля 1861 г. простирают теперь свои взоры
пролетарии Ирландии и других стран вечно похваляющейся своею ци-
вилизациею и либерализмом Европы? И можно ли толкать Россию на
путь западного парламентаризма именно теперь, когда даже на самой
родине этой формы правления, в Англии, начинают сознавать ее
неудобства и необходимость преобразования, а в континентальной
Европе (где она происхождения более или менее революционного и
до сих пор не пустила глубоких корней в народное сознание) ее то и
дело видоизменяют или же пользуются ею только как благовидным
орудием произвола партий и их тирании над народом? Говорить
теперь о парламенте как о каком-то идеале или «венце здания» для
России, это именно и значит быть «ретроградом». Таковыми
ретроградами и являются наши революционеры, что, впрочем, очень
понятно: весь их ум и творчество выразились только в словах nihil752 и
«долой», да в динамите; как скоро же они от отрицания переходят к
положительному, то они, как школьники, повторяют с голоса чужие
речи, не разумея их действительного смысла, путая вместе
«крестьянский мир» и «парламент», «сельскую общину» и «электоральную
агитацию». Гораздо более заслуживают осуждения те русские, на
которых ссылается «Кельнская Газета» и которые, если не толкуют о
«крестьянском мире», зато с пущим суеверием мечтают о политически
властном парламенте...
Не мешало бы им несколько повнимательнее всмотреться в
настоящее положение парламентской формы правления в Европе, — и,
оставляя в стороне недоступную для подражания Англию, —
обратиться хоть к Италии, к Франции и к их публицистике. Есть чему
поучиться в сочинении известного итальянца Марко Мингетти
«Политические партии и их участие в юстиции и в администра-

684
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ции»733, по поводу которого имеется очень интересная статья в «Revue
des Deux Mondes»734 известного политико-экономического писателя
Лавеле735 под заглавием: «О парламентском режиме и о демократии»,
с указанием и на другие многие сочинения по тому же вопросу; не
менее замечательна статья «О республике в 1883 г.», в февральной
книжке того же журнала, неизвестного автора, — судя по языку, по
литературной манере, самого Тэна736. Более жестокой критики
современного парламентаризма не мог бы измыслить и самый лютый
его враг, — и в то же время ни один из упомянутых авторов не в
состоянии указать ни верного врачевания, ни надежной реформы:
рядом с здравою, сильною критикою, положительная часть их
рассуждений совершенно слаба. Как белка в колесе, вертятся они в сфере
своих политических понятий, ищут исхода и не находят.
Для парламентаризма, по их словам, всюду наступил кризис, — не
только на континенте Европы, но и в Англии, «где парламент почти
уже перестал исполнять свои функции» и где, по выражению
Бисмарка, «золотой век парламентского режима уже миновал». Даже
и в Америке, где его формы несколько иные, чем в большей части
Европы (например, нет ответственного пред палатою министерства),
«конгресс стал замкнутым поприщем грубых политиканов, и лучшие
люди удаляются от публичной политической деятельности». Лавеле
перебирает почти все парламенты, один за другим, подкрепляя свои
замечания мнениями местных мыслителей, и находит только один
парламент, в котором дела идут сравнительно еще довольно
сносно — бельгийский — т. е. в той малой державе, которая поставлена
совсем в особенные, исключительные условия существования!
Любопытен приводимый им отзыв одного из выдающихся
политических людей Италии: «Не странно ли, что в тот век, который подчинил
себе молнию, заставив ее переносить нашу мысль в одно мгновение
на край света, освещать наши улицы и жилища, такой политический
образ правления «парламентарный — есть наилучшее, что мы
можем иметь?»
В чем же, собственно, вредная или неудобная сторона
парламентаризма, по мнению вышеприведенных публицистов? В том прежде
всего, что при постоянной зависимости от совещательного собрания
невозможна никакая прочная, твердая административная власть,
немыслима устойчивость правительственной программы, ни последо-

В чем наше историческое назначение?
685
вательность в правительственных действиях. Самым блистательным
тому доказательством служит Франция, где в течение 11 лет в одном
министерстве внутренних дел перебывало 23 министра, а в
последние полтора года сменилось шесть кабинетов, существовавших
круглым числом три месяца каждый!... Это неудобство еще не так сильно
в Англии, потому что там имелись до сих пор только две крупные
политические партии, крепко дисциплинированные и почти
деспотически управляемые. Притом же в Англии попасть в депутаты стоит до
сих пор очень дорого; избирательные голоса достаются кандидату на
звание «представителя» большею частью посредством значительных
денежных расходов. Но уже и теперь в Англии, с расширением
избирательного права (не забудем, что в Англии рабочие или так
называемое четвертое сословие, вовсе пока этого права лишено), стали
возникать и слагаться новые партии, и появление их в последнее время
в парламенте уже оказывает свое вредное влияние на быстрое
течение дел. Так как большая и большая демократизация права
представительства в будущем неминуема, а вместе и удешевление способов
попасть в депутаты, то в перспективе для английского парламентского
режима предстоят лишь новые затруднения и новые неудобства,
почти не преодолимые без коренной реформы во всем строе
правления. Но в Англии конституция во всяком случае — учреждение
органическое, самородное, взращенное шестью веками истории, — а не
сочиненное или заимствованное в изуродованной копии и
навязанное стране государственным переворотом, как на материке Европы.
Поэтому и положение парламента представляется здесь, на материке,
в более жалком виде. Так, в некоторых странах или нет вовсе
крупных политических партий, как, например, в Италии, а только группы,
которые слагаются случайно, непредвиденно, пестро, «совершенно
калейдоскопически», и смена министерств происходит подчас
совсем неожиданно, сюрпризом, или же партий так много (например,
во Франции), что министерство, в погоне за большинством голосов,
должно угождать нескольким партиям разом, как бы они ни
противоречили между собою, и в этих внешних комбинациях истощать все
свое время и силы.
«Мелкие соображения, мелкие проделки, мелкая ловкость, мелкие
ковы — вот в чем состоит искусство приобретать себе большинство
в законодательном собрании, продолжительно существующем.

686
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Под конец в собрании только с тем и считаются, что вокруг да около,
а страна забыта!...» Вот строгое слово, и не устное, а письменное...
кого же? Луи Блана737, незадолго до его смерти!... Но ведь и частая
перемена гг. полномочных депутатов, по условиям парламентаризма,
есть частая перемена гг. «правителей», — что же представляется
неудобным! Однако же Луи Блан прав: действительно, внимание
министерства отвлечено от исполнения прямых его обязанностей и
устремлено исключительно на ухаживание за партиями, от которых
самое бытие его в зависимости. «Сколько приходится министру в
течение года истратить ума, хитрости, изворотливости,
красноречия — c'est monstrueux, это доходит до чудовищного размера», —
говорит Лавеле. «Самый тягостный труд дипломатов — детская игра в
сравнении с подобным трудом... И при всем том, — продолжает
он, — палата — это зыбучий песок, на котором не может осесть
прочно никакая твердая администрация!...»
А между тем именно на этом «зыбучем песке» построено все
политическое существование государства, по крайней мере весь
правительственный снаряд, распоряжающийся судьбою целой страны!
Конечно, здесь разумеются земли, где парламентский режим
прилагается к делу во всей своей теоретической полноте, как во Франции и
Италии; в Германии же, как известно, правительство, в нужных
случаях, вовсе не слушается парламента, и этому лишь ослушанию и
обязана Германская империя своим бытием. При частой же смене
министров, например, во Франции, — поясняет вышеупомянутый нами
публицист, — «они не успевают не только приобрести опытность, но
даже близко ознакомиться с делами; да и при отсутствии
уверенности, что он твердо сидит на своем месте, не может министр и
отдаться с энергией делу, требующему подготовки, систематического,
медленного, искусного ведения. К тому же, лучшее время дня
поглощается у него присутствием в палате, где его то и дело «интерпеллируют»,
теребят, травят, где каждую минуту он рискует быть
скомпрометированным»... И как ни хороша французская бюрократическая машина,
но и она начинает портиться. «К какой стати, — замечает
Лавеле, — будет подчиненный чиновник слушаться своего
начальника, предвидя скорое его выбытие! Вот и причина, почему вместе с
неустойчивостью власти водворяется бездействие и беспорядок в
административной иерархии!»

В чем наше историческое назначение?
687
Но не менее существенный беспорядок вносится и
непосредственным вмешательством депутатов в область управления, —
вмешательством совершенно корыстным. Депутат, так сказать, продает
свой голос поддерживаемому им министру, продает не за деньги, но
за места по службе для родственников, за покровительство в местных
делах, за удовлетворение местных ходатайств, которыми
обыкновенно снабжают в провинции депутата при отъезде его в Париж или
Рим... В Италии, в министерствах, по свидетельству самих итальянцев,
открывается для депутата что-то похожее на банковский контокур-
рант738, «с дебетом и кредитом», на который заносится каждая
услуга, оказанная депутатом министерству, каждое благоприятное в
пользу последнего голосование, — и каждое одолжение, оказанное в
свою очередь благодарным министерством благосклонному
депутату. — Таким образом министр в полной зависимости от депутатов
своей партии, и удовлетворение их требований, хотя бы
несовместное с пользами службы, стоит на первом плане его забот — как
необходимое «в высшем политическом интересе»: т. е. для упрочения
партии и для обеспечения за правительством большинства голосов!
«Когда партия достигла власти, — читаем далее во французском
журнале, — нельзя же не вознаградить тех, кому она обязана
победой!»... Таково совершенно логическое требование управления — на
борьбе партий основанного, — требование, достигшее до абсурда,
до открытого гражданского разбоя. Но и в Европе, а в частности, во
Франции, по уверению цитуемых нами писателей, «ни одна
торжествующая партия не имеет возможности приискать для каждого
министерского портфеля подходящего человека, а потому, как и при
старом, дореволюционном режиме, случается, что там, где бы нужно
было математика, перевес дается танцору»!.. Одним словом, —
приводим заключение самого Лавеле, — «парламентский режим, как он
практикуется на материке Европы, не только не обеспечивает
передачу министерских портфелей людям наиболее достойным, но, что
еще хуже, препятствует тем, кои министрами назначены (каковы бы
таланты их ни были), употреблять в дело свои способности с
наибольшею для государства пользою».
Далее, перебирая в частности разные сферы управления, он без
труда доказывает, что «нигде не проявляется несообразность этого
режима так явно, как в области дел внешней политики. В сношениях

688
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
с иностранными государствами потребнее чем где-либо устойчивость
правительственной системы, последовательность действий, верность
традициям; мало того: министру иностранных дел необходима
дипломатическая опытность, знание истории, политики, обычаев
чужеземных держав» и т.д., и т.д. Возможно ли все это там, где кабинет
меняется чуть ли не каждые три-четыре месяца? «В республике еще
менее возможно, — отмечает названный нами писатель, — чем даже
в конституционной монархии, где по крайней мере неизменным
пребывает лицо монарха, хранителя исторических преданий; как бы
ни была ограничена его власть, его личное, сверхзаконное влияние
сколько-нибудь да восполняет недостаток стойкости политической
системы. Ничего поэтому нет вреднее для правильного ведения
политических внешних дел, как интерпелляции739 и разглагольствия о
них на парламентских трибунах, — причем, разумеется,
министерство вынуждено бывает обманывать палату, скрывать от нее самые
важные документы, составлять почти бессодержательные желтые,
красные, зеленые и иные цветные книги»... Это не мы говорим; это
говорят люди, родившиеся и возросшие под
парламентским управлением!..
Точно так же неудобным оказывается парламентский режим и
по отношению к области военного управления... «Противно
природе вещей, — и это печатается в «Revue des Deux Mondes», в самом
Париже, — чтобы армия, это великое, многомиллионное тело,
основанием которому должен служить дух авторитета, была
подчинена повелениям или капризу совещательного собрания, меняющего
каждогодно систему, или же министра, отрешаемого по
истечении каждого полугодия!... Как бы ни была предана армия
демократическим учреждениям своего отечества, однако ж слишком нелепое
решение палаты, беспорядок в администрации, приводящий к
полному расстройству или, наконец, уничижение национальной
чести могут навести армию на такое раздумье: «Нет, это уже
слишком, c'en est trop740; не для того я создана, чтоб быть игрушкой в
руках гг. ораторов и политиканов, но для того, чтоб соблюдался
порядок внутри и оберегалась наша национальная честь на
чужбине»... «Такое направление мысли — опасное, — читаем мы
далее, — потому что, распространись оно шире, узурпатору стоит
только появиться»...

В чем наше историческое назначение?
689
Обратимся к области правосудия или юстиции. «Если юстиция
станет также орудием партий, — говорит Мингетги, — все погибло».
А между тем, по свидетельству французского журнала, во Франции
начинают раздаваться жалобы, что политика уже перетягивает весы
правосудия. Генеральный прокурор Парижского апелляционного
суда еще в прошлом году, в официальной речи своей, прямо заявил,
что «мировые судьи более заботятся о политических мнениях
тяжущихся, чем о законности их требований»... Уничтожение принципа
несменяемости судей и замена его выборным порядком, по мнению
названных публицистов, откроет настежь двери духу
политических партий...
Что ж касается до внутренней администрации, то известно, что во
Франции она вся сосредоточена в Париже, и эта централизация
достигла самых уродливых размеров. Она контролирует даже бюджеты
сельских общин (communes), провинций или департаментов, даже
«благотворительных учреждений»; она направляет, регулирует, объ-
емлет все отрасли, все сферы публичной жизни на всем пространстве
государства. «Вся нация, — говорит Лавеле, — превратилась в
государство, а государство — это министерство». Все и зависит от него...
И эта-то колоссальная машина поставлена на «зыбучем песке!..
В каком направлении станет она действовать? Каких идей или
страстей станет орудием? Вот вопросы, которые озабочивают каждого
француза, так как жизнь каждого связана с ходом этой машины... «Это
зависит от голосования, иногда от большинства одного или двух
голосов... Когда государство до такой степени поглощает все
общественные интересы и, так сказать, самую жизнь нации, — продолжает
Лавеле, — зависимость его от непрерывного колебания
парламентских распрей представляется поистине чем-то чудовищным»...
Ну, так стоит только Франции обзавестись децентрализацией,
возразят нам. В том-то и дело, что искренняя, полная
децентрализация, даже и не в том широком виде местного самоуправления, в
котором она существовала у нас сто лет, как сословное право
дворянства или как существует теперь, при крестьянском мирском
устройстве и при земских учреждениях, с их правом
самообложения, — подобная децентрализация, столь свойственная России и
способная к дальнейшему, еще более широкому развитию, для
современной Франции невозможна. Самая централизация власти во

690
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Франции, самый этот могущественный бюрократический механизм,
есть создание первой революции или той партии, которая, во имя
народа и свободы, захватила тогда власть в свои руки. С тех пор она
служила поочередно орудием для всех партий, совершавших
государственные перевороты. Настоящая республика есть также дело
партии, а не народа, и республиканская партия очень хорошо
понимает, что при децентрализации власти многие департаменты
тотчас же предоставят управление в руки легитимистов, бонапартистов,
клерикалов, одним словом — врагов республики. Но оставим
несчастную Францию, запутавшуюся в практических противоречиях
отвлеченных доктрин, которые она революционно применила к жизни, и
сделаем теоретические выводы из приведенных нами практических
разоблачений парламентского режима.
Итак, не мы, а хозяева «правового порядка» на самом Западе
приходят к следующим заключениям.
Из известной формулы «полноправного» народного
представительства следует прежде всего исключить «ответственность
министров» или существование «кабинетов», зависящих от большинства
депутатских голосов (их нет ни в Германии, ни в Америке). Следует,
одним словом, установить независимость действий
административной власти от народного представительства. Едва ли такое
исключение по вкусу нашим платоническим адептам
конституционной теории!..
Далее: следует таковому народному представительству преградить
самое административное управление страною посредством
децентрализации административной власти там, где это возможно, и
ограничить объем власти парламента только контролем и
законодательством.
Но и при таком ограничении, разве область контроля и
законодательства не предоставляют того же широкого поля для погони за
большинством голосов, о чем с таким негодованием говорит Луи
Блан и вышеназванные публицисты? Доказательство этому видим мы
в Германском парламенте, где министерство, хотя и не «кабинетное»
и не «ответственное», вынуждено, для успеха правительственных
предложений, сманивать на свою сторону то ту, то другую партию
посредством обещаний заведомо ложных, плясать на канате,
упражняться в эквилибристике между партиями самым недостойным об-

В чем наше историческое назначение?
691
разом, — и все это ради одного-двух десятков голосов!.. Да разве
наконец, хоть бы и в сфере законодательной, не бывают сплошь да
рядом случаи вроде французского голосования проекта Гамбетты741
о пересмотре конституции, когда палата дала в одном и том же
заседании два противоречивых решения? Одним словом — все
неудобные, темные, вредные стороны парламентского режима повторяются
во всей своей полноте и при безответственности министров и при
выделении из ведения парламента дел чисто административных.
Как же устранить эти вредные и неудобные стороны? Иностранные
публицисты не дают на этот вопрос ответа. Правление партий, по
их же уверениям, никуда не годится, по крайней мере на континенте
(об английских партиях, не имеющих ничего общего с «партиями» в
остальной Европе мы когда-нибудь поговорим особо). А без партий,
по словам тех же публицистов, «народное представительство — толпа,
разбивается на множество мельчайших групп, с особым мнением у
каждой; согласовать их почти невозможно, и решения по
большинству голосов выходят случайные, калейдоскопические»... Попавши в
такой circulus vitiosus742, цитируемые нами писатели не умеют из него
выйти, а выход самый простой...
Народное представительство не должно иметь никакой власти.
Тогда и гнаться за большинством голосов не будет надобности; но
тогда и разнообразия мнений нечего опасаться, а напротив, нужно
желать. Ум хорошо, а два лучше, говорит русская пословица; пусть
будут эти умы не согласны между собою, дело от того только
выигрывает, осветится вопрос с разных сторон. И чем многостороннее
рассмотрится он, чем больше умов, тем еще лучше... Но никто,
конечно, не скажет: одна воля хороша, а две лучше, потому что чем больше
умов и, стало быть, многосторонних направлений воли, тем труднее
и соглашение. Вот мы и приходим к тем основным русским
положениям, которые были уже не раз высказываемы в «Руси»: народу, Земле
принадлежит — мнение, и только мнение, — разумеется, вполне
свободно высказываемое; верховное же решение — единой личной
верховной воле. Никакой иной принудительной, гарантирующей силы,
кроме нравственной, мнение не должно и не может иметь, — да
впрочем эта нравственная сила представляется едва ли не действительнее
всякой внешней, формальной гарантии, всегда удобообходимой, как
мы это беспрестанно и видим, хоть бы в Германии... А ответствен-

692
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ность власти? — спросят нас. Но какую же ответственность несет
перед страной за решения неправые, за решения унизительные для
страны — безличный конституционный правительственный снаряд,
с верховным самодержавным решением большинства голосов в
депутатских палатах на Западе? А личная верховная власть несет
ответственность, и ответственность тяжкую, хотя бы только чисто
нравственную, — ответственность пред Богом, пред совестью, пред исто-
риею, пред страною, высказавшею прямо и свободно свою
чистосердечную мысль... Каким образом власть может и должна
узнавать эту мысль и получать нужные для нее сведения, это другой
вопрос, которого мы здесь не касаемся! Мы хотели только показать, как
совершенно неумно поступают те наши русские «пленники» чужих
теорий и мировоззрений, которые кивают нам на существующие
формы правления на Западе, — именно в то время, когда сам Запад
пришел к сознанию их несостоятельности и устами своих передовых
мыслителей обличает их внутреннюю ложь и противоречие с
началами истинного либерализма...

[15 НОЯБРЯ 1883]
С Запада дует миролюбием, и на этот раз настолько резко и
чувствительно, что в подлинном свойстве дуновения нельзя
сомневаться. Слава Богу! Вооруженный мир, хотя и не то, что мир
разоружившийся, перековавший «мечи на орала», однако все же лучше войны,
и не только войны, но и того неопределенного состояния, которое
можно назвать полумиром и которым характеризовались до самых
последних дней отношения к России ее ближайших соседей. Правда,
Германия хвалится, что кует мир уже издавна, с самого окончания
Берлинского конгресса; только тем и занята, чтобы заключить
кого-нибудь в оковы мира; с этой целью и «лиги» или заговоры мира
устраивает; но, кроме того, что не всем эти оковы впору, не всякий
охотился стать узником миролюбивых замыслов германского
канцлера — оказалось до очевидности, что немыслима для Европы
никакая благоденственная тишина, обусловленная воинственными
угрозами Русской державе. В самом деле, как не сладкогласно пелись
гимны миру правителями и дипломатами срединного европейского
материка, но трудно было этому пению внушить Европе
спокойствие среди той суетливой, назойливой, запальчивой вражды к
России, которой свистела, шумела, галдела до оглушения германская
и австрийская пресса. В последнее время она представляла подобие
дружной военной на нас атаки, как бы по чьей-то команде: «в перья»!..
Нас то и дело кроили и делили; пасквили, памфлеты, брошюры,
передовые газетные статьи о походе на русскую территорию, с
соображениями стратегическими и даже политическими на случай
успеха (который, при нашей пресловутой теперь в Европе «слабости во
всех отношениях», представлялся несомненным), сыпались как
картечь из митральезы. Печать и в Австро-Венгрии и в Германии
конечно свободна, но по вопросам внешней политики она не имеет
привычки действовать слишком резко в разладе с верховным
правительством... Русская журналистика не столько оскорблялась, сколько
сердечно огорчалась таковым непристойным и незаслуженным
Россией соседским поведением и пыталась вежливо урезонить
расходившееся «общественное мнение» этих просвещенных стран, — но
ее же и притянули к ответу! Ее же именно и благоволил австрийский

694
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
министр граф Кальноки, публично, пред высшим имперским
парламентом, обвинить в бранном задоре! А теперь, опять, словно по
команде, все главнейшие органы австро-венгерской и германской
прессы бьют отбой, слагают песни миру, выдают похвальный
аттестат русскому кабинету, гладят по головке, снисходительно, русскую
печать и объявляют внушительно, что на политическом горизонте
все обстоит благополучно, но обстояло бы еще благополучнее,
если бы не было... некоторых черных зловещих, в России, точек.
Точки же эти — русские панслависты. Они одни угрожают миру.
Не будь их — была бы тишь да гладь, и никакие бы жертвы не
пищали, и Альзасцы743, вероятно, благословляли бы свою судьбу, и Босняки
только бы умилялись, отбывая Австрийцам воинскую и податную
повинность... Вследствие таковых заграничных обвинений,
заговорили вновь «о панславистах в России» и многие наши газеты. Одни
всячески отрицают их существование, но допускают, что в России
есть-таки в известной степени сочувствие к Славянам, которое,
впрочем, оправдывается естественностью родственных чувств. Другие,
хмурясь, замечают на это, что оно, пожалуй, и действительно так, но
и родственников надо любить с умеренностью и аккуратностью,
руководствуясь, прежде всего собственными интересами; третьи
возглашают, что всякому славянскому вопросу и всяким славянским
симпатиям наступил теперь конец, и России нужно теперь
промышлять только «о цивилизации». При этом «Русский Курьер»744 с
истинно рабьим усердием доносит своей барыне — Западной Европе или
в частности своим «высококультурным» госпожам Австро-Венгрии и
Германии, что напрасно-де отрицают бытие панславистов в России,
что они имеются, только под кличкой «славянофилов», которые
вовсе не вымерли, а еще живы; что от них-де вся и беда, они и
последней-то русской войны виновники, их-то и следовало бы
искоренить, как гибель, как чуму, как язву наших мест745... Оставим,
впрочем, наши газеты в стороне и займемся «черными точками»,
смущающими иностранные правительства и публицистов.
Что такое панславизм или в буквальном переводе — всеславян-
ство? Существует ли он? И да, и нет. Он не существует ни как
политическая партия, ни как политическая программа, ни даже как
определенный политический идеал. Объединение всех Славян восточных и
западных в одно политическое тело даже и в мечтах никому доселе

[15 ноября 1883]
695
в точном образе не представлялось. Но панславизм, несомненно,
имеет бытие как присущее в наше время всем многоразличным
ветвям Славянского племени сознание их славянской общности или
единоплеменности. Эта общность не имеет, как таковая, ни формы,
ни иного внешнего выражения; да и трудно было бы ей, по-видимому,
найти их себе при разнообразии всех этих ветвей, отличающихся
друг от друга и вероисповеданиями, и внешними историческим
судьбами, и наречиями, и алфавитом: одних азбук славянских можно
насчитать семь или восемь!.. Ни одна из ветвей и не думает
поступаться в пользу другой своей этнографической или, пожалуй,
местной «национальной» особенностью... Но при всем том, вопреки
этому разнообразию, все они слышат в себе близкое родство духа, в
наши дни сознают себя как бы членами одного духовного и
нравственного целого.... Все эти Чехи, Словаки, Словенцы, Хорваты,
Сербы, Болгары, — все они вместе с пробуждением к национальной
жизни, пробудились не только как Чехи, Словаки, Словенцы и пр., но
и как Славяне. Ибо не как Чехи, Словаки, Словенцы и пр., взятые
порознь, призваны они ко всемирно-исторической роли, но как
Славяне и через Славянство: только этой стороной своего бытия,
только как части мирового племени Славянского, могут они
достигнуть и мирового значения в истории. Вне этой общеславянской
стороны, или изменив идеи Славянства, они — ничто. Одной своей
этнографической особенностью не в состоянии они спасти свою
духовную самостоятельность от насилия и соблазнов чуждых народов,
более чем они, мощных культурой, энергией воли, самомнением и
внешней крепостью.
Носительница этой идеи Славянства, воплотившая ее в самом
своем бытии — Россия. Этим и объясняются все вольные и
невольные тяготения к ней прочих, рассеянных и разрозненных отраслей
Славянского племени. Она уже сама целый мир, — мир, который
стоит о себе и сам собою, не извне, получает, а сам из себя
раскрывает призвание, — мир, противополагающий себя Западу: и своим
отличным от него вероисповеданием, и своей не общей с ним
историей, и всеми коренными началами социального, гражданского,
политического своего быта, особым нравственным и духовным
складом своего народа. Ему, русско-славянскому миру, передал в
наследие и в бережение православный Восток все сохраненные им

696
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
сокровища верующего духа, когда изнемог сам для исторической
жизни и порабощен был ордами магометанскими; ему, русско-
славянскому миру, передала умирающая Восточная Империя746 свой
венец и свое неисполненное призвание. Но представитель Востока и
наследник Византии, этот русско-славянский мир не стал ни
Востоком, ни Византией, а расположась между Востоком и Западом,
дерзновенно решил воспринять в себя все сокровища знания и
мысли западного человечества. Как совершит он за себя и за все
Славянство этот подвиг сочетания и претворения в единое
органическое духовное целое сих богатств Востока и Запада, — это вопрос
грядущих времен, и не о нем теперь речь, а речь о том, что к концу
XVII века, преодолев все противопоставленные препятствия,
вырвалась Россия (или в лице ее русско-славянский православный мир) на
арену всемирной истории.
Много уже к тому времени безвозвратно погибло отдельных
Славянских племен. Вся Северная и Восточная Германия стоит на
костях славянских, или на славянской подпочве. Кровава, упорна была
борьба славянских поселений вдоль Эльбы и Балтийского Поморья с
германскими рыцарями и их дружинами, начиная с Карла
Великого747, — но об этом непререкаемом приговоре истории
нечего уже и вспоминать. Оставшихся в живых, в пределах современной
Западной Европы, Славян — Россия, при Петре, застает в виде
разрозненных оазисов среди победоносных чуждых им элементов.
К действию грубой враждебной силы присоединилось и насилие
духовное. Римская Курия748, воплотившая в себе все древнее
властолюбие Рима и всю духовную сущность Запада, порвала их связь с
Востоком, от которого они приняли первоначально свет истинной
веры, и посягнула, так сказать, на самую душу этих Славянских
племен. Олатинились и Чехи, и Хорваты, и Словенцы, и Словаки, но не
сразу и не без борьбы, — однако же, латинство не уберегло их
национальной самостоятельности. Славянская природа Чехов восстала в
лице Гуса, против духовного ига Рима во имя чистой истины веры и
древних преданий вселенской апостольской церкви, а так же и во
имя народности; Гус был сожжен по решению Констанцкого собора;
его последователи Гуситы вступили в отчаянный бой с германским
миром, наводя на него страх и ужас. Борьба обозначилась уже и тогда,
как борьба славянства с германизмом... Германская сила преодолела.

[15 ноября 1883]
697
После сражения при Белой Горе в 1620 г. и после, так называемой,
Пражской Экзекуции завершилась, по-видимому, навеки и судьба
Чешского королевства. Все письменные памятники чешской
национальности были истреблены, Чехия была раздавлена, растоптана,
сломлена нравственно, и казалось — уже не восстанет из праха...
Ко времени выступления Русской державы на политическую сцену
Европы не было ни одной отрасли Славянского племени свободной
и самостоятельной: Чехия — провинция Австрийской, или, по
тогдашнему, Священной Римской империи, — преданная в полное
достояние германизации; Словенцы в австрийских имперских
провинциях — Штирии, Каринтии, Крайне, Истрии — едва-едва в низших
слоях хранили искру национальности; Словаки пребывали
нераздельно в составе Венгерского королевства, которому подчинена была
и Хорватия; Далматинское славянское побережье находилось под
владычеством Венеции и, вообще, итальянской культуры; на
Балканском полуострове православные Сербы и Болгары томились
под игом магометан. Участь последних была, однако все же завиднее
участи Славян в австрийских и итальянских владениях: турецкое
господство, как ни было оно тягостно, все же, однако, не пыталось ни
извратить их веру, ни обезнародить, и словно под железным
колпаком предохранило их от германизации и папизма. Только на Черной
Горе горсть сербских удальцов под управлением Владыки-
митрополита749, одна из всех Славян, кроме России, хранила
мужественно свою независимость... Имя славянское казалось затерянным
в Европе, и Немцы горделиво признавали их низшей расой,
призванной к рабству или только к тому, чтобы послужить материалом для
питания и восполнения господствующих рас Запада с утратой
всякого признака славянской народности, под воздействием германо-
романской культуры.
А Польша? Как могли мы не упомянуть ни одним словом об этом
славянском королевстве, не знавшем западного политического ига
до самого своего падения или расчленения в конце XVIII века? Но в
том-то и дело, что Польша выделяется из общей судьбы Славянского,
«опально-мирового», по выражению поэта, племени: она никогда не
возносила славянского знамени. Отторгнув ее от Восточной церкви,
католицизм, — как говорит один из новейших польских
писателей, — отторгнул ее и от всего православно-славянского мира (кото-

698
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
рый есть и должен считаться миром, по преимуществу православным
уже потому, что громаднейшее большинство Славян принадлежит к
этому исповеданию) и вместе с тем поверг ее, Польшу, к ногам
Запада — как наиусерднейшую его прислужницу. Особенно же
решительный переворот в судьбе Польши произошел во второй
половине XVI века, когда в эту несчастную страну проникли иезуиты и
вогнали ультрамонтанский750 католический дух в самую плоть и
кровь польского племени. Став любимейшей дочерью Римской
курии, Польша стала вместе с тем «бульваром Запада» против
московского православия и «варварства». Польша — ренегатка в мире
Славянском, ренегатка вдвойне, не только потому, что дала себя ола-
тинить (католики, напр., и Чехи, и Хорваты — к несчастию), но и
потому, что в фанатической ненависти своей к православию,
исповедуемом большинством Славян, в том числе великим Русским народом,
заглушила в себе и чувство, и сознание славянской духовной
общности и родства. Всегда и всюду православные Славянские племена, во
всех своих стремлениях к национальной независимости, в числе
самых ярых своих врагов встречали Поляков в союзе с романо-
германским Западом. Между тем, вопреки латинству, как в
Чехии — благодаря Гусу и гуситству, так и между Хорватами —
благодаря их ближайшему родству с православным Сербским племенем и
народным, до сих пор живучим, и дорогим преданиям о «старой
вере», живет и бодрствует сознание славянского единства и братства.
Нам необходимо, однако же, объяснить точнее и полнее
внутреннее значение католического и православного исповеданий для
судьбы Славянских племен, независимо от того факта, что
большинство Славян вместе с Россией принадлежат к Православной
церкви. Нет злейшего врага для Славянства, как папизм, ибо он
противоречит самому существу духовной славянской природы.
Православие само по себе не наносит ущерба никакой
национальности и обязывает своих исповедников к соблюдению лишь
преданий и канонов вселенской церкви, постановленных и
утвержденных на вселенских соборах, кои равно признаются и Востоком и
Западом. Оно дает полный простор возникновению и
преуспеянию автокефальных национальных церквей751, не полагает на них
уз внешнего и внутреннего подчинения какой-либо чуждой
центральной власти, а налагает лишь узы взаимного единения в любви

[15 ноября 1883]
699
и мысли, и лишь на общем свободном согласии устанавливает
решение общих церковных вопросов. Не то Римская церковь.
Она — притязуя на вселенскостъ — есть воплощенное отрицание
самого начала вселенскости в его существенном смысле; она вся
насквозь проникнута односторонностью Запада. Это не что иное,
как сам Запад, как сам Рим, возводящий себя во вселенское
значение, притязающий на вселенское господство, домогающийся
подчинения себе всей вселенной. Державное признание древнего
республиканского и императорского Рима всецело перенесено в
область духовного державства Римского папы. Папизм всеми
возможными для него путами приплетает исповедующих его — к
Западу, — т. е. к Западу историческому, с его миросозерцанием и
его идеалами. Так Рим обязывает все народы, принимающие
католическое вероисповедание совершать богослужение не на их
народных языках, а непременно на языке латинском. Он не допускает
национальных самостоятельных церквей. Он есть центр, куда
должны устремляться раболепно умы и сердца всех верных
католиков, откуда изрекаются непререкаемые глаголы духовной жизни
и смерти. Авторитет не в истине, а в папе, ибо ему одному
принадлежит ее истолкование. Папа — полновластный, самодержавный
государь вселенской духовной державы, что на римском
церковном языке выражается так: непогрешающий глава церкви,
вице — Христос. Католики — не сыны церкви, и не члены ее, а
только подданные, безгласные и вполне зависящие от папского
самодержавного или непогрешимого произвола. Наконец, в
противоположность Православной церкви, где, по недавним еще словам
Восточных Патриархов, народ есть самое тело церкви, где миряне
сознают себя и признаются живыми членами церковного тела,
причастными ее жизни и деланию, — в католической церкви есть
anima vilis752, миряне — даже не низший класс, а страдательные
субъекты. Мирянам не дозволено чтение Священного Писания;
мирянам святое таинство Евхаристии753 преподается не под обоими
видами; а даже литургия754, которая в Православной церкви не
мыслится иначе как в присутствии собрания верующих или хоть
одного из них, как представителя всех тех, для кого и от кого
священнодействующим приносятся Св. Дары (ибо самое
жертвоприношение есть в то же время образ таинственного общения челове-

700
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ков во Христе), — даже литургия может совершаться у Латинян
священником одиноко, про себя и для себя, и даже шепотом...
Но различие идет еще глубже. Православие есть, по преимуществу,
религия духа. Католицизм по преимуществу — религия в
практическом ее применении. Но это преобладание практицизма над духом
обратило католицизм в религию внешнего земного авторитета,
внешней правды и внешних обездушенных дел, т. е. дел, которые ценятся
сами по себе, независимо от отношения к ним духа. Таковым стал
католицизм именно по мере того, как он отделялся от вселенского
братского равенства и единства, и воспринимал в себя духовное
наследие языческого, миродержавного, практического Рима. Древний
Рим был по преимуществу практик и олицетворенный
формальнологический разум. Он выработал во всей строгости и оставил в
наследие миру идею государства и внешней правды. Только она и могла
быть доступна вполне язычнику — вне божественного откровения,
точно так же как только одно государство могло представляться ему
как высшая форма и цель бытия — вне христианского идеала церкви.
Это высшее, что мог дать языческий мир, — и по истине какое
могучее, колоссальное создание рационализма являет нам Римское Право!
Это есть «право» по преимуществу, это собственно единственное из
«прав» построенное в строгой последовательности от начала до
конца, а потому и остается оно до сих пор не только вековечным
изумительным памятником, но и предметом научного изучения.
Понятно, что и по прошествии чуть не 20 веков оно продолжает
составлять предмет преподавания, необходимую школу для юриста,
ибо только оно формирует настоящее, строгое юридическое
мышление. Но не надо забывать, что и Римлянин, завершив здание своего
«Права», изрек ему приговор или, по крайней мере, признал бытие
высшей, еще не ясной для него, не воплощаемой «правом»
истины, — словами: summum jus — summa injuria!755... И если государство,
как высшая внешняя форма земного общежития, не может обойтись
без внешней правды, то христианство преднесло перед
человечеством идеал еще высшего бытия и общежития, зиждущегося на
правде внутренней. На этой-то правде внутренней, не юридической, не
на внешне-логическом умозаключении основанной, а на
свидетельстве духа и на согласии с истиной Божьей — и воздвигнута на земле
Святая Церковь.

[15 ноября 1883]
701
Но католицизм перенес дух Римского Права и в область
церковную, запечатлел его характером, его казуистикой самое христианское
нравственное учение. Поэтому-то католицизм, представляя такую
рациональную (для многих — увы! — соблазнительную) стройность,
являет в то же время в себе положительное оскудение верующего
духа; поэтому-то он и опознает истину или думает опознать ее лишь
по легальным, юридическим признакам, паспортам, приметам,
подчиняет ее внешнему авторитету.
Этот дух Римского Права вошел в то же время в самые недра
западных, Германо-Романских народов, в их жизнь, быт и
нравственное миросозерцание. Но этот дух чужд натуре племен Славянских;
их, как известно (и Русский народ в особенности), обвиняют даже в
недостатке чувства легальности или внешней законности. Упрек
справедлив, но он вместе с тем свидетельствует о том, что для
Славянина православного, юридическая истина ниже истины
нравственной, и все стремления его души, нашедшие себе выражение и в
основах его быта — направлены к правде внутренней. «Решить по
Божьи» для русского крестьянина, например, самое желанное
решение, всегда предпочитаемое им «решению закону». Вообще племена
Славянские по природе своей не столько политические, сколько так
сказать бытовые-, государство для них не есть само по себе высшая
цель существования, а только средство для свободного мирного и
благоденственного бытия, утверждающегося всего более на
внутренней, а не юридической правде. Допуская же, однако, последнюю, как
роковую необходимость, они стараются вместе с тем, в
противоположность Романо-Германским племенам, всемерно оградить от
вторжения так называемого «правового порядка» область нравственных
отношений. Известно, например, что теперь на Западе все тяготеет к
тому (да таков, вместе с тем, и идеал наших доморощенных
«либералов»), чтобы мировой судья и квартальный вторглись не только в
церковь, но и в семью, в отношения родителей к детям, детей к
родителям, супругов между собою, везде, всюду, — чтоб «правовой
порядок» влез в самую душу и там бы заменил самую совесть!
Вот, благодаря именно всем этим (бегло и поверхностно лишь
намеченным нами) свойствам Славянского племени, так и пришлось по
нему, по милости Божьей, православное исповедание! Отсюда же
понятно, почему так чуждо, так противоречит его духовной природе

702
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
исповедание римско-католическое, с его папизмом или верою па-
пежскою, по выражению древней Руси. Сведем же вкратце эти
существенные противоречия. Принимая латинство, Славянин отрекается
от вселенского характера и идеала христианства в пользу западного;
от родного языка в богослужении — в пользу чуждого, латинского; от
национальной церкви, с ее вселенской основой, в пользу Рима, куда и
переносит он свой церковный центр. Он перестает быть живым
членом церкви, причастным ее внешней и внутренней жизни; он, как
мирянин, занимает место лишь за оградой церковной, внутри
которой сидит лишь привилегированный класс человечества, —
начальства и власти, и служилое сословие церковное: он подступает в
беспрекословное подчинение поданного, лишенного даже права
непосредственно питаться истиной из Священного Писания.
Аристократическая стихия, присущая католическому миру, претит
демократизму Славянского племени, — и весь строй латинской церкви
находится в прямой противоположности с тем православным
церковным строем, который так соответствует началу вечевому,
хоровому, мирскому или общинному, искони прирожденному Славянам,
засвидетельствованному у них историей с самых первых дней
исторического бытия. Наконец, и нравственный идеал католицизма, как и
всего западного мира, к которому, через католицизм, по неволе
приобщается и олатиненный Славянин, — этот идеал, проникнутый
римским юридическим миросозерцанием, противоположен
нравственному идеалу Славянина, дорожащего выше всего правдою
внутреннею. Вот почему мы и сказали, что латинство искажает нравственную
природу Славянства, делая его западником; да и не этим ли самым
объясняется и тот исторический факт, что мир Славянский и в
реальности есть мир православный, и только в православных Славянах
идея Славянства облечена действительною жизненностью и силой?
Из этого, конечно, не следует, чтобы в среде наличных Славян-
католиков совершенно угас истинный дух славянский: все зависит
от меры воздействия на их душу католицизма. Строгая
последовательность не всегда удел человеческой природы, и всего менее она
встречается у католиков в наши дни: провозглашение догмата
папской непогрешимости заставляет по неволе вступать в некоторый
компромисс со своей совестью всех тех, которые, отвергая абсурд, до
коего так логически дошло латинство, в то же время не хотят выйти

[15 ноября 1883]
703
из церкви и из христианского общества, не ведая иной более
правильной формы веры и иного лучшего христианского церковного
строя. Не допуская эту непоследовательность в отдельных лицах, мы
должны напомнить, что религия в жизни народов не только
«субъективное чувство» (как любят твердить некоторые умники, особенно из
Чехов), а основа и сущность всех нравственных стремлений и
идеалов народа и главный фактор общественного духовного развития.
Из этого опять-таки вовсе не следует, чтобы мы со своей стороны
предъявляли Славянам-католикам требование: обратиться в
православную веру! Именно как православные мы чужды всякого духа
прозелитизма и не перестаем видеть в Славянах-католиках — Славянских
братьев, в то же время, сожалея о них. Но мы признаем наизлейшими
врагами Славянства (хотя подчас и бессознательными) всех тех
латинян-Славян, которые, как Поляки и многие Хорваты, силой и
соблазном стараются олатинить Славян православных.
Возвратимся же теперь ко времени появления России на
общеевропейской арене в лице Петра. Сделанное нами отступление было
необходимо для пояснения, что Россия выступила на эту арену не
только как новое политическое могущество, потребовавшее себе
места и участия в общих всемирных делах, но и как особый
духовный и нравственный элемент, новое действующее начало, отличное
от Запада. Рядом с Миром Романо-Германским, латинским и
протестантским, и на равных правах с ним, нежданно-негаданно, во
всеоружии внешней и внутренней силы, в образе России, воздвигся Мир
Православно-Славянский. Правда, он нахлобучил на себя
французский парик, напялил на себя уродливый немецкий мундир, обозвал
сам себя «учеником» и точно поступил в ученики к Европе; но этот
«ученик», чуть-чуть поучась, разбил на голову одного из учителей,
величайшего полководца своей эпохи, Карла XII756, затеял Северную
войну757, вышвырнул Швецию из числа великих держав, стал
твердою ногой на Балтике... Дрогнул весь Запад от изумления и
безотчетного страха. Уже с той поры началась та враждебная России
политическая литература, которая не прекращается и до сих пор.
В высшей степени любопытны отзывы дипломатов и отголоски
общественного мнения в Европе современные Петру (они приведены
отчасти у г. Брикнера758 в его исследованиях о Петровской эпохе).
И в самом деле, было чему дивиться... Как? Это презренное «право-

704
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
славие», с которым так бесцеремонно расправилась у себя Европа,
которое, по-видимому, так торжественно шлепнулось с падением
Византии, и предназначено было стать достоянием
варварства, — оно-то, и выступает теперь с подъятым челом, вооруженное
политической мощью, осененное славой? Как? Это еще более
презренное Славянское племя, которого само имя истреблено или
затоплено пятою Запада и Мусульманского Востока, вдруг предстоит
перед Западом лицом к лицу, с победоносным мечом в руке, с
изображением на своем знамени Византийского орла, а на груди
орла — герба Московского, в имперском венце, со взором,
вперенным в будущность, исполненным бодрости, веры и сознания своих
сил?!.. Если бы Россия, вторгшись в сонм европейских государств,
вошла в соглашение с Римом и отступила от чистоты православного
учения, она конечно давно уже поработилась бы Западу и
перестала бы быть Россией и в нравственном, и в политическом смысле.
Но этого не случилось, да и не могло случиться: именно в
православии заключается для славянской России залог ее самобытного
духовного значения и ее вселенского исторического призвания.
Дрогнуло, одновременно с германо-романским Западом, и все,
что осталось живым в Славянстве, дрогнуло как пробужденное во
тьме лучом внезапного, резкого света. Все эти униженные,
оскорбленные, эти теснимые и гонимые Славяне разных наименований и
под разными игами затрепетали радостным смутным чаянием. В
высшей степени замечательна поэма, посвященная Петру и написанная
его современником, далматинским Сербом, да еще католиком759: в
ней, уже тогда, приветствуется заря всеобщего славянского
возрождения, — не той или другой ветви славянской, но Славянского мира
вообще. Вот когда зачался панславизм)... А между тем Россия не
водрузила никакого знамени в тесном смысле слова, не обращалась к
Славянам ни с каким панславистическим воззванием, да и вообще ни
о каком «панславизме» не помышляла, озабоченная своей
собственной судьбой. Она лишь только опознала бытие Славян в Турции
(отчасти и в Европе), да с некоторыми из православных племен завязала
сношения для борьбы с турецким султаном. Напротив, Россия в то
время озабоченно искала теснейшего сближения с Западом,
домогаясь у него науки и знаний... Но, тем не менее, Австрия уже и тогда,
тревожимая нечистой своей совестью по отношению к Славянству,

[15 ноября 1883]
705
устрашилась пуще всего славянского происхождения Русской
державы. В «Истории Петра Великого» Устрялова приведено по-немецки
подлинное распоряжение австрийского правительства о том, чтобы
при проходе царских войск по Богемской окраине приняты были
особенные меры предосторожности относительно сношений
жителей Богемии с войсками — в виду ta единоплеменности и близкого
родства языков!.. Невольно возникает вопрос: почему же
непосредственное соседство славянской же по происхождению Польши, —
которой язык еще ближе к чешскому, которая с Чехами к тому же
единоверна, — не возбуждало в Австрии опасений? Почему Польша, в
эпоху своей славы, своего могущества, не вызывала в Славянстве
никаких светлых надежд и чаяний? Именно потому, что Польша была
своя Западу, хотя и на положении служанки; именно потому, что,
проникшись насквозь, со вкусом и любовью, духом латинского
папизма, она изуродовала свою славянскую природу, стала
отступницей в Славянстве. А православная Россия одним своим появлением в
мире пробудила славянское самосознание во всех Славянах, даже и
олатиненных!
В том то и дело, что один физиологический факт славянского
происхождения, даже вместе со славянским наречием, сам по себе
ничего не значит, не создает силы, не дает содержания
национальности, не возводит ее в мировое значение. Все дело во внутреннем
содержании национального духа. Латинствующий Славянин только
духовный прихвостень германо-романского Запада, и выше его не
станет: ему нет иного жребия, как плестись в след чужому мировому
призванию. Ему своего нечего поведать свету. Только православное
Славянство призвано к самостоятельной будущности и имеет
вселенско-историческое призвание. Другими словами: только Россия
имеет это предназначение и через Россию те лишь Славяне, которые
тяготеют к ней духовно (хотя бы даже и католики, — не особенно
усердные, конечно), а потому и образуют с ней общий
Славянский Мир. О политическом принудительном единстве здесь
нет ни мысли, ни речи.
Таков созданный историей факт, с которым Западной Европе
волей-неволей приходится считаться, который необходимо ей
признать, которому необходимо ей покориться, — разве лишь верится
ей, будто и в самом деле возможно, хотя бы всеми совокупными уси-

706
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
лиями Запада, стереть с лица земли стомиллионный Русский народ,
велит ему не быть и не иметь исторического значения! Со времен
Петра, повторяем, рядом с миром Латино-Протестантским и Романо-
Германским и на равных правах с ним воздвигся Мир Православно-
Русский или Славянский. Пора бы уже Западу с этим велением
судьбы помириться! Но он мириться не хочет. В своем
аристократическом высокомерии, он не может стерпеть, чтобы мы, Русские и
Славяне, эти плебеи человечества, по выражению Хомякова,
занимали с ним равноправное место! В своей исторической
относительно Славян неправде, он дрожит, как бы мы не потребовали его к
ответу, и смущенная его совесть постоянно облекает ему Россию в
какое-то грозное пугало!..
А между тем этот русско-славянский мир ничем никогда ни разу
не оскорбил Запада; никогда не наносил ему ущерба, не присваивал
себе его земель, не порабощал себе его население. Не мешало бы
молодым русским ученым заняться специальным историческим
исследованием западной дружбы к России и ее отношений к Западу!
Исключая эпизод Семилетней войны760, предпринятой в пользу
Австрии и так благополучно для Пруссии (по воле самой России)
законченной, — кроме благодеяний, ничего другого не видела себе
от России Европа, ни в частности Австрия и Германия. Да ничего и
не домогается себе от них, ничего и не хочет себе чужого, ихнего, ни
Россия, ни вообще Славянство. На знамени русско-славянком нет
других слов, кроме любви, мира, свободы. Чего добиваются
несчастные Славяне по ту и сю сторону Дуная? Только права жить и быть
по-своему, да и где же? У себя, дома, в родной земле, — ничего более,
и от такого-то непомерного притязания кипят и шипят от злобы и
негодования высококультурные Германия и Австрия!! Какие деяния
учинила Россия с тех пор, как вошла в круг европейских держав?
Освободила из-под польско-латинского гнета Белоруссию и Украину,
освободила Молдавию, Валахию, Сербию, Грецию и Болгарию из-под
ига турецкого и дала им самостоятельное бытие. Вот ее
«панславизм»: он ли ей вменяется в грех? С точки зрения Австрии,
захватившей, вопреки воле населения, вооруженной рукой, без малейшего
повода, две славянские области, которые она спешит обезнародить,
окатоличить и онемечить, вышеупомянутые поступки без сомнения
преступны, безнравственны и просвещенным западом впредь допу-

[15 ноября 1883]
707
щены быть не могут!.. Спрашивается: когда кому-либо из русских
приходило в голову требовать себе Берлина или Вены подобно тому,
как один известный австрийский публицист, не далее как в
нынешнем же году, заявил печатно о необходимости войны с Россией,
причем Пруссия должна присвоить себе Варшаву и Вильну, а Австрия —
Киев! (См. ниже замечательную статью г. Ламанского761).
Нет державы в свете миролюбивее России; нет племени более
мирного и добродушного по природе, чем Славянское. Никакой
войны ни с кем не только бедные малые Славянские народцы не
затевают, но не затевает и не желает ее и Россия. Менее чем с кем-либо
может она желать войны с Германией, с которой даже и
столкновения прямых интересов у нас нет, и не имеется, и только лишь по
неволе, нехотя осматривается порою Россия: в порядке ли у нее
оружие и доспехи — в виду ополчающейся на нее западной неправды
и ненависти?
«Этого мало, что ты не желаешь войны и не угрожаешь нам
ею», — возражают России австрийские и германские дипломаты: «мы
это и сами знаем; но ведомо нам также, что пока ты крепка и сильна,
и живо в тебе твое славянское самосознание, Балканский полуостров
естественно входит в сферу твоего исторического призвания, как
представительницы Православного Славянского мира; но о тебе, но
по твоей милости живуч национальный дух Славянский во всех
отраслях Славянского племени. А ты, если хочешь уверить нас в твоем
миролюбии, поспособствуй-ка Австрии втянуть Балканский
полуостров «в сферу ее политических интересов», даже сама, с поклоном,
проводи ее вплоть до Константинополя, предай нам в обделку всех
этих поганых Славян, отступись от них, измени своей природе, и
только тогда мы снимем с тебя упрек в панславизме»!
Но от такого панславизма, дающего бытие, жизнь и свободу
Славянским народам и всему православно-славянскому миру
отказаться — значит для России отказаться от самой себя, от своего
существа и своего призвания в человечестве.
Славянский вопрос есть вопрос Русский, и русский вопрос есть
Славянский. Решение Славянского вопроса зависит от разрешения
Русского вопроса у нас дома, от торжества русских народных начал в
нашем собственном отечестве. Вот почему нашим соседям Немцам
всякое национально-русское направление в русской литературе или

708
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
политике кажется непременно панславистическим и потому
ненавистно. Повторяем: политической панславистическои программы и
политического панславистического идеала не существует, но как
духовная солидарность и взаимное друг к другу тяготение ветвей
одного племени, как сознание славянского братства, кжмир Православно-
Славянский с Россией во главе, представляющий притязание жить,
быть и развиваться рядом с Романским и Германским, панславизм
существует и как идея, и как факт. Он был, есть и будет. На его
стороне — святая правда; от этой правды Россия не отречется, эту правду
Россия не посрамит.

МЫ ГЛУПЫ И БВДНЫ
«Мы глупы и бедны»762, — говаривал покойный князь В. А.
Черкасский, или по крайней мере так выразился он однажды, лет 12
или около тому назад, на вечере, в беседе с друзьями, — и никто не
возразил: все как будто признали правду этого горького слова.
Что бедны, — это, кажется, не может подлежать и сомнению: бедны
деньгами, бедны капиталами. Положим — бедность, по народной
поговорке, «не порок»; тем не менее, ввиду несомненных же,
несметных естественных богатств нашего необъятного государства, в
виду, например, такого обстоятельства, что производящая в
громадном количестве серебро и золото Россия именно-то и не имеет у
себя в обращении ни золотой, ни серебряной монеты, тогда как ею
изобилуют страны, где ни серебряных руд, ни золотых
россыпей, — ввиду подобных роскошных принадлежностей русской
бедности, неотступно напрашивается вопрос: почему же не впрок и не
в помощь нам наши богатства?.. Что же касается глупости, то —
заметим уже кстати — ее ведь также не в обычае сопричислять к
порокам, хотя в одной старинной комедии и гласит такой стих
(кажется, уже однажды приведенный нами), в форме разговора между
двумя лицами:
— Но глупость не порок?.. — Нет, все пороки в ней!
Конечно, не к глупости прирожденной относится это
восклицание, и не о ней было слово князя Черкасского: это уж дар природы,
с которым не тягаются и который не судят. Но глупость глупости
рознь. Иное дело, если человек умудрился стать глупым, родясь умен:
тут едва ли есть место для невменяемости. Не в таком ли положении
и Россия? Мы обладаем, по общему признанию, неисчерпанным
сокровищем народного разума, обилием разнообразнейших даров
духа, — почему же, подобно богатству вещественному, не в пользу
нам и родовое богатство духовное? Почему мы являемся в нашей
общественной жизни и общественном делании столько же скудоумны,
сколько и бедны, и как редка у нас золотая монета, так же мало у нас
в публичном обращении и ума? О золоте по крайней мере хлопочут,
хотя и не совсем удачно; в знак уважения даже золотую ренту недавно
выпустили, — а на ум большого спроса что-то не видно...

710
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Но прежде всего следует, конечно, установить самое основание
вопроса, самый факт русского культурного скудоумия (потому
«культурного», что не о массах народных может идти здесь речь, а о
сверхнародном образованном слое). Предмет щекотливый,
чувствительный и для многих, конечно, не бесспорный. Впрочем,
сильного возражения едва ли можно и ожидать, если б вопрос наш был
понят в том, исключительно, смысле, что он до публики, до
интеллигенции вовсе и не касается, а метит собственно на
«администрацию», на нее одну... Но мы такого строгого разграничения не
придерживаемся, да по правде сказать, тут и грани нет. В самом деле,
кто возьмется определить: где кончается «интеллигенция» и где
начинается «администрация»?! Много ли у нас «интеллигентов»,
которые бы не носили вицмундира и не отправляли какой-либо
«должности»?.. Разумеется, было бы с полгоря, если б возможно было
учинить такое (не полюбовное впрочем) размежевание, чтоб
единственно на долю правительства достались все нелестные
эпитеты, приличествующие нашей общественной в широком смысле,
то есть также и государственной жизни, а на долю публики,
общества, интеллигенции — только лишь ум, чистота и неповинность!
Тогда виноватый был бы налицо; над отысканием его и ломать
голову было бы не для чего, — но дело обстоит совершенно иначе, горе
наше несравненно сложнее и мудренее. Вообще нет ничего легче, да
и удобнее, как сваливать вину за всякий общественный грех на
правительство, и едва ли в какой стране так развита эта наклонность,
как у нас, среди русского общества! Но что любопытно: та же черта
замечается даже и внутри самой «властной сферы»! Редкий из ее
деятелей признает себя вполне солидарным с правительством и
обойдется в разговоре без порицаний по его адресу, — конечно,
выгораживая себя самого. Разумеется, такое отношение самих
деятелей к своему же деланию лучше самодовольства и самовосхваления,
но нельзя же, кажется, и его признать нормальным.
Не следует ли видеть в этом указание, что вина не столько в
индивидуальных свойствах лиц входящих в правительственный состав,
сколько в самих порядках, вообще в чем-то ином, более общем, к
чему причастны не они одни, но и все более или менее —
умственный уровень самого русского общества или по крайней мере его
значительной, выдающейся части, его «интеллигенции» в тесном совре-

Мы глупы и бедны
711
менном значении этого слова? Не мы, конечно, призваны защищать
правительство, да оно в нашей защите вовсе и не нуждается; но мы,
впрочем, и не думаем его защищать. Мы только утверждаем, что если
правительство виновато, то в равной мере с ним виновато и
общество; что правительство, кроме редких случаев и эпох, есть только
облеченное властью отражение общественного ума, то есть его
господствующего склада и типа, в приложении к делу, к
государственной жизни. Да кто же воспитывает, кто поставляет контингент
действующих в правительственной среде лиц? Не само ли русское
общество? Не прошли ли они все, установленным порядком, чрез общие
для всех степени школьного образования и лестницы рангов?..
Признаться сказать, когда нам встречается свежеиспеченный
вольнодумец XII, X, даже IX класса, рьяно осуждающий администрацию,
видящий в ней одной источник всяческих бед, — так и рвется навстречу
ему вопль из груди: «Не горячись, воздержи свое негодование, юный
чин! Пройдет служебною чередою год за годом, будет проходить тебе
чин за чином, попадешь и сам туда, станешь и сам начальство,
«администрация» — и наглупишь, наглупишь!..».
Да, это не шутка, не ирония, а именно вопль, искренний,
скорбный!.. Но не такой ли же вопль сомнения и недоверия начинает у нас
слышаться и по поводу наших городских дум, уездных и губернских
земств, — этой не казенной, а общественной администрации?
Давно ли введение у нас так называемых «представительных
учреждений» почиталось чуть ли не победою общественного мнения над
бюрократическим общественным строем, а теперь к ним же со всех
сторон несутся упреки в бюрократизме, формализме, бездействии
или малоуспешности действий, и пресловутое «представительство»
обращается чуть ли не в театральное, более или менее неудачное
представление? Можно, пожалуй, с некоторою долей
справедливости, допустить, что деятельность нашего самоуправления
парализуется отчасти несочувственным к нему отношением административных
властей, но ведь не более как отчасти. Простору все-таки слишком
довольно для проявлений практического, здравого/тушсого толка, — а
между тем никакою новою, плодотворною, меткою и дельною
мыслью не ознаменовали себя ни наши думы, ни земства, и те немногие
искры творческого духа, которые было вспыхнули там и сям, тухли
мгновенно сами собою, не столько от правительственного гаситель-

712
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ного снаряда, сколько от холодной росы общественного неразумия и
равнодушия. Мысль же не творческая, не русская, не практическая, а
абстрактная, вздорная, но зато «культурная», умела же и умеет ведь
пробиваться или по крайней мере заявлять себя сквозь всякий
правительственный гнет, сквозь чащу общественных предрассудков и иных
препятствий! Не можем удержаться, чтоб из сотни образчиков не
указать, курьеза ради, на самый новейший, на днях поведанный и горячо
приветствованный, во имя «прогресса», газетою «Новости»763:
Купянское земство764 становится отныне наравне и рядом с самими
Джон Стюарт Миллем765 и Брайтом766! Хотя, по всей вероятности, в
Купянском уезде, как и повсюду, пути сообщения никуда не годны,
врачебная часть из рук вон плоха, школ недостаточно, недоимок
вдоволь, но «чем богаты, тем и рады», а Купянское земство, по всему
видно, богато — «культурой».
По уверению «Новостей», оно в предстоящую сессию намерено
провести предложение о предоставлении женщинам права
непосредственного участия в земских выборах, а следовательно, и права
быть избираемыми во все земские должности!.. Пожалуй, — грустно
замечает глубокомысленная газета «Новости», — на практике в
дальнейшем применении эта высокая мысль споткнется о какие-либо
препятствия... Ну как же не согласиться с сим «органом либеральной
печати» (как сами «Новости» себя величают), что наша передовая
«интеллигенция» есть истинно верная, законная представительница
разума и идеалов русского народа, то есть и русского мужика,
который, должно быть, и спит и видит, чтоб во главе земских управ и
иных земских учреждений стояли культурные бабы!.. Не в такой
грубо-наивной форме, но того же пошиба и той же умственной силы
большая часть «прогрессистских» речей, раздающихся ныне в залах
думских и земских собраний... Но разве одно только официальное
«самоуправление», свидетельствуя о какой-то роковой
общественной нашей несостоятельности, наводит на общественный дух
уныния? Возьмем одно из бесспорно наилучших нововведений —
именно гласный суд, — учреждение, правда, заимствованное, не
лишенное существенных недостатков, но обладающее зато и такими
высокими достоинствами, что заслуживало бы внимательного,
почтительного, хотя бы и вполне строгого к себе отношения: можно
было бы ожидать, что под воздействием серьезного, умного обще-

Мы глупы и бедны
713
ства исправились бы недостатки, отбросилось бы все фальшивое, а
доброе бы видоизменилось и развилось согласно с особенностями
национального духа.
Но что же мы видим? Точно будто кто-то поставил нам задачу:
всячески скомпрометировать, уронить, затоптать в грязь отправление
правосудия в нашем обществе и всемерно доказать, что
«общественный контроль» в России есть только один из новых видов и
факторов лжи! Во что обратился у нас институт адвокатов,
пользующийся таким всеобщим уважением на Западе (откуда он нами и
заимствован)? Почетным или не почетным стало у нас это название?!
Не дал ли самому себе и своим товарищам один из корифеев
адвокатуры, во всеуслышание и хвастливо, при каком-то торжестве,
гениально меткое определение «прелюбодеев мысли»767 (прибавим —
наемных)? Он знал, этот корифей, что пред русскою интеллигентною
публикою таким качеством можно лишь похвалиться, даже стяжать
от нее аплодисменты!.. А эта самая публика — приветствующая
священнодействие судящей совести пошлостью шумных рукоплесканий,
точно на балаганном зрелище, и венчающая нахальных развратниц,
убийц, воров и казнокрадов (не оправданных, но лишь почему-либо
не подвергнутых наказанию присяжными) восторженными
овациями как доблестных невинных страдальцев, как чистейшей
добродетели чистейшие образцы?.. А эти присяжные, столь слабые сердцами и
столь некрепкие нравственным смыслом и тем менее крепкие, чем
они «культурнее»?.. С другой стороны, сами обличители судебных
грехов, нередко правые в своих частных обличениях, своим
запальчивым неправым обобщением, огульным осмеянием, постоянным
безразборчивым глумлением роняют достоинство публичного
правосудия и там, где оно отправляется вполне совестливо и правильно,
и во имя консерватизма подрывают авторитет судебной власти — не
в частности только, а вообще, — рушат, в самом ее основании, чуть ли
не единственную опору и без того расшатанного нашего общежития,
ничего не давая взамен, ничего не указывая, кроме разве мерзостной
кривды старого времени!..
Вообще удивительна эта способность русского общества — все
истаскать, истрепать, обезобразить, опошлить, унизить, выгрязнить,
и потом вовсе не из благородного негодования и не после
напрасных упорных усилий упрочить, уберечь доброе, отринув злое и лож-

714
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ное, а так... из легкости или бескорненности мысли, из
необыкновенной развязности чувств и совести, из мелкодонности душевной!
Невольно вспоминается отчаянный возглас Гоголева городничего:
«Что за город! Только поставь какой-нибудь монумент или просто
забор, Бог их знает, откудова и нанесут всякой дряни!»768. И мы это
свойство сами за собой ведаем, до такой степени ведаем, что
скептически, уже вперед, относимся ко всем собственным благим и, сперва,
как будто удачным начинаниям! Еще единоличные энергические
усилия талантливых людей успевают иногда довести до
благополучного конца свое предприятие, но и только: унылым скептицизмом
сжимается сердце каждого из нас при одном слове: «комиссия»,
«комитет», «общество», и воображению каждого рисуется, при этих
звуках, что-то речисто бесплодное или и совсем мертворожденное,
даже и без речей!
Не правы ли мы были, утверждая, что наше общество или наша
интеллигенция никак не может умывать свои руки и почитать себя
безгрешною, валя всю вину на правительство, но что весь наш так
называемый «культурный слой» равномерно ответствен за настоящее
положение нашего отечества, за ту скудость умственного
ингредиента, которая составляет такую отличительную особенность нашей
публичной жизни и публичного делания? Вернее сказать: оба эти
двигателя русской жизни, обе эти «несостоятельности», административная
и общественная, сочетаясь или даже взаимно помножаясь,
представляют одно общее солидарное целое, которое именно как целое и
должно привлекать на себя взоры исследователей...
«Несостоятельность» эта существует не только как факт, но и
проникла в наше самосознание, живет в нас самих на степени убеждения
и даже непроизвольного внутреннего инстинкта, нередко
определяющего наши действия. Не мы ли сами, в насмешку над самими собой,
сложили легенду о «русском Боге», потому будто бы и
покровительствующем нам, русским, что сами мы умом беспомощны, а «немец, да
англичанин пробавятся-де и своим умом»? Не мы ли сами готовы
отступить со страхом от всякого дела, где требуется работа не грубой
только силы, а интеллекта? Не объемлет ли нас всех некий трепет, как
скоро приходится нашей дипломатии, например, состязаться с
европейскою? Не пугало ли, не пугает ли многих и теперь, ну хоть бы по
поводу Константинополя, такое раздумье, что взять-то его штыком и

Мы глупы и бедны
715
грудью русского солдата, пожалуй, и немудрено, да взявши не будем
мы знать и уметь — как с ним управиться, кем и чем? Какими
умственными орудиями и ресурсами? Не петербургскою же канцелярией,
не яхт-клубом, не нашею же космополитическою и доктринерствую-
щею интеллигенцией и даже не Купянским земством? Опыты,
учиненные нами, способны внушить нам только робость и разохотить
браться не за свое дело, то есть за дело, требующее некоторой
мудрости и даже просто уменья: стоит только припомнить прошлую войну
и ее результаты! Как только перейдена была, повторим снова
сказанное нами в прошлом номере*769, грань непосредственного народного
действия, как скоро началось действие умственное, зависящее от
руководящей интеллигенции, так и сорвалась Россия в пучину срама!
«Все что сделано было Россиею истинною, народною,
историческою — было разделано Россиею официальною, подделанною,
искусственною, культурною!» Вздумали мы устоять Болгарию и, желая
показать себя «на высоте требований современного прогресса», желая
даже щегольнуть, за чужой счет, либерализмом и европеизмом наших
государственных воззрений, взяли да и сочинили для нее, ничтоже
сумняся, в столице самодержавного царства, в казенных
петербургских, на все гораздых канцеляриях, при помощи канцелярских
справок с учеными книжками, а также и профессоров (это ли не
авторитеты!!) «конституцию», — наши потом государственные ребята там на
месте ее порасширили!..
Одним словом, распорядились так, что если не погубили, то
надолго искривили развитие освобожденной нами страны, исфалыпи-
вали ее государственное и общественное бытие и в конце концов
чуть было не уронили в Болгарии обаяние и нравственную власть
русского имени! Говорить ли о том, как скользят по нашей
умственной глади, нигде не зацепляясь, грозные уроки истории? Как, через
несколько лет по усмирении польского кровавого мятежа, мы
воспылали к Муравьеву770 тупоумною ненавистью, не только не
подвинули вперед дело, начатое им в Северо-Западном крае, но снова
предали и предаем эту исконно русскую землю в жертву враждебному
нам польскому и католическому элементам, которые сами же
усиливаем? Напоминать ли о том, как мы полячим Литву, как немечим на-
* См. предыдущую статью.

716
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
сильственно латышей и эстов, как разводим германскую
колонизацию вдоль своей окраины, как ухитрились утратить свое обаяние
даже для Китая, как подорвали и продолжаем еще подрывать свою
торговлю и промышленность фритредерским тарифом771, страха
ради ретроградства и из добровольного угодничества пред
«культурными» соседями, — как... Но не исчислить всех деяний нашего
неразумия, нашего ущербленного здравого смысла!.. Каждый новый
номер газеты, какого бы то ни было направления, приносит с собою
какой-либо новый диковинный «анекдот», достойный слез и смеха...
И такими комическими сказаниями, трагически отозвавшимися на
бытии русской земли, можно было бы наполнить чуть не целые тома
in folio772, сказаниями, свидетельствующими о систематически
роковой несостоятельности нашей, — то есть культурных руководителей
русского народа... Но будущий слагатель этой специальной истории
прежде всего должен будет отметить тот немаловажный факт, что
она начинается лишь с XVIII века... Но разбирая эту скорбную
хронику, он не может не поразиться ее резким противоречием с
свойствами и качествами самого русского народа. Ведь умен он, этот
народ, — это признают за ним все авторитетные иноплеменники, по
сравнению с простонародьем своих стран: откуда же неразумие? Он
отличается именно здравомыслием, — и именно простого, здравого
смысла и недостает нашему образованному сверхнародному слою.
Он практик и реалист, при всем религиозном своем
идеализме, — мы же витаем в отвлеченности, в абстракте, и лишены именно
реального понимания жизни; он своеобразен, самобытен духом, —
мы же чужды всякого самостоятельного творчества и, как
подсолнечник к солнцу, так вечно поворачиваемся и мы нашею слабою и
робкою думою к чужим образцам.
Рядом с величием русской державы, созданной его зиждительным
историческим духом и им же охраняемой, выступает ничтожество
руководящей мысли; рядом с этим гигантом-народом, считающим
себе тысячу лет исторического бытия — пигмеи773, во образе
«интеллигенции», можно бы сказать. Что у этого железного колосса774
верхняя часть глиняная! Конечно, она одна, эта сверхнародная
интеллигенция, по своей беспочвенности и нравственной дряблости,
бессильна остановить рост великого народа и изменить его исторический
маршрут. Россия, наперекор всем препятствиям, поставляемым внеш-

Мы глупы и бедны
717
ними обстоятельствами и интеллигентною опекою, все же не
переставала пробиваться, хотя бы и с трудом, вперед по своему пути, не
переставала расти и шириться, увлекая подчас своим движением и
верхние свои классы, до которых (только в некоторые, впрочем
исторические, величавые моменты) досягала снизу волна исторического
духа, — но чего же стоили всякий раз России такие исторические
шаги! Сколько напрасной крови и жертв и как быстро освобождались
потом мы, культурные люди, от такого наития истории и из зрячих
становились снова слепцами!
Какая же однако причина такой ненормальности нашего
развития? Откуда в нас, образованной и поэтому, казалось бы, лучшей
части народа, такая неумелость, неспособность, несостоятельность, а
подчас такая горькая, горькая глупость?
Ответ на предложенный вопрос можно было бы поискать не
только в истории, но и в психологии народной, и еще глубже, пожалуй, в
духовных свойствах Востока и пр., и пр.; но, не пускаясь в такие
отдаленные исследования, мы наметим вкратце ближайший ответ.
Прежде всего оговоримся, что для нас вопрос не в том, кто виноват,
а что виновато. Ответ же наш отчасти уже подсказан некоторыми
вышеприведенными выражениями о России «истинной,
исторической», и России «не настоящей, искусственной», да и самым
противоположением (впрочем не произвольным, а продиктованным
фактами) русского народа его культурному слою.
Мы уже упомянули, что история этого нашего неразумия или
скудомыслия начинается с XVIII столетия. Действительно, древняя Русь
была груба, невежественна, слишком причастна татарской практике,
но глупою она не была. Никто, конечно, не признает глупости в
политике московских князей и царей, Ивана III775 или Ивана IV
например, — да и позднее. Полагаем, ни Иваны, ни даже Годунов не
затруднились бы и в наши дни разрешением смущающих нас вопросов
внешней политики и сумели бы управиться, во благо русской
державе, со всякою вновь приобретенною нами землею. Не то было бы
теперь с Прибалтийским краем, если бы Грозному удалось довершить
свое завоевание... Вообще все присоединенное древнею Русью
пристегнуто ею крепко и неразрывно. Русская колонизация
допетровских времен совершила обширные, прочные мирные завоевания,
ставя в самых отдаленнейших пределах села, церкви и монастыри

718
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
(которые мы теперь упраздняем); жизненная сила национального
духа была такова, что всякая окраина сращалась органически плотно
с государственным телом. Совершенно не то — со всеми
завоеваниями России с XVIII века: они до сих пор или еще не срослись, не
претворились в нераздельную часть нашего организма, или же плохо
заселены и колонизованы, да и колонизованы-то большею частью
приглашенными иностранцами, без пользы для государства. Этот
факт налицо... Впрочем даже и в начале XVIII века еще не успел тотчас
вполне избыть во всех русских деятелях дух народный, древний дух
исторический; цивилизация еще коснулась только внешности, не
извратила еще совсем их умственного склада, не выпорожнила начисто
из памяти предание старины.
Так, дипломаты, например, времен Петра, Елизаветы еще
отличаются здравомыслием, деловитостью и сознанием своего
народного достоинства. Екатерина II силою своего личного ума еще
способна ценить эти свойства и отчасти поддерживать их. Но по
мере того, как русские руководящие классы становятся культурнее и
цивилизация проникает их духовное естество, все более и более
скудеет творческий государственный разум, сильнее мутится здравый
смысл, трещина, данная русскому организму петровской реформой,
все шире расседается, родная земля уходит из глаз, история — из
памяти, и, по замечанию И. Е. Забелина776 (в № 24 «Руси»), XVIII веку под
конец не только XVI, но и XVII век становятся совсем непонятны.
С начала же XIX столетия, особенно с водворением
бюрократического режима, заимствованного у Франции пресловутым Сперанским,
наша отчужденность от народа и народности, наша неспособность
уразуметь живой смысл русской действительности быстро
направляются к своему апогею, и раздвоение России на настоящую и
ненастоящую, на подлинно историческую и поддельную, выступает во
всей своей яркости. К этой первой, настоящей и подлинной, России
принадлежал и продолжает еще, слава Богу, принадлежать (пока еще
не сбили мы его с толку) русский народ, в тесном значении этого
слова, спасая себя и нас... В сущности, после Петра, только то в
исторической жизни России за эти без малого два века и было велико и
плодотворно, что так или иначе обусловливалось непосредственным
участием народа, — то действие, где приходилось или ему самому
выступать деятелем, или же самой правящей интеллигенции с ним счи-

Мы глупы и бедны
719
таться, применяться к его весам и мере. Все же остальное носило на
себе печать неумелости, невежества родной страны, ее истории, ее
потребностей, ее заветов, печать антинациональности, мертворож-
денности, и вместе с тем — пошлости, пошлости беспредельной
и мощной...
И как бы ни кичились мы, сверхнародные общественные классы,
своею культурою, не можем мы заглушить в себе болезненного,
тоскливого чувства, что мы живем жизнью не настоящею, что вот мы
уже чуть не двести лет все что-то представляем, все силимся чем-то
казаться, но не умеем быть, — что пошлость, разъедающая
пошлость, как казнь, преследует нас по пятам! И вот, даже и к концу
XIX века, обретается вся наша интеллигенция расписанною по
табели о XIV немецких рангах, и столицею русского народа и Святой
Руси — город с немецким прозванием, чуть не за русским рубежом,
где-то на Ингерманландской трясине лицом к Европе, задом к
России: достойная иллюстрация этого исторического периода!
Однако, какой же из этого следует вывод? Не тот ли, что чем
культурнее, тем слабоумнее, чем сильнее цивилизация, тем слабее
здравый смысл? Вывод, по-видимому, чудовищный. Неужели и в
самом деле
Нам просвещенье не пристало,
И нам осталось от него
Жеманство — больше ничего!777
Предвидим заранее взрыв негодования, особенно со стороны тех,
что числят себя «на уровне европейского прогресса», и целый поток
соответственной брани и обвинений в мракобесии, во вражде к науке
и просвещению и т. д., и т. д. Но такому дешевому и притом
самодовольному негодованию отдадутся лишь именно те, коих можно
признать по преимуществу представителями «глупости», той
исторической глупости, о которой идет наша речь. Не с ними и наша беседа;
вопрос поставлен не нами, а самой жизнью и требует разрешения.
Что же, культура ли виновата, мы ли, русские, виноваты, оказались не
способными к культуре?.. Но западноевропейская культура там, у себя
на Западе, не только не оказывает такого печального,
отрицательного, разрушительного воздействия на общество, как у нас, но укрепля-

720
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ет ум и волю, раскрывает и развивает внутреннее содержание
народного духа и приносит, правда рядом и с гнилыми, обильные благие
плоды. Значит ли: только нам она не годится? Но почему? Потому ли,
что она западноевропейская, чужая, и собственно к ней-то мы
оказываемся неспособными? В таком случае следовало бы
предположить, что мы способны были создать свою особенную культуру,
помимо Запада, и не создали ее только по какой-то оплошности,
случайно взяв налево вместо того, чтоб пойти направо? Хотя бы и можно
было поискать ответа и на этот вопрос вне готового исторического
решения, но эти поиски завели бы нас слишком далеко, к новым
вопросам о свойствах и мировоззрениях, религиозных и жизненных,
Востока и Запада, о роли того и другого во вселенском развитии
человечества и т.д. Ограничимся же решением историческим, тем более
что ни прочие восточные или православные славянские племена,
позднее нас выступившие на арену истории, ни даже современные
греки, с прирожденным им, по-видимому, духовным наследством
Эллады и Византии, не проявляют признаков
самостоятельной культуры.
Нет сомнения, что так называемая западноевропейская
«культура» — достояние общечеловеческое, тем более, что она и не есть
создание одного Запада, как у нас теперь привыкли его определять, а
восприняла в себя и весь культурный подвиг древней Греции, и все
умственное и духовное богатство Рима, и с Востока свет веры
Христовой; она — этап на пути всемирно-человеческого
просвещения, — которого, стало быть, миновать нам было невозможно.
«Там солнце мудрости встречали наши очи!» — говорит Хомяков
про Запад, призывая «дремлющий Восток» к пробуждению... Но дело
в том, что не все в западной культуре принадлежит к области
всемирно-исторической и общечеловеческой: на многом лежит
характер местный, случайный, временный и чисто внешний. Прежде же
всего необходимо точнее определить этот термин «культура»,
которым вытесняется теперь старый термин «цивилизация» и который в
обиходной речи употребляется безразлично — вместо слов
«образование» и даже «просвещение». Однако, в сущности, эти два понятия-,
«культура» и «просвещение» — вовсе не тождественны. Собственно
ведь только просвещение «есть на потребу», и если можно спорить о
том, способен или не способен такой-то народ к культуре, то едва ли

Мы глупы и бедны
721
можно усомниться в способности какого бы то ни было народа к
просвещению наукой и знанием, — раз он мог восприять свет
истинной веры и устранены внешние препятствия к его развитию. Различие
между обоими терминами можно всего лучше пояснить наглядно.
Странно было бы выразиться, например, про кафешантаны,
каскадные песни и тому подобные развратные зрелища, что они «плод
просвещения»; но что они плод современной цивилизации или культуры
нравов, это выражение верно. «Культура» в сущности — понятие
внешнее, чуждое определенной нравственной подкладки и даже
определенного содержания. Этот термин, взятый из области
садоводства, означает возделку, обработку, воспитание. В высшем своем
смысле, в связи с идеей просвещения, он знаменует собою, пожалуй,
возделанный, воспитанный веками ум человечества; но в
обыкновенном значении под ним разумеется отражение возделанной знанием
мысли и духа в людском общежитии, — утонченность нравов,
инстинктов и вкусов, безразлично в каком — добром или недобром
смысле. Известно, что слишком усердная культура губит растение.
Яблоня холеная, гретая, выросшая в навозе, дает плоды вкуснее и
нежнее яблони, выросшей на воле, в природном грунту, — но первая
хилее и кратковечнее...
Великому историческому организму, какова Россия, призванному
ко всемирной роли, неминуемо было приобщиться
общечеловеческого просвещения, и поработать ему самостоятельно всеми
дарами своего народного духа. Призвание России, как уже
выразились мы однажды, примирить в себе односторонности Востока и
Запада, претворить духовные богатства того и другого в одно
великое целое. Но тут-то, при столкновении с Западом, и вышло роковое
qui pro quo778. Вместо просвещения мы погнались или нас погнали
прямо за цивилизацией или культурой, в ее чисто внешнем смысле,
не различая общечеловеческого от местного, национального,
вечного от временного, непременного от случайного; при этом мы
отреклись или нас принудили отречься от себя самих, от своей
народной личности, от своих исторических преданий, даже от права
на свою духовную самобытность. Культура явилась к нам именно как
чужая, а не как общечеловеческое достояние, — явилась притом с
презрением и враждой к хозяевам дома, не как гостья, а как госпожа.
Она не свободно, не органически прививалась к стране, а при по-

722
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
мощи самого грубого, жестокого, поистине варварского насилия,
налагая на просвещаемых цепи духовного рабства... Зато и
подражание истинно рабское, обезьянство в подлинном смысле слова,
извратило весь основной дух государственного строя, исказило его до
самых мелочей...
Добрый чернозем навозить — только портить; для того чтобы
семя пустило рост и уродилось, нужно чернозем лишь глубже
вспахать. У нас такого глубокого вспахивания в родной почве не
производилось, а выделивши часть чернозема (оставив, к счастию, прочее
необъятное пространство с народными массами впусте), соорудили
одну колоссальную казенную оранжерею, куда и загнали «господ»
или высшие общественные классы, куда и не пощадили навоза,
лучшей культуры ради. Двери в оранжерею были, впрочем, открыты и
для низших сословий, но все приобщавшееся к «культуре»
немедленно становилось служилым, получало ранг, поступало в «господа».
Одним словом, вся наша культура взята была в казну; русское
просвещение выросло не в грунту; русская интеллигенция — питомица
казенной теплицы. Садовник же был более усерден и тяжел на руку, чем
искусен, тоже ведь понаслышке, да наглядке, кое-как поучился и не
успевал, да и не всегда умел разобраться ни в семенах, ни в
искусственных удобрениях, так что подчас вместо сладкого горошка —
глядишь: чертополох, вместо апельсина — тыква!.. А кругом оранжереи,
с ее искусственным воздухом и навозом, с ее слабосильными
деревьями — заброшенные черноземные поля, полные растительной
мощи, ждущие только добрых семян! Если кто оттуда, из народных
масс, когда-либо возжаждет просвещения — не угодно ли в теплицу,
с чистого чернозема на навоз, в спертый воздух, где и произрасти
чахлым и дряблым растением!..
Но бывало, что поднавозный природный грунт проявлял-таки
свою силу, и вырастали неожиданно деревья мощные, которым душно
и тесно становилось в теплице, которые нехотя кривились и
изгибались в своей тюрьме и успевали подчас просунуть свои крепкие ветви
на вольный простор, сквозь щели расседающейся от времени
оранжереи... Да, являлись высокие, чудные таланты и в нашем
«культурном» слое, и вынуждены были они поневоле кривиться и изгибаться,
и не могли достигать полноты подобающего им развития, благодаря
своей неестественной, отрешенной от родной народности атмосфе-

Мы глупы и бедны
723
ре. История нашей литературы и нашего искусства есть именно
история этой борьбы талантов с фальшивыми условиями культуры, — и
чем сильнее талант, тем болезненнее и тоска его по родной почве,
тем напряженнее усилия вырваться на простор из своей культурной
темницы. Потому-то и замечательна наша историческая «глупость»,
что людей не только даровитых, но и умных, и даже ученых, у нас
немало (хотя слабоумие и гниломыслие — богатство!); но в том и горе,
что этот ум, даровитый, даже обогащенный наукою, воспитывается,
развивается, мыслит, творит в отвлеченном пространстве, в
атмосфере искусственной, без прикосновения с живым воздухом, без
непосредственной органической связи с родною реальною
жизнью, — а потому и нет в нем здоровья, и весь проникается он
отрицанием... И какими призраками, какими фантазиями, какими
абстрактами — дикими, нелепыми, чудовищными, населена эта
атмосфера, — от насаждения кукурузы в Архангельске до аристократических
на английский манер конституций, до бессознательного
предательства, измены родной стране, до белой горячки замыслов
революционного нигилизма! И из этой-то теплицы, с ее подчас тропическою
температурой, даже по сей час вербуются сеятели для нашего холодного
климата, вербуются чиновники и сановники для управления русским
народом и русскою землею!
Просим извинения у читателей, что слишком, может быть,
увлеклись метафорической формой. Но полагаем, что при ее помощи
всего яснее раскрывается причина: почему мы в нашей публичной
жизни и публичном делании так печально, так трагически
несостоятельны, почему — как и золота — так мало у нас в обращении иума,
почему могло сказаться и никого не удивить горькое слово «мы глупы
и бедны!». Правда, оранжерея наша приходит все более и более в
ветхость, разросшиеся насаждения все сильнее выпирают стекла и
стены, — но этого недостаточно. Всего умнее в настоящее время
открыто сознать и признать это наше невольное скудоумие как плод
нашей оранжерейной культуры, и устремиться к тому, чтоб
просвещения семена падали прямо в грунт глубоко, в чернозем родной
почвы и возрастали на родном, вольном воздухе. Нет, поэтому,
большего врага истинного, плодотворного для России просвещения и
более болезненного продукта русской казенно-тепличной культуры,
как та наша «интеллигенция», которая наипредовольна собою, горде-

724
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ливо сама себя величает этою кличкой и, исповедуя космополитизм,
презирая русскую духовную самобытность, плюя на русские
исторические предания, на все, чем в сущности живет, держится и нас самих
спасает народ, мнит себя быть истинной представительницей
русского народного ума и народной мысли и вопит благим матом, при
всяком обличении ее глупости, что «Русь» компрометирует в глазах
народа науку и просвещение!! Дошли ли мы, одаренные и умом, и
всяким духовным богатством, до предела своей умственной и духовной
несостоятельности? Или наша «историческая глупость» ни в сфере
«интеллигенции», ни на поле бюрократическом — еще не сказала
своего последнего слова?..

ГДЕ ГРАНИЦЫ ГОСУДАРСТВЕННОМУ РОСТУ
РОССИИ?
МОСКВА, 15-го июля
«Не остановил наших долгополых и длиннобородых мудрецов
XVI столетия», — так скорбит Е. Л. Марков779 в статье своей,
напечатанной в 13 № «Руси», — «предел, созданный Богом между Европой и
Азией: удалая русская сила перешла за Камень780, удальски захватила
Сибирь... Это был, — по мнению почтенного автора, — вредный шаг
для будущего развития Русского народа, послуживший программой
множеству других позднейших шагов в том же духе, по тому же
направлению»... «Сначала форт Перовск, потом Ташкент, Хива, Бухара,
Ферган, потом Ахал-Теке и, наконец, Мерв!»...
Приведем еще несколько строк из статьи «Глиняные
приобретения»781, в которых, мысль автора выражена с особенной игривостью
и картинностью: «Шаг за шагом, незаметно, каким-то роковым, будто
невольным образом, оттянуло нас от себя самих, от своих
собственных интересов, от Европы и европейского, — и утопило сначала по
колено, потом по горло, а теперь уже выше макушки — в азиатчине, в
дичи всякого рода... Да поможет же нам наш русский Бог избавиться
с этой поры на веки вечные от всяких подобных приобретений!
Да набьет нам, наконец, оскомину в нашем неизлечимом зуде
расширения пределов, хотя этот глиняный, безводный, безлюдный, ни на
что нам не нужный Мерв!»... «Куда же, куда, наконец, еще двигаться
нам?... Довольно, пора остановиться, пора оглянуться на свои мозоли,
на свои лоскутья и начать жить своей собственной внутренней
жизнью, неустранимыми интересами крови и плоти своей. Пора,
наконец, нам знать, где кончаются стены нашего дома, и где
начинается чужбина!»
Где кончаются стены нашего дома?! В том-то и дело, что стены его
еще не вполне выведены, да и самый фундамент не везде заложен!
Если в наши дни и можно уже предугадывать конечные пределы
русского государственного здания, так все же наперед нужно к ним
вплоть подойти: отдыхать, останавливаться еще не настало время...
Бесспорно, суров наш русский земной жребий, но не мы его избрали,

726
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
а потому, не лучше ли без ропота и уныния, — напротив, с бодростью
и верой в свой исторический рок довершать начатое? Удивительна, в
самом деле, судьба России! Вот уже вступила она во второе
тысячелетие своей государственной жизни, и все еще не сложилась, все еще
пребывает в периоде формации, — формации, даже внешней,
географической. На втором десятке веков Русский народ у всего мира
слывет еще «молодым», да таков он и есть. Известный путешественник,
исходивший Россию вдоль и поперек, Уоллес Мекэнзи782, дивился
тому, хотя и не без иронии, что нигде так легко не относятся к
настоящему, как в России: «у вас есть все и всякий, — говорил он
нам, — вольно и невольно сводят речь на будущее»... Это,
действительно, характерная черта, которая сама собой сопоставляется с
вышеупомянутым замечанием о недовершенной формации и о
молодости народа — на одиннадцатом веку его государственного бытия!..
Молодости, конечно, свойственно иметь взор, вперенный в будущее,
чаят себе свое, новое дело в жизни, и не совсем свойственно
повторять зады. Тут нет ни заслуги, ни достоинства; это простой
физиологический и исторический факт, с которым, как он для многих ни
грустен, следовало бы, кажется, помириться, да и понять, что не
совсем-то удобно подгонять такую страну, в настоящую ее пору, под
мерку других, совсем зрелых и отчасти даже перезревших
политических стран и ради уравнения с ними насиловать законы возраста и
естественного развития...
Нам заметят, может быть, что и прочие современные Европейские
государства вовсе не кончили своего сложения: и расширяют свои
границы, и заводят колонии, но, притом все же знают твердо, чего
хотят... Последнее пусть и справедливо, но мы, тем не менее,
утверждаем, что все они в свое время, более или менее полно, уже
определились и географически и исторически, как национально-политические
тела; если потом и видоизменялись границы, то не органическим, а
насильственным или искусственным путем или как историческая
случайность. Франция, например, давно достигла полноты своего
естественного роста, — и Наполеоновский эпизод783 в начале века
был не более как внезапный, беззаконный разлив реки, которая,
охватив своими водами широкую окрестность, ушла потом снова в свои
законные берега. Лет пятнадцать назад у нее отвоеваны две, когда-то
присвоенные ею себе, в сущности, немецкие провинции784; это, по-

Где границы государственному росту России?
727
жалуй, увечье, которое она, без сомнения, будет стараться исправить:
жребий войны может быть со временем и возвратит их ей, может и
не возвратит, — но никакого права органической необходимости в
обладании ими не заключается. Италия?.. Но, назвавши ее, вы уже
очертили в своем уме ее полный географический и этнографический
образ, независимо от того, раздроблена ли она на несколько
королевств, республик и владений разных наименований, —
организовалась ли в федерацию, или же (с чужой, впрочем, помощью) в единое
государство. Правда, для довершения своего нового случайного
политического образа, ей предстоит еще присоединить к себе кое-какие
земельки, зачисленные теперь в Австрию, и в этом смысле можно,
пожалуй, сказать, что Италия еще не «сложилась»; но кому же не ясно,
что это окончательное объединение требуется не столько
необходимостью, или силой взаимного тяготения, сколько «принципом»: в
сущности ведь Далмация, например, и даже Истрия с Триестом —
земли не итальянские, а славянские. Про Великобританию и толковать
нечего: она ограничена кругом водами Океана и присоединив
Ирландию — сформировалась вполне. Что же касается до колоний,
которыми обзавелась она во всех частях света, которыми богата
также и Франция, которых не мало и у Испании с Португалией, и у
Голландии, — то колонии никак не составляют принадлежности
самого государственного телосложения этих стран: это уже скорее,
деторождение, кладка семян сложившегося организма, отпрыски
совсем выросшего и зрелого дерева. Несравненно труднее определить
современное положение Германии... Для нее, конечно, вопрос о
формации существует или вернее — вновь поставлен историей в образе
новосозданной Германской Империи785; настоящие границы
последней, очевидно, не соответствуют ни ее титулу, ни знамени. Но, не
говоря о том, что самой этой империи с ее притязаниями всего-то, по
русской поговорке, без году неделя, и за будущность ее, когда сойдут
с исторической сцены ее славные зиждители, никто поручиться не
может, — процесс образования этой Империи, прежде всего —
объект внутреннего домашнего спора Пруссии с Австрией, Германии
протестантской с католической. Германии же вообще, как бы она
политически не сложилась, под одним ли скипетром, или под
двумя — Гогенцоллернов786 и Габсбургов787, не трудно, однако, в наше
время, распознать, где кончаются стены ее политического дома и где

728
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
начинаются чужие, и с точностью определить себе границы. Тем не
менее, нельзя не признать факт непрестанного движения
Германского племени и постепенных, за внешними этнографическими
пределами, завоеваний — германизации. Этого факта никак не следует
смешивать с органическим ростом, с естественным ходом формации,
с удовлетворением законной необходимости дойти до прочной и
удобной границы, какую мы, например, испытываем на Востоке.
Одаренный, бесспорно, мощным национальным духом, но притом и
совестью, по отношению к другим племенам, самой неробкой и
широкой, чуждой каких-либо зазрений и соображений нравственного
порядка, — полный самомнения и веры в свое право, т. е. в право силы
и твердого корыстного хотения, — Германец, не поневоле, не ради
необходимости отыскать себе прочную границу, а весьма
сознательно и предумышленно, из жажды к добыче и из властолюбия, всегда
переступал свои естественные этнографические или
установившиеся политические рубежи и шел от захвата к захвату, огнем и железом,
igni etferrom (недавно вновь возглашенный Германией принцип!),
пользуясь сравнительной слабостью политической организации
соседей — главным образом, нашей братии — Славян. Наибольшая
часть той Германии, где всего сильнее клокочет теперь германский
патриотизм, сидит на костях целых Славянских племен,
истребленных мечем немецким (как в Померании, т. е. на Балтийском Поморье),
или, вообще, на подпочве славянской, и, конечно, теперь стала,
бесспорно, уже «немецким домом». То же творил Германец и в образе
Австрии (мы о ней отдельно не говорили, потому что, какое же это
государство? это какая-то временная династическая комбинация), но
творил с меньшим успехом, по недостатку сосредоточенных в ней
чисто немецких сил. Германии можно бы теперь, по отношению к
Славянскому миру, и поуспокоиться; тем не менее, Германец, под
видом ли новой Империи или монархии Габсбургов, прет и теперь и
на Восток, и на Юг, в чужие, именно Славянские же земли, проникая
туда отчасти насилием и обманом, отчасти воздействием мощной
своей культуры; но, повторяем снова: такое стремление никак не
может быть отнесено на счет законной потребности телосложения и
естественного роста. Можно надеяться, что Германизация встретит,
наконец, могучий отпор в пробудившемся или еще пробуждающемся
Славянском мире; и, если немецкий беззаконный Drang789 не прио-

Где границы государственному росту России?
729
становится, то, разумеется, быть грозной, со временем, встрече
Германского и Славянского миров.
Просим извинения у читателей, что так далеко увлеклись в
сторону. Хотя Россия, несомненно, стоит во главе Славянства, и вся его
сила в ней, но в ней славянская стихия не исчерпывается только
этнографическим племенным определением и скромной задачей
политической независимости как для прочих Славянских племен, а
призвана к мировому самостоятельному значению, о бок с
мировым же историческим значением Европейского Запада, в образе
Европейского Востока, или, собственно, Русского государства. Оставя
обще-Славянский мир пока в стороне, — к вопросу о нашей
собственной, еще неоконченной, формации и возвратимся. Если г. Марков,
тоскуя о том, что Россия слишком подалась от Запада на Восток,
напоминает ей, что подвиги «цивилизующей и морализующей миссии
на Востоке», за которые коварно восхваляют нас теперь Немцы, нам
не к лицу, по смыслу проводимой им пословицы-, «не до жиру—быть бы
живу», то именно это самое обстоятельство, что Русские не «от жиру»,
как Немцы и Англичане, движутся вперед, — не оно ли и доказывает,
что русское движение вынуждено каким-то историческим роком?
И действительно, — отложим пока вопрос о Сибири (о которой речь
впереди), — история свидетельствует, что не завоевательные похоти,
не жажда военной славы и не «донкихотские», по выражению
почтенного писателя, «подвиги восстановления истины во всех углах и
племенах мира» сказались в государственном сложении Руси, почти от
начала и до сего дня. Еще историк Соловьев790 заметил, что
нынешние рамки Европейской России намечены с самого почина ее
исторического бытия. Так ведь что же? Россия и до сих пор даже еще и не
вступила в эти свои рамки, в продолжение десяти веков! Да и рамки-то
эти были намечены лишь с Запада, с Севера и Юга; в сторону же к
Востоку — никакой границы! Какая-то rest nullius791, с полудикими
инородческими племенами, степь да леса, так что и стены утвердить
негде! Первая пора нашего государственного зачатия связана с
Варяжским морем792, с путем из Варяг в Греки793 и Черному или
Понтийскому морю, «иже море словеть Русъкое»794, как говорит
Нестор и на что, между прочим, указывает и сам г. Марков. Стали,
было, мы утверждаться вдоль западных и южных этих рамок,
уперлись в Карпаты, спустились к Дунаю, сели и в Тьмутаракани795;

730
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Ярослав воюет Чудь796, воздвиг город Юрьев... Но нагрянули Немцы-
крестоносцы797 (в борьбе с которыми князь Александр798 получает
прозвание Невского); но откуда-то только взялись всякие
Печенеги799, Половцы800, Торки801, Берендеи802, оттеснили нас от родного
моря; но нахлынула страшная беда Татарская, и Русь была сдвинута
со своей первоначальной основы и на Севере, и на Западе, и на
Юге. И вот, после долгой, долгой монгольской муки и тьмы, после
долгих, долгих разнообразных испытаний, только лишь в начале
XVII века, снова становятся нашими Варяжское море, Нева, г. Юрьев.
Только лишь в этом веке, не ранее, окончательно возвращается
России ее колыбель и купель, «мать градов русских» — Киев, а всю его
юго-западную и северо-западную полосу России, где совершился так
сказать вешний, Киевский период ее истории, мы вернули себе лишь
в конце XVIII столетия, благодаря трем разделам Польши803. (И это-то
законнейшее присвоение своего, до сих пор не только сознательно-
фальшивый либерализм Западной Европы, но и тупоумно-лжедушный
либерализм наших собственных российских интеллигентов еще
продолжает нам ставить в вину!)... А границу Владимира Святого на
Западе804 мы так еще и не восстановили, — эту не только древнюю,
историческую, но и самую естественную нашу границу: Русь Угорская805
и Русь Галицкая806 еще остаются отторгнутыми от России, — но, само
собой разумеется, рано или поздно должны примкнуть к ней.
А Черное море «иже словеть руськое», — какую тьму азиатчины, в
течение целого ряда веков, должны мы были вытеснить и выпереть
из южных степей только для того, чтобы добраться до него, — что,
наконец, и совершилось при Екатерине II! Но оно и до сего часа не
стало еще русским...
«Перелезли через Урал, стали лезть через Кавказ!», — восклицает с
огорчением г. Марков. Да как же не лезть? Может ли Черное море
стать русским (а без того Россия так и останется на веки недоноском),
пока мы в нем не хозяева, пока плавание на нем для русских судов не
безопасно, пока берега его принадлежат враждебным нам силам?
Не очевидно ли, что вслед за северным его побережьем, мы обязаны
были, волей-неволей, усвоить себе и Кавказский его берег со всеми
на нем племенами (не говоря уже о том, что единоверная нам Грузия
с Имеретией уже с начала XVII века толкались к нам в двери807, прося
защиты от Персии и всяческих мусульман)? Но усвоить себе

Где границы государственному росту России?
731
Кавказский берег нельзя иначе, как овладев всем Кавказским
перешейком. «Стали лезть через Кавказ!» Не останавливаться же у
подошвы Кавказского хребта под вечной угрозой обитающих в горах
разбойничьих разных племен? Не обязаны ли мы были обезопасить себе
Кавказские владения от всяких азиатских нашествий извне? И
перелезли, и взяли Батум и Каре, и поползли по азиатскому берегу, и будем
ползти, пока не сядем верхом на проливах, не нарушая к тому же
ничьих законных прав: тут южная стена нашего русского
государственного дома!..
Но г. Марков готов, по-видимому, еще помириться с этим
движением к Югу; его смущает и тревожит, главным образом, наше
распространение на Восток к «желторожим халатникам», к «дичи
всякого рода», «далеко от Европы и европейского»... «Подлинно русские
рубежи, за которыми стелется сплошная и неподдельная русская
сила», по его мнению, находятся около Волги. Так, — да самые-то эти
«подлинно русские рубежи», вплоть до которых простирается
«цельная и неподцельная русская сила», давно ли они стали такими? Целых
семь веков русской государственной труженической жизни
понадобилось лишь для того, чтобы занять главные пункты на Волге, Казань
и Астрахань! Только ведь занять! Каким же иным образом могло
совершиться на этом громадном степном и лесном пространстве,
заселенном разными инородцами, создание сплошной и цельной
русской силы там, где ее не было и помину, как не тем же самым
процессом распространения на Восток, «далеко от Европы», который
подвергается такому порицанию со стороны г. Маркова! Ведь
населения русского, даже и со всевозможными финскими племенами,
всегда было слишком мало и для первоначального простора Русского
государства; в этом отношении мы страдали худосочием, по
выражению нашего автора, даже и в 1222 году, когда основали Нижний
Новгород. И тогда совопросник века того мог бы воззвать к нам:
«куда, куда двигаетесь вы? Не пора ли оглянуться на свои мозоли,
свои лоскутья» и т.д.? Но раз неумолимой судьбой повелено нам жить
не у «Адриатики», «не рядом с Греком и с Итальянцем», раз, что
посажены мы на верховьях Волги и дана нам в удел вся эта необъятная
равнина, простирающаяся до самых низовьев последней, то и нужно
было добиться упорным трудом — чтобы вольно было русскому
люду спускаться «вниз по матушке Волге»; нужно было поискать рав-

732
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
нине края, претворить ее в русский устроенный дом. И задана эта
задача, и исполнена нами в то самое время, когда вдаль и вширь этой
равнины, ничем не перегражденной, навстречу нам с волжских же
низовьев несся, все, окрест затопляя, бурный татарский поток. И без
того тяжкое, дело государственного телосложения должно было,
казалось, рухнуть совсем от такой злейшей напасти! Предстояло не
только сохраниться живу, но и обратить татарский поток вспять;
предстояло в постоянной борьбе с Татарами продолжать работу
государственного зиждительства, сплотить свои лоскуты в целину
неразрывную, расти, множиться, шириться и постепенно тесня —
загонять лютую азиатчину до самых ее источников и там ослабить,
обезвредить ее на веки... Каково вспомнить, что еще в первые годы
царствования Екатерины 11 подвергалась Русь татарским
нашествиям (правда уже с Юга, а не с Востока)!
Поистине можно только дивиться колоссальному подвигу,
совершенному нашими предками! Как не потеряли они мужества,
долготерпения и веры в призвание Руси при тех трудах и бедах, которыми
сопровождалось ее домостроительство! Как сумели они одолеть все
невзгоды, все преграды, которые беспрестанно воздвигала наша
собственная малонаселенность, бедность, необъятность расстояний,
суровый климат и, наконец, скудость знания?.. Пожалуй,
подсмеивайтесь себе над выражением о «подвиге цивилизующей и
морализующей миссии», но разве это не подвиг, достойный именно такого
именования — создать на всем этом пространстве сплошную,
христианством просвещенную русскую силу, — и чуть не целую часть
света призвать к поприщу всемирно-историческому? И подвиг этот
совершен старой Русью без малейшего самопрославления, в
простоте и даже смирении, и не à la Кортецц808 и Пизарро809, без
возбуждения зависти и злобы (всюду, например, посеваемых Англичанами) —
не столько внешним насилием, сколько мирным процессом
духовного и органического сращения.
«Наши долгополые и длиннобородые мудрецы XVI столетия»,
говорит г. Марков, «еще не могли вполне уразуметь жизненной
необходимости своего народа», которая, по мнению автора, заключалась
в том, чтобы, наконец, «отдохнуть от тяжелых испытаний судьбы,
от вековых объятий невежества», придти «в общение с народами,
которые за эти печальные века» русской истории, «века войны» и безу-

Где границы государственному росту России?
733
рядицы сумели выработать высокое искусство, глубокие знания,
тонкое общежитие».
Попрек нашим предкам несправедлив. Разве Россия в XVI веке уже
окончила свое сложение, и разве именно эти вот самые народы,
выработавшие тонкое общежитие, давали ей отдохнуть? Разве,
вырываясь из «объятий невежества», не пришлось нам разверзать себе
объятия просвещения лишь вооруженной силой? Разве Запад
инстинктивно и сознательно не пытался заграждать нам всеми способами
вышеупомянутое «общение», опасаясь, пуще огня проникновения в
Россию европейских знаний и искусств? Роль этого цербера810 вдоль
западной нашей границы усердно исполняла Польша, в то время
могущественная, да и Ливония, — и разве, вслед за нанесением двух
сокрушительных ударов так долго душившей нас Татарщине, т. е. вслед
за покорением царства Казанского, царства Астраханского, не воевал
Иван Грозный Ливонию, чтобы стать в непосредственные отношения
к более нас просвещенному Западу, помимо его ретивых аванпостов,
и не утвердился было совсем на Балтийском прибрежье?..
Странно, что г. Марков в завоевании Сибири видит «вредный шаг»
для будущего развития Русского народа! Эта целая треть Азии
завоевана нами, уже точно можно сказать, на медные деньги, без малейшей
растраты сил! Мудро ли было бы отказаться от такого дарового
приобретения страны, преисполненной несметных богатств и, строго
говоря, никому не принадлежавшей. Да и впоследствие-то, сказать по
правде, даже и до сего дня управление ее стоило и стоит грош
сравнительно с громадными выгодами, получаемыми от нее Россией.
Разве Сибирь когда-либо истощала нас, тянула из России соки,
служила и служит помехой в нашем государственном бытии? Напротив,
уже как место ссылки, она сослужила истинно благодетельную
службу государству, — не говоря о том, что она же служила, а теперь, в
особенности, служит источником постоянного обогащения России и
одним из важнейших факторов русской торговли. Удивительное
дело! Вся Европа ищет себе новых рынков во всех частях света, и в
Азии по преимуществу, — а мы тоскуем — зачем нам достался
Сибирский рынок, зачем наши долгополые предки не отказались от
него и дали, по выражению г. Маркова, этому «новому царству
разбойников, Азиатцев, кочевников повиснуть за спиной и без того
утомленного вечными разбоями русского колосса»... Нашел, о чем

734
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
горевать наш талантливый публицист! Никогда никакого утомления
от сибирской ноши спина Русского народа не ощущала и теперь не
ощущает. Если бы спросить о том русских торговцев (ведь их также
надо иметь в виду, ведь ради интересов своих торговцев Англия ценой
миллиардов завоевывает себе всюду новые места сбыта!), так русские
торговцы только бы развели руками от изумления. Если кто может
быть утомлен, так разве петербургский бюрократизм — тоже колосс
своего рода. Не умеем мы еще пользоваться Сибирью, — это верно,
даже до сих пор и связать ее с Россией железной дорогой не
умудрились; но ведь это именно благодаря сему колоссу, благодаря тому, что
наши финансовые экономические властные политики щупают
больше пульс у Петербургско-Берлинской еврейской биржи, чем у
русской промышленности и торговли, страх как боятся прослыть за
варваров-Азиатцев, и вообще с высокомерным пренебрежением
«высококультурного человека» относятся к нашей далекой,
невежественной азиатской окраине. Хотя, по словам нашего достоуважаемого
сотрудника, «Англия высокопрактическая и прозорливая» (не то, что
Россия!), «захватывает в свои руки только жемчужины земли», однако,
смеем думать, не побрезгала бы она ни Амурским краем, ни
Сибирью, — а уж, и Северо-Американские Штаты и подавно.
Последние, конечно, не прочь были бы хоть сейчас захватить все
наше Тихоокеанское побережье, и всю область Амура, давно скалят
на них зубы, — и чего доброго, пожалуй, давно бы и проглотили эту
нашу северную «азиатчину», если бы только в Петербурге
возобладали вполне воззрения на нее, выраженные Е. Л. Марковым.
Точно также законно, естественно и неизбежно наше движение и
в сторону Средней Азии. Г. Марков признает Волгу «подлинно-
русским рубежом»; но, ведь, чтобы стать Волге русской рекой,
необходимо обладание обоими ее берегами, не только нагорным, но и
луговым. А луговая сторона кишела всякими Луговыми
Черемисами811, Вотяками812, Башкирами... Приходилось ставить для
усмирения их городки по Волге, подвигаться далее по луговой степи, — а
степь эта упиралась и в Каспий, и в Урал, — тот «Камень», который
изобиловал всякими минеральными сокровищами и на который,
несомненно, наши мудрые предки смотрели как на драгоценнейшее
достояние своих потомков, России будущего... Что же до Каспия, то
ведь владеть Астраханью — значит владеть устьями Волги, впадаю-

Где границы государственному росту России?
735
щими в «море Хвалынское», как назывался у нас в песнях Каспий;
значит — свободно пользоваться морем. А возможно ли было это
свободное пользование, когда по противоположному берегу
разгуливали хищники, когда рыбопромышленники и торговцы до самых
последних времен становились добычей Туркмен и Хивинцев?
Торговое значение богатейшего русского водного пути, каковым
была Волга, требовало, чтобы плавание по морю было для нас
совсем безопасно, чтобы путь этот приводил к правильному и
упорядоченному сбыту... И, хотя г. Марков и говорит, что «Петр и Екатерина
круто повернули, было, нас от Татарина к Немцу, из Азии в Европу»,
но автор забывает, что Петр, приобретая себе море на северо-западе,
дорожил притом морем везде и всюду, и не только не пренебрегал
Каспийским, но, напротив, так его ценил, что и Дербент отвоевал813,
и даже экспедицию Бековича-Черкасского814 затеял единственно
для попытки: нельзя ли повернуть Аму-Дарью на старое русло,
вместо Аральского озера, в Каспий и, таким образом, создать прямой
водный торговый путь с верховьев Волги вплоть до Индостана!
Что мысль о таком размахе торговых сношений не была праздной
мечтой, это доказывается тем, что у Астрахани и без того кое-какие
торговые сношения с Индией действительно были, но крайне
затрудненные разбоем кочевников и всяких азиатских орд. Еще в
1844 г. можно было видеть в этом городе обширное заколоченное
кругом каменное, совсем старое здание, называвшееся: «Индийский
двор»... Что же, сказать ли и про Петра Великого то же, что говорит г.
Марков выше о наших длиннобородых предках XVI столетия, т.е.,
что Петр также «не уразумел вполне жизненной необходимости
своего народа», что и в нем самом «жил еще настолько кочевник и
Азиатец, что, как и предки, он «словно волк смотрел только в лес,
привык тянуть только к Татарину, только в Азии»!
Чтобы владеть Черным морем и сделать его, по завету самой
истории, Русским, чего желает и сам почтенный автор, необходимо,
повторяем, владеть Кавказом, т. е. перешейком между Черным морем и
Каспийским, и, вместе с тем, пользоваться и устьями Волги — этой
главной торговой артерии Русского царства, нужно вполне обладать
и самым этим Каспием; нужно, кроме того, держать в известной
зависимости от себя Персию, единственное государство Средней Азии
(кроме Китая) более организованное, чем другие. Персию, к счастью,

736
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
нам нет и надобности завоевывать. Только с Ахал-Текинской
экспедицией815 и с ее неизбежным последствием — присоединением
Мервского оазиса становится, наконец, восточный берег Каспийского
моря вполне нашим, и обеспечивается, наконец, наша торговля со
Средней Азией, — этим естественным и почти единственным
заграничным рынком для произведений нашей промышленности
кустарной, заводской и фабричной. Присоединение Мерва очень важно
еще потому именно, что, наконец-то, дошли мы до края степи,
наконец-то усматриваем, кажется, возможность в недолгом времени
установить себе не зыбкие, а твердые границы в Средней Азии! Что же
до последних, то мы готовы принять мнение «Московских Ведомостей»
и думаем, что нам не особенно трудно будет стать в добрые
соседские отношения с Афганистаном и иметь его союзником, в том же
роде, как и Персию, так как никаких завоевательных вожделений
относительно Афганистана мы не питаем. Точно так же никогда не
мечтали и не мечтаем мы о завоевании Индии; тем не менее, для нас
более чем выгодно занимать позицию, благодаря которой мы можем
заставить Англию (иначе для нас недосягаемую) стать податливее к
нашим законным правам и требованиям на Черном море и на
Балканском полуострове... В настоящую минуту решается важный
вопрос — разграничения нашего с Персией и с Афганистаном816, к
участию в котором, неизвестно по какому праву, допущена и Англия.
Дипломатии нашей предстоит теперь показать во всем блеске
свое искусство...
Итак, вопреки г. Маркову, ни в одном шаге своего движения и
распространения на Восток не подлежит Россия упреку; она лишь
исполняла закон необходимости, — органический закон своего
государственного телосложения, не нарушая ничьих законных прав,
не к ущербу, а к выгоде занимаемых ею стран и подчиняемых
народов. Но, к тому же, именно с Востока формация России и
близится теперь к своему завершению; не завершена она с Юга (т. е. со
стороны Черного моря); не завершена и с Запада (Русь Галицкая
и Угорская)...
Но если г. Марков и согласится признать тот закон органического
развития, который так далеко подвинул нас на Восток, к Азии, то он,
все же, пожалуй, назовет его, как и теперь называет это
движение — роковым: в самом деле, всякий рост — дело органическое и в

Где границы государственному росту России?
737
этом смысле законное, но можно ведь вырасти и до болезненного
уродства; непомерный рост, в ширину, например, будучи вовсе не
произвольным, тем не менее, может быть и, нередко бывает,
условием слабости. Г. Маркову уже и теперь мерещится совершенное
изменение в положении русской силы — и к худшему. «Теперь у
России, — говорит он, — выросло своего рода неуклюжее и
бездействующее брюхо, выпирающее далеко в глубь Азии, требующее для
своего питания громадной затраты ее собственных кровных сил и
представляющее, в случае какой-нибудь серьезной опасности, не
опору нам, не дружелюбную силу, а самую злую, внутреннюю
болячку»... «Для энергических внешних действий России, — по мнению
г. Маркова, — этот тяжеловесный азиатский прирост будет служить
свинцовой гирей, нарушающей естественное равновесие России,
связывающей свободу ее движений»... «Какое неестественное
напряжение русских боевых сил, — восклицает далее автор, — хоть бы для
того, чтобы из центра России оберегать внешние границы Заравшана
или Мерва!»...
Все это говорение, повторяем, по меньшей мере, напрасно, и
пугала, смущающие г. Маркова (а может быть, и многих вместе с
ним) призрачны. Ведь и Сибирь признал он лишней тяготой,
«повисшей за спиной русского колосса», — которой тяготы сей
колосс никогда положительно не испытывал! Масса русского
населения в Сибири не ропщет на свое пребывание в этом крае; самое
слово «Сибиряк» в пределах Европейской России понимается в
смысле доброй аттестации, означая русского человека, бодрого и
крепкого духом. Это не похоже на злую болячку. Смеем уверить г.
Маркова, что и противный ему Ташкент в среде торгующего
Русского люда, — а он не малочислен, — вполне популярен, да и не
один Ташкент, но и весь наш Среднеазиатский рынок!.. Московские
купцы помышляют даже об устройстве ярмарки в Баку, месяца за
два до начала Нижегородской, — именно для того, чтобы стать, так
сказать, лицом к лицу со своими покупателями Азиатцами. Нет
сомнения, что если эта мысль приведется в исполнение, то
последствия ее будут самые благодетельные и для политических
интересов России, а выгодами для Русской промышленности они
сторицей окупят те расходы, которых стоило нам умирение и
приобретение Среднеазиатских степей.

738
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Далее. Все необъятное пространство наших Среднеазиатских
владений, в сущности, стоит нам весьма умеренного напряжения сил,
которое даже не давало себя и чувствовать в критические эпохи,
переживаемые Россией. Много ли поглощает у нас войска хотя бы
Сибирь — целая треть Азии? Да и в Закаспийском крае войска-то
всего тысяч 40, — и это теперь... В Смутное время в начале XVII века,
составила ли Сибирь и наши Заволжские (тогда ведь те же азиатские,
с кочевниками и хищными племенами) владения — какую-нибудь
видную помеху? В 1812 году, когда, по-видимому, России был
поставлен вопрос: быть или не быть, — повисшее у нас за плечами царство
Сибирское, да и разные степные орды с неусмиренным Кавказом
отвлекли ли от театра войны нужные нам боевые силы? Мы знаем от
автора «Семейной Хроники»817, что в 1813 г. примчались на лыжах по
снегу в Оренбургскую губернию Сибирские Остяки818 спасать
Русского Царя от Бонапарта, и их повернули назад — разъяснив, что
Бонапарта уже прогнали! Не доходили ли, вместе с русскими
войсками, и Калмыки (кажется с Башкирами) вплоть до Парижа? А в
последнюю нашу войну — явились ли наши Среднеазиатские владения, с
Хивой, Бухарой и еще с неусмиренными Текинцами819, «злой
внутренней болячкой»? Напротив, именно наше положение в Средней
Азии могло бы послужить нам великой помощью в этой войне,
отвлечь внимание и смирить нахальные козни Англии, если бы только
умели мы им воспользоваться и не деликатничали слишком с
Европой!
Без сомнения Среднеазиатской окраиной можно и должно
управлять иначе, чем управляется она теперь в наши дни, и несравненно
проще, и несравненно дешевле, по примеру наших длиннобородых
предков (не худо, кажется, как мы видели, распорядившихся делом
колонизации и обрусения Приволжья и Заволжья). Великая
опасность именно в том, что забываются уроки этих «длиннобородых» и
что мы, пренебрегая собственным историческим опытом и теми
орудиями для борьбы с азиатчиной, которые специально выработала
нам история, стараемся и здесь подражать Европейцам. Но, к счастью,
нам это не вполне удается; вот почему, — как петербургская штатская
и военная бюрократия ни ухищряется европейничать, — наше
обаяние для народов Востока еще велико, наши отношения к Азиатцам не
те, что, например, отношения Британии к Индии, где держится она

Где границы государственному росту России?
739
лишь помощью штыков, ненавидимая туземцами и в вечном
опасении, что ее оттуда прогонять! Что-то не слыхать, чтобы добровольно,
сами, шли к ней в подданство!.. Вот почему, сравнительно, военная
охрана Средней Азии стоит нам, в сущности, пустяков. В самом деле,
разве ради Азии, ради Востока, содержим мы нашу громадную армию,
поглощающую чуть не треть государственного бюджета? Ради кого
эта страшная «растрата» сил, от которой, применим здесь слова
г. Маркова, пора было бы поистине отдохнуть? Ради именно Западной
Европы с ее «тонким общежитием». Не Азия, а вечно враждебный нам
Запад не дает успокоиться утомленному русскому колоссу!
Если мы сочли нужным возразить почтенному нашему
сотруднику, то лишь именно из опасения, чтобы его точка зрения на нашу
восточную окраину и его пренебрежение к ней не пришлись
слишком по вкусу нашему петербургскому европеизму. Там вообще, может
быть, очень были бы склонны многие — пооблегчить дело
бюрократического управления России некоторым ее сокращением и
некоторым ограничением сферы ее интересов, как на Востоке, так и на
Западе. Ни с того, ни с сего, например, отказались мы от наших
Северо-Американских владений, приобретенных русской торговой
предприимчивостью, и обогатили ими Соединенные Штаты!820
Этого «длиннобородые предки XVI столетия», конечно бы, не сделали.
Но упреки, делаемые автором системе современной администрации
в Средней Азии, повторяем, большей частью справедливы и
подтверждаются помещенными у нас статьями генерала Фадеева821. Вот
об этой-то системе, в сравнении с образцами древнерусской
системы, и о наличности еще в русской жизни некоторых древнерусских
элементов, которыми совершалась в старину русская колонизация,
мы и поговорим в следующий раз...

ВСЕМИРНО-ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРИЗВАНИЕ
РОССИИ
На многие мысли наводит статья г. Маркова, о которой мы уже
говорили в 14 №822 и которая в живом талантливом изложении
раскрывает целый ряд понятий, неверных по нашему мнению, но своим
внешним лоском основательности и правды — нередко
подкупающих умы нашего образованного общества и даже руководящих и
властных его кругов. И тем более заслуживает внимания горячее
слово почтенного публициста против распространения России на
Восток, что сам он никоим образом не может быть зачислен в так
называемый «западнический» или вообще тот лагерь, где одна мысль
о самобытном развитии нашего отечества наводит священный ужас,
а призвание России полагается лишь в повторении европейских
задов. В прошлый раз мы постарались выяснить неизбежность этого
распространения лишь с внешней стороны, — как естественный
процесс государственного телосложения, как необходимость дойти до
нормальных, резко-очерченных границ. Но это объяснение,
конечно, недостаточно: есть более глубокий, внутренний смысл в этом
распространении, внутренний двигатель, действовавший и
действующий непосредственно, даже помимо отчетливого государственного
или общественного сознания. Здесь очевидно присутствие высшей,
особого рода, миссии, которая, хотя бы о ней и не ведали в точности
самые ее орудия — миссионеры, являет себя, по прошествии
длинного ряда веков, величавыми, мощными результатами. Процесс
образования Российской Империи не представляет никакого сходства с
процессом образования ни великих империй мира
минувшего — Александра Македонского, Римской, Карла Великого823, ни даже
какого-либо из современных западноевропейских государств. Все
они, более или менее, слагались способом завоевания,
искусственного сочленения, с помощью насильственной (первоначально)
ассимиляции824, под воздействием сознанного политического принципа.
Россия же развивается, словно из зерна, как дуб из желудя, силой
органической, — и притом еще и духовно-органической. Чисто
материальная племенная субстанция зародыша была слишком
несоразмерна с тем объемом, до которого отчасти уже доразвился и призван,

Всемирно-историческое призвание России
741
несомненно, доразвиться русский национально-политический
организм. Редкость славянского населения при зачатии русского
государственного бытия была такова, что даже при нормальном приросте
населения, оно не могло бы, только собой, наполнить пределы
Европейской России даже, в той степени, в какой мы ее видим
заселенную ныне. А между тем, сам г. Марков «подлинно-русскиерубежи»
видит теперь за Волгой, хотя бы недалеко от нее, и утверждает, что
вплоть до этих рубежей изнутри России «стелется сплошная и
неподдельная русская сила, неспособная к вражде и измене, способная на
всякие испытания и жертвы». В другом месте тот же автор, восставая
против новых присоединений Азиатских земель, выражается
следующим образом: «Русская всегдашняя сила заключалась в ее однопле-
менности, ее однородности. Один язык русский, один православный
крест — были слышны и видны от лесных дебрей Соловецкой
обители до Черного моря, от Немечины до Азии»... Именно так, но вот чего
не доглядел автор: этой сплошной и неподдельной русской силы,
однородной и единоверной, сначала ведь здесь вовсе и не имелось;
она сложилась постепенно, и не только через одно передвижение
русского населения с Запада на Восток, а через претворение
обитавших здесь инородческих племен в состав русского тела. Физической
одноплеменностью «русская сила» похвалиться не может, да и не ею,
собственно, и сильна, — а сильна единством народного духа,
народного нравственного и, отчасти, бытового типа. Одним словом, нашим
предкам удалось оправославить и ославянить или обрусить более
двух третей пространства, называемого ныне Европейской Россией,
которые не были ни славянскими, ни, тем не менее, православными,
но которые теперь причисляются к коренной России и даже, по
мнению г. Маркова, составляют сплошную «подлинную» «неподдельную»
русскую мощь. Пустота и племенной хаос сменились однородностью
и одноплеменностью высшего качества: сменились — Россией. Нас
нисколько не смущают, поэтому, никакие теории Духинского825,
никакие попреки в чуждых примесях к нашей славянской породе; не
мало, конечно, проникло в наш народный состав крови чуждой,
всякой азиатской и, в особенности, финской. Но есть нечто поважнее и
помогущественнее крови, и это-то нечто, т. е. духовное начало
славянское, соблюлось в Русском народе в большей чистоте, — мало
того.- проявилось деятельной, творящей силой неизмеримо в высшей

742
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
степени, чем во всех прочих Славянских племенах разных
наименований, — которые остались на степени племенных видов и
физиологически, пожалуй, более породисты, чище нас сохранили свою
расу... Самое даже название Русский является в русской истории уже
отрешенным от видового племенного определения: вступая в
государственное историческое бытие, все эти разные Славянские
племена — Поляне, Древляне, Вятичи и пр. — перечисляемые Нестором, по
его же словам, прозвались Русью, сливаются в один народ — Русский,
слагают одну землю — Русскую. Это уже форма бытия более широкая,
возводящая племенные виды к высшему единству, выделяющая из
них общую славянскую стихию, но уже отрешенную от племенной
видовой узкости и, тем самым, более способную к ассимиляции
слабейших инородческих племен. Но все это пока было не более как
сосуд, ожидающий содержания, — тело как бы еще животное, еще не
одухотворенное свыше. С принятием же Св. Крещения перед ново-
крещенной, православной славянской Русью развернулась — и в даль
времен, и в ширь беспредельного на Востоке простора —
перспектива иной, мировой исторической задачи: создания высшего и
широчайшего и, притом свободного, единства в конкретном образе
Русского государства, и, точнее, Русского христианского народа,
Русской Земли. Символами этого единства, действительно, —
православный крест Христов и русский язык, и тотчас же неослабно
двинулись они в путь на Восток, и продолжается это движение и поныне,
хотя уже и далеко, далеко не с тем успехом, как в Старой Руси!
Нельзя же не видеть в этом поприще деятельности, открывшемся
для русского национального духа по направлению к Востоку, с
самого начала бытия России, не покинутом ею и до сих пор — особого
великого, вселенско-исторического призвания. Нельзя не
приметить, что демаркационной линией России со стороны Запада
является латинство (в смысле духовном) со своим кровным, хотя бы
незаконнорожденным детищем — протестантством. Могут быть и в
русских пределах поданные католического исповедания, как
Поляки и часть Белорусов, но это все же аномалия, вынужденная
случайными обстоятельствами, все же диссонанс, нарушающий
общий духовный лад Русской державы, — элемент чуждый,
осужденный всегда смотреть в лес, т. е. устремлять взоры к Риму, и,
следовательно, к Западу, — элемент, сильнее разлагающий нашу национала

Всемирно-историческое призвание России
743
ность, чем даже язычество и магометанство, ибо он не нравы
развращает, а вносит искажение и ложь в самую духовную суть русской
народности, в ту христианскую православную ее основу, с ней же
мы, как Русские, живем и есмь826. (О заграничных Славянах-католиках
мы поговорим когда-нибудь отдельно). Нельзя же, наконец, не
признать, что все Европейские государства, кроме России, католические
и протестантские, при всем различии в частностях, образуют нечто
родственно-цельное по духу, которое и именуется общим именем
«Европы» или точнее — Запада, и что вот этому-то особому миру,
всему этому целому с его дюжиной Романо-Германских племен и
держав — противополагается исторической судьбой, как особый же
целый мир, одна держава — Россия. Остальные мелкие
новоявленные политические организмы Европы, также исповедующие
православие, хотя и не входят в состав России, все же неизбежно тяготеют
к ней, — как бы теперь, временно, их близорукие политические
руководители ни отбивались от такого естественного тяготения: в
качестве православных, никогда они ни католическому, ни
протестантскому Западу своими не будут, а представляют для Запада лишь
лакомый объект для поглощения или же ассимиляции путем
совращения и вероотступничества.
Что же противополагается романо-германской Европе или Западу
в лице России? Мир православно-восточный, или Славянство —
возросшее до значения православно-восточного мира. Мир этот еще
слагается. Византийская империя, хотя и называлась, и была
«Восточной», не способна была, однако же, воплотить собой этот
православно-восточный мир. Под сенью Византии — и в этом ее
вечная заслуга, Христианская Церковь впервые предстала миру, воочию,
со своей святой вселенско-соборной, братолюбивой сущностью и
преподала образ такого соборного, всехристианского единения и
для будущих лучших веков, по миновании века разделения и
обособленного исторического развития. Под сенью Византии же,
христианский Восток выяснил и определил, а вселенское церковное
единомыслие соборно и окончательно выразило и утвердило
существенные основы истинного вероисповедания, — каковые в своей чистоте
и сохранились в вероучении Церкви так называемой Восточной или
Православной. Но Византийская империя, сама создавшаяся на
римской закваске, проникнутая в государственной жизни началами древ-

744
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
него Рима, не в силах была разрешить внутреннего противоречия
этих старых своих, языческих, родных ей начал с началами
Обновления во Христе, ею же самой провозглашенными и
вознесенными над своим бытием. Византия не исказила учения Церкви, как
практический папский Рим, поисправивший и поприладивший
вселенское учение к своим потребностям, к римскому юридическому
вкусу и властолюбивому духу, — подтасовавший, например, принцип
свободного, братолюбивого единства — принципами власти и
дисциплины... Но именно потому, что Византия не заблуждалась в
вероучении, а соблюла его в чистоте, — глубже, болезненнее терзали и
разъедали Византию, ярче и грубее выступали наружу явные его
противоречия с жизнью. Она облагодетельствовала светом Веры новые
народы, втеснявшиеся в ее пределы или обращавшиеся к ней за
истиной, но сама бессильна была претворить их в свое, к тому же
дряхлое, полу-романское, полу-эллинское тело, в единый крепкий
организм, — создать противовес православного Востока отклонившемуся
от вселенского единства, но внутренне объединенному Западу. Вино
новое требовало и мехов новых, и Византия пала, передав свое
драгоценное духовное достояние, — то церковно-историческое
призвание, которое она не способна была выполнить, — России.
Достойной ли оказывается Россия призвания, — это другой вопрос,
но что она призвана, это, кажется, не может подлежать и сомнению,
и тем хуже для нее, если она окажется недостойной!..
И именно потому, что этот православно-восточный мир еще
созидается, еще в процессе внутреннего развития и сложения, ни о
каком «соединении церквей», как бы к тому ни взывал вновь и вновь
на страницах «Известий», издаваемых Славянским Обществом в
Петербурге827, г. Соловьев828, теперь и речи быть не может.
Разделению сему подобает быти — пока, с одной стороны, Россия
не придет в надлежащую меру возраста и силы, и не проявит, во всех
сферах жизни, хоть в той же полноте и самостоятельном развитии,
как и Запад, существенные стороны своего народного духа; с
другой — пока сам церковный Рим не возвратится к чистоте и
братолюбивой сущности христианского учения и не исцелится от похоти
властолюбия... Впрочем, вопроса о разделении церквей мы касаемся
теперь только мимоходом; мы отмечаем здесь лишь исторический
факт, служащий нам точкой отправления для уразумения особого

Всемирно-историческое призвание России
745
призвания России в истории — ее противоположения на всемирно-
исторической арене Западу. Было бы совершенно ошибочно думать,
что здесь «противоположение» означает непременно вражду или
борьбу в грубом смысле слова, на жизнь и смерть (как многие
охотно толкуют отношение «Руси» к Западу); нисколько. В этом смысле
противополагает себя Востоку и России сам Запад, но не Россия.
Под «противоположением» разумеем мы здесь лишь
самостоятельное проявление, в лице православной России, новых, отличных от
Запада и им неявленных сторон человеческого духа: поле для их
беспрепятственного всемирно-исторического развития — Восток и то,
что сама Европа называет Востоком, но что для нас
собственно — Юг. На Западе же нам собственно делать нечего; на своем поле
он уже поработал для человечества довольно, совершил ряд
величайших подвигов в области мышления, знания и жизненного опыта,
благодеяниями которых и мы пользуемся, да и обязаны
воспользоваться во всей полноте, как общечеловеческим достоянием. Романо-
германской Европе мы не навязываемся ни с какой пропагандой, ни
с какими притязаниями на миссию, озабоченные лишь своим
собственным самосозиданием; никаким Drang nach Westen829 мы не
одержимы. Притязания наши по отношению к Западу только в том и
заключаются, чтобы он-то сам признал наши права, — как мира
Русско-Славянского, не лез в сферу наших интересов и нашей
деятельности, и оставил бы нас в покое. Русский народ и, вообще-то, не
питает вражды ни к каким народам и племенам, и тем не менее,
питает ее к племенам Европейским, которые он всегда отличал и
отличает от «басурманских»; но именно Западная Европа сама
преисполнена к нему, как и, вообще, к православному миру и к Славянству,
неугасимой вражды и ненависти. Эта вражда — неугомонно
воинствующая, в том или другом виде. Рим, например, не перестает
насылать на православных христиан полчища миссионеров, —
угрозами, казнями и обольщениями совращая их в подданство Папе. Кровь
стынет в жилах при одном чтении о подвигах латинских
миссионеров в злосчастной Боснии! И такой пропаганде сочувствуют,
содействуют и отрекшиеся от Христа Французы, и поссорившиеся с Папой
Итальянцы, и даже Германские протестанты! Со всех сторон ломятся
Немцы на Балканский полуостров, мечтая оттеснить Россию и
перенять у нее наследие Византии, создать новую, Латинскую Восточную

746
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Империю... Все слилось в единое чувство тайной и явной вражды
Западно-Европейского мира к Православной России и Славянству: и
племенное самомнение, и аристократическое высокомерие,
религиозная и культурная нетерпимость, презрение и в то же время — страх:
намеченная Западом себе добыча — разные, еще не
ассимилированные им Славянские, за русским рубежом племена — ускользает,
выступление Славян на самостоятельное всемирно-историческое
поприще представляется ему грозным бунтом плебеев против
патрициев! Наши мнимые либералы не позволяют себе, даже и помышлять
о каком-либо самостоятельном призвании России, осуждая ее на
вечное ученичество и обезьянство, — но об этом призвании
непрестанно пророчествует Западноевропейская русобоязнь... В таких
беспокойствах и чувствах к нам Запада повинен никто иной, как он
сам, с его патрицианскими и аристократическими притязаниями и
властолюбивыми похотями. Мы подлежим упреку разве лишь за
долготерпением, с которым переносили и переносим его насилия над
Славянством и нарушение законнейших наших прав. Одним словом,
противополагая Россию Западу, мы находимся по отношению к нему
в положении не наступательном, агрессивном, а лишь
оборонительном, — и, как мы уже сказали и прежде, — не ради азиатских наших
владений содержим мы громадную армию, а ради
высокопросвещенного и высококультурного Запада и ради отпора его
притязаниям, Drang'y nach Osten830.
Г. Марков предостерегает Россию относительно
западноевропейских, преимущественно германских «коварных»
восхвалений нашему движению в глубь Азии. Такое предостережение для
русской интеллигенции, между прочим, и для той, которая ведает наши
дипломатические дела, может быть и не излишне: Немцы посылают
нам напутственные благословения в Азию даже вовсе не коварно, а
совершенно искренно, т. е. с искренним желанием нам успеха:
ничего, конечно, так не желали бы они, как ослабления нашей
национальной позиции на западном нашем рубеже, сокращения сферы
наших интересов на Балканском полуострове и перенесения центра
тяжести нашей политики в Азию. Это даже еще недавно вновь
выяснилось из статей официозной «Северно-Германской Газеты»831 в
ответ русской газете «Свет»832, вздумавшей упрекать Германию в
недостатке сочувствия нашим средне-азиатским успехам! Но у нас нет,

Всемирно-историческое призвание России
747
или, по крайней мере, не должно быть — ни азиатской, ни
европейской политики, а есть и должна быть одна —русская, следовательно,
ни о каком перемещении центра тяжести не может быть и речи.
В действительности же никакого самомалейшего ослабления новые,
в Средней Азии, русские приобретения учинить русской позиции на
западном рубеже не способны; напротив, могут только укрепить ее
страхом, внушаемым Европе азиатскими полчищами, которые мы
без всякого затруднения во всякое время охотно поставим лицом к
лицу с непрошенно пожаловавшим к нам европейским гостем...
Без малейшего сомнения, двигаясь на Восток, мы обязаны, — да и
обладаем для этого всевозможными средствами, — стоять
твердыней на нашей западной границе, неупустительно исполнять свой
долг по отношению к Славянству и к Черному морю, не отдавать ни
пяди своей и славянской земли миру Романо-Германскому. Только
болезненная мстительность, — плод отчуждения от
народности, — она одна творит нас политически-трусливыми и слабыми по
отношению к Западной Европе.
Но обратимся к созиданию Православно-Восточного мира в
образе России. Если по отношению к Европейскому Западу, мы
состояли и состоим, собственно, в оборонительном положении, то по
отношению к Востоку, мы искони находились и находимся — в
положении наступательном, — не в воинственном только, но еще более в
мирном смысле. Здесь, слава Богу, с Востока широкое поприще
открывалось для зиждительства нашему национальному духу. Мы
можем лишь гордиться тем, что успели совершить наши
«толстобрюхие», «долгополые», «длиннобородые» предки, один образ которых
приводит в краску стыда их «культурных» потомков, и которые
проявили такую необыкновенную способность к колонизации,
сплочению и сращению инородных элементов: созданная ими новая Россия
явилась несравненно крепче и цельнее, одушевленной более
творческим духом, чем первоначальная Русь, тянувшаяся узкой,
относительно, полосой вдоль современной западной русской границы,
подпавшей отчасти духовному и культурному воздействию Запада.
В историческом процессе нашего государственного созидания
замечается черта, которой он существенно отличается от подобного же
процесса в Европе, и на которую вскользь указали выше. Там
политические или государственные цели были почти всегда впереди и пред-

748
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
шествовали воздействию культуры, цивилизации и других духовных
ассимилирующих сил. Старая же Русь наша, помимо политического
служения, росла себе органически, стихийно независимо от воли и
деятельности правительства, всегда переступая официальные
русские государственные пределы. За официальными
государственными рубежами всегда оказывалась Русь зарубежная! Государство, по
большей части, шло во след народному движению и колонизации, а
не они по пятам государства... Русь, собственно говоря, даже не
государство, а мир, понятие о котором не исчерпывается политическим
определением: точнее же сказать, Русское государство не подходит
под общеизвестную, научно установленную норму государства
западного. Наше государство строилось не только князьями и царями,
но также и святой отвагой отшельников, ставивших монастыри, Бог
весть где, в глухих лесных чащах, в пустынных дебрях, среди
полудиких инородцев, — и деятельной любовью проповедников Слова
Божия, вроде Зосимы, Савватия, Стефана Пермского833 —
просветителя, а потому и обрусителя земли Зырянской834 (хотя он об
обрусении и не думал, а переводил Св. Писание на зырянский язык!), и
предприимчивостью торговой, — а также и воинствующей вольницей,
гулящими людьми — удалью казацкой. Обрусение совершалось не во
имя какой-либо «государственной теории», не по плану, а свободно,
каким-то неисследимым процессом, но при том так прочно и
бесповоротно, что мы, потомки, можем тому лишь завидовать. Ничего не
поймет в русской истории тот, кто изучает лишь историю одних
государственных деяний и событий в тесном смысле или образование
лишь одного внешнего правового порядка. Не объяснит он нам — как
могло государство с его скудными средствами и силами, с его
неуклюжими порядками и тяжелыми приемами, справиться со своим
необъятным простором и не пугаясь его — ширить пределы, и, в конце
концов, несмотря на испытания, создать такую исполинскую мощь.
То, что в наши дни кличет себя «интеллигенцией», а в прежнее время
почитало себя исключительно таковой и без клички, то, что у нас
мнило и мнит стоять под знаменем «прогресса», «либерализма» и т.д.,
и, по выражению Достоевского, напечатанному им почти накануне
смерти, было, да и теперь одержимо «лакейскою боязнью: как бы
всякое сочувствие к родной старине не показалось признаком
варварства, азиатчины»835, — то до сих пор относится с величайшим пре-

Всемирно-историческое призвание России
749
зрением к бытию до Петровской Руси, не видит в русской истории
ничего, кроме «застенков», «батогов», «деспотизма» и, конечно, не в
состоянии оценить дивный подвиг самого строения Руси. Сперанский
начинал ее даже с Петра... Как должно их смутить напечатанное на
днях в «Русском Архиве» письмо к Чаадаеву, во истину носителя
русского духа, нашего чудного Пушкина836, который, еще 50 лет тому
назад, мужественно и во всеуслышание объявляет, что он верит в
самостоятельное призвание России в мире, и что «ни за что на свете не
хотел бы иметь другой истории своих предков»!..
Подвига строения Руси, повторяем, положительно не осмыслит
себе тот, кто просматривает действие в нашей истории подспудных
сил народно-духовных. Но как история Русского государства
немыслима без истории этой земщины, так немыслима и та и другая без
истории Русской церкви, которую опять-таки надо искать не в
истории русской иерархии, а в истории жизненных проявлений
христианства, в самом бытии народном. До сих пор еще остается
недостаточно выясненным, растолкованным и оцененным изумительный
факт спасения и возрождения Русского государства в 1612 г.837 одним
народом, точнее сказать, земщиной, одной ею: значит, жива и
животворяща была она, несмотря на «деспотическую» форму правления!
Мало того: государство, стоявшее совсем на краю гибели, казалось, в
конец разрушенное, без войска, без правительства, без всяких
административных учреждений, с победоносным врагом в столице и на
окраинах, — это самое государство, через 50 лет после мужичьего
подвига со смиренным князем Пожарским во главе, присоединяет к
себе Малороссию, принимает в подданство Имеретию, а через 90 лет
бьет Шведов, овладевает Балтийским прибрежьем, опекает самую
Польшу? Если с конца XVII столетия возникает Петр, то ведь до Петра,
из государственных деятелей после междуцарствия не было ни
одного великого и гениального, не на кого указать!
В том-то и дело, что до реформы Петра или, точнее, до той поры,
как его реформа проникла в самую душу русских официальных и
общественных деятелей, действие народных подспудных сил не было
еще нравственно подавлено и заторможено вторжением чуждой
духовной стихии. Государство могло быть и деспотичным,
правительство грубым, жестоким, но духовного разъединения между ним и
народом еще не было. Цельность внутренней всенародной жизни еще

750
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ничем не была подорвана, — потому-то и обладала она этой
удивительной силой сращения с государственным и народным телом но-
воприобретаемых краев и племен. Первым делом Ивана Грозного,
например, по взятии Риги, было, даже может быть без предвзятой
цели, а так, потому что это в русском нраве, воздвигнуть
православную церковь: не долго пробыл он там, но следы оставил, — а удержи
он за собой Ливонию, она явилась бы теперь иной, чем мы ее видим,
стала бы совсем Русским краем, где о немечине не было и помину; не
стал бы он там строить «Екатериненталей», и немецкие названия
городов заменил бы русскими, ничтоже сумняся; припомнил бы
(потому что предания русской истории были живы и в нем, и во всей
Руси), что Дерпт—Юрьев, город, построенный Ярославом, и
Немецкого университета для онемечения Латышей в нем бы не завел. Взял
он Казань силой. Но кровавый след тотчас же затянуло мощным
ключом русской жизни, — явились и чудотворные иконы, и иные
святыни, и через 60 лет после взятия Казани, это имя звучит в названии
храмов, — становится наипопулярнейшим в Русской земле!.. А там по
Дону, по Яику, по низовьям Волги ставят свои курени и станицы
казаки: по степи и по морю воюют с азиатчиной, гуляют,
разбойничают, — по-видимому, сброд всякой вольницы, — но блюдут русские
пределы, расширяют их, утверждают на всем этом просторе
православный крест и русский язык, — самочинно работая на великое
Русское государство, без всякого повеления и руководства
правительственной власти, и, лишь, кланяясь царю завоеванными царствами и
городами!.. Ту же работу совершали, сами того не сознавая, но
движимые тем же общерусским народным инстинктом, и малорусские
казаки с Запорожцами по низовьям Днепра и на Украине, как в борьбе
с Турчиной и Татарвой, так и в борьбе с Поляками и латинством за
русскую свободу и православие...
Все это было, конечно, не благообразно, отзывалось невежеством,
дикостью, грубостью, пожалуй, и суеверием, и фанатизмом, — но,
вместе с тем, несомненно, энергией, внутренней цельностью
народных творческих сил. Получило наше государство благообразие
европейское, поступили мы в ученики к Европе, — и внутренние силы
мигом оскудели. Конечно, не замерли они и теперь: чем же иным
стоит, живет и все же кое-как движется наше государство, как не
той же подспудной, исторической русской силой? не хитроумием же

Всемирно-историческое призвание России
751
петербургской администрации, не бюрократическим же усердием
канцелярии? Но силы только что не замерли: живое же, мощное
творчество их пресеклось. Существенная разница обеих эпох в том
именно и состоит, что с XVIII века руководящий, правящий общественный
русский слой отчужден мыслью и духом от своего народа, и, в
качестве ученика Западной Европы, не имеет других точек зрения,
другого образца и другого мерила для явлений русской жизни, кроме
западно-европейских, которые опять-таки знает по-ученически,
плохо: он в них не хозяин, не самостоятельный мастер... Это
тотчас же и выразилось на отношениях наших к новым приобретениям
и, вообще, к окраинам: «сплошной русской силы» мы уже нигде
создать не смогли. Пошли в ход применяемые всей тяжкой силой
русской государственной власти, разнообразные иностранные теории,
противоречившие требованиям русской практики; всевозможные
доктрины со своими абстрактными идеалами, — отвлеченными не
только от жизни вообще, но и от всякой религиозной основы, —
отвратили русские взоры от своего высшего и широчайшего,
политического, социального и религиозного идеала. Мы усомнились в себе
самих. Наступила пора раздвоения, безверия в Русь, болезни мнения
и воли. Длиннобородые наши предки рефлексией838 заедены
(любимое слово литературы 40-х годов) не были, а в XIX веке она заедала
самих носителей власти; Александр I839 был во многих отношениях
мучеником-Гамлетом на престоле...
Прибалтийская Окраина с привилегированным немецким
элементом; Финляндия также со своими, более или менее
вредоносными для России, в экономическом отношении,
привилегиями, — Финляндия, к которой русское правительство ни с того, ни с
сего присоединило часть коренного русского населения,
возвращенного Петром из-под шведского подданства; лучший залив на
Мурманском берегу, неизвестно почему отданный Норвегии840,
Польское Царство, Литва, Белоруссия, за-Днепровская Украина...
Какую силу ассимиляции и истинного обрусения проявило русское
государство в течение XVIII и XIX столетий — в сравнении с
ассимиляцией и обрусением Руси Старой, хотя последняя и слова-то
этого не знала? И какое же возможно «обрусение» для
официальных орудий власти, когда сама русская «интеллигенция» не
решалась, не решается и до сих пор взять смело и открыто сторону рус-

752
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ского народа даже в возвращенных от Польши Русских областях,
так как перед лицом «представителей европейской культуры» (даже
таких, как Поляки) у нее душа в пятки уходит и чувствуется
подлость во всех жилах, как у Чичикова перед миллионером?! Вспомним
времена Александра I!.. А когда уроки истории заставили, наконец,
правительство крепче стянуть эти окраины с государством, что же
у него остается в распоряжении, при оскудении русского
национального, земского духа, кроме насильственных, а потому и не
плодотворных мер?
Г. Марков говорит, что от протяжения на крайний Восток к
Средней Азии, тело наше стало рыхло и дрябло. Мы не защитники
современных наших распорядков ни на Кавказе, ни за Каспием, но
там опасность грозит нам меньшая; рыхло и дрябло наше тело
именно на всей той окраине, где мы ближе в Европе и из кожи вон лезем,
чтобы щегольнуть европеизмом или либеральным отступничеством
от русской народности. Но и по отношению к Востоку, только
личные свойства русского солдата, да казачество — этот обломок
древнерусского строя, еще живучий, — да самая отдаленность от
Петербурга спасают пока теперь наше русское дело. А портилось, да
и портится оно усердно, благодаря забвению русских исторических
преданий. Так, увлекаемая модной доктриной, Екатерина колонизует
Русскую землю — выписными Немцами-колонистами, наделяя их
всевозможными льготами; созывает в Новороссийский край841
всякий иностранный сброд, — дело поправил несколько Потемкин842,
разрешив селиться в крае беглым русским людям, но и до сих пор
этот край не представляет, ни по числу, ни по духу населения, той
мощной сплоченности, которой отличается колонизованная до-
Петровской Русью, Северная и Северо-Восточная наша область...
Екатерина же, в фальшиво-либеральном усердии, укрепляет своих
магометанских подданных в магометанстве, печатая им на казенный
счет в России Коран, навязывая его, а также и мулл, степным
Киргизам843, дотоле, как известно, магометанам совсем плохим!
Вполне веротерпима была и Старая Русь, но совсем не то —
предоставит Азиатским иноверцам религиозную свободу без всякого
вмешательства во внутренние распорядки их культа, или во имя
«попечения о духовном благе русских подданных безразлично»,
правительству православного народа прилагать старание к укреплению, к

Всемирно-историческое призвание России
753
созданию устойчивости во враждебных христианству верованиях
посредством «урегулирования» последних незыблемыми законами!
Для перехода теперь из ислама или далай-ламайской веры844 в
христианскую магометанин или язычник встречает затруднение в самом
законе: за ревностное исполнение своих религиозных обязанностей,
муфтии и ламы845 награждаются российскими орденами. Особенно
посчастливилось ламайской вере, огражденной такими
привилегиями, что нашим алтайским миссионерам несравненно труднее
бороться с русской полицией, охраняющей закон, чем с убеждениями
самих последователей ламайства... Теперь, «обзаведясь
просветительною миссиею», в которую предки наши — истинные просветители
восточной инородческой стороны Европейской России — никогда и
не рядились, — мы несем туда, на Восток, «европейское
просвещение» в жалкой и безобразной копии, которую мы и у себя дома
переварить-то не в силах! Стоит только вспомнить, что понаделано
было в Туркестане при генерал-губернаторстве покойного
Кауфмана846: завели в Ташкенте и классические гимназии, и
кафешантаны847, и муниципальные парламенты (из русских
чиновников), — да и теперь, по последним известиям, озабочены там
вопросом: какое из местных азиатских наречий подвергнуть ученой
обработке для правильного обучения оному Киргизов и Сартов848!.. Вот
не было печали!.. А между тем православную, искони верную и ни в
каком отношении не представляющую для нас опасности
сепаратизма, Грузию — мы не перестаем оскорблять, применяя к ее древней
Церкви теорию государственного объединения (которую, там
именно, и не умеем проводить, где бы следовало), не возводим Грузин в
сан высших местных иерархов и т.п.! Но пусть только припомнят
читатели то, что так картинно выражено покойным Фадеевым в
его статьях...
Действительно, при таких современных наших приемах, при этих
наших жалких притязаниях на западно-европейское
«культуртрегерство»849, могут, пожалуй, наконец, стать нам в тягость и наши
азиатские окраины... Да мало ли что обращается и обратится в тягость при
продолжающемся господстве петербургского периода нашей
истории, — прежде всего сама земщина, — не та, на которую напялили
мундир прусских Landsordnungen850, — та, которая своим духом
созидала и еще блюдет русское государство, — но, которая, верим

754
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
все-таки перебудит и петербургский период. Настанет же время, когда
струя истинного просвещения рассеет духовный хаос, носящийся
над русской землей, сомкнётся животворной цепью с подспудными,
историческими силами народного духа! А пока все-таки не должны
мы упускать представляющихся политических случаев, все-таки
станем пользоваться хоть нашей внешней государственной силой для
завершения внешней формации Русского государства и на Юге, и на
Востоке от России, — пусть бы даже теперь и не сумели еще разумно
справиться с нашими внутренними приобретениями!..

О НЕПРИГОДНОСТИ ПРИМЕНЕНИЯ
ПРИНЦИПА ВСЕСОСЛОВНОСТИ
К РУССКОМУ СТРОЮ
Мы опять стоим на своем (несмотря на возражение «Нового
Времени»851), что уяснение русского общественного сознания, что
вопрос об общих началах, о выборе пути, по которому должна
направиться государственная законодательная деятельность в деле
созидания внутреннего строя — имеют первенствующее практическое
значение и должны бы предшествовать начертанию регламентов с
пунктами и параграфами. Без этого как раз собьешься с дороги, и
может случиться (да и случалось), что колея канцелярско-
полицейской диктатуры вообразится нам истинной исторической
народной колеей, или же что мы, — к великому для нас
сюрпризу, — узрим себя вдруг скользящими шибко вниз, по наклонной
плоскости конституционного пути... Разве необходимо непременно
стукнуться наперед лбом о столб или заставу, или встрястись всем
телом от здорового ухаба — для того, чтобы убедиться в
ошибочности избранного направления?.. Не спорим, что большая часть
государств от необходимости в такой предварительной теоретической
работе избавлены: для них вопрос существует только о
практической целесообразности законодательных мер, но сдвинуться по
неведению или по нечаянности с национальных основ своей жизни
они не рискуют. Если бы мы в России жили также цельной народной
жизнью, то могли бы, конечно, ввериться указанию жизненного
творчества. Но вследствие слишком хорошо известных
исторических условий нашего развития, вследствие слишком долгого
отчуждения наших руководящих классов от народной жизни, они, эти
классы, лишились, к несчастью, и непосредственного чутья, и
творчества, а потому на каждом шагу подвергаются опасности
заблудиться, согрешить тяжко против родной народности. Поистине,
колоссальный подвиг предназначен нам исторической судьбой:
восстановить в себе цельность и творчество народной жизни — трудным
путем самосознания. Конечно, анализ сам по себе еще не воссоздает
синтеза, но его дело — разоблачить насевшую в нас ложь,
освободить дух от ее плена, расчистить место для воздействия истины, для

756
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
пробуждения заглушённых в нас народных инстинктов, для
уразумения внутреннего смысла явлений народной жизни, исторических и
бытовых. Долго, в надменной самоуверенности, мы даже хвастались
своим отчуждением о народности, или не хотели о нем и знать, и
отважно перли вперед, по пути рабской подражательности,
деспотически таща за собой родную землю; но не под силу стало, в конце
концов, поднять нам «тягу земли», — она сама стала, нам наперекор,
пригибать нас к себе... Эта ее благая сила притяжения и вызвала
критическую деятельность русской мысли. Работа самосознания: ее
старина, словесное творчество, быт, обычай, мировоззрение, идеалы.
К счастью, наша прошлая история и современный быт чуть не 90 %
русского населения хранят в себе обильные откровения, поясняясь
и восполняясь друг другом. Все это способно облегчить работу; все
это, конечно, утешительно, но процесс эмансипации русской мысли
далеко еще не окончен, на множество вопросов еще не дано ответа,
а главное — многое множество полуторостолетних искривлений
нашего государственного и общественного строя вошло в нравы, в
привычку, переплелось с личными интересами, с бытом высших
образованных классов и, в особенности, — правительственных сфер.
Да и значительная часть русской интеллигенции, начальствующей,
канцелярствующей, упражняющейся в литературных, ученых и
педагогический трудах, не только не причастна этому труду
самосознания (имеющему, бесспорно, великую, всемирно-историческую
важность), но и враждебна ему. А так как контингент
правительствующих лиц поставляется самим обществом, и так как их подготовление
в государственные люди совершается преимущественно в
Петербурге, вдали от непосредственного давления жизни земской, народной
(от которого, к тому же, они предохранены и бюрократическими
бумажными средостениями), то понятно, что и господствующее в этом
контингенте направление сходится с воззрениями отрицательного,
относительно России, характера. Пусть сочинительство
государственных практиков, в конце концов, будет посрамлено и
отвергнуто самой жизнью, но не мало замешательств и мук натворит оно,
прежде чем будет пересилено жизнью! К чему же, однако, допускать
подобные упражнения над Русским народом, такие expérimenta in
anima vili, заграждая предварительную работу самого сознания
общих начал, русской жизни присущих?

О непригодности применения принципа всесословности к русскому строю 757
Дело в том, что даже и без помехи внешней, даже для людей
охотно признающих в принципе право Русского народа на
народность, — эта работа, повторяем, в высшей степени сложна и трудна.
Не очень-то легко поколениям, воспитавшимся исключительно на
европейской науке, на европейском и политическом и юридическом
миросозерцании, всосавшим в себя с молоком невольное, почти
бессознательное подчинение авторитету европейской цивилизации,
высвободить свою мысль из-под гнета всех этих воздействий до той
степени полной самостоятельности, при которой только и могут
раскрыться ее внутренние, иногда чрезвычайно тонкие особенности
русского жизненного строя! При несколько поверхностном взгляде,
ум очень удобно может быть введен в заблуждение аналогией,
внешним сходством иных русских явлений с однородными явлениями на
Западе. Велика может быть опасность от практического
пренебрежения к этим особенностям, от смешения или подтасовки
разнородных идеалов, иногда даже невольной. В начале законодательных
работ, многие пути представляются уму параллельными,
по-видимому, даже совсем сходятся, — но потом, глядишь: в жизни, на практике,
они далеко расходятся друг от друга, ведут совсем в разные,
противоположные стороны...
Возьмем для примера (оно же будет и нашим переходом «к делу»)
принцип всесословности, — на основании которого, между прочим,
Кахановская Комиссия852 проектировала было и всесословное село,
и всесословную волость. Гораздо раньше этой Комиссии, с самого
начала реформ прошлого царствования, принцип всесословности
был провозглашен у нас с необыкновенно сильным увлечением и
водворен в разных общественных учреждениях. Увлечение это было
вполне понятно и законно, во сколько оно вызывалось радостью
при мысли о распространении общечеловеческой равноправности
на людей всех состояний, о предстоявшей дружной встрече
сословий так долго чуждавшихся друг друга, — сближении и объединении
их в общей работе на общую пользу. Но следует заметить, что таким
сближением и объединением утешались по преимуществу лица
дворянского сословия и вообще высших образованных классов, а не
прочих сословий; да последние, собственно, и не были между собой
разрознены очень резкими перегородками, и ни о какой потере,
обидных для других преимуществ им радоваться не приходилось.

758
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Несомненно, что кроме этой законной причины увлечения в
образованном обществе, значительная доля увлечения была чисто
теоретического свойства, относилась к принципу, причем действительное
значение сословий в русской исторической жизни даже не
подвергалось анализу. Самое понятие о сословности возбуждало в сердцах
нечто подобное священному отвращению, а в умах — представление
о чем-то ретроградном, узком, в сущности же — противном
требованиям европейского либерализма и прогресса. Даже всесословностъ,
как наличное собрание разных сословий, приветствовалась лишь на
первый раз; впереди для мысли, взлелеянной с детства на
французских политических доктринах, виднелась в будущем безсословность
или полнейшее формальное безразличие и равенство — как цель, к
которой следовало стремиться. Не на этом ли же основании
возмущались, возмущаются и доселе, наши юристы, например, тем
различием, которое существует у нас в законах о наследстве и
собственности для крестьян, отчасти мещан и купцов, с одной стороны, и для
дворян, с другой, и настаивают на издании общего для всех без
изъятия Свода Гражданских Законов, единого и единообразного для
всей Империи? И все это во имя высшего либерального принципа:
безсословности, безразличия и равенства!.. Особенно ярко и
формально-последовательно в этом направлении проведен был этот
принцип в учреждении городского самоуправления. Известно, что
по Городовой Грамоте Екатерины853, Думы, в принципе, не были
строго сословны; в основании городского «представительства»
лежала так называемая «обывательская книга», которая, впрочем,
едва ли где и велась; на деле же Думы стали учреждением общим для
купцов с мещанами и цеховыми, так как, за исключением столиц,
редко кто из дворян и состоял в числе постоянных или оседлых
городских обывателей. При преобразовании Петербургской
Городской Думы, еще даже при Императоре Николае, учреждено
представительство равное по числу от четырех сословий: дворян, купцов,
мещан с цеховыми и личных дворян или разночинцев. При
покойном Государе эта реформа была распространена на Москву854, а
затем и на прочие города. В этих прочих, где не было налицо дворян-
домовладельцев, управление более или менее носило прежний
однородно-сословный характер; но в Москве и в больших городах
установилось совместное всех городских сословий участие в управ-

О непригодности применения принципа всесословности к русскому строю 759
лении. И пошло оно было недурно — несмотря на неудобства
парламентского бюрократизма в живом деле хозяйничанья: все сословные
интересы имели своих заступников и находили способ соглашаться
между собой. Но в 1874 г. последовала новая реформа855, более
радикальная и с политической доктриной совсем согласная: признано
было вдруг, что никаких сословных бытовых групп и сословных
интересов не существует, что люди, жители города — какие-то
отвлеченные, бездушные единицы, коих все живое определение
исчерпывается платежом городских повинностей, — одним словом: le
contributables856! Различие же между ними только одно: в размере
платы... Смешали, таким образом, все сословные группы вместе,
встрясли, взболтали в одно мутное целое, поделили по количеству
платимых повинностей на три равноправных разряда, и из
выбранных от этих трех разрядов и составили Думу. Результат вышел, может
быть, и вполне согласный с принципом науки, но вполне
безобразный. Живые бытовые интересы общественных классов оказались
«представленными» вовсе не равномерно, — и всякий, еле
грамотный пьяница, торгующий в разноску тряпьем на Хитровом рынке857
по торговому свидетельству, оплачиваемому 20 рублями, получает
теперь право избирать и быть избранным в городские
представители, — право, которого лишены способные и просвещенные, оседлые
старожилы-обыватели города, не платящие прямых повинностей.
На общем ходе городского самоуправления все это сказалось
самыми печальными последствиями.
В основание всей этой реформы и многих тому подобных легло,
очевидно, крупное недоразумение. Все здесь сказалось: и неведение
истинного значения и смысла русских сословий, и неуважение к
правам русского быта и жизни, — неуважение прирожденное, вовсе
неумышленное, бессознательное, — и такое же,
невольно-подобострастное подчинение последнему слову политической европейской науки.
Родоначальница же этой науки, преобразившей более или менее
политический строй всех государств европейского материка, —
знаменитая Французская революция. Мы не из тех, которые, по
остроумному выражению, если не ошибаемся, Ф. М. Дмитриева858, полагают, что
эта революция произошла оттого, что «французское начальство не
досмотрело». Мы вполне признаем, что она имеет свое оправдание
или raison d'etre859 в самой истории страны и ее внутреннем духов-

760
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ном строе, — но великое ее зло в том, что она лишила жизнь свободы
органического перерождения, презрела права жизни, водворила
тиранию отвлеченной доктрины над жизнью. Она уничтожила все
исторически сложившиеся бытовые различия и формы общежития,
вместо того, чтобы упразднить лишь неправду в их взаимных
соотношениях, все нивелировала, все привела к внешнему единообразию;
рассыпала народ на единицы и понятие о народе как об организме, с
разнообразием и свободой его отправлений, заменила понятием об
агломерате, арифметической совокупности безличных
индивидуумов, которой мысли, желания, воля должны были определяться
арифметически же, счетом голосов. История, предания, народный
обычай — по боку; все нравственные факторы многовековой жизни
народной — по боку; вместо качества — количество; вместо
нравственной правды — внешняя юридическая; вместо бытового строя —
формально правовой; одним словом, вместо живой личной власти,
живого народного органического союза — государственный механизм.
Чудовищное развитие государственного начала убило во
Франции Землю; созданное революцией единство убило цельность
земского духа; фальшивый державный народ (le peurple souverain860) в
виде известного представительства в Париже — упразднил народ
действительный. До революции, когда существовало деление
Франции на провинции, существовала и местная провинциальная жизнь,
и местный провинциальный патриотизм; но это не мешало
сознанию государственного единства. Напротив: провинциализм входил
в понятие общего отечества — Франции, местная жизнь входила
ручьями в общую государственную жизнь. Но когда Францию
раскроили математически на департаменты, разбили древние местные
общежития, уничтожили воздействие исторических преданий,
одним словом, когда оскудела местная жизнь, и разбились ее
бытовые формы, — когда центральная власть сосредоточилась в Париже,
в каком-то анонимном для народа правительственном снаряде, и
оттуда повелительно возвещались народу перемены самых форм
правления, с требованием всякий раз равномерно безусловной
покорности, — народ не имея ни вождя, ни знамени, разрозненный,
рассыпанный на единицы, недоумевающий, предоставил ведать
государство Парижу, а сам ушел в единичную эгоистическую жизнь.
Результат сказался в последнюю войну Франции с Германией на по-

О непригодности применения принципа всесословности к русскому строю 761
разительном упадке патриотизма и ослаблении идеи отечества!
В то же время, так как при искусственном и к тому же
насильственном водворении начал равенства, революция удержала и не могла
не удержать неравенство собственности, то этим самым, по
замечанию Ренана, в основание новосозданной демократии положена
была зависть. Зависть стала двигателем нового общества и копит
теперь над ним грозу революционного социализма, или же
анархии, не признающей над индивидуумом никакой власти извне: ni
Dieunimaitre861!
Но мы увлеклись в сторону. Мы хотели только показать — куда,
логически, ведет путь политической, господствующей на Западе
доктрины, ей же мать Французская революция, — путь насильственного
уничтожения, во имя отвлеченных теорий, бытовых различий,
бытовых групп, местных общежитий, путь нивелировки, внешнего
уравнения и единообразия, — путь неуважения к местной жизни. Тот
исторический путь, по которому призвано идти русское
самодержавие — совершенно противоположный. Основное начало русского
государственного строя — союз Земли с Государством, т. е.
признание Земли Государством, Земли со всей ее земской местной жизнью,
и наоборот — признание Государства Землею, как необходимого
условия ее существования и высшего развития, как верховной,
единой, все объединяющей, все предержащей власти, без которой она
чувствует себя «сиротой», способной рассыпаться и погибнуть. Это
понятие о земле и земщине, или же земстве, проходит через всю нашу
историю; этой нерасторжимой связью с землей и сильна наша
верховная государственная власть. Но эта земля не сочинена
государством, и не есть гладкая доска, на которой государство призвано
чертить какие угодно сочинения. Пример Франции свидетельствует, что
становится со страной, где идея земли, самобытно под
покровительством и руководством верховной власти живущей, упразднена и
подменена идеей голого государственного державства. Одним словом:
Русское государство, неразрывное с понятием о земле, признает
права быта и жизни, права местных интересов, и только
упорядочивает их, уравновешивает, согласует между собой и с интересами
общегосударственными, с требованиями высшей нравственной
справедливости, живит, направляет, — и местное и разрозненное
возводит в общее и целое, в один союз с собой.

762
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
Но земля или земщина — это не просто множество личных
верноподданных единиц, не просто количественная сумма отдельных
индивидуумов: это целый бытовой разнообразный строй с множеством
разветвлений, разрядов и групп. Стало быть, раз он признается, раз
эти так называемые, положим, «сословия» существуют, — государство
не имеет права не признавать, игнорировать их и вводить
насильственно начало безсословности, чуждое жизни. Оно имеет право и
обязано требовать, лишь равенства их перед государственным
законом, не допускать ничего противного высшей нравственной правде...
Основное историческое начало русской исторической
государственной жизни — это единство в разнообразии, и разнообразие в
единстве. Но ведь надо и понять, что такое русские сословия, и в чем их
основа. Коренная черта нашего народного строя, это — наклонность
слагаться в союзы. Вслед за семейным союзом, образуются союзы или
миры деревенские, союзы артельные, союзы людей однородных
занятий, промыслов и т.д.; все эти союзы или своего рода миры, не
прекращаясь и не расторгаясь, способны входить в союзы общие —
волостные, городские, местно-земские, до высшего союза всеземского
и государственного. Таково свойство народа, — народа, в тесном
смысле этого слова... Что же такое, в частности, наши «сословия»?
То ли это самое, что понимается под сословиями на Западе?
Что это? — замкнутые корпорации, обладающие каждая своей
особой привилегией? Ничуть не бывало! Он существует безобидно одна
для другой. Это даже не цехи. Это скорее касты, так как в основе их
лежит преемственная, наследственная однородность занятий,
профессии или служения; но и от каст они отличаются тем, что двери их
раскрыты настежь для входа и выхода... Во многом существенно
отличается от них дворянство, но о нем речь впереди.
Возьмем наше «духовное сословие», которое, по-видимому, пуще
всех представляется замкнутым и имеющим характер касты. Таков
обычай исстари, что дети священно-церковно-служителей
посвящали себя тому же поприщу, с которым знакомились с малолетства.
«Поповский сын грамоте не знающий (без чего он и «попом» быть
не может) — «изгой», гласит старина XI века. Многие священники, не
хуже любого аристократа, могли бы, если бы хотели, проследить
свою генеалогию за много веков — в пределах того же духовного
сословия, которое поистине историческое и земское, — вместе с на-

О непригодности применения принципа всесословности к русскому строю 763
родом труженически вспахавшее историческую ниву. О
необходимости обновления в нем духа мы еще поговорим не раз, но здесь
довольно упомянуть, что оно и теперь представляет живую бытовую
силу, а между тем оно вовсе не замкнуто, и всякому вольно и
вступить в него и из него выйти! — Купечество? Оно действительно
сословие, отличающееся особенной бытовой плотностью союза, но не
вследствие юридической организации, а вследствие единства и
солидарности интересов и жизненных задач. По новейшим законам
купцом считается тот, кто платит известную гильдейскую пошлину с
капитала, какого бы происхождения он ни был. Но ради права
торговли платит «гильдию» нередко и дворянин, — и, однако же, так
несродна эта профессия дворянскому быту, что, сколько он ни плати,
он к купеческому обществу принадлежать не будет, не станет ему
своим. Наоборот, купцы, получившие официально звание
потомственных граждан, даже статских и действительных статских
советников, не перестают почитаться у купцов своими, если искони
принадлежали к местному торгующему сословию, не прекращают
торговых занятий и имеют оседлость в том же городе. — Собственно
говоря, купцы, как и мещане (в которые, по закону обращается купец,
не уплативший гильдию, если он не почетный гражданин, или не
попал в дворяне), суть аборигены городские, настоящие горожане:
дворяне в городах большей частью — нашельцы; их корень — ъуезде.
Купцы и мещане (с подразделениями последнего сословия),
это — старинные посадские; это — земщина, поселившаяся на
посаде при городе и которой главное занятие — торговля, промысел и
ремесленничество, законы Петра и Екатерины выделили из
посадских класс наиболее богатых торговцев под именем купеческого
сословия, члены которого остаются таковыми пока торгуют и
настолько богаты, что могут платить известные пошлины с капитала. У них
так же есть старинные роды, считающие себе не одно столетие.
Наиболее сословный дух живет в этих двух городских классах (именно
наименее замкнутых!); они наиболее способны к самоуправлению,
так как предание мирского старинного строя, общего, как
крестьянам, так и посадским, вполне жизненно в потомках последних, т. е.
купцах и мещанах, несмотря на новейшее изменение форм и
регламентацию, данные законом их сословному самоуправлению...
Крестьяне? Но странно даже и называть их сословием; с этим выражени-

764
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
ем соединяется представление о некоторой ограниченности
численного размера относительно общей массы населения, — а ведь
крестьяне в России составляют свыше 80 % общего числа жителей!
Это — сам материк русской земщины, основная стихия русского
государственного бытия; — это — вся Русь сельская, имеющая свой
исконный строй и обычай; это — Русский народ, по преимуществу или
в тесном смысле слова! Обвинять крестьянство в сословной узкости
и своеобычности так же нелепо, как обвинять почву — зачем она
черноземна, или зачем у человека волосы белокуры.
Итак, что же мы видим? Видим, что все вышепоименованные
русские «сословия» получают свое определение, значение и силу не из
законодательной организации, не из начала корпоративного, а из
условий быта, никакими, друг перед другом особыми, обидными
законными привилегиями и правами не отличаются, и теперь, слава
Богу, никакой юридической неравноправностью не обижены.
Вообще же, напомним мимоходом, что, в противоположность Франции, в
основе нашей, не политической, а бытовой православной
демократии, именно-то, и лежит зависть. Русскому народу, которого
никогда, при всех превратностях его исторической судьбы, не покидала
живая вера в равенство всех перед Богом, чуждо стремление к
внешнему, формальному «равенству». Такова общая народная черта, хотя
и допускающая частные исключения — особенно благодаря
новейшим веяниям с Запада. Выше идеи внешнего равенства для русского
и, вообще, для Славянских православных племен — идея братства,
которая легко уживается у них с бытовыми сословными различиями
и случайной разностью состояний, не сдерживается их внешней
преградой!
Как бы то ни было, наименованные нами сословия новой модной
идеей о безсословности нимало не обольщаются. Напротив, именно
в последнюю пору. Начиная с царствования Императора
Александра II, когда отменена была юридическая неравноправность,
тяготевшая на купечестве сравнительно с высшими общественными
классами и, по мере того, как сословный дух ослаблялся в дворянстве, он,
этот дух, именно и стал сильнее, чем когда-либо развиваться в
купечестве. От своей сословности, во всяком случае, несмотря на
отсутствие привилегий, ни одно из этих сословий вовсе и не думает теперь
отказываться, почерпая себе в ней крепкую союзную бытовую силу:

О непригодности применения принципа всесословности к русскому строю 765
сила эта может быть сдерживаема в пределах не отрицательным
принципом безсословности, весьма мало способным на Руси к
действительному практическому применению, а, напротив —
сопоставлением и союзом бытовых сил прочих сословий.
Другой элемент сельской Руси составляет — дворянство, с тех
пор как оно стало «поместным». Крестьянин и дворянин-помещик
вот, собственно, аборигены уезда, исторические в нем хозяева, в
противоположность городу; наоборот, купцы и мещане в
уезде — только нашельцы. Дворяне представляют чрезвычайно
оригинальное явление русской жизни, разумение которого, к
сожалению, сильно затруднено разными иностранными понятиями,
внесенными в организацию этого сословия в XVIII веке. Дворяне искони
были служилым сословием, т. е. несли службу, от колыбели до гроба,
государству или государю, коего слугами и назывались, — в отличие
от «сирот», как официально в прошениях называли себя люди от
земщины. Собственно говоря, название «дворянин» означало до
Петра один из средних чинов, и чин, притом не наследственный, а
жалованный (каковым стал постепенно при Московских царях и
чин боярина, несмотря даже на княжеское происхождение
жалуемых). Но самая служилая профессия, от бояр до жильцов и боярских
детей — была наследственная, создавая своего рода касту, из коей
не было выхода. Каста эта, однако же, не имела никакой внутренней
организации, никакого характера и духа корпорации, никакого
своего внутреннего самоуправления, — не представляла даже ни
тесного бытового союза, ни солидарности каких-либо своих сословных
интересов. Повинность государственного служения выделяла
служивый класс из общей массы земщины и придавала ему, разумеется,
важное бытовое значение, особенно с тех пор, как вместо жалованья
стали наделять его поместьями. Была, впрочем, и до Петра
некоторая организация, но она коснулась только самой службы или
замещения должностей, где честь служилая считалась служебными
заслугами рода, для чего существовали особенные «разрядные книги»
(«местничество»), а также и верстания поместьями.
Олигархических же поползновений и, вообще, политических властолюбивых
вожделений масса служилого сословия никогда не оказывала. В них
провинились лишь бояре знатного рода, большей частью потомки
бывших удельных князей или пришлой из Литвы и других мест

766
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
знати. С уничтожением местничества была сделана попытка
организовать служилое сословие на генеалогическом начале, через записку
старинных родов с их родословными в Бархатную книгу, — но Петр
Великий нанес этому принципу сильнейший удар, уничтожив в
области служения государству всякое официальное и
преимущественное его значение. «Безродный баловень счастья», Меньшиков862,
поставлен был Петром выше всех родовитых, а учреждением Табели о
рангах открыт доступ к высшим званиям для людей всех
сословий — путем государственных заслуг или попросту службы. Таким
образом, служение государству перестало исключительным
отличием, привилегированной принадлежностью одного служилого класса,
хотя еще и продолжало быть его наследственной повинностью.
Родовая спесь была сбита: род утратил реальное практическое
значение. Ограда еще оставалась, но с пробитыми широкими воротами,
раскрытыми настежь. Но тем сильнее выступало значение этого
класса — как поместного землевладельческого, уездного, с его
историческим чувством рода, не лишенным обаяния и для других, и
вместе с тем с общегосударственным служилым преданием. Петр и
пытался дать ему какую-либо организацию, думал даже дать ему
название «шляхетского», — но должно быть и сам чувствовал фальшь
такого нерусского наименования. Вскоре затем самой жизнью при-
своилось ему общее название дворянского», которое стали получать,
с достижением известного чина, и новые служилые люди.
Так продолжалось до Петра III. С указом этого государя «о
вольности дворянской», избавлявшим дворян от обязательной служебной
повинности государству, впервые явилось в России сословие без
определенной, общей для всех, однородной профессии, но с
выдающимся положением. Наконец, Екатерина дает ему организацию
знаменитой Дворянской Грамотой 1785 года. В этой грамоте слышится
присутствие начал нерусских, — попытка создать из дворян
корпорацию, которой никогда в правах этого служилого сословия не было,
так как никаких своих общих сословных интересов у них в старину и
не существовало. Что же было положено в основание корпорации,
как общее начало? Не служилый принцип, ибо после указа о
вольности дворянской он не был обязателен, а потому и не годился для
основания, — хотя, заметим, служилое предание (весь исторический
raison d'etre сословия) было так сильно, что даже и по новой Грамоте,

О непригодности применения принципа всесословности к русскому строю 767
несмотря на очевидное, но собственно лишь формальное
противоречие, дворянский род, коего представители не служили государству
два поколения сряду, утрачивал дворянское достоинство...
Генеалогический принцип также не мог, со своей стороны, служить
основанием для корпорации, ибо Табель о рангах продолжала действовать,
и корпорация была вполне открыта для людей худородных, но
достигших известного чина. Самое существенное основание
создаваемой Екатериной корпорации, при всем увлечении Императрицы
французской философией XVIII века, выразилось в пожалованной
дворянству исключительной привилегии душевладельчества или
владения населенными имениями. Государство принимало на себя
задачу обеспечивать за дворянами-помещиками крепостное право;
помещики, как выражалась Екатерина, обращались со своей стороны в
ту «сотню тысяч полицмейстеров», которая обеспечивала для
Императрицы спокойствие в стране. В то же время Императрица вручила
дворянству широчайшие права местного управления и суда, — от
высших губернских инстанций до суда земского и земской полиции
(слово и понятие, хотя и смутное, продолжали еще жить и по
временам выплывать на верх!..)
Не может, конечно, современное дворянство не признать, что
дело земского самоуправления, врученное исключительно ему
одному — как сословная привилегия, но в то же время и повинность,
при полном бесправии всей остальной земщины, — было ведено
ими (особенно, в области суда и администрации) не только более
или менее неудовлетворительно, но большей частью дурно. Но оно
и не могло вестись иначе — именно вследствие того, что
понималось, да и было на деле, больше привилегией, чем
повинностью, — именно вследствие фальшивого положения созданного для
дворянства крепостным правом, как принадлежностью сословного
звания. Тем с большей радостью должно было оно приветствовать,
да и приветствовало, и подготовило, день 19-го февраля 1861 года,
избавивший его от поносной привилегии душевладельчества и
давший, наконец, возможность, после долгого и мучительного
процесса, возникнуть в нашей земле настоящей местной земской жизни и
земскому самоуправлению! Если в древней России для местной
земской жизни недоставало местных земских интеллигентных сил;
если, затем, при водворении этих сил в уезде, недоставало самой

768
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
местной свободной сельской земщины, то в настоящее время
имеется налицо и то, и другое...
Теперь-то только и начинается для дворянства новая жизнь, новая
эра существования; теперь только, — именно после того, как оно
растеряло все свои исключительные привилегии, — и выступают, во всем
своем значении, те особого рода нравственные права, которые
составляют его историческое стяжание! С этой точки зрения русское
дворянство, как «сословие», представляет, повторяем, одно из
оригинальнейших явлений русской жизни. В самом деле, что это за
сословие? Что это за корпорация? Как организация — нет организации
слабее: никаких особенных отличий в виде юридических
преимуществ в ней нет, — землевладельчество и государственная служба
открыты всем и каждому; записка в родословную книгу губернии не
сопровождается никакими заманчивыми практически выгодными
последствиями, да и многое множество даже старых дворян вовсе об
этой книге и не заботится! Теперь даже и твердой ограды с воротами
нет, какой-то, для видимости только, низкий плетень; нет, наконец, и
существеннейшего элемента каждой корпорации — однородности
профессии, интересов (каковы были интересы крепостного права);
нет никакого строгого корпоративного духа, ни даже духа родовой
спеси, а если они, в частности, и проявляются, то встречают
осуждение в большинстве самого дворянства. Оно не сторонится, не
чуждается других сословий и в своем быту: просвещение сглаживает для
него все различия, и университетский диплом ценится и в самой
дворянской среде едва ли не выше дворянского патента, во всяком
случае, дает ему полную нравственную полноправность в этой среде.
А между тем, несмотря на такую шаткость юридических и
социальных оснований (по нашему же мнению, именно благодаря ей),
дворянство, несомненно, существует как самый выдающийся, передовой
общественный класс, как историческая, нравственная, независимая,
бытовая крупная сила, ни для кого уже теперь не предосудительная
(ибо не на привилегиях основанная) — сила, которая, конечно,
создана историей недаром... В чем же заключаются основания этой
силы? Да именно в том, что этот класс всего менее сословен и
корпоративен, и, в этом смысле, нравственно превыше и прешире всех
сословий и корпораций. (Вот почему, скажем, кстати, всякое изменение
его организации с целью наделить его новыми преимуществами и

О непригодности применения принципа всесословности к русскому строю 769
правами послужило бы ему только к злейшему вреду, ослабило бы его
нравственное, свободное значение!) Далее: в том, что образование
составляет обязательную бытовую его принадлежность. Мы уже
замечали в «Руси», что даже и во времена крепостного права этот класс
был носителем просвещения в России, разыграл роль своего рода
tiers-état863, только запечатленный иным духом, чем на Западе, и
этим же духом, более или менее, нравственно облагораживал,
запечатлевал и тех, которые, вступая в его ряды, подвергались его
воздействию... В том также, основание этой силы, что историческое
предание воспитало в нем, в бывшем служилом классе, привычку и дух
служения не личным или сословным, эгоистическим, а
государственным и общественным интересам, и дало такое направление всему его
быту. Этому способствует, конечно, в известной степени и
имущественная обеспеченность... Сила и в том, что, при отсутствии
сословных эгоистических интересов, есть у дворян нечто общее: в
известном идеале чести (уклонение от которого именно дворянину всеми и
поставляется в вину как нечто ему специально несродное), — а у
старинных дворян — и доброе историческое чувство рода, которое, в
известной степени, доступно и прочим сословиям, и которого
оживление может быть только желательно. Наконец, что придает
дворянству, особенно в народе, значение, это его деревенское исконное
соседство и сожительство с народом, правда, омраченное в течение
долгого периода лет крепостным правом, но теперь от этого права
очищенное и свободное. Теперь для бывшего служилого дворянского
класса открывается поприще служения не только государству, но и
земству — в качестве земских местных интеллигентных сил, в
качестве личного движущего, руководящего начала, предстоящего началу
общинному, в образе сельского народа, — началу, всегда
нуждающемуся в личном живом двигателе и почине.
Мы упомянули об историческом чувстве рода, присущем (хотя, к
сожалению, и слабо) коренному дворянству и которое часто
подвергается осуждению, поставлялось даже в вину нашему Пушкину.
Но кому же оно в обиду, если оно не сопровождается ни
привилегией, ни спесью, а имеет лишь нравственную силу доброго предания?
Наш исторический народ, хоть и не читает хроник, но любит
исторические имена, любит старину чтить, не рабски, а свободно,
старинные роды, если, притом, эти роды блюдут себя, держат свое имя на

770
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ
нравственной высоте. К чести русских дворян, можно сказать, что не
мало добрых старых дворянских родов, в которых русское чувство
братства живет рядом с чувством и родового достоинства. Кому же,
например, неизвестна популярность в народе доброго
исторического рода Шереметевых864 — даже в самые времена крепостной
зависимости? Вот недавно, не без умиления видели мы, на похоронах так
внезапно скончавшегося здесь В. А. Шереметева865, искренние теплые
выражения благодарности и любви к нему крестьян всего Рузского
уезда, где он столько лет был предводителем, соединяя вместе с
чувством христианского смирения высокое понятие о долге своего
служения, как местного дворянина, и вместе с простотой сердца и души,
истинно русской и так братски сближавшей его с простым народом,
готовность самоотверженно, доблестно жертвовать собой отечеству,
что и доказал на прошлой войне. Не предпочтет ли всегда народ
такую бытовую нравственную силу — личной же силе, на капитале
основанной?
И вот эта-то бытовая, не на власти лишь капитала или
оскорбительных привилегий основанная, а выработанная, очищенная в
горниле истории, нравственно независимая, в то же время,
просвещенная сила (мы берем здесь, конечно, лишь общую, так сказать,
идеальную ее сторону), не исключающая нисколько участия иных,
сословных, но равномерно просвещенных или разумных сил, — сила,
притом, не корпоративная, а проявляющая себя в единицах, не может же
не быть призвана к привычному ей делу служения, к служению
земству, — не может же быть искусственно отстраняема, ради какого-то
отвлеченного принципа бессословности, торжество которого
равнялось бы лишь водворению в земстве вредных воздействий поистине
темного, сельской жизни постороннего, сословного духа или же
замене земства казенным чиновником!..
Вот почему мы и не настаивали на предварительном
разъяснении общих начал, полагаемых в основание законодательных работ в
своеобразной Русской земле...

КОММЕНТАРИИ

Комментарии
773
К. С. АКСАКОВ
Ломоносов в истории русской литературы
и русского языка (фрагменты)
Впервые: отдельное издание. М., 1846, с подзаголовком: «Рассуждение
кандидата Московского университета Константина Аксакова, писанное на
степень магистра философского факультета первого отделения» (Цензур,
разр. 12 декабря 1845 г.). Печатается по: Аксаков К. С. Ломоносов в истории
русской литературы//Аксаков К С, Аксаков И. С. Литературная крити-
ка/Сост., вступит, статья и коммент А. С. Курилова. М., 1981. С. 30-32,41-43,
60-61,67-69,87-89.
1 Петр I Великий (1672-1725) — русский царь с 1682 г. (правил с 1689),
первый российский император (с 1721 г.), младший сын царя
Алексея Михайловича.
2 Санкт-Петербург («город святого Петра») — город, основанный Петром I
в 1703 г. в дельте реки Невы.
3 Космополитизм — отказ от национальных традиций и культуры,
отрицание государственного и национального суверенитета во имя единства
человеческого рода.
4 Владимир I (963-1015) — князь новгородский, киевский (с 980),
младший сын Святослава. В русских былинах назван «Красное Солнышко».
5 Иван N Васильевич Грозный (1530-1584) — великий князь «всея Руси»
(с 1533), первый русский царь (с 1547 г.), сын великого князя Василия III.
6 Ломоносов Михаил Васильевич (1711-1765) — выдающийся ученый-
естествоиспытатель, энциклопедист, поэт, реформатор русского языка;
первый русский академик Петербургской Академии наук (1745), член
Академии художеств (1763).
7 Алексей Михайлович ( 1629-1676) — русский царь с 1645 г. Сын царя
Михаила Федоровича.
8 Здесь под синтаксисом (от греч. syntaxis — построение, порядок) К С.
Аксаков подразумевает сочетания слов, типы этих сочетаний, формы связи
между словами в словосочетании и предложении, строение
предложений, структурные типы предложений.
9 При дворе Алексея Михайловича к концу его царствования развился
интерес к «комедийным действиям» — театральным постановкам, для ко-

торых в 1672 г. в подмосковном селе Преображенском была построена
«комедийная хоромина» — театр. Первыми пьесами, поставленными в
нем, стали созданные пастором лютеранской церкви в Немецкой
слободе магистром Иоганном Готфридом Грегори «Артаксерксово действо»
(сюжет пьесы заимствован из библейской «Книги Эсфири»), «Малая
прохладная комедия об Иосифе» (драматическая обработка
библейского рассказа об Иосифе) и другие пьесы, переведенные на русский язык
Поражая во время многочасовых представлений зрителя страшными
сценами казней, сражений, пушечной пальбой, они вместе с тем
смешили примесью комического, точнее, балаганного, элемента в лице шута,
необходимого персонажа такой пьесы (См.: Первые пьесы русского
театра. М, 1972).
Силлабические стихи — стихи, которые делятся на ритмические
единицы, равные между собой по числу слогов. Как отмечает М. Л. Гаспаров, в
русской поэзии первые опыты силлабики относятся ко времени около
1654 г.: это песнь «О взятии Смоленска» («Крикнул орел /белый слав-
ный,/Воюет царь/православный,//Царь Алексий/Михайлович,//Вос-
точнаго/царств<а> дедич...»; далее силлабическая строгость несколько
расшатывается) и три песни на воссоединение Украины с Россией. Все
они писаны, по-видимому, украинско-белорусскими авторами. Но
решающим моментом в освоении силлабики русской поэзией было
творчество Симеона Полоцкого (в Москве с 1664 г.). Из великого множества
его стихов лишь «Псалтирь рифмотворная» (написанная в подражание
Кохановскому) получила широкую популярность, но у него училось
прямо или косвенно все младшее поколение поэтов конца XVII в.
(Сильвестр Медведев, Карион Истомин и др., вплоть до Феофана
Прокоповича), сделавшее этот стих общедоступным в любых темах,
преимущественно дидактических и панегирических (Гаспаров М. Л. Очерк
истории русского стиха. М., 1984. С. 29. http://www.infoliolib.info/philol/
gasparov/gsprsfr. html).
В 1755 г. по инициативе М. В. Ломоносова был основан «открытый для
всех лиц, способных к наукам», Московский университет (в июле 1754 г.
Сенат утвердил представленный графом И. И. Шуваловым проект, в
январе 1755 г. императрица Елизавета Петровна подписала указ об
учреждении университета), которому в 1940 г. присвоено имя Ломоносова.
Аксаков цитирует приписку на полях рукописи «Всенижайшее мнение о
исправлении Санктпетербургской имп. Академии Наук» (1755). (См.:
Ломоносовы. Я 1755 января — февраля. «Всенижайшее мнение о исправле-

Комментарии
115
нии Санктпетербургской имп. Академии Наук»//Ломоносов М. В. Поли,
собр. соч. Т. 10: Служебные документы. Письма. 1734-1765 гг.ДРед.:
А. И. Андреев, Г. П. Блок, Г. А. Князев]. М.; Л., 1952. С. 14 (прим.)).
Несколько слов о нашем правописании (фрагменты)
Впервые: Московский литературный и ученый сборник на 1846 год. М.,
1846. Печатается по: Аксаков К. С. Полное собрание сочинений. М., 1875.
Т. 2. Ч. 1. С. 391-392,399-400,401,405-406.
13 Орфографический — относящийся к орфографии (греч. orthographia, от
orthôs — правильный и grapho — пишу), т. е. к правописанию, системе
общепринятых правил письма.
14 Vérité (фр.), Wahrheit (нем.), truth (англ.) — правда, истина.
Три критические статьи г-на Имрек
Впервые: Московский литературный и ученый сборник на 1847 год. М.,
1847, Критика. С. 1-44. Текст печатается по: Аксаков К. С. Т]эи критические
статьи г-на Имрек//Аксаков К С, Аксаков И. С. Литературная критика/Сост.,
вступит, статья и коммент. А. С. Курилова. М., 1981. С. 166-196.
15 В примечании редакции «Московского литературного и ученого
сборника на 1847 год» к публикации этих статей К. С. Аксакова сказано: «Три
следующие разбора написаны были еще для первого тома «Моск<овско-
го> сборника», след<овательно>, почти уже год тому назад.
Относительно выхода книг, в них разобранных, они и тогда уже были не совсем
современны; теперь и подавно. Но для нас эти критические статьи имеют
важность не по достоинству и современности произведений, в них
разбираемых, а по мыслям, в них высказанным по поводу этих
произведений. Всякий согласится, что можно сказать много вздорного, разбирая
стихотворения Пушкина, и много дельного по случаю какой-нибудь
поэмы г-на Майкова; и хотя бы сами произведения были уже давно
забыты, но мысли, по поводу их высказанные — если они истинны и
заключают в себе общий интерес — будут всегда современны. Москва
никогда не гонялась за современностью внешнею и случайною. Мы почли
однако ж нужным этими немногими словами оправдать помещение
следующих критических статей, и, предупредив суждение читателей,
обратить их внимание не на внешний их повод, а на внутреннее содержание».
(См.: Аксаков К. С. Три критические статьи г-на Имрек//Аксаков К С, Ак-

776
саков И. С. Литературная критика/Сост., вступит, статья и коммент. А. С. Ку-
рилова.М, 1981. С. 166-167).
16 Соллогуб Владимир Александрович (1813-1882) — граф,
русский писатель.
17 Смирдин Александр Филиппович (1795-1857) — российский издатель и
книготорговец.
18 Одоевский Владимир Федорович (1803/1804-1869) — князь, русский
писатель, музыкальный критик.
19 Шиллер (Schiller) Фридрих Иоганн-Христофор (1759-1805) —
немецкий поэт, драматург.
20 Герой одноименной драмы Ф. Шиллера. Поэма Ф. Шиллера «Дон Карлос»
о сыне испанского короля Филиппа II написана в 1783-1787 гг.
21 Статья писателя-этнографа Второва Николая Ивановича (1818-1866)
«Гаврила Петрович Каменев» была опубликована в сборнике В. А.
Соллогуба «Вчера и сегодня» (1845). Каменев Г. П. (1772-1803) — поэт.
22 Карамзин Николай Михайлович (1766-1826) — русский писатель,
историк
23 Имеется в виду Шишков Александр Семенович (1754-1841) — адмирал,
министр народного просвещения, президент Российской академии,
поэт, переводчик, филолог, критик, автор книги «Рассуждение о старом
и новом слоге российского языка» (СПб., 1803).
24 В сборнике «Вчера и сегодня» (Кн. 1,184. С. 87-91) В. А. Соллогубом были
помещены два отрывка Михаила Юрьевича Лермонтова (1814-1841):
«У графа В... был музыкальный вечер» и «Я хочу рассказать вам», под общим
заглавием: «Из бумаг покойника. Два отрывка из начатых повестей».
25 Гёте (Goethe) Иоганн Вольфганг (1749-1832) — немецкий писатель,
мыслитель и естествоиспытатель.
26 Статья «О Шиллере и Гёте» с пометой в конце «Из писем современника»
была написана Александром Николаевичем Струговщиковым (1808-
1873), поэтом и переводчиком.
27 «Артемий Семенович Бервенковский» — рассказ русского писателя графа
Алексея Константиновича Толстого (1817-1875).
28 Жуковский Василий Андреевич (1783-1852) — русский поэт.
29 В сборнике впервые увидели свет пять стихотворений Лермонтова:
«Слышу ли голос твой...», «Это случилось в последние годы могучего
Рима...», «Спеша на Север из далека...» (Заглавие «Казбеку» было дано
редактором сборника), «Я не хочу, чтоб свет узнал...» и «Гляжу на
будущность с боязнью...»

Комментарии
111
30 Фрагмент стихотворения Лермонтова 1840 г. «Из Гёте» («Горные
вершины...»), связанного со второй «Ночной песней странника» («Wanderers
Nachtlied») И. В. Гете.
31 В сборнике были помещены четыре стихотворения Николая
Михайловича Языкова (1803-1846): «Элегия» («Поденщик, тяжело навьюченный
дровами...») (1841), «Кн. С. П. Голицыной», «Варваре Николаевне
Анненковой», «Я. П. Полонскому» (все 1844).
32 «Ты знаешь их, кого я так любил,/С кем черную годину я делил.../Ты
знаешь их! Как я, ты жал им руку/И передал мне дружний разговор,/Душе
моей знакомый с давних пор;/И я опять внимал родному звуку,/Каза-
лось, был на родине моей,/Опять в кругу соузников-друзей./Так путники
идут на богомолье/Сквозь огненно-песчаный океан,/И пальмы тень,
студеных вод приволье/Манят их в даль... лишь сладостный обман/Чарует
их; но их бодреют силы,/И далее проходит караван,/3абыв про зной
пылающей могилы» (3 октября 1836 г., г. Ишим). Автор этого стихотворения
князь Александр Иванович Одоевский (1802-1839) — участник
декабристского движения, в то время находившийся в ссылке в Сибири.
33 Тургенев Иван Сергеевич (1818-1883) — русский писатель и поэт. Кроме
трех стихотворений «Вариаций» (1843) в сборнике были опубликованы
еще два его стихотворения — «К чему твержу я стих унылый...» (1843) и
«Брожу над озером...» (1844).
34 К С. Аксаков цитирует последнюю строфу из второго стихотворения
«Вариаций» — «Ах, давно ли гулял я с тобой!»
35 Бенедиктов Владимир Григорьевич (1807-1873) — известный в свое
время поэт-романтик.
36 Никитенко Александр Васильевич (1805-1877) — историк литературы,
критик, цензор, академик Петербургской АН (1855).
37 Антропоморфизм (греч.) — перенесение свойств и особенностей,
присущих человеку, на окружающие его предметы, природу и т. п.
38 Гегель (Hegel) Георг Вильгельм Фридрих ( 1770-1831) — немецкий
философ.
39 Манилов — персонаж поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» (1842),
слащаво чувствительный человек, склонный к пустым и бесполезным
мечтаниям.
40 Стрельцы, в XVI — начале XVIII вв. постоянное войско, вооруженное
огнестрельным оружием. Первоначально набирались из свободного
посадского и сельского населения, затем их служба стала пожизненной и
наследственной, стрельцы превратились в категорию служилых людей.

778
Стрельцы получали жалованье деньгами, хлебом, иногда землей. Жили
слободами и имели семьи, занимались также ремеслами и торговлей.
Были активными участниками восстания 1682 г. и Стрелецкого бунта
1698 г.
41 Дреколие — колья.
42 Численность русского войска, освободившего от польских интервентов
Москву в 1612 г., составляла 8-10 тысяч человек, включая стрельцов (до
1 тыс. человек), казаков (около 4 тыс. человек), дворянские конные сотни
и крестьянско-посадские ополчения.
43 В военных походах царя Алексея Михайловича наряду с солдатскими
«полками нового строя», во главе которых были иностранные наемники,
основную роль играли стрельцы.
44 «Петербургский сборник, изданный Н. Некрасовым» (СПб., 1846).
В сборник вошли произведения В. Г. Белинского, Искандера (А. И.
Герцена), В. Ф. Одоевского, Н. А. Некрасова, Ф. М. Достоевского, И. И.
Панаева, В. А. Соллогуба, А. Н. Майкова, А. В. Никитенко, И. С. Тургенева,
перевод «Макбета» Шекспира А. И. Кронеберга, а также были
опубликованы политипажи (отпечатки рисунков, сделанных с гравюр на дереве)
и гравюры, выполненные художниками А. А. Агиным, В. Ф. Тиммом,
Е. И. Ковригиным, Р. К. Жуковским и граверами Е. Е. Вернадским
и А. Е. Масловым.
45 То, что обозначено К С. Аксаковым как «повесть», по сути представляет
собой первый роман Достоевского Федора Михайловича (1821-1881),
начатый им в 1844 г. и после многочисленных переделок законченный в
мае 1845 г. По форме «Бедные люди» это роман в письмах, его сюжет —
переписка между Макаром Девушкиным и Варварой Добросёловой.
46 Мнение К. С. Аксакова о влиянии Николая Васильевича Гоголя (1809-
1852) подтверждается не только хрестоматийной фразой,
приписываемой самому Ф. М. Достоевскому («все мы вышли из «Шинели» Гоголя»),
но и тем, например, что следующее произведение Достоевского
«Двойник» после многократных переделок получило подзаголовок
«Петербургская поэма», отсылающий читателя к «Мертвым душам» Гоголя.
47 Повесть «Шинель» (опубл. 1842 г.), входящая в цикл «Петербургские
повести», рассказывает читателю о жизни и смерти т.н. «маленького
человека» — мелкого чиновника Акакия Акакиевича Башмачкин'а.
48 Диккенс (Dickens) Чарлз (1812-1870) — английский писатель.
49 «Шинель» цитируется по первому изданию. (Гоголь Н. В. Собр. соч. в 4-х
т. 13. СПб, 1842).

Комментарии
779
50 Повесть «Двойник» была впервые опубликована в журнале А. А. Краев-
ского «Отечественные записки» (СПб., 1846. № 2) с
подзаголовком «Приключения господина Голядкина» и подписью: Ф.
Достоевский. К. С. Аксаков цитирует Достоевского по этой журнальной
публикации.
51 Искандер — псевдоним Александра Ивановича Герцена (1812-1870).
В сборнике была помещена его статья «По разным поводам» из цикла
«Капризы и раздумье» (1843-1847).
52 Наполеон I (Napoleon) Бонапарт (1769-1821) — французский
император в 1804-1814 гг. и в марте-июне 1815 г.
53 «В дороге» (1845) -- раннее стихотворение Николая Алексеевича
Некрасова (1821-1877), в котором он попытался использовать жанровую
традицию «ямщицкой» песни, наполнив ее новым содержанием (диалог
седока с ямщиком, социальная трагедия).
54 Кронеберг Андрей Иванович (1815/1816-1855) — переводчик,
поучивший известность точными, сохраняющими колорит подлинника,
переводами произведений Шекспира.
55 «Помещик», Ивана Сергеевича Тургенева (1818-1883) был
опубликован в Петербургском сборнике с подзаголовком «рассказ в стихах» и
иллюстрирован рисунками А. Агина, гравированными на
дереве Е. Бернардским.
56 Видимо, речь идет о поэме И. С. Тургенева «Разговор» ( 1845), анонимный
критический разбор которой К С. Аксаков поместил в журнале
«Москвитянин» (1845. Ч. 2. Библиография. С. 49-53).
57 В «Помещике» И. С. Тургенев попытался поместить карикатуру на самого
К С. Аксакова: «Умница московский,/Мясистый, пухлый, с кадыком,/Длин-
новолосый, в кучерском/Кафтане, бредит о чертогах/Князей старинных,
o.../От шапки-мурмолки своей/Ждет избавленья, возрожденья;/Ест
редьку, — западных людей/Бранит — и пишет... донесенья» (Тургенев И. С.
Помещик/ /Тургенев И. С. Собр. соч.: в 12 Т. Т. 10. М, 1956. С. 198). Однако, эта
XXVIII строфа была вымарана цензурой, а позже в 1857 г., при
перепечатке сам И. С. Тургенев, выразившийся о ней: «мерзкая строфа (по поводу
Аксакова), единственное мое литературное пятно», попросил издателей
исключить эти строки.
58 Анна Андреевна — персонаж комедии Н. В. Гоголя «Ревизор», жена
городничего.
59 В сборнике кроме «Помещика» были опубликованы тургеневские поэма
«Три портрета» и переводы «Тьма (из Байрона)», «Римская элегия, Гёте».

780
60 Очерки Ивана Ивановича Панаева (1812-1862) «Парижские
увеселения» — один из примеров жанра «физиологического», т. е. бытового
нравоописательного очерка, имевшего целью правдивое, «естественное»
воспроизведение жизни городских низов, типов и среды их обитания.
61 «Мартингал (из записок гробовщика)» В. Ф. Одоевского —
нравоучительная история из жизни игроков в карты (мартингал — термин карточной
игры [от фр. jouer a la martingale], означающий игру на квит (квиток),
игру на весь свой выигрыш (т. е. давая проигравшему шанс сквитаться).
62 В сборнике была опубликована поэма Аполлона Николаевича Майкова
(1821-1897) «Машенька», высмеивающая романтические штампы; сам
автор через десять лет признал поэму неудачною и при жизни больше
нигде не публиковал.
63 «Две судьбы. Быль Аполлона Майкова». СПб., 1845.
64 Казанский собор находится в Петербурге, храм св. Павла — в Риме
(в Ватикане).
65 «Три портрета».
66 Статья «О характере народности в древнем и современном искусстве».
67 Имеется в виду поэма «Божественная комедия» Данте (Dante) Алигьери
(1265-1321).
68 Под рубрикой «Мелкие стихотворения» в сборнике были помещены
«Колыбельная песня», «В дороге», «Пьяница», «Отрадно видеть...» Н. А.
Некрасова; «Тема (из Байрона)», «Римская элегия, Гёте» И. С. Тургенева;
«Для чего природа...», «Первый поцелуй» А. Н. Майкова; «Мой
autographe» В. А. Соллогуба.
69 «Мысли и заметки о русской литературе».
70 Имеется в виду «История государства Российского» H. M. Карамзина.
71 Маскевич Самуил Иванович (ок. 1580-1642) — шляхтич, участник
польской интервенции в Россию в 1609-1612 гг. Оставил «Дневник.
1594-1621».
О современном литературном споре
Впервые статья была опубликована в газете «Русь» за 1883 год.
Печатается по: К. С. Аксаков. О современном литературном споре//Русь. 1883. № 7.
С. 20-26.
Публикацию статьи К. С. Аксакова редакция газеты «Русь» (редактор-
издатель И. С. Аксаков) сопроводила следующим примечанием: «Оригинал,
с которого печатается эта статья (имеющаяся у нас только в черновом

Комментарии
781
виде), недавно только доставлен нам Д. Д. Голохвастовым, который нашел
его в бумагах своего.покойного отца, бывшего в конце сороковых годов во
главе московского учебного округа (в ведении коего состоял и московский
цензурный комитет). На оригинале помета московского цензора: 12
декабря 1847 г., и затем другая помета: «запрещена главным управлением
цензуры в январе 1848 г.». Это уже само по себе представляет немалый
интерес, свидетельствуя, как преследовалось в то время правительством, в
самых скромных своих проявлениях, едва возникшее, так называемое
славянофильское или просто русское направление. Затем эта статья
интересна и в другом отношении. Тридцать шесть лет как написан этот
«славянофильский» ответ на нападения и упреки литературных противников.
Казалось бы, он должен считаться совсем устаревшим; но новые поколения
противников направления, защищаемого К. С. Аксаковым в его статье,
новые поколения «западников», именующие себя теперь самозвано
«либералами» и иными прозвищами, не ушли нисколько вперед и все еще
повторяют избитые, старые речи своих предшественников! То, что за 36 лет
звучало еще свежо и ново, теперь ничего больше, как заматерелая
пошлость, — но эта пошлость еще сильна, еще в ходу! Видно глубоки корни
ее в нашем общественном воспитании. В этом смысле статья К. С.
представляет не один исторический интерес. Она не лишена, к несчастью, и
современного значения...»
Голохвастов Дмитрий Павлович (1796-1849) — чиновник Коллегии
иностранных дел, помощник попечителя Московского учебного округа
(с 9 ноября 1831), судья Московского совестного суда (1835), председатель
Московского цензурного комитета (1847-1849).
72 Речь идет о статье Николая Александровича Мелыунова (1804-1867)
«Семисотлетие Москвы. — Значение московского
университета. — Публичные курсы московских профессоров. — Петербургские и
московские славянофилы», помещенной под псевдонимом Н. Л-ский, в
разделе «Смесь» журнала «Современник» (см.: Современник. Т. 2. № 3-4.
СПб, 1847. С. 159-177).
73 «Московский сборник», издание В. Ал. Панова, два тома: 1846 и
1847 г.» — Примеч. редакции газеты «Русь».
74 Альтдейч (от нем. Altdeutch) — дословно «старонемец». Представители
этого направления стремились возродить «старую добрую Германию».
75 Слова из стихотворения «Российский Вифлеем» ( 1759) Сумарокова
Александра Петровича (1717-1777).

782
76 «Ломоносов в истории русской литературы и русского языка» —
магистерская диссертация К С. Аксакова; опубликована отдельным изданием
в 1846 г.
77 В русской истории относительно продолжительное междуцарствие было
в 1598 г. (после пресечения рода Рюриковичей), в 1610-1613 гг. во время
самой тяжелой фазы Смутного времени, о котором и идет речь.
78 Кикин Александр Васильевич (?—1718) — деятель петровского времени;
сначала был денщиком и ближайшим соратником Петра I, а с 1716 г. стал
участником заговора против императора, в 1718 г. был арестован,
подвергнут пыткам и колесован.
79 1612 год, к которому не раз обращается в своих произведениях
К С. Аксаков, занимает с его точки зрения, особое место в истории
России — именно тогда наступил конец Смутного времени — «земля
встала и подняла развалившееся государство».
80 Имеется в виду Отечественная война 1812г.
81 Скорее всего, имеется в виду Сушков Николай Васильевич (1796-
1871) — драматург, поэт, писатель, издатель, чиновник.
82 Отрепьев Григорий Богданович — по некоторым сведениям, беглый
дьякон московского Чудова монастыря, выдававший себя за сына Ивана
IV Дмитрия — Лжедмитрий I (?-1б0б).
83 Имеются в виду события, связанные с освобождением в 1612 г. Москвы
от польских оккупантов объединенными силами двух русских народных
ополчений, преодолевших казалось бы непримиримые противоречия.
84 «К С. в это время носил русское платье: зипун, мурмолку, бороду, не
только у себя дома, но и в публике. Хомяков также надевал иногда русское
платье особого покроя, которое называл шутя «святославкой».
Впоследствии ношение русского платья и бороды было правительством
запрещено, как несовместное с званием русского дворянина; полиция,
объявляя запрещение, отбирала подписки: «имеющуюся у меня бороду
обязуюсь обрить и впредь оную не отпускать», и т.д.» — Примеч. редакции
газеты «Русь».
Голос из Москвы
Рукопись этой статьи, написанной К С. Аксаковым в апреле 1848 г. под
впечатлением революционных событий в Европе, впервые была
опубликована В. А. Кошелевым в 1892 г. Текст печатается по: Аксаков К. С. Голос из
Москвы//Литература и история: (Исторический процесс в творческом со-

Комментарии
783
знании русских писателей XVI1I-XX вв.): [Сб. ст.] Рос. акад. наук Ин-т
рус. лит. (Пушк. дом); Отв. ред. Ю. В. Стенник. СПб, 1992. С. 297-306.
85 Библ. «Не делай себе кумира...» (Исх. 20:4).
86 Имеются в виду революции во Франции (1848 г.), в Австрии, Венгрии,
Германии и Италии (1848-1849).
87 vive le gouvernement! Monar-chique, Aristocratique, Républicain — Да
здравствует правительство! Монархическое, Аристократическое,
Республиканское! (фр.).
88 vive le roi! — Да здравствует король! (фр).
89 vive l'Empereur! — Да здравствует Император! (фр.).
90 vive la Republique! — Да здравствует Республика! (фр.).
91 Библ. «... где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают
и не крадут» (Матф. 6:20).
92 Якобинский, или фригийский колпак был символом свободы; его
носили радикалы во время Французской революции конца XVIII в. и
каторжники. Якобинскому колпаку «поклонялись» и в России — это делали,
например, члены известного петербургского литературного общества
«Арзамас» (1815-1818).
93 Библ. «.... а где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3:17).
94 Библ. «... итак отдайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Матф. 22:21).
95 Сервилизм (лат. Servilis — рабский) — раболепство, прислужничество;
рабская угодливость.
Западная Европа и народность
Рукопись этой статьи 1848 г. впервые опубликована В. А. Копелевым в
1892 г. Текст печатается по: Аксаков К. С. Западная Европа и
народность//Литература и история: (Исторический процесс в творческом сознании русских
писателей XVIII-XX вв.): [Сб. ст.] Рос. акад. наук Ин-т рус. лит. (Пушк. дом);
Отв. ред. Ю. В. Стенник. СПб., 1992. С. 306-312.
96 1848-й год — год революционных потрясений во многих странах
Европы: во Франции, в Австрии, в Венгрии, в Германии, в Италии.
97 Библ. «Имеющий ухо [слышать] да слышит, что Дух говорит церквам...»
(Опер. 2:11).
98 quasi — мнимый (лат).
99 Национальное Германское собрание — учредительное собрание в
Германии в 1848 г.

784
100 Мессия (древнеевр. «машиах» — «помазанник») — в иудео-христианской
традиции освободитель, помазанник Божий, освященный
миропомазанием. В еврейской традиции под «Мессией», как правило,
подразумевался не посланник небес, а идеальный земной царь, правящий по воле
Бога. Во времена Иисуса почти все евреи ожидали пришествия Мессии.
Одни надеялись, что после его чудесного появления установится
царство праведности и справедливости, другие видели в нем военачальника,
который изгонит римлян, третьи уповали на возможность счастливой
жизни без тяжелого труда.
Об основных началах русской истории
Неоконченная черновая рукопись с пометой «для Сборника Калачова»,
относящаяся, по мнению ее публикатора И. С. Аксакова к 1849 г., вошла в
Полное собрание сочинений К С. Аксакова 1861 г. Текст печатается по:
Аксаков К. С Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 1861. С. 1-6.
Калачов Николай Васильевич (1819-1885) — русский историк, юрист,
археограф, архивист, профессор кафедры истории русского
законодательства Московского университета (1848-1852), с 1850 г. начал издание
«Архива историко-юридических сведений о России», который благодаря трудам
самого издателя и целого ряда ученых новой школы стал важным явлением
тогдашней исторической литературы.
101 Козары — хазары, тюркоязычный народ, появившийся в Восточной
Европе после гуннского нашествия (IV в.) и кочевавший в Западно-
Прикаспийской степи. В VII—VIII вв. распространили власть к западу,
покорили волжских болгар, завоевали Крым и Киев. Славянские племена
полян, северян, радимичей и вятичей платили хазарам дань.
102 «Земля наша велика и обильна, а наряду в ней нет», и проч. Наряд —
государственное устройство (распоряжение). — Примеч. И. С. Аксакова.
103 Рюрик — согласно летописной легенде, начальник варяжского
военного отряда, призванный ильменскими славянами вместе с братьями Си-
неусом и Трувором княжить в Новгород. Основатель династии
Рюриковичей.
104 «В рукописи следуют здесь, поставленные в скобках, слова: (Олег, Игорь,
Ольга, Владимир). (Земля и Государство). (Равнодушие к князьям,
переменявшимся в городах). (Общинное, но не патриархальное)». —
Примеч. И. С. Аксакова.

Комментарии
785
Речь идет о первых договорах с Византией, заключенных в 907 и 911 гг.
Олегом и в 945 к Игорем. Умирая, Рюрик завещал управление новым
государством и опекунство над сыном Игорем своему дальнему
родственнику Олегу (?—912), прозванному позже «вещим» — мудрым,
который со своей дружиной в 882 г. покинул Новгород. Подчинив Смоленск,
Любеч, Олег овладел Киевом, провозгласил себя князем, а Киев сделал
столицей государства Русь. В 907 г. Олег совершил поход на греков,
собравши множество воряг, славян (ильменских), чуди, кривичей, полян,
северян, древлян, радимичей, хорватов, дулебов и тиверцев. Дойдя до
Константинополя, он заставил греков заплатить единовременный
выкуп по числу его воинов и затем, несколько отступив от города,
заключил мир с царями Львом и Александром через посредство пяти
своих послов. Главные пункты договора заключались в следующих
обязательствах греков: 1) платить дань русским на каждый из старших
городов, в которых сидели князья — подручники Олега (Киев, Чернигов,
Переяславль, Полоцк, Ростов, Любеч и др.); 2) давать корм тем русским,
которые приходят в Византию, а гостям — русским месячное
содержание. Греки только прибавили необходимую оговорку, чтобы русские,
приходящие в Византию, не разбойничали. В 911 г. был заключен
второй договор в Византии через послов Олега. Он касается отношений
(уголовных и гражданских) между греками и русскими,
находившимися в Византии, международных обязательств русских возвращать
имущество греков, потерпевших кораблекрушение, взаимного выкупа, и
возвращения в отечество рабов пленников.
Игорь (?-945) — князь киевский (с 912), сын Рюрика, в 945 г. заключил
новый, третий договор с греками, в который включены статьи из
договоров 907 г. и 911 г. с некоторыми изменениями не в пользу русских и с
добавлением о пограничных странах.
В 945 г. князь Игорь со своей дружиной отправился в древлянскую
землю за данью. Собрав дань и посчитав ее недостаточной, князь с
дружинниками вернулся, чтобы собрать дань еще раз. Возмущенные таким
произволом, древляне из Искорестеня разбили небольшой отряд
Игоря, а его самого убили, привязав к склоненным верхушкам двух
соседних деревьев.
«На полях написано рукою автора: «Прежде всего обращает на себя
внимание первоначальная община, подтверждаемая писателями и
обнаруживающаяся постоянно, ибо она обезопасила себя и не пропала». —
Примеч. И. С. Аксакова.

08 Ольга (христианское имя — Елена) (ок. 920-969) — великая княгиня
киевская, правительница Киевской Руси (945-969), жена киевского
великого князя Игоря, мать князя Святослава, первая христианка среди
киевских князей. Как первая русская правительница-христианка была
причислена Русской Православной Церковью клику равноапостольных
святых. По преданию, происходила из древнего славянского рода,
родилась недалеко от Пскова в селе Выбуты (Выбуцы) в верховьях реки
Великой. После убийства древлянами мужа в 945 г. уничтожила два
свадебных посольства к ней древлянского князя Мала («повелела Ольга
отрокам своим засыпать живыми вместе с ладьей, и отроки исполнили
повеление княгини»). В 946 г. по тому же языческому обычаю еще раз
жестоко отомстила древлянам: сожгла их город Коростень (Искоростень),
предала смерти более 5 тыс. его жителей, уничтожила почти поголовно
древлянскую знать; при разгроме города погиб и сам князь Мал. Во
избежание подобных «древлянскому» конфликтов, ввела «уроки», «уставы»
и «погосты» (определила размеры, периодичность сбора и места
собираемой дани).
09 По арабским источникам, на Руси в IX в. существовало 3 государства:
Куябия (Киевская земля), Словения (Новгород) и Арса. Новгород, или как
он тогда назывался Словенск, был столицей Словении. В 862 г., согласно
Повести Временных Лет, Новгород стал столицей государства
Рюриковичей, но уже в 882 г. князь Олег перенес столицу в только что
захваченный Киев. В 970 г. новгородское вече прислало в Киев к князю
Святославу послов и в Новгород был послан княжить Владимир, сын Святослава.
10 Святослав Игоревич (?-972) — великий князь киевский, князь нового-
родский (964-972), сын князя Игоря Рюриковича и княгини Ольги.
11 В се же время придоша людье ноугородьстии, просяще князя соб : «Аще
не пойдете к намъ, то налЪземъ князя собЪ». И рече к нимъ Святославъ
«Л бы пошел кто к вамъ». (Повесть временных лет, 49).
12 Владимир I Святославич в 970 г. получил в удел Новгородскую область.
13 Ярополк I (?-980) — старший сын князя Святослава, стал князем
киевским в 972 г.
14 Олег Святославич (ок. 962-977) еще при жизни отца в 970 г. получил в
управление древлянские земли.
15 В 967 г. Святослав с дружиной в 10 тыс. воинов вторгся в Болгарию и
разбил войско болгарского царя Петра. Он дошел до устья Дуная, где
«поставил» город Переяславец, решив сделать этот город столицей всей
Руси и, по словам летописца, сказал своей матери: «Не любо мне сидеть в

Комментарии
787
Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае — там середина земли моей!
Туда сходится все хорошее: из Греции золото, поволоки, вина и разные
плоды, из Чехии и Венгрии серебро и кони, из Руси меха и воск, мед и
рыбы». В 970 г., оставив сыновей княжить в Киеве, Новгороде и во Вручие,
Святослав начал новый военный поход. С большим войском (около 60
тыс. чел.) он пошел в Болгарию, где поставил задачей заключить договор
с болгарами и с венграми против Византии. Около 971 г. начал воевать с
Византией. После боя с превосходящим по численности византийским
войском у Большого Преслава и Доростола, выдержав со своим войском
3-месячную осаду, Святослав заключил в 971 г. мир с императором
Иоанном I Цимисхием, а на обратном пути в Киев у днепровских порогов
погиб в бою с печенежским князем Курей у острова Хортица.
О том же
Печатается по: Аксаков К. С. Полное собрание сочинений. М., 1861. Т. 1.
С. 7-16. К статье дано примечание редактора Полного собрания
сочинений — И. С. Аксакова: «Черновая, неоконченная рукопись, на которой, в
заглавии, написано: «Переворот Петра Великого». Так как о самом перевороте
нет почти ни слова, то мы сочли нужным изменить заглавие. Относится,
вероятно, к 1850 году».
116 Библ. «... а где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3:17).
117 Новгородские летописи — списки летописных сводов, посвященные
истории Новгородской и других русских земель с XI по XVIII в. В состав
Новгородской первой летописи входят Краткая редакция Русской
правды, летописный свод, предшествовавший «Повести временных лет»,
и др.
118 Вече — народное собрание в древней и средневековой Руси в X-XIV вв.
Наибольшее развитие получило в русских городах 2-й половины
XI—XII вв! Решало вопросы войны и мира, призывало и изгоняло князей,
принимало законы, заключало договоры с другими землями и т. д. В
Новгороде, Пскове и Вятской земле сохранялось до конца XV —
начала XVI в.
119 Земский Собор — высшее сословно-представительное учреждение в
России середины XVI — конца XVII в. Включало членов Освященного
собора (архиепископы, епископы и др. во главе с митрополитом, с
1589 г. — с патриархом), Боярской думы, «государева двора», выборных

от провинциального дворянства и верхушки горожан. На Земских
Соборах рассматривались важнейшие общегосударственные вопросы
(избрание на царство, присоединение новых территорий, принятие
важнейших законов и т.п.). За 135 лет своего существования (1549-1684 гг.)
было созвано 57 соборов.
120 Опричнина (от древнерусского «опричь» — кроме; «опричный» —
«особый») — название отряда телохранителей Ивана IV Грозного и части
государства (государева удела), выделенной в особое управление. В
опричнину вначале набрали 1000 человек, князей, дворян и пр., но число их
скоро достигло 6000.
121 Феодор, или Федор Иванович (1557-1598) — сын Ивана IV, русский царь
(с 1584 г.).
122 Лжедмитрий I (?—1606) — русский царь с 1605 г. — самозванец
(предположительно — Отрепьев Григорий). В 1601 г. объявился в Польше под
именем сына Ивана IV Грозного — Дмитрия. В 1604 г. с польско-
литовскими отрядами перешел русскую границу, был поддержан частью
горожан, казаков и крестьян. В июле 1605 г., после смерти царя Бориса
Годунова и убийства его сына Фёдора, вступил во главе войска в Москву
и венчался на царство. Убит боярами-заговорщиками во главе с
князем В. И. Шуйским.
123 Шуйский Василий Иванович (при вступлении на престол Василий IV Ио-
аннович) (1552-1612) — царь московский и всея Руси (1606-1610),
прямой потомок Рюрика по линии князя владимирского
Ярослава Всеволодовича.
124 Лжедмитрий II («Тушинский вор») (?-1б10) — самозванец неизвестного
происхождения. С 1607 г. выдавал себя за якобы спасенного царя Лже-
дмитрия I. В 1608-1609 гг. создал Тушинский лагерь под Москвой, откуда
безуспешно пытался захватить столицу. С началом открытой польской
интервенции бежал в Калугу, где был убит.
125 Смутное время, наступившее в России после смерти Ивана Грозного со
смертью в Угличе в 1591 г. царевича Дмитрия, последнего
представителя династии Рюриковичей, окончилось с избранием Земским Собором
21 февраля 1613 г. на российский престол представителя новой
династии Романовых — Михаила Федоровича (1596-1645).
126 Годунов Борис Федорович (ок. 1552-1605) — русский царь (избран
Земским собором 17 февраля 1598 г.). Сын боярина Фёдора Годунова.
С 1577 г. кравчий, с осени 1580 г. боярин. В 1587-1598 гг. при царе
Фёдоре Ивановиче фактический правитель государства.

Комментарии
789
27 «См. ниже «Вступление в Историю Земских Дум». В этой статье, равно как
и в других, взгляд автора на особенные отношения народа к власти в
племенах славянских объясняется вполне, с устранением всяких
недоразумений. Имея пред собой несомненный исторический факт и такие
явления, как напр. Новгород, не хотевший, при своем Вече, оставаться
без князя (явления, в смысл которых мы до сих пор мало
вдумались), — автор полагает, что народы славянские поставили себе идеалом
совмещение полной свободы жизни (следовательно и свободы мысли
слова) со свободою действий, предоставленной правительству в сфере
государственной. Признавая начало государственное началом внешней
правды, и стремясь к правде внутренней, народ в России избегал
гарантий, потому что они противоречили началу нравственному, доверию,
которое он положил в основание своих отношений к Государству;
потому что народ искал не равновесия в соперничестве, а согласия, не отел
условиями стеснять ни себя, ни правительство. И боялся, ставши сам
как бы частью правительства, заразить свою жизнь элементом внешней
правды и внешнего принуждения, элементом ложным, гибельным для
внутренней правды и свободы. Эта свобода жизни должна находить себе
верное обеспечение в свободе мысли и слова, в единстве духовном,
связующем народ и власть. Таков, по мнению автора должен был смысл
исторических фактов, таков взгляд Русского народа, из них
вытекающий». — Примеч. И. С. Аксакова.
28 Холопи (холопы) — в России в X — начале XVIII в. категория населения,
по правовому положению близкая к рабам. Изначально не имели
собственного хозяйства и исполняли различные работы в хозяйстве
феодала. Холопами становились в результате пленения, продажи за долги,
брака с холопом или холопкой. С XVII в. холопы получали в пользование
землю и облагались повинностями. С введением в 1722 г. подушной
подати холопы превратились в крепостных крестьян.
29 Бояре — в России IX-XVII вв. высшее сословие, с XV в. — высшие чины
служилых людей, первые чины Боярской думы, занимали главные
административные, судебные и военные должности, возглавляли приказы,
были воеводами.
Окольничий — придворный чин и должность в Русском государстве
XIII — начала XVIII вв.; возглавлял приказы, полки; с середины XVI в. —
2-й думный чин Боярской думы; стольник — дворцовый (придворный)
чин-должность в Русском государстве XIII—XVII вв.; первоначально
прислуживал князьям (царям) во время торжественных трапез, сопровождал

790
их в поездках; позднее стольники назначались на воеводские,
посольские, приказные и другие должности.
Дворяне, дворянство — одно из высших сословий общества, обладавшее
закрепленными в законе и передаваемыми по наследству привилегиями.
В отличие от западноевропейского дворянства — родовой знати,
аристократии [noblesse, nobility — от лат. nobilis — знатный] — на Руси
дворянство при своем возникновении представляло собою служилый
(военно-служилый) слой, противопоставляемый боярству — родовой
аристократии. Служилый характер русского дворянства был закреплен
петровской Табелью о рангах (1722), предусматривающей пополнение
дворянства за счет выходцев из других сословий, получавших
дворянство в результате продвижения по государственной службе: чиновникам
XIV-IX классов давалось личное дворянство, с VIII (для военных с XII)
класса — потомственное дворянство.
Дети боярские — в XV-XVII вв. категория служилых людей «по
отечеству»: мелкие феодалы на военной службе у князей, царей, бояр, церкви.
В начале XVIII в. слились с дворянством.
Однодворцы — категория государственных крестьян и разорившихся
дворян, обладающих «одним двором», без зависимого населения (в
основном бывшие служилые люди «по прибору»).
130 Местничество — система распределения служебных мест в Русском
государстве с XIV-XV вв. при назначении на военную, административную и
придворную службу с учетом происхождения, служебного положения
предков и личных заслуг. Стремление занять соответствующее «место» в
системе феодальной иерархии (термин «местничество» произошел от
обычая считаться «местами» на службе и за государевым столом. Тот из
феодалов, который считал свое происхождение более древним,
благородным и знатным, либо личные свои заслуги значительными, занимал
место ближе к царю и, соответственно, претендовал на более высокую
должность в войске или в гражданской администрации). Законодательно
местничество было отменено в 1682 г.
131 Служилые люди — в Русском государстве XIV — начала XVIII в. лица,
находившиеся на государственной службе. С XVI в. делились на
служилых людей «по отечеству» (бояре, дворяне, дети боярские), владевших
землей с крестьянами, имевших привилегии и занимавших
руководящие должности в армии и государственном управлении, и служилых
людей «по прибору» (стрельцы, пушкари, городовые казаки и т.д.),
набиравшихся из крестьян и посадских людей; получавших денежное и

Комментарии
791
хлебное жалованье и освобождавшихся от государственных налогов
и повинностей.
132 Orphelin — сирота (фр.).
133 Waise — сирота (нем.).
Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею
г. Соловьева. По поводу I тома
Черновая, неоконченная рукопись К С. Аксакова, относящаяся к 1851 г.
По предположению ее публикатора И. С. Аксакова, вошла в «Полное
собрание сочинений» К С. Аксакова 1861 г. Текст печатается по: Аксаков К. С.
Несколько слов о русской истории, возбужденных Историею г. Соловьева.
По поводу I тома//Аксаков К С. Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 1861.
С. 39-58. В оглавлении тома статья названа «По поводу I тома Истории
России г. Соловьева».
134 Соловьев Сергей Михайлович (1820-1879) — выдающийся русский
историк. В 1847 г. (в возрасте 27 лет) защитил докторскую
диссертацию, стал профессором и занял кафедру в Московском университете,
автор фундаментального 29-томного труда «История России с
древнейших времен» (1851-1879). Труд был задуман в середине 1840-х гг.,
материалы для него собирались с 1848 г., а первый том вышел осенью
1851 г. В нем Соловьев рассмотрел предысторию и начальный период
Руси — «откуда пошла Русская земля и кто были в ней первые князья»,
обозначил свою оригинальную позицию, противостоящую как
исторической концепции H. M. Карамзина, так и его собственного учителя
М. П. Погодина. В центре концепции С. М. Соловьева — идея
исторического развития как «естественного и необходимого процесса»,
рассуждения о «трех условиях, влияющих на жизнь народа», к которым
относятся природа, географическая среда (огромная равнина со
множеством рек, не имевшая четких естественных границ, доступная
нашествиям), природа племени (в данном случае арийского,
славянского, способного к историческому прогрессу на пространствах
Восточной Европы и смежных с нею юго-восточных земель) и ход
внешних событий, влияния, идущие от народов, которые его окружают
(борьба с нашествиями юго-восточных кочевников и т.д.). Своеобразие
России Соловьев объяснял, в первую очередь, ее промежуточным
положением между Европой и Азией и длительной борьбой со степными

792
кочевниками. Особенностью позиции Соловьева стало и отрицание
«норманнского» и «монгольского» периодов, так как, по его мнению,
при начале истории Древней Руси варяги (норманны) сами
подчинились местным родовым отношениям, а влияние татаро-монгольского
ига не было определяющим для внутреннего развития Руси. Эти
особенности во многом обуславливались приверженностью Соловьева т. н.
«теории родового быта», считавшей исходным моментом истории и
права арийских народов своеобразный союз кровных родственников,
именуемый родом, в противоположность другой школе, утверждавшей,
что таким моментом являлась патриархальная семья, семейная или
соседская община. Исторической концепции Соловьева и особенно его
взглядам на исконность родового строя у восточных славян, борьбу
родовых и государственных начал в русской жизни со времен первых
князей-Рюриковичей и до Ивана Грозного, когда собственно
государственные отношения в политике наконец победили (при сохранении
родовых пережитков в составе «политического быта» и в дальнейшем)
и оппонировал К. С. Аксаков.
135 «В рассуждении о Ломоносове». — Примеч. И. С. Аксакова.
136 Нестор, древнерусский писатель, летописец XI — начала XII в., монах
Киево-Печерского монастыря. Автор житий князей Бориса и Глеба,
Феодосия Печерского. Традиционно считается одним из авторов «Повести
временных лет».
137 Это важное указание принадлежит Ю. Ф. Самарину. — Примеч.
И. С. Аксакова.
Самарин Юрий Федорович (1819-1876) — русский общественный
деятель, историк, публицист, один из идеологов славянофильства.
Приведены слова св. апостола Павла из его послания к галатам: «Все вы, во
Христа крестившиеся, во Христа облеклись» (Гал. 3:27). — Примеч. сост.
138 Космополиты (от греч. kosmopolites — космополит, гражданин
мира) — люди, отказавшиеся от национальных традиций и культуры, от
государственного и национального суверенитета во имя единства
человечества.
139 Дмитрий Донской (1350-1389) — великий князь московский (с 1359) и
владимирский (с 1362). Сын князя Ивана II Красного и его второй жены
Александры. При нем появились на Руси первые огнестрельные
орудия — тюфяки, пушки, а также пищали и самострелы.
140 Федор Алексеевич (1661-1682) — русский царь с 1676 г. Сын царя
Алексея Михайловича и М. И. Милославской.

Комментарии
793
141 Креатуры (от лат. creatura — создание, творение) — ставленники,
послушные исполнители воли своего покровителя.
142 Следующие за этим строки, помещаемые в выноске, в рукописи
находятся на полях, в виде заметок для себя. «Поэтому, когда явился общий
княжеский род, явилось и общее название, название Руси. Оно вошло не как
название победившего народа к побежденному, или даже просто одного
народа к другому. Русь вовсе не была народ. Но Русь, выражая собою
государственное и поэтому централизирующее начало, как такое,
заключало в себе единство, которое и распространялось на все земли и общины,
где это государственное начало утвердилось. Новгородцы, проводив Русь
на Юг, избавились от названия... (неразборчиво).
Таким образом название Руси перешло мало-помалу на {всю?) Русь.
Сперва княжество Киевское, потом Южная Русь, потом Северная.
Призвали (Варягов) отдельные общины; в своей отдельности они и
продолжали оставаться, а призывали и принимали князей они из одного
племени Рюрикова, что, кроме неопределенной связи братства, едино-
племенности и однобытности, составляло новую связь. Род Рюриков был
для славянских общин рассадником, seminarium, заводом князей. Князья
Рюриковского завода казались лучше других, какого-нибудь другого
завода. Славяне же были не завод, а община.
Названия общего очевидно не было; ибо там, где исключительности
национальной не было, выступало человеческое на первый
план, — союз человеческий. И теперь редко крестьянин назовет себя
Русским, а скажет: я Костромич, Калужанин и т.д. Название Славян
было известно Славянам, а употреблялось, кажется, редко». — Примеч.
И. С. Аксакова.
143 Метрополия {греч. metropolis, от meter — мать и polis — город) — здесь:
в буквальном смысле «мать городов», столица.
144 Иван Васильевич, или Иоанн III (1440-1505) — великий князь всея Руси
(с 1462), сын великого князя Василия И. Женат первым браком (1452 г.)
на княжне тверской Марии Борисовне, вторым — на Софье Палеолог
(урожд. Зоя) (1443/1449-1503), дочери правителя (деспота) Морей
(Пелопоннеса) Фомы Палеолога, племяннице последнего
византийского императора Константина XI, погибшего при взятии
Константинополя турками в 1453 г. Став в 1472 г. супругой Иоанна, Софья начала
развивать идею России как Третьего Рима, тогда при дворе возникли
строгий этикет и небывалая пышность; был введен новый герб страны,
соединявший герб московского княжества, изображавшего Георгия

794
Победоносца, с двуглавым орлом византийской империи. 4 февраля
1498 г. впервые в истории России Иоанн III в Успенском соборе в
Москве торжественно венчал на царство своего внука, сына Ивана
Молодого — Дмитрия Ивановича (1483-1509), великого князя
владимирского (1498-1502), который в силу придворных интриг так и не стал
преемником отца.
145 Согласно «Повести временных лет», в этот год посольство чуди, веси,
словен и кривичей, — народов, раздираемых междоусобными войнами,
отправилось в землю варяжскую, чтобы найти князя, который мог бы
положить конец этим раздорам.
146 Здесь рукопись кончается, но продолжение находим в следующих
листах, начинающихся с очерка Московского периода и принадлежащих,
очевидно, к другому списку той статьи, несколько переделанному. Очерк
Московского периода излагается в нем в более сжатом виде. —
Примеч. И. С. Аксакова.
147 «В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали
сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и
была у них усобица, и стали воевать друг с другом». («Повесть временных
лет», перевод Д С. Лихачева).
148 «И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как
другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные
готландцы, — вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи
и весь: "Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет.
Приходите княжить и владеть нами"». («Повесть временных лет»,
перевод Д С. Лихачева).
149 «Сверху листа приписано несколько строк, из которых можно
разобрать следующее: "Государство как принцип — зло. Но явления этого
принципа, факт, подлежат особому суждению. Государство должно
быть Христианское, но становится Христианским не принцип, а
люди, корпус государственный. К тому же внешний закон правды
должен быть почерпнут из внутреннего нравственного закона. Община
на земле хочет осуществить нравственный закон"...». — Примеч.
И. С. Аксакова.
150 Сверху строк приписано: «с Петра Государство является принципом; с
Петра оно становится выше всего Христианства: Земля, народ, община,
закон нравственный». — Примеч. И. С Аксакова.
151 Следующие за тем строки приписаны сверху листа. — Примеч.
И. С. Аксакова.

Комментарии
795
Записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»,
представленная государю императору Александру II в 1855 г.
Записка, написанная в 1855 г., предназначалась для нового российского
императора Александра И. Впервые была опубликована в 1881 г. И. С.
Аксаковым в разделе «Политическое обозрение» газеты «Русь» (Первые 8 частей
«Записки» в № 26. С. 11-15; части «Записки» с 9 по 12 в № 27. С. 17-20). Текст
печатается по: Записка К С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»,
представленная Государю Императору Александру II в 1855 г.//Ранние
славянофилы. А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К С. и И. С. Аксако-
вы/Сост. Н. Л. Бродский. (Историко-литературная библиотека. Вып. V). М.,
1910. С. 69-96.
152 Пожарский Дмитрий Михайлович (1578-1642) — князь. В 1598 г.
стряпчий и член Земского собора, с 1602 г. стольник, с 1613 г. боярин.
В 1608-1610 гг. сторонник Василия Шуйского его борьбе с Лжедмит-
рием II. С 1610 г. воевода в Зарайске. Участник Первого ополчения
1611 г. С октября один из руководителей Второго ополчения 1611-
1612 гг. и Земского правительства. В 1615 г. руководил боевыми
действиями против польских интервентов, в 1618 г. участвовал в
отражении похода войска польского королевича Владислава к Москве.
В 1617-1640 гг. возглавлял ряд приказов, участвовал в переговорах с
английскими, польскими и крымскими послами, был воеводой в
Новгороде (1628-1630).
153 Минин Кузьма (Козьма) Минич (?-1б1б) — нижегородский посадский
человек Был «говядарем», то есть мясником и считался очень
авторитетным человеком в Нижнем Новгороде. С сентября 1611 г. земский
староста. Инициатор и один из руководителей Второго ополчения 1611-
1612 гг., соратник князя Д. М. Пожарского. В сражениях за Москву против
польского гарнизона проявил личную храбрость. В 1612-1613 гг. вместе
с князем Д. Т. Трубецким и Д. М. Пожарским член земского правительства
(«Совета всей земли»), где занимался финансово-хозяйственными
вопросами. После избрания в 1613 г. царем Михаила Романова Минин
получил чин думного дворянина и вотчину в caic Богородском под
Нижним Новгородом с 9 деревнями «в род неподвижно», вошел в состав
Боярской думы.
154 Избрание на царство первого царя из династии Романовых Михаила
Федоровича состоялось 21 февраля 1613 г.

Михаил Федорович Романов (1596-1645) — царь (1613-1645),
основатель династии Романовых. Избран Земским собором на царство в
16 лет. В первые годы правления Михаила Фёдоровича (1613-1619)
реальная власть находилась у его матери и Салтыковых, в 1619-1633 гг.
фактическим правителем государства был его отец — патриарх Филарет,
носивший титул «Великого Государя». В 1625 г. Михаил Фёдорович
принял титул «Самодержца Всеросийского». При двоевластии
государственные грамоты писались от имени Государя Царя и Святейшего Патриарха
Московского и всея Руси.
Анна Иоанновна (1693-1740) — российская императрица с 1730 г. Дочь
царя Ивана V Алексеевича и П. Ф. Салтыковой, племянница Петра I. После
смерти императора Петра II Верховный тайный совет 19 января 1730 г.
принял решение пригласить Анну Иоанновну на престол при условии
подписания ею «пунктов» (т.н. «кондиций»), ограничивающих
самодержавную власть. 28 января 1730 г. в Митаве Анна Иоанновна подписала
«пункты», которые были оглашены в Кремлёвском дворце 2 февраля
1730 г. на собрании высших военных, гражданских и придворных чинов.
15 февраля Анна Иоанновна прибыла в Москву, где 25 февраля в
Кремлевском дворце приняла представителей оппозиции Верховному
тайному совету (А. М. Черкасский, В. Н. Татищев, А. Д. Кантемир и др.),
вручивших ей челобитную от дворянства о восстановлении самодержавной
власти, и разорвала «кондиции».
Раскол — отделение от Русской православной церкви части верующих,
не признавших церковные реформы 165 3-1656 гг. патриарха Никона
(1605-1681).
Библ. «... Царство Мое не от мира сего» (Иоан. 18: 36).
159 Библ. «... Царствие Божие внутрь вас есть» (Лук. 17:21).
160 В науке права «смешанная» конституция или конституция смешанного
типа — означает частично писаную конституцию, включающую
парламентские законы, судебные прецеденты, обычаи и доктринальные
толкования, которые определяют порядок формирования и полномочия
органов государства, принципы взаимоотношений государственных
органов между собой, а также государственных органов и граждан.
Однако, К. С. Аксаков имеет в виду, прежде всего, принцип смешанного
правления, утвердившийся в Англии, когда три возможных «чистых»
формы политического управления — монархия (власть одного),
аристократия (власть немногих), демократия (власть большинства) были
«смешаны» в треугольнике палата общин — палата лордов — монархия,

Комментарии
797
с тем чтобы представлять и уравновешивать разные социальные
интересы и слои.
Архонт — высшее должностное лицо в древнегреческих полисах. В
Афинах около середины VII в. до н. э. коллегия архонтов состояла из 9 лиц.
В V в. до н. э. утратили свое значение.
Individu — субъект {фр).
Строки из произведения Ломоносова «Ода на день тезоименитства его
императорского высочества государя великого князя Петра
Федоровича» (1743 г.).
Так, например, в тексте первой трети XIX в. «Собрание от святаго писания
об антихристе» о Петре Первом сказано: «... тако той лжехристос,
восхищая на себя славу Сына Божия превысочайшую, именовася Петр Первый,
и прочие по нем тако же именуются. И паки именовася Божеством
России, яко же свидетельствует книжка "Кабинет Петра", лист 2: "Он Бог твой,
о Россия! Он члены взял в тебе плотския, сошед к тебе от горних мест";
ибо он древний змий, Сатана, прелестник, свержен бысть за свою
гордыню от горних Ангельских чинов, сошед по числу своему 66в} взяв члены
себе плотския, яко же Св. пишут Ефрем и Ипполит: «Родится сосуд
скверный от жены, и Сатана в него вселится, и начнет творити волею своею"»
(http://www.staropomor.ru/posl.vrem(5)/sobranie_svpisanija.html)
Библ. «... ибо нет власти не от Бога» (Рим. 13:1).
В 1660 г. царь Алексей Михайлович собрал «гостей» и высшие слои
московского купечества по вопросу о борьбе с хлебной дороговизной.
Иго было окончательно свергнуто в 1480 г. после отказа великого князя
московского Ивана III Васильевича платить Орде ежегодную дань (1476)
и вызванного этим неудачного похода на Русь хана Большой Орды Ах-
мата («Стояние на р. Угре» 1480 г.).
Имеется в виду присоединение при Иване IV Грозном (1530-1584)
Казанского, Астраханского и Сибирского царств.
Малороссия — название в официальных документах восточной части
Украины, расположенной на левом берегу Днепра; вошла в состав
Русского государства после Переяславкой Рады 1654 г.; статус окончательно
был закреплен договором о вечном мире 1686 г. между Россией и
Польшей. Правобережная Украина была присоединена к России в 1793 г.
Соборное Уложение 1649 г. — первый в русской истории печатный свод
законов Русского государства, принятый на Земском соборе, созванном
16 июля 1648 г. и действовавший вплоть до 1832 г.; не имел аналогов в
европейской практике своего времени.

171 «Орел» — первый русский двухпалубный военный корабль, был
построен в 1669 г. на верфи, расположенной в селе Дединово на левом берегу
р. Оки при впадении в нее Москвы-реки.
172 Симеон Полоцкий (в миру Петровский-Ситнианович Самуил Емельяно-
вич) (1628-1680) — церковный деятель, богослов и писатель. Учился в
Киево-Могилянской коллегии, принял монашеский постриг с именем
Симеона. Преподавал в братской школе в Полоцке, где познакомился с
Алексеем Михайловичем при посещении царем этого города в 1656 г.
По прибытии в Москву (1666) жил в Заиконоспасском монастыре,
обучая там государевых подьячих. С 1667 г. занимался воспитанием царских
детей. В этом же году по его инициативе в Москве было основано первое
в России всесословное высшее учебное заведение под названием
«Эллино-греческие схолы» (на основе Типографской школы в
Заиконоспасском монастыре). Полоцкому же приписывается авторство
первоначального проекта Устава («Привилеи») академии, представленного на
утверждение Фёдора Алексеевича в 1682 г. учеником и преемником
Полоцкого Сильвестром Медведевым.
173 В 1681-1682 гг. собраны были выборные от служилых людей, которым
было предложено обсудить новый воинский устав; на этом собрании
была проведена отмена местничества; тогда же выборные от тяглых
людей обсуждали вопросы податного обложения.
174 Екатерина I Алексеевна (Марта Скавронская) (1684-1727) —
императрица с 1725 г., вторая жена Петра I, мать императрицы Елизаветы
Петровны. Возведена на престол гвардией во главе с А. Д. Меншиковым,
который стал фактическим правителем государства.
175 Елизавета Петровна (1709-1761) — российская императрица
с 1741 г. Вступила на престол в результате дворцового переворота, с
помощью гвардии свергнув и заточив в крепость малолетнего Ивана VI
Антоновича.
176 Петр III Федорович (1728-1762) — российский император в 1761-
1762 гг., был свергнут с престола женой — будущей императрицей
Екатериной II, опиравшейся на гвардию, Г. Г. и А. Г. Орловых и др.
177 Имеется в виду восстание 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади в
Санкт-Петербурге.
178 Речь идет о Московском восстании 1682 г. (по имени князя И. А.
Хованского, руководителя стрелецкого движения, начальника Стрелецкого
приказа, восстание получило название «Хованщина», в нем участвовали
стрельцы и старообрядцы) и Стрелецком восстании 1698 г. (когда около

Комментарии
799
4 тысяч московских стрельцов сместили своих начальников и
отправились к Москве, где установили связь с царевной Софьей Алексеевной,
готовившей дворцовый переворот, однако были разбиты под
Новоиерусалимским монастырем 18 июня; в течение года было казнено
1182 стрельца и сослан 601, а следствие и казни продолжались до
1707 г.).
Даточные (даточные люди) — в России XV-XVII вв. лица из тяглого
населения, отданные на пожизненную военную службу, поставка которых,
наряду с городовым, острожным и ямским делом, была одною из
наиболее тяжелых личных повинностей, ложившихся на крестьянские и
посадские общины.
Кабальные записи — записи, закрепляющие состояние кабального
холопства. Кабальные холопы — в Русском государстве XV-начала
XVIII в. — бывшие свободные люди, ставшие временными холопами до
отработки взятого в долг денежного займа.
Имеются в виду события «пугачевщины» — крестьянской войны 1773—
1775 гг. под предводительством донского казака Емельяна Ивановича
Пугачева (1740 или 1742-1775), который выдавал себя за
императора Петра III.
Цензура (лат. censura) — система государственного надзора (обычно в
виде предварительного просмотра) за содержанием печатных изданий,
театральных постановок и т.п. В России возникла в начале XVIII в.
Делилась на общую (внутреннюю и иностранную) и ведомственную
(духовная, военная, театральная и др.). Традиционно цензура вверялась
Министерству народного просвещения, а руководило всею ее деятельностью
Главное управление цензуры. «В помощь ему и для высшего руководства
цензоров» утверждался Верховный цензурный комитет, состоявший из
министров народного просвещения, внутренних и иностранных дел,
местные цензурные комитеты — в Москве, Дерпте и Вильно. Право на
цензуру, кроме того, оставалось за духовным ведомством, академией и
университетами, некоторыми административными, центральными и
местными учреждениями (к 1860-м гг. насчитывалось 22 специальные
цензуры). Деятельность этих учреждений в 1804-1865 гг. регулировалась
цензурными уставами. Так, наиболее развернутый цензурный устав
1826 г. трактовал принципиальные задачи цензуры следующим образом:
цензура должна контролировать три сферы общественно-политической
и культурной жизни общества: 1) права и внутреннюю безопасность,
2) направление общественного мнения согласно с настоящими обстоя-

800
тельствами и видами правительства, 3) науку и воспитание юношества;
цель учреждения цензуры состоит в том, чтобы «произведениям
словесности, наук и искусства при издании их в свет посредством
книгопечатания, гравирования и литографии дать полезное или, по крайней мере,
безвредное для блага отечества направление».
Дополнение к Записке «О внутреннем состоянии России»,
представленной государю императору Александру II
Константином Сергеевичем Аксаковым
Впервые: Константин Аксаков. Дополнение к Записке о внутреннем
состоянии России, представленной Государю Императору Александру II
Константином Сергеевичем Аксаковым//Русь. М. 1881. № 28. Политическое
обозрение. С. 12-14. Текст печатается по первой публикации.
183 В перепечатке аксаковской работы, которую осуществил Н. Л. Бродский
([Аксаков К С] Дополнение к «Записке»//Ранние славянофилы. А. С.
Хомяков, И. В. Киреевский, К С. и И. С. Аксаковы/Сост. Н. Л. Бродский.
(Историко-литературная библиотека. Выпуск V). М., 1910. С. 97-102),
начало текста, названное составителем «небольшим предисловием»,
отсутствует.
184 Таковая подписка взята была с Хомякова. Отец автора «Записки»,
больной старик, почти не выезжавший из дому и отпустивший себе бороду,
также был обязан подпискою у себя на дому: «бороду сбрить и впредь
оную не отпускать». — Примеч. И. С. Аксакова.
О русском воззрении
Впервые: Русская беседа. 1856. № 1. Смесь. С. 84-86. Текст печатается
по: Аксаков К. С. О русском воззрении //Аксаков К. С, Аксаков И. С.
Литературная критика/Сост., вступит, статья и коммент. А. С. Курилова. М., 1981.
С. 197-198.
185 «русская беседа» — славянофильский журнал, издававшийся на паях
А. И. Кошелевым, Ю. Ф. Самариным, А. С. Хомяковым и В. А.
Черкасским, составлявшими совет редакции. Целью журнала было
объявлено: «изучать русскую жизнь в истории и народном быту,
разрабатывать этот едва початый рудник и посильно содействовать к развитию

Комментарии
801
русского воззрения на науки и искусства, к возбуждению русских
нравов и обычаев». Журнал выходил в Москве с 1856 по I860 г., под
редакцией А. И. Кошелева и соредакторов Т. И. Филиппова, И. С.
Аксакова и др.
186 Гомер (Омер, Омир) — легендарный автор древнегреческих эпических
поэм «Илиада» и «Одиссея», нищий слепой старец, бродивший по
Греции, платя за гостеприимство чтением своих стихов.
187 Шекспир (Shakespeare) Уильям (1564—1616) — выдающийся английский
драматург, поэт, актер эпохи Возрождения.
Еще несколько слов о русском воззрении
Впервые: Русская беседа. 1856. № 2. «Смесь». С. 139-147. Текст
печатается по: Аксаков К. С. Еще несколько слов о русском воззрении//Аксаков К. С,
Аксаков И. С. Литературная критика/Сост., вступит, статья и ком-
мент. А. С. Курилова. М., 1981. С 198-205.
188 Речь идет о заметках «Несколько слов о критике. — «Русская беседа» и так
называемое славянофильское направление. — Библиографические
новости» (Русский вестник. 1856. Т. 3. Июнь: Книжка первая. «Современная
летопись». С. 212-224), принадлежащих, как предполагает К С. Аксаков,
перу редактора-издателя журнала «Русский вестник» — Михаила Ники-
форовича Каткова (1818-1887).
189 Имеется в виду редакционная статья «Заметки «Русского
вестника» — Вопрос о народности в науке» (Русский вестник. 1856. Т. 3. Июнь:
книжка вторая. «Современная летопись». С. 312-319), где речь шла о
статье Ю. Ф. Самарина «Два слова о народности в науке» (Русская беседа.
1856. №1. «Науки». С. 35-47).
190 Здесь К. С. Аксаков не совсем точно цитирует свою статью «О русском
воззрении»: «Дело человечества совершается народностями, которые
не только от того не исчезают и не теряются, но, проникаясь общим
содержанием, возвышаются и светлеют, и оправдываются, как
народности» (К. А[ксаков]. О русском воззрении//Русская беседа. М. 1856.
№1. «Смесь». С. 84).
191 Цитируются слова персонажа комедии Александра Сергеевича
Грибоедова (1794-1829) «Горе от ума» (1824 г.) Молчалина — лицемерного,
угодливого карьериста, объявившего главными своими достоинствами
«умеренность и аккуратность».

802
192 Цитируются слова одного из двух офицеров — персонажей пьесы
Н. В. Гоголя «Театральный разъезд после представления новой комедии».
193 Слова первого послания фессалоникийцам св. апостола Павла: «Все
испытывайте, хорошего держитесь» (1 Фес. 5:21).
Передовые статьи газеты «Молва»
В еженедельной газете «Молва», организованной и издававшейся в 1857 г.
в Москве на средства и фактически под редакцией К С. Аксакова
(официальным редактором числился Сергей Михайлович Шпилевский (1833-1907)),
он впервые в русской периодике ввел новую форму — передовую статью.
Сопроводив своими передовицами более двух десятков номеров газеты
(всего с 13 апреля по 28 декабря вышло 38 номеров «Молвы»), Аксаков
проводил в них славянофильские взгляды «просто, ясно, решительно, как тезис
без доказательств» (Си:.ЦимбаевН. И. Газета «Молва» 1857 года (из истории
славянофильской периодики)//Вестник Московского ун-та. Сер. 8. История.
1984. № 6. С. 19).
Печатается по: \Аксаков К. С] Москва, 12 Апреля//Молва. Литературная
газета. М. 1857. № 1. Суббота 13 апреля. С. 1-2; Москва 19 Апреля//Там же.
№ 2. Суббота 20 апреля. С. 13; Москва. 26 Апреля//Там же. № 3. Суббота
27 апреля. С. 29; Москва, ЗМая//Тж же. № 4. Суббота 4 мая. С. 41-42; Москва,
10 Мая/Дж же. № 5. Суббота 11 мая. С. 57; Москва, Ц Мая/'/Там же. № 6.
Суббота 18 мая. С. 73-74; Москва, 24 Мая//1ж же. № 7. Суббота 25 мая.
С. 81-82; Москва, 31 МаяЦЧж же. № 8. Суббота 1 июня. С 89-90; Москва,
7 Июня/Дж же. № 9. Суббота 8 июня. С. 97-98; Москва, 14 июняЦЪж же.
№ 10. Суббота 15 июня. С. 105-106; Москва, 21 июня/'/Там же. № 11. Суббота
22 июня. С. 119-120; Москва, 28 Июня/'/Там же. № 12. Суббота 29 июня.
С 133-134; Москва, 5 Июля//Ъж же. № 13. Суббота 6 июля. С. 149; Москва,
13 Июля//Тж же. № 14. Суббота 13 июля. С 161-162; Москва,
26 Июля//Тж же. № 16. Суббота 27 июля. С. 181-182; Москва,
26 Июля//Чж же. № 17. Суббота 3 августа. С. 193; Москва, 9 Августа//Тж же.
№ 18. Суббота 10 августа. С. 205-206; Москва, 16 Августа//Там же. № 19.
Суббота 17 августа. С. 217-218; Москва, 23 Августа//Там же. № 20. Суббота
24 августа. С. 227; Москва, 30 Августа//Там же. № 21. Суббота 31 августа.
С. 240; Москва, 6 Сентября//Там же. № 22. Суббота 7 сентября. С. 252.
В большинстве случаев орфография статей приведена в соответствие
с нормами современного русского языка, но сохранена авторская
пунктуация.

Комментарии
803
194 Неточная цитата из стихотворения А. С. Хомякова «Давид» (1844): «Певец
Давид на подвиг ратный/Не брал ни тяжкого меча,/Ни шлема, ни брони
булатной,/Ни лат Саулова плеча;/Но духом Божьим осененный,/Он в
поле камень брал простой,/И падал враг иноплеменный,/Сверкая и
гремя броней./И ты, — когда на битву с ложью/Восстанет правда дум
святых, — /Не налагай на правду Божью/Гнилую тяжесть лат зем-
ных./Доспех Саула — ей окова,/Саулов тягостен шелом:/Ее
оружье — Божье слово,/А Божье слово — Божий гром».
195 Цитата из стихотворения А. С. Хомякова «России» (1839).
196 В начале XVII в. Речь Посполитая предприняла действия, направленные
на расчленение России и ликвидацию ее государственной
самостоятельности, которые обычно называют польской интервенцией. После 1583 г.
князь Трансильвании (1571-1575) и польский король (1575-1586)
Стефан Баторий выдвинул план подчинения Русского государства Польше.
Однако, первый этап польской интервенции реализовался позже, в
правление его преемника Сигизмунда III и был связан с поддержкой Лжедми-
трия I, который обещал передать Речи Посполитой (а частично своему
тестю Мнишеку) западные районы Русского государства, поддержать ее
в борьбе со Швецией, ввести в России католичество и принять участие в
антитурецкой коалиции. После воцарения Лжедмитрий I по различным
причинам отказался делать территориальные уступки Польше и
заключать военный союз против Швеции. После убийства самозванца в мае
1606 г. в ходе антипольского восстания в Москве, отряды польско-
литовских магнатов составили основу военных сил Лжедмитрия II,
осадивших Москву и захвативших к осени 1608 г. значительную
территорию Европейской части Русского государства. Открытая агрессия
польских войск против России началась (с благословения папы римского
Павла V) осадой Смоленска (сентябрь 1609 г.), в марте 1610 г.
значительная часть тушинских польских войск перешла к Сигизмунду III. В
феврале 1610 г. посольством русских бояр, являвшихся ранее сторонниками
Лжедмитрия И, во главе с М. Г. Салтыковым был заключен договор с Си-
гизмундом III, по которому его сын Владислав признавался русским
царем. Это же подтвердила в августе 1610 г. «Семибоярщина» —
московское правительство, заключившее с командующим польской армией
гетманом Станиславом Жолкевским новый договор, в соответствии с
которым в ночь с 20 на 21 сентября польские войска вошли в Москву.
Столицу удалось освободить от них лишь в октябре 1612 г. Еще дважды, в 1612 г.
и в 1617-1618 гг. поляки предпринимали попытки завоевать Россию, но

804
неудачно. По Деулинскому перемирию 1618 г. русское правительство
было вынуждено уступить Польше смоленские (за исключением
Вязьмы), черниговские, новгород-северские земли с 29 городами, в том числе
Смоленск. После заключения договора был проведен обмен пленными, в
результате которого в Москву вернулся находившийся в плену отец царя
Михаила Романова патриарх Филарет и др. Королевич Владислав,
ссылаясь на соглашение с боярами-изменниками в 1610 г. и на то, что
некоторые москвичи признали его царем в 1611 г., долгое время не отказывался
от претензии на русский престол, сделав это лишь в 1634 г., после
очередной русско-польской войны (Смоленская война 1632-1634 гг.).
Смоленские и черниговские земли вернулись в состав по Андрусовскому
перемирию, завершившему русско-польскую войну 1654-1667 гг.
Условия этого перемирия были подтверждены «Вечным миром» между
Россией и Речью Посполитой, подписанным в Москве в 1686 г.
197 В 1847 г. стараниями К С. Аксакова, М. П. Погодина, С. П. Шевырева,
А. Г. Щербатова и др. впервые в истории Москвы было организовано
официальное юбилейное торжество по случаю ее 700-летия. По
«высочайшему повелению» празднование состоялось 1 января, в первый день
наступающего восьмого столетия «со времени исторического значения
столицы».
198 Неточная цитата из басни И. А. Крылова «Листы и корни» (1811): «В
прекрасный летний день.../Красуйтесь в добрый час!/Да только помните ту
разницу меж нас/Что с новою весной лист новый народится,/А если
корень иссушится, — /Не станет дерева, ни вас».
199 К С. Аксаков цитирует «Науку логики» Г. В. Ф. Гегеля: «Невежда
несвободен, ибо ему противостоит чужой мир, нечто стоящее выше и вне его, от
которого он зависит <...> Любознательность, влечение к познанию <...>
происходит лишь из стремления устранить это состояние несвободы и
усвоить себе мир в представлении и мышлении» (Гегель Г. В. Ф.
Энциклопедия философских наук. Ч. 1. Наука логики/ /Гегель Г. В. Ф. Соч.: В14 т. Т. 1.
М- Л. 1929.С. 106).
200 Цитата из стихотворения H. M. Языкова «Гений» (1825): «Когда, гремя и
пламенея,/Пророк на небо улетал — /Огонь могучий проникал/Живую
душу Елисея:/Святыми чувствами полна,/Мужала, крепла,
возвышалась/И вдохновеньем озарялась,/И Бога слышала она!/Так гений
радостно трепещет,/Свое величье познает,/Когда пред ним гремит и
блещет/Иного гения полет;/Его воскреснувшая сила/Мгновенно зреет для
чудес.../И миру новые светила — /Дела избранника небес!».

Комментарии
805
201 «Двадесять язык» — букв.: двадцать народов; однако во времена К С.
Аксакова известно было больше выражение: «двунадесять» — т. е. двенадцать.
«Нашествие двунадесяти язык» означало экспансию многонациональной
по составу армии Наполеона I Бонапарта в Россию в 1812 г., или вообще
множество языков и народов.
202 «Отелло» — (англ. The Tragedy of Othello, The Moor of Venice, часто кратко
«Отелло» по имени главного героя) — пьеса У. Шекспира, написана около
1604 г. Сюжет основан на произведении Джиральди Чинтио
«Венецианский мавр».
203 «Гамлет» — (англ. The Tragicall Historie of Hamlet, Prince of Den-
marke), — трагедия У. Шекспира, одна из самых известных его пьес,
написана в 1600-1601 гг. В ней главный герой (Гамлет), как и два других,
ищет отмщения смерти своего отца.
204 Библ. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных
не ста, и на седалищи губителей не седее» — «Блажен муж, который не
ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в
собрании развратителей» (ПС. 1:1).
205 Славяне, восточную ветвь которых составляли русские, украинцы,
белорусы, западную — поляки, чехи, словаки, лужичане, южную — болгары,
сербы, хорваты, словенцы, македонцы, боснийцы, черногорцы, — входят
в одну из наиболее крупных лингвистических семей Евразии —
индоевропейскую (или индогерманскую, арийскую).
206 В газете «Молва» передовые статьи двух номеров — № 16. Суббота
27 июля и № 17. Суббота 3 августа — озаглавлены одинаково: «МОСКВА,
26 Июля».
207 Герострат — грек из г. Эфес (Малая Азия), чтобы обессмертить свое
имя, сжег в 356 г. до н. э. храм Артемиды Эфесской (одно из семи
чудес света).
208 Изяслав Мстиславж (ок. 1097-1154) — князь владимиро-волынский
(с 1134), переяславский (с 1143 г.), великий князь киевский (с 1146), внук
Владимира Мономаха.
209 Цитата из второй части «Ипатьевской летописи» — «Киевского
летописного свода» конца XII в.: в 1152 г. Изяслав ведет речь к дружине: «Бог
всегда Рускы земле и Руских сынов в бещестьи не положил есть; на всих ме-
стех честь свою взимали суть. Ныне же, братье, ревнуимы тому вси, оу
сих землях и перед чюжими языкы дай ны Бог честь свою взяти». Чувство
национальной гордости неразрывно связывается здесь с понятием о
воинской чести.

806
0 Не совсем точная цитата из «Оды Всепресветлейшей Державнейшей
Великой Государыне Императрице Елисавете Петровне, Самодержице
Всероссийской, на пресветлый торжественный праздник Ея Величества
восшествия на Всероссийский престол ноября 25 дня 1761 г., в оказание
истинной радости и ревностного усердия всенижайше поднесенная от
всеподданнейшего раба Михаила Ломоносова».
1 Речь идет о Крымской (Восточной) войне (1853-1856 гг.), в которой
Россия в борьбе за утверждение в бассейне Чёрного моря, на Кавказе и на
Балканах противостояла коалиции Османской империи,
Великобритании, Франции (с февраля 1854) и Сардинского королевства (с 1855).
2 Формально до декабря 1855 г. Австрия, спасенная русскими войсками
от гибели в 1849 г. (император всероссийский Николай I Павлович
весной 1849 г. по просьбе Австрийской империи направил
100-тысячную армию в Венгрию, пытавшуюся освободиться от Австрии),
сохраняла нейтралитет в Крымской войне, однако предпринимала
различные антироссийские демарши, такие, например, как заключение в
Берлине австро-прусского союзного договора на случай войны с
Россией в апреле 1854 г. или же подписание в июне того же года австро-
турецкой конвенции об оккупации Молдавии и Валахии
австрийскими войсками.
3 За первые тридцать лет XIX в. железнодорожное дело прошло от первых
опытов применения рельсов и пара до железных дорог, первая из
которых начала функционировать в 1825 г. Уже в 1830-х гг.
железнодорожное сообщение стало использоваться не только в Англии и в США, но
и во всей Западной Европе, включая Россию, где после заводской
железной дороги в Нижнем Тагиле (1834) первой железной дорогой
общего пользования стала дорога Петербург—Павловск—Царское Село
(1837).
4 Во время Крымской войны 1853-1856 гг. военные действия Османской
империи и союзников против России развернулись от Балтики до
Камчатки, но основная операция союзных войск была начата в Крыму с
высадки под Евпаторией мощного десанта в 62 тыс. человек. Высадка
длилась со 2 по 5 сентября 1854 г., после чего армия союзников двинулась к
Севастополю.
5 Строительство крупнейшей для того времени двупутной магистрали
Петербург—Москва было завершено в 1851 г.
6 Имеется в виду статья А. С. Хомякова «Письма в Санкт-Петербург по
поводу железной дороги» (1845).

Комментарии
807
217 Впервые вопрос о строительстве железной дороги на Юго-Западе
России, которая связала бы Москву и С.-Петербург с Одессой,
незамерзающим портом на Чёрном море, рассматривался в правительстве с 1836 г.
В январе 1863 г. было принято решение о начале строительства
железной дороги за счет казны; первые ее участки вступили в эксплуатацию в
1865 г. Что касается железнодорожной связи с Ригой, то первая линия
(Рига—Динабург) казенной железной дороги, связывавшей центр
страны с портами Балтийского моря — Ригой и Либавой, была построена в
1858-1861 гг.
218 Ср. библ. — «в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не
возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься»
(Быт. 3:19).
Опыт синонимов. Публика - народ
Статья эта была написана не позже 3 апреля 1848 г. — именно в этот
день был закончен альбом, который готовился несколько месяцев всеми
членами семьи Аксаковых как свадебный подарок Софье
Александровне — невесте, а затем жене Григория Сергеевича Аксакова. К. С. Аксаков
поместил в альбоме несколько стихотворений, выражающих его
славянофильское мировоззрение, а также статью «Опыт синонимов.
Публика — народ» (см.: Кошелева В. Примечание//Роман-газета XXI век. М.
1999. № 7. С. 70). Статья была впервые опубликована К. С. Аксаковым
14 декабря 1857 г. в газете «Молва», что стало одной из причин закрытия
газеты. Текст печатается по: [Аксаков К. С] Опыт синонимов.
Публика — народ//Молва. Литературная газета. М., 1857. № 36. Суббота 14
декабря. С. 410-411.
219 Всенощная (от слов «всю ночь») — вечернее богослужение, совершаемое
накануне воскресных дней и больших праздников, и состоящее из трех
богослужений: вечерни, утрени и первого часа.
220 В то время московская улица Кузнецкий мост была центром торговли
заграничными товарами. Абсолютное большинство лавок,
расположенных здесь, принадлежало иностранцам, торговавшим «модным
товаром». Обычно толпы обывателей осаждали торговые заведения и
устраивали целые гуляния вокруг «метельщиков» — модниц и франтов,
уличенных в мелких кражах и в наказание метущих под присмотром
полицейских уличный сор. Московский же Кремль был религиозным и

808
духовно-политическим центром: в Успенском соборе проходили
коронации русских царей и императоров, а Архангельский собор служил
им усыпальницей.
221 monde — здесь: в значении светское общество, свет (фр.).
222 хожалый — рассыльный, служитель при полиции для разных
поручений, полицейский.
Краткий очерк Земских Соборов
Как пишет первый публикатор рукописи К С. Аксакова — И. С. Аксаков:
«Эта статья сохранилась в черновой рукописи, и есть только
первоначальный набросок мыслей автора, оставшийся не поправленным. В начале
50-х гг. Константин Сергеевич предполагал заняться историей земских дум
и написал это произведение, но впоследствии об нем и забыл, так что, когда
в начале 1859 года издатель газеты «Парус» обратился к нему с просьбой
составить для газеты исторический очерк Земских Соборов, то Константин
Сергеевич написал вновь «Вступление», которое в изложении несколько
разнится от первого и которое мы помещаем вслед за этой статьей под
цифрой II. В первом предисловии некоторые слова в рукописи не дописаны или
пропущены автором, или же остались не разобранными нами. Вставленные
нами по догадке слова напечатаны прописными буквами и в скобками»
(Аксаков К С. Полное собрание сочинений. Том 1. М., 1861. С. 291).
Текст печатается по: Аксаков К С. Краткий исторический очерк
Земских Соборов//Аксаков К. С. Полное собрание сочинений. Том 1, М., 1861.
С. 291-306.
223 Лютичи — один из союзов западных славян, куда входили полабские
племена лютичей, доленчан, ратарей, хижан и черезпенян. Центральная
власть в этом союзе отсутствовала, а все решения принимались на
большом племенном собрании.
224 Баллотировка (от фр. ballotter — тянуть в разные стороны), голосование
о чьем-либо избрании на должность подачей голосов, или вообще
голосование в общественных собраниях.
Жеребье — кусочки, отрезки свинца, медные монеты, камешки-голыши и
т. п. с меткой, посредством которых (метать жеребий) в народе
определяли решение спорных вопросов.
225 Летом 1611 г. командир шведского отряда Якоб Делагарди (De la Gardie)
(1583-1652) и новгородская верхушка заключили договор, по условиям

Комментарии
809
которого Новгородом признавалось покровительство короля Швеции
Карла IX, провозглашался союз против Польши и гарантировалось
избрание на русский трон одного из его сыновей (Густава Адольфа или
Карла Филиппа).
226 Межи — здесь: границы.
227 Василий III (1479-1533) — великий князь владимирский и московский,
государь Всея Руси (с 1505). Сын Ивана III и Софьи Палеолог. Был
именован Великим государем Новгорода и Пскова еще в 1499 г., однако
Псковская вечевая республика сохраняла относительную независимость
еще некоторое время. В начале 1510 г. Василий III приказал
ликвидировать псковское вече, снять и увезти вечевой колокол, после чего Псковская
земля выразила ему свою покорность, став неотъемлемой частью
единого Русского государства.
228 Впервые был назван «царем» великий князь Василий III (в договоре
1514 г. с императором «Священной Римской империи»
Максимилианом I), однако легитимным первым русским царем, после
«венчания на царство» 16 января 1547 г. стал его сын — Иван IV.
229 Прообразом Земских соборов можно считать совещание удельных
князей, митрополита, бояр и воевод, созванное в 1471 г. Иваном III для
принятия решения о военном походе на Новгород. Первый Собор был
созван при Иване IV в 1549 г. — это был т.н. «Собор примирения» членов
Боярской думы, начальства московских приказов, а также призванных
должностных лиц из дворянства и высшего разряда московского
купечества, которые «били челом» друг другу.
230 Векселя (от нем. Wechsel — обмен) — ценная бумага в виде
долгосрочного обязательства, составленного в письменном виде по определенной
форме.
231 Имеются в виду словене (или ильменские славяне, новгородские
словене), северная группа восточных славян.
232 Русская Правда — свод древнерусского права XI—XII вв., нормы которого
действовали до введения Судебника 1497 г. Сохранилась в трех
редакциях: Краткой, Пространной, Сокращенной (списки XIII—XVIII вв.). Ее
особенностью является применение только денежных штрафов как меры
наказания и отсутствие членовредительских наказаний.
233 Венец и багряница — корона и порфира (торжественная пурпуровая
одежда), символы верховной власти.
234 Сбоку, на полях, рукою автора написано: начало свободы — Земля;
начало неволи — Государство. — Примеч. И. С. Аксакова

810
235 Феодальная система, феодализм (нем. Feudalismus, фр. féodalité, от
позднелат. feodum, feudum — феод) — характерная для средневековой
Европы и других стран специфическая система экономических,
социальных и политико-правовых отношений, главными элементами
которой были: соединение в одном лице (сеньоре) землевладельца и
носителя политической власти; закрепощение населения, живущего на
территории землевладельца-сеньора; образование иерархии крупных и
мелких феодальных владельцев, связанных особой системой ленных
(вассальных) отношений друг к другу и объединяемых общими
вассальными отношениями к главному сеньору (сюзерену) страны,
королю или императору.
236 федеративный союз, федерация (лат. federatio — объединение,
союз) — форма государственного устройства, представляющая собой
сложное (союзное) государство, состоящее из государственных
образований, обладающих юридически определенной политической
самостоятельностью.
237 Владимир II Всеволодович Мономах (в крещении Василий) (1053-
1125) — сын князя Всеволода I Ярославича и Марии — дочери
византийского императора Константина IX Мономаха. Князь смоленский (с 1067),
черниговский (с 1078), переяславский (с 1093), великий князь киевский
(с 1113). Инициатор княжеских съездов: в г. Любече (1097), участники
которого целовали крест на том, что если кто-нибудь из князей
поднимется на другого, то все князья должны встать на зачинщика; в г. Витиче-
ве (1100), где был заключен мир между враждовавшими князьями; у До-
лобского озера близ г. Киева (ПОЗ) для организации совместного
похода на половцев.
238 Здесь у К С. Аксакова неверная дата. Не в 1091 г., а в год 6604 (1096) «Свя-
тополк и Владимир послали к Олегу, говоря таю «Приди в Киев, да
заключим договор о Русской земле перед епископами, и перед игуменами, и
перед мужами отцов наших, и перед людьми городскими, чтобы
оборонили мы Русскую землю от поганых». Олег же, исполнившись дерзких
намерений и высокомерных слов, сказал так: «Не пристойно судить меня
епископу, или игуменам, или смердам». И не захотел идти к братьям
своим, послушав злых советников» («Повесть временных лет»,
перевод Д. С. Лихачева).

Комментарии
811
Разные отдельные заметки
Публикатор заметок И. С. Аксаков отмечает, что «они писаны в разное
время, иногда в записных книжках, иногда на отдельных лоскутах бумаги,
иногда на полях рукописей» (Аксаков К С. Полное собрание сочинений. Т. 1.
М, 1861. С. 625). Текст печатается по: Аксаков К. С. Разные отдельные
заметка/Аксаков К. С. Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 1861. С. 625-632.
239 Patria — родина, отечество, отчизна (лат.).
240 Mauvais genre — дурной вкус, дурная манера (фр).
241 Жеребий — здесь: в значении участка земли, достававшегося в русской
общине крестьянину по жеребью (жребию).
242 Игра эта сводится к тому, что двое водящих садятся на землю, вытянув
друг к другу ноги так, чтобы подошвы их соприкасались взаимно. При
этом они держат руки закинутыми назад, а иногда, кроме того, им
завязывают глаза платком, чтобы они не видали остальных игроков. После
этого каждый игрок, подходя к сидящим с одной стороны, кричит
«Без соли!», и беспрепятственно перепрыгивает через их ноги. На
обратном пути он кричит «Соль!» или «С солью!» и старается как можно скорее
перепрыгнуть через протянутые ноги, потому что сидящие на этот раз
стараются поймать его за ноги своими руками. Если перепрыгивающий
будет пойман, то он заменяет собой того из сидящих, который
поймает его.
243 Тиун — княжеский или боярский слуга, управлявший хозяйством, а также
второстепенные чиновники, обладавшие судебно-административной
властью на Руси XI-XVII вв.
244 «Мак» — украинская, «Редьки» («Редзьси») — белорусская народные
детские игры.
245 Любуша (чешское Libuse) — легендарная чешская девица-правительница
и судья, героиня памятника древнечешской литературы «Любушин суд»,
сохранившегося в списке IX в.
246 Вековыми девушками называются в нашем народе те девушки, которые
обрекают себя на незамужество, садятся на век и посвящают себя или учению
детей грамоте (как в некоторых селах Владимирской губернии), или уходу
за больными, или другим благочествивым занятиям. Это род светского
монашества. Они очень уважаются народом. — Примеч. И. С. Аксакова.
247 Мизернейший (от фр. misère — пустяк, несчастье, бедность), бедный,
жалкий.

812
248 Народ Израилев выйдя из египетского рабства, сорок лет скитался по
пустыне, понеся огромные жертвы, пока не пришел в Палестину,
которую увидели не все, вышедшие из Египта (см.: Вторая книга Моисеева.
Исход; Четвертая книга Моисеева. Числа).
И. С. АКСАКОВ
Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову
Ш-им отделением
Зимой 1849 г. московские славянофилы были заподозрены в
антиправительственных настроениях. За написание «Писем из Риги» был арестован
Ю. Ф. Самарин, И. С. Аксаков попал под подозрение. 17 марта 1849 г. И. С.
Аксаков был арестован и доставлен в штаб корпуса жандармов. Поводом для
ареста послужили его письма к отцу, которые «заставляли предполагать в
Аксакове либеральный (противоправительственный) образ мыслей»: в
письмах к родным он обсуждал события Французской революции и внутреннее
положение России, возмущался арестом Самарина. Ему был предложен
целый ряд вопросов, на которые он письменно ответил. С текстом этих
ответов ознакомился император Николай I и оставил на полях рукописи свои
заметки. Возвращая рукопись начальнику III отделения графу А. Ф. Орлову,
он написал: «Призови, прочти, вразуми и отпусти». 22 марта 1849 г. И. С.
Аксаков был освобожден. В скобках даны пометы императора Николая I на
полях рукописи, курсивом выделены слова рукописи, которые
император подчеркнул.
Текст печатается по: Быть России в благоденствии и славе: Послания
великим князьям, царям, императорам, политическим деятелям о том, как
улучшить «государственное устроение». М., 2002. С. 343-355.
249 Гагарин Павел Петрович (1789-1872) — князь, государственный деятель,
в 1843 г. проводил ревизию Астраханской губернии.
250 В Бессарабию Аксаков был отправлен под официальным предлогом
ревизии сельских хлебных магазинов и еврейских училищ. По результатам
этой поездки была написана служебная записка о бессарабских
раскольниках, которая была впервые опубликована в «Русском Архиве» в 1888 г.
(Кн. 3. С. 434-451).
251 Аксаков Григорий Сергеевич (1820-1891) — старший брат К С. и И. С.
Аксаковых, в 1861 -1865 гг. был губернатором Оренбургской, в 1865-1867 гг.
Уфимской и в 1867-1872 гг. Самарской губерний.

Комментарии
813
252 «Всякий, поднявший меч мечем и погибнет!» — библ. «Тогда говорит ему
Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом
погибнут». (Матф. 26:52)
253 Именно тон делает музыку (фр.).
254 Закревский Арсений Андреевич (1783-1865) — граф, московский
генерал-губернатор (1848-1859), именно он в 1849 г. направил к
С. Т. Аксакову и его сыну Константину квартального с письменным
предписанием сбрить бороду и не носить русское платье в публичных
местах.
255 folle journée — безумный день (фр.).
256 Етчич (Jelacic) Йосип (1801-1859) — граф, национальный герой
Хорватии. Служил в австрийской армии (с 1841 полковник, с 1848 генерал),
в марте 1848 г. был назначен австрийским правительством баном
(наместником), а затем главнокомандующим всеми войсками в Хорватии и
на Военной границе — территории, пограничной с Турцией.
Воспользовавшись отказом венгерского правительства согласиться на
национальную автономию Хорватии, разгромил военные силы Венгерской
революции 1848-1849 гг., подавил октябрьское восстание в Вене (1848).
После разгрома восстаний 1848 г. Австрия осыпала генерала Елачича
почестями и подарками, включая бронзовую статую самого героя верхом
на коне с саблей, вытянутой в направлении Будапешта, а Хорватия
обрела независимость от Венгрии и получила право на употребление
хорватского языка в учреждениях и школах.
257 На волне революционных событий 1848 г. 31 марта во Франкфурте-на-
Майне собрался Предпарламент, представлявший формально все
германские государства (но состоявший преимущественно из делегатов
южногерманских государств). Он принял решение о проведении
выборов во всегерманское Национальное собрание, которое (Франкфуртский
парламент) открылось во Франкфурте 18 мая 1848 г. Перед депутатами
стояли две задачи: положить конец политической раздробленности
страны и выработать формы государственного устройства новой
Германии. По обоим вопросам возникли серьезные разногласия. Одни
депутаты хотели включить в состав объединенной Германии Австрию
(с обширными негерманскими территориями), другие — исключить ее и
тем самым закрепить ведущую роль Пруссии. Одни настаивали на
демократической республике, другие — на консервативной монархии. В это
время австрийское правительство сделало шаг, который должен был бы
разрешить все сомнения. Министерство князя Феликса Шварценберга

814
(Schwarzenberg) (1800-1852) даровало 7 марта 1849 г. всей Австрии
обитую конституцию, в которой это государство, с включением в него
Венгрии и Италии, именовалось нераздельной конституционной
монархией. Стало ясно, что Австрия не заинтересована во вхождении в чисто
германское государство; в результате пропрусским элементам удалось
завоевать ведущие позиции в парламенте. 28 марта 1849 г. Франкфуртский
парламент принял имперскую конституцию, прусский король Фридрих
Вильгельм IV был избран императором; он должен был править страной
совместно с демократически избранным парламентом — рейхстагом.
258 volte face — поворот кругом, здесь: резкая перемена взглядов,
политики (фр.).
259 Штейн (Stein) Лоренц фон (1815-1890) — немецкий юрист, государ-
ствовед, историк, экономист. Упоминается его работа «Социализм и
коммунизм в современной Франции» (1842).
260 Мицкевич (Mickiewicz) Адам (1798-1855), польский поэт, деятель
национального движения.
261 Оболенский Дмитрий Александрович (1822-1881) — князь, член
Государственного Совета, сенатор.
262 «Бродяга» — неоконченная поэма И. С. Аксакова, отрывки из которой
были при жизни напечатаны в «Московском сборнике» 1852 г. и в № 10
«Паруса» за 1859 г.; послужила поводом к отставке И. С. Аксакова (см.
«Переписка с Министерством о Бродяге» Письма Т. И. Ч. 1. С 393-402).
О служебной деятельности в России
(письмо к чиновнику)
Рукопись статьи 1849 г., написанной И. С. Аксаковым после
освобождения из-под ареста, впервые опубликована: Человек. 1993. № 1. С. 70-72. Текст
печатается по: Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? М., 2002.
С. 25-30.
263 «Quel est le cote pratique...» — «Какова практическая сторона
вопроса?» (фр.).
264 Здание Министерства внутренних дел, где служил И. С. Аксаков.
265 Хомяков Алексей Степанович (1804-1860) — один из
основоположников славянофильства, публицист, религиозный философ, поэт.
266 «Сын по плоти Его Благородия, по духу Ангела» — так обращался в
переписке государь Михаил Федорович к своему отцу митрополиту Филарету.

Комментарии
815
«... великому государю отцу нашему, святейшему Филарету Никитичю,
Божиею Милостию патриарху Московскому и всея Руссии, сын вашего
по плоти благородия, изряднеж по духу свойства, Царь и Великий Князь
Михаил Федорович всея Руссии челом бьет».
267 Филарет (ок. 1554-1633) (в миру Романов Федор Никитич) — русский
политический деятель, патриарх (1619).
268 Библ. «И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок
четыре тысячи из всех колен сынов Израиля» (Откр. 7:4).
269 de jure — по праву (юридически), de facto — на деле (фактически)
(лат.).
Заключительное слово «Русской беседы»
Впервые: Русская беседа. 1859. Кн. 6. С. I—VIII. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? М., 2002. С. 107-110.
270 «руССКая беседа» — см. комм. 185.
271 «Сельское благоустройство» — журнал, выходивший в 1858 и 1859 гг. в
качестве приложения к «Русской беседе», был посвящен крестьянской
реформе.
272 Гильфердинг Александр Федорович (1831-1872) — этнограф, известный
славист, председатель Петербургского славянского благотворительного
общества (1867).
273 Погодин Михаил Петрович (1800-1875) — русский историк, писатель,
публицист, профессор Московского университета, основатель
Московского славянского благотворительного комитета.
274 Тернов — Велико Тырново (болг. Велико Търново), город в Болгарии,
который неоднократно являлся столицей Болгарских княжеств.
Возврат к народной жизни путем самосознания
Впервые: День. 1861.15 октября. Текст печатается по-. Аксаков И. С. Поли,
собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 3-7.
275 Киреевские — братья, основоположники славянофильства. Иван
Васильевич (1806-1856) — философ, публицист, литературный критик;
Петр Васильевич (1808-1856) — публицист, фольклорист.

816
Доктрина и органическая жизнь
Впервые: День. 1861.11 ноября. Текст печатается по: Аксаков И. С. Поли,
собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-1886. М:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 15-21.
276 См.: Аксаков К. С. Разные отдельные заметки//Аксаков К. С. Полное
собрание сочинений. Т. 1. М., 1861. С. 626.
Исторический ход дворянского учреждения в России
Впервые: День. 1861. 2 декабря. Текст печатается по: Аксаков И. С. Поли,
собр. соч. Т. 5. Государственный и Земский вопрос. Статьи о некоторых
исторических событиях. 1860-1886. М.-. Типография М. Г. Волчанинова, 1887.
С. 195-203.
277 Лашманы — государственные крестьяне, обязанные заготавливать лес
для кораблестроения; были свободны от солдатства и
других повинностей.
278 en disponibilité — в наличности, в распоряжении (фр.).
279 Местничество — свод правил, по которым служебные чины назначались
в согласии с местом, какое занимали в государственном аппарате предки
назначаемого. Подробнее см. 130.
280 Согласно общепринятой версии, древнерусская княжеская
(впоследствии, царская) династия Рюриковичей (862-1598) основана
легендарным варяжским военачальником Рюриком (? — 879).
281 Салтыковы и Бутурлины — русские дворянские роды. Видимо,
И. С. Аксаков намекает на то, что, например, граф (с 1733) Семён
Андреевич Салтыков (1672-1742), который пользовался особым
покровительством императрицы Анны Иоанновны, был сыном дворцового
стольника, в обязанности которого входило прислуживать во время
торжественных трапез, а фаворит императрицы Елизаветы Петровны — граф
(с 1760) Александр Борисович Бутурлин (1694-1767) начинал свою
карьеру денщиком Петра I.
282 В 1613 г. царь Михаил Федорович пожаловал К. М. Минину звание
думного дворянина.
283 Разрядные книги — «государевы разряды», книги записей
распоряжений русского правительства о ежегодных назначениях на военную,
гражданскую и придворную службу в XVI-XVII вв., собрание (свод) из-

Комментарии
817
влечений из различных официальных документов. Они велись
дьяками великокняжеской канцелярии, затем Разрядного приказа. Зачастую
использовались служилой знатью для подтверждения знатности,
родовитости и высокого служебного положения своих предков, чтобы
занять соответствующее «место» в системе феодальной иерархии.
По инициативе царя Федора Алексеевича (1661—1682; царь с 1676 г.),
в начале 1682 г. местничество было уничтожено, а разрядные книги,
хранившиеся в приказах, публично сожжены. См. также прим. 130.
284 Бархатная книга — родословная книга наиболее знатных боярских и
дворянских фамилий России; составлена в 1687 г. в связи с отменой
местничества и после прекращения составления разрядных книг из
«Государева родословца» 1555-1556 гг. и материалов за 2-ую половину
XVI-XVII в. из родословных росписей. Получила свое название по
бархатному переплету.
285 Табель о рангах — законодательный акт, определявший порядок
прохождения службы чиновниками, изданный Петром I в 1722 г.
Устанавливала 14 рангов (классов, классных чинов, 1-й — высший) по трем видам:
военные (армейские и морские), штатские и придворные.
286 Rittergut — дворянское поместье (нем.).
287 Ментиков Александр Данилович (1673-1729) — русский
государственный и военный деятель, фаворит и сподвижник императора
Петра I. Существует позднейшая легенда о том, что в детстве он
торговал пирогами.
МшшсБурхард Кристоф (1683-1767) — граф, российский
государственный деятель, генерал-фельдмаршал.
Остерман Генрих Иоганн (Андрей Иванович) (1686-1747) — граф,
российский государственный деятель и дипломат.
288 В петровском законодательстве служилый люд имел двойное
наименование (польское и русское): шляхетство и дворянство.
289 Указ Петра III «О даровании вольности и свободы всему российскому
дворянству» от 18 февраля 1762 г. отменял обязательность
государственной службы для дворян.
290 Книга историка Ивана Дмитриевича Беляева (1810-1873) «Крестьяне на
Руси» (отд. изд. I860) печаталась в «Русской беседе» в 1856 г.
291 21 апреля 1785 г. Екатериной II была издана «Жалованная грамота на
права, вольности и преимущества благородному российскому
дворянству», подтвердившая основные положения указа Петра III
1762 г.

818
292 Разумовский Алексей Григорьевич (1709-1771) — граф, фаворит
Елизаветы Петровны, в детстве был общественным пастухом.
293 Tafelfähig — способность быть «допущенным к столу» (нем.).
294 Сперанский Михаил Михайлович (1772-1839) - граф (1839), с 1808 по
1812 г. ближайший советник Александра I, автор плана либеральных
преобразований, инициатор создания Государственного Совета (1810).
О самоуничтожении дворянства как сословия
Впервые: День. 1862. 6 января. Текст печатается по: Аксаков И. С Поли,
собр. соч. Т. 5. Государственный и Земский вопрос. Статьи о некоторых
исторических событиях. 1860-1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1887.
С. 214-220.
295 Имеется в виду сессия московского губернского дворянского собрания,
состоявшаяся в начале января 1862 г.
296 Речь идет о Колонном зале, расположенном на углу Большой Дмитровки
и Охотного ряда, который был в 1784-1787 гг. построен М. Ф.
Казаковым. В нем размещалось Российское благородное собрание, где обычно
раз в три года проводились заседания московского губернского
дворянского собрания.
О взаимном отношении народа, государства и общества
Впервые: День. 1862.3,10,17,24 марта. Текст печатается по: Аксаков И. С
Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 26-59.
297 Елагин Василий Алексеевич (1818-1879) — историк, публицист. Сын
А. П. Елагиной; брат по матери И. В. и П. В. Киреевских. В 1839 г. окончил
Московский университет. Занимался средневековой историей Чехии.
В 1844-1845 гг. помогал Д А. Валуеву в издании «Сибирского сборника».
С середины 1850-х гг. принимал участие в периодических изданиях
И. С. Аксакова, стал известен как славянофильский публицист.
298 Положение 19 февраля 1861 г. — совокупность законодательных актов,
оформивших отмену крепостного права в России. Состояло из «Общего
положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости»,
четырех «Местных положений» и ряда других «Положений», «Правил» и
«Дополнительных правил».

Комментарии
819
299 Пешков Василий Николаевич (1810-1881) — славянофил, юрист,
профессор полицейского права (сам он называл его общественным)
Московского университета. Автор книги «Русский народ и
государство — история русского общественного права до XVIII века» (1858).
Опубликовал серию статей в «Дне», в которых исследовал взаимосвязь
государства и общества. И. С. Аксакову были близки представления
Лешкова, рассматривавшего народ, государство и общество как единый
организм, при этом отводящего обществу ведущую роль.
300 Суффикс (от лат. suffixus — подставленный) — часть слова, находящаяся
между корнем и окончанием (флексией) и придающая ему
определенное значение сравнительно с другими однокоренными словами.
301 Флексия (от лат. flexio — изгиб, сгибание) — изменяющееся при
склонении или спряжении окончание слова.
302 Не совсем точная цитата из записки К С. Аксакова «О внутреннем
состоянии России»: «Если внутренность дерева вся истлела, то наружная
кора, как бы ни была крепка и толста, не устоит, и при первом ветре
дерево рухнет ко всеобщему изумлению» (См.: Записка К. С. Аксакова «о
внутреннем состоянии России», представленная Государю Императору
Александру II в 1855 г.//Ранние славянофилы. А. С. Хомяков, И. В.
Киреевский, К С. и И. С. Аксаковы/Сост. Н. Л. Бродский.
(Историко-литературная библиотека. Вып. V. М., 1910. С. 89).
303 Бавария, Гессен-Гомбург, Гессен-Кассель, Рейс-Шлейс-Крейц-Лобен-
штейн — немецкие государства того времени.
304 Перечислены выдающиеся представители немецкой интеллектуальной
культуры — Шиллер (Schiller) Иоганн Кристоф Фридрих (1759-
1805) — поэт, драматург, теоретик искусства, историк; Гёте (Goethe)
Иоганн Вольфганг (1749-1832) — поэт, философ; Кант (Kant)
Иммануил (1724-1804) — философ и ученый, Гегель (Hegel) Георг Вильгельм
Фридрих (1770-1831) — философ.
305 Перечислены —Диккенс (Dickens) Чарлз (1812-1870) — английский
писатель; Гоголь Николай Васильевич (1809-1852) — русский писатель;
Бальзак (Balzac) Оноре де (1799-1850) — французский писатель.
306 Сорбонна (фр. Sorbonne) — университет в Париже, основан в 1257 г.
теологом Робером де Сорбоном.
307 Гутенберг (Gutenberg) Иоганн (между 1394-1399 или в 1406-1468),
немецкий изобретатель, создавший подвижные литеры, металлический
брусок с рельефным зеркальным изображением буквы или знака на
верхнем торце, для печатания, первый типограф Европы.

820
308 Это выражение К С. Аксакова упоминал и К Н. Леонтьев в работе
«Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения»: «К Аксаков
(кажется) жаловался на то, что североамериканцы все до одного
отравились политическим принципом, приняли слишком много
государственности внутрь».
309 15 июня 1215 г. по требованию английских лордов король Иоанн
Безземельный подписал Великую хартию вольностей, в которой
устанавливался порядок управления государством, несколько
ограничивающий безраздельную власть короля. 20 января 1265 г. был созван первый в
истории Англии парламент, в котором участвовали представители от
графств и от городов.
310 Речь идет об Английской революции XVII в., в результате которой
Карл (Charles) I Стюарт (1600-1649) — король Англии, Шотландии и
Ирландии из династии Стюартов был казнен (1649), а Англия
провозглашена республикой. После реставрации монархии (1660) Стюарты
(Карл; Charles II, 1630-1685) вновь заняли престол. Преемник Карла II
Яков (James) И (1633-1701, король в 1685-1688) был свергнут в
результате государственного переворота 1688-1689 гг. (т.н. «Славной
революции»). Престол занял Вильгельм (William) III Оранский (1650-
1702, король в 1689-1702), правивший совместно со своей
женой — дочерью Якова II Марией (Магу) II Стюарт (1662-1694,
королева с 1694).
311 «Декларация прав» (Declaration of Right), письменное изложение
конституционных ограничений монархической власти, данное в 1689 г. при
вступлении на английский престол Вильгельма III Оранского и Марии
Стюарт.
312 Маколей (Macaulay) Томас Бабингтон (1800-1859), английский историк,
публицист и политический деятель; автор многотомной «Истории
Англии» (Т. 1-5, 1849-1861), охватывающей события 1685-1702 гг.
Считал Славную революцию 1688-1689 гг. величайшим событием
всемирной истории.
313 «Учреждение для управления губернии» от 7 ноября 1775 г. вводило
однообразное административное и судебное устройство во всех
губерниях. Нижний уездный суд состоял из исправника, двух-трех
заседателей от дворян и двух заседателей от сельского сословия; кроме того,
были созданы совестный суд и приказ общественного призрения,
которые являлись всесословными правительственными учреждениями.
Заседатели в них выбирались из всех трех главных классов местного

Комментарии
821
общества. В современном законодательстве европейских стран ничего
подобного не было.
314 Во Франции noblesse d'épée (фр. дворянство шпаги) — дворянство,
приобретенное военной службой, родовая знать рыцарского
происхождения, noblesse de robe (фр. дворянства мантии) — дворянство,
образовавшееся из лиц судебной профессии, чиновников, т. е. дворянство,
приобретенное гражданской службой.
Исторические судьбы земства на Руси
Впервые: День. 1862.17 апреля. Текст печатается по: Аксаков И. С. Поли,
собр. соч. Т. 5. Государственный и Земский вопрос. Статьи о некоторых
исторических событиях. 1860-1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова,
1887. С. 229-238.
315 «Русская Правда» — см. прим. 232.
Алексей Михайлович (1629-1676) — русский царь (с 1645), второй
представитель династии Романовых на российском престоле. В его
царствование Земским собором 1648-1649 гг. был принят кодекс законов —
«Соборное уложение», состоявшее из 25 глав и 967 статей (по разделам: «Суд
о крестьянах», «О посадских людях», «О поместных землях», «О суде»,
«О разбойных и о татинех делех» и др.). Наряду с прочим, Уложение
подробно регламентировало меры наказания за различные виды
преступлений, причем эти меры носили в целом характер членовредительства
(отсечение рук, ног, обрезание ушей, языка, битье батогами, кнутом,
плетьми), имея целью наказание и устрашение.
316 В основе приведенного И. С. Аксаковым выше «взгляда», все же находится
работа К. С. Аксакова «Краткий исторический очерк Земских соборов».
317 Владимир I Святославич (963-1015) — великий князь киевский,
политический и религиозный деятель, вошедший в историю как инициатор
Крещения Руси, святой равноапостольный князь.
Ярослав Владимирович Мудрый (ок. 978-1054) (христианское имя
Георгий или Юрий) — великий князь киевский (с 1019), второй сын
киевского князя Владимира.
По поводу празднования тысячелетия России
Предназначалась для передовой статьи: День. 1862. 8 сентября. Снята
цензурой. Текст печатается по: Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 5. Госу-

822
дарственный и Земский вопрос. Статьи о некоторых исторических
событиях. 1860-1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1887. С. 3-9.
318 Речь идет о торжественно открытом в Великом Новгороде 8 сентября
1862 г. в присутствии императора Александра II памятнике «Тысячелетие
России», работы скульптора М. О. Микешина.
319 Иван IVВасильевич Грозный (1530-1584) — великий князь с 1533 г.,
первый русский царь (с 1547).
320 Годунов Борис Федорович (ок. 1552-1605) — царь с 1598 г. (избран
Земским собором).
321 Стихотворение А. С. Хомякова «Не говорите: то былое...» (1844).
Петербург и Москва
Впервые опубликовано: День. 1862. 29 сентября. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-
1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 66-72.
322 «Современное слово» — ежедневная газета, выходившая в Петербурге в
1862 г. под ред. Н. Г. Писаревского.
323 die Hauptstadt Sankt-Petersburg — столичный город Санкт-Петербург.
324 «Rigascher Zeitung» — «Рижская газета».
325 «Sankt-Petersburger-Zeitung» — «Санкт-Петербургская газета» (нем.).
326 митау, Либау, Пернау, Виндау — немецкие наименования Митавы,
губернского города Курляндской губернии (с 1785), Либавы, порта в
Курляндской губернии, Пернова, Пярну — города в Эстляндской
губернии, Виндавы, портового города в Курляндской губернии.
327 См.: «Ломоносов в истории русской литературы и русского языка.
Рассуждение кандидата Московского университета Константина Аксакова,
писанное на степень магистра философского факультета первого
отделения». М., 1846.
328 contradictio in adjecto — противоречие в определении (лат.).
329 Библ. «Не можете служить Богу и мамоне» (Матф. 6:24). Мамона —
богатство, пожитки, земные сокровища.
330 Зипун — русская народная (главным образом крестьянская) верхняя
одежда типа кафтана, без воротника, с длинными рукавами и
раскошенными книзу полами; охобень (охабень) — боярская верхняя широкая
одежда в виде кафтана с четырехугольным меховым воротником и
прорехами под рукавами.

Комментарии
823
Петербург или Киев?
Впервые: День. 1862.17 ноября. Текст печатается по: Аксаков И. С Поли,
собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 72-80.
331 Идеи о переносе столицы из Москвы в Киев нередко возникали в
русском обществе. Начиная с визита Елизаветы Петровны в 1744 г., когда ею
был заложен первый камень в основание Андреевской церкви царской
резиденции, многие действия властей расценивались как свидетельства
подобных намерений. Среди сподвижников Екатерины II мысль о
переносе столицы была весьма популярна. В 1787 г. императрица посетила
Киев с придворными и иностранными послами, но ее впечатления не
способствовали воплощению в жизнь этих намерений. В царствование
Николая I сторонником переноса выступал губернатор Новороссийского
края М. С. Воронцов. Сохранились свидетельства благосклонного
отношения Николая I к этой идее. Александр II на подобное предложение
наместника Кавказского края князя А. И. Барятинского ответил, что он не
может вообразить себе усыпальницу русских царей на берегу Днепра.
И. С. Аксаков, исходя из органической теории происхождения
государства, единственной столицей русского государства видел только Москву,
считая ее сердцем страны.
332 Аномалия (от греч. anomalia — неравенство) — отклонение от нормы.
333 Пётр II (1715-1730) — император (с 1727 г.), сын царевича Алексея
Петровича, внук Петра I.
334 Петровия с петровцами — «Здесь мне приходит на мысль
разговор, — вспоминал Ф. В. Булгарин, — который я имел с одним
просвещенным и ученым вельможей (графом Е. Ф. Канкриным) насчет
русской истории, лет за десять перед сим. «Если рассудить, то мы, по
справедливости, вместо того, чтобы называться русскими, должны
прозываться петровцами, — сказал граф Егор Францевич. — Что сделали для
нас варяго-руссы, в сравнении с тем, что совершил Петр Великий? При
варяго-русских правителях мы были варварами, азиатами, и как в
старину монголы покорили Россию, так в течение времени растерзали ее
наши европейские соседи, если б не родился Петр! Всем: славой, силой,
довольством и просвещением обязаны мы роду Романовых, и из
благодарности должны были бы переменить наше обще-племенное
название славян на имя творца империи и ее благоденствия. Россия должна
называться Петровией, а мы петровцами, или, империя — Романовой,

824
а мы романовцами» (http://fershal.narod.ru/Memories/Texts/Bulgarin/
Bulgarin_l_6. htm).
335 По Манифесту императрицы Екатерины II «О дозволении всем
иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в которых Губерниях они
пожелают и о дарованных им правах» (1763) в Россию хлынул поток
немецких колонистов, в том числе и из Швабии и Ангальт-Катена. Всего же
число колонистов, приехавших обживать Россию в 1763-1766 гг.,
составило 22 800 душ.
О лженародности в литературе 60-х годов
Впервые: День. 1862. № 48.1 декабря. Текст печатается по: Аксаков И. С.
Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 80-89.
336 Альдерман (нем. Alderman — олдермен) — здесь: старшина корпорации,
гильдии или цеха, на которого возлагались обязанности контроля за
качеством работы ремесленников.
337 Герберг (нем. Herberg) — постоялый двор, ночлег, кров.
338 Артель (от татарск. арта — община) — здесь: объединение группы лиц
для совместной работы с определенным по договору участием в доходах
и общей ответственностью, товарищество.
339 Мир — община, общество крестьян; сходка.
340 Баллотировка — см. комм. 224.
341 Ассамблея (от фр. assemblée) — собрание.
342 Пролетариат (нем. Proletariat, от лат. proletarius — неимущие) — люди,
основным источником средств для жизни которых является продажа
собственной рабочей силы.
343 Пауперизм (от лат. pauper — бедный) — массовое обнищание,
обусловленное низкими доходами.
344 Становой пристав — чиновник уездной полиции, заведующий
определенной частью уезда (станом).
345 Стремясь быть последовательным в своих взглядах, К С. Аксаков начал
носить старинную русскую одежду. Его появление на улице вызывало
недоумение и ироничное отношение. Позднее к К С. Аксакову
присоединились его отец С. Т. Аксаков, А. С. Хомяков и др. Этот факт нашел
отражение в ряде литературных произведений 1840-х гг. (Образ барина-
славянофила в рассказе И. С. Тургенева «Однодворец Овсянников»,

Комментарии
825
юмористический рассказ «Славянофил» в альманахе «Первое апреля»
1846 г. и др.). И. С. Аксаков относился к этому начинанию несколько
иронически, предпочитая европейское платье. Однако позднее, в статье
«О ношении народной одежды» (День. 1863.16 марта) он с
неодобрением описывает последовавший за этим официальный запрет на ношение
русского народного платья в публичных местах, отстаивая право
одеваться по своему вкусу. Вместе с тем, он высказывает мнение, что
народная одежда не должна быть лишь костюмом или нарядом, а надевающие
ее должны быть проникнуты сочувствием к самой народности, ее духу, а
не только к форме.
346 В журнале «Отечественные записки» была помещена рецензия В. Г.
Белинского на «Петербургский сборник» (1846) А. Н. Некрасова
(Отечественные записки. 1846. T. XLV. № 3. Отд. V. С. 1-30. Без подписи).
347 Некрасов Николай Алексеевич (1821-1877) — русский поэт,
литературный деятель, в 1846 г. издал «Петербургский сборник», в который вошли
произведения В. Г. Белинского, А. И. Герцена, Ф. М. Достоевского, А. И. Кро-
неберга, А. Н. Майкова, Н. А, Некрасова, А. В. Никитенко, И. И. Панаева,
В. А. Соллогуба, И. С. Тургенева.
348 Блузник — здесь: ремесленник, рабочий, носящий блузу. Пейзан (от фр.
paysan) — крестьянин, селянин
349 Коммуна (фр. commune, от лат. communis — общий) — форма
совместной жизни людей, основанная на общности имущества и труда.
350 Фаланстер — в социалистической утопии Фурье (Fourier) Франсуа Мари
Шарля (1772-1837) общие жилища и рабочие мастерские для фаланги
(фурьеристской общины, численностью от 1500 до 2000 человек).
351 Имеется в виду Н. М. Карамзин, который в 1790 г. в «Письмах русского
путешественника» писал: «У нас был свой Карл Великий: Владимир — свой
Лудовик XI: царь Иоанн — свой Кромвель: Годунов — и еще такой
государь, которому нигде не было подобных: Петр Великий. Время их
правления составляет важнейшие эпохи в нашей истории и даже в истории
человечества» (Карамзин К М. Избр. соч. в двух томах. М.; Л. 1964. Т. 1.
С 417).
352 И. С. Аксаков имеет в виду работу историка и этнографа Афанасия
Прокофьевича Щапова (1831-1876) «Земство и раскол» (1862), в которой
история России XVII-XIX вв. представлена как борьба «земства» и
«государства», областной самобытности и унифицирующего центра. Щапов
трактовал религиозное инакомыслие как выражение политического
протеста, ставя в один ряд скопческих богов и самозванцев-царей.

826
353 Христовщина, христы, хлысты — раскольничья секта, члены которой
избирают внутри секты «воплощения» Христа, Богородицы, апостолов
и др.
Превратные понятия нашего общества об обязанностях
государственной власти
Впервые: День. 1863. № 2, 12 января. С. 1-3. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела
России. Введение к украинским ярмаркам. М.: Типография М. Г. Волчанинова,
1887. С. 204-212.
354 В оригинале: «Чему смеетесь? Над собою смеетесь!». Из комедии «Ревизор»
(1836) Н. В. Гоголя, слова Городничего (действ. 5, явл. 8): «Вот! смотрите,
как одурачен городничий... Мало того, что пойдешь в посмешище —
найдется щелкопер, бумагомарака, в комедию тебя вставит, вот что обидно!
Чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши. Чему
смеетесь? Над собою смеетесь!.. Эх, вы...»
355 «Сын Отечества» — ежедневная политическая, литературная и научная
газета (1862-1901), издававшаяся в Петербурге. Первая в России дешевая
газета для массового читателя. До 1869 г. редактором-издателем газеты
был Адальберт-Войтех Викентьевич Старчевский (1818-1901).
356 Лебедев Александр Алексеевич (1833-1898) — духовный писатель,
протоиерей.
357 un sercle vicieux — порочный круг (фр.).
358 Речь идет о публикациях Василия Алексеевича Елагина в газете «День»:
«Несколько слов о Польше. (Письмо из бывшей Литвы)» (1861. 2
декабря); «Ответ Е. автору письма из Литвы» (1862.19 мая).
359 Речь идет о воссоединении униатов (полутора миллионов жителей
России — приверженцев католической церкви византийско-славянского
обряда) с Русской православной церковью. Начало «уничтожению унии»
было положено униатским епископом Иосифом (в миру Иосиф
Иосифович Семашко) (1798-1868), инициировавшим Собор униатского
духовенства в г. Полоцке (1839), на котором и был принят акт о
присоединении униатов к русской церкви.
360 Исправник — глава уездной полиции, в 1775-1862 гг. избирался
дворянами (назывался капитан-исправник), затем назначался
правительством.

Комментарии
827
361 Коялович Михаил Иосифович (Осипович) (1828-1891) — русский
историк славянофильского направления, с 1862 г. профессор Санкт-
Петербургской Духовной академии. В № 36—42 «Дня» за 1862 г.
печатались его «Чтения о западнорусских церковных братствах».
362 Консистория (лат. «место собрания, совета») — учреждение при
епархиальном архиерее с церковно-судебными и церковно-административ-
ными функциями.
363 Речь идет о православных братствах (ранее существовавших в средние
века), инициатором возрождения которых выступило духовенство
Киевской епархии. Их целью было поддержание православия, устройство
училищ, богаделен, больниц, помощь бедным жителям, а членом мог
стать всякий человек (без учета материального или территориального
ценза), желающий принять участие в укреплении православия.
Движение быстро распространилось по всем западным (а затем и другим)
губерниям и отразило характерные для начала 1860-х гг. «либеральные
веяния», включая надежды на глубокую реформу устройства приходов,
на духовное сближение клира и прихожан. Вслед за братствами
Киевской епархии летом в 1863 г. открылось минское братство. Примерно
тогда же в г. Люцине Полоцкой епархии решили создать Успенское Бо-
городицкое братство приходские церкви Рождества Богородицы,
членом которого был М. О. Коялович. Эти братства учреждались не только
священниками и частными лицами, но даже официальными
структурами. В том же 1863 г. в Вильно в целях борьбы с католическим влиянием
начало создаваться т. н. Западнорусское братство Министерства
народного просвещения. Так продолжалось до сентября 1863 г., когда
высшие власти наконец стали осознавать, что допускают просчет, пустив
на самотек стихийное православное миссионерство. Высшая
бюрократия опасалась активности братств, вызывающих ассоциацию с
самоуправляющейся, самофинансируемой, негосударственной церковью.
Благодаря усилиям министра внутренних дел Петра Александровича
Валуева (1814-1890) православные братства были поставлены под
жесткий контроль правительства, а их деятельность ограничена
территорией Западного края.
Смешение стихий государственной и земско-общественной
Впервые: День. 1863. № 3.19 января. Изъята цензурой. Текст печатается
по: Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 5. Государственный и Земский

828
вопрос. Статьи о некоторых исторических событиях. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1887. С. 241-253.
364 Квартальный (квартальный надзиратель) — должностное лицо в
городской полиции, следившее за порядком в определенном квартале.
365 Панацея (от греч. panakeia — всеисцеляющая, по имени богини Пана-
кии) — здесь: универсальное средство.
366 £tat _ государство (фр.).
367 Десятский — выборное должностное лицо из крестьян для выполнения
полицейских и различных общественных функций. Обычно избирался
на 10 дворов.
368 Временными правилами 25 декабря 1862 г. была упразднена система
земской полиции, земские суды заменены уездными полицейскими
управлениями, причем последние в значительной степени утратили
характер коллегиального установления, выборный элемент был почти
совершенно устранен, а уезд и город в полицейском отношении
объединены.
369 agent du gouvernement — представитель правительства (0р.).
370 Целовальник — должностное лицо в XV-XVIII вв. Отвечал за исправное
поступление денежных доходов, участвовал в судебном и полицейском
надзоре за населением. Избирался из посадских людей или
черносошных крестьян. Вступая в должность, целовальник давал клятву (целовал
крест, отсюда название). После 1754 г. сохранились только кабацкие
целовальники.
371 В 1637 г. донские казаки захватили турецкую крепость Азов,
расположенную у устья Дона. В 1641 г., отразив атаки турецко-крымских войск и
ожидая нового нападения, казаки просили царя Михаила Федоровича
«принять Азов под свою высокую руку». В 1642 г. царь созвал Собор,
который должен был обсудить вопрос: согласиться ли на это предложение
и, в случае согласия, какими силами и на какие средства вести войну с
Турцией. Во время Собора «земля» заявила, что народ готов служить
царю, если тот решит воевать с турками, но народу тяжело жить и что
воевать было бы очень трудно. В результате царь решил отказаться от
Азова и отдать его туркам.
372 Тяглый, тягловый крестьянин, который тянет полное тягло, за две
души; рабочий, платящий подати, оброк, отправляющий все
повинности и владеющий, по наделу, полным участком земли и луга;
обычно крестьянин остается тяглым от женитьбы своей до 60 лет, затем он

Комментарии
829
либо идет в полутяглые, и на четверть тягла, или смещается вовсе
(Вл. Даль).
373 В Москве XVII в. существовало около 150 территориально обособленных
поселений — слобод. Существовали слободы служилых людей
(стрелецкие и др.), дворцовые и казенные, монастырские, патриаршие,
митрополичьи, слободы иностранцев. Жители этих слобод освобождались
(«обелялись» — отсюда название «белые» слободы) от городских и
государственных повинностей. В отличие от них, жители «черных» слобод несли
многочисленные повинности в пользу города и государства. «Черные»
слободы были подчинены Земскому приказу. Слобожане должны были
содержать в порядке бревенчатые мостовые, выполнять пожарную
повинность (устройство и содержание в каждой слободе пожарного обоза
и городской пожарной команды). На средства слобожан при Земском
приказе несли службу 75 «ярыжных» (полицейских), на приказном дворе
дежурили 6 извозчиков, в различных приказах несли службу
целовальники, исполнявшие различные финансовые и судебные обязанности
(всего слобожане содержали на разных службах 260 человек, платя им
«подможные деньги»).
374 По екатерининской «Грамоте на права и выгоды городам Российской
империи» (1785) горожане были разделены на 6 сословных разрядов в
зависимости от их имущественного положения и занятий. Они
избирали Общую думу во главе с городским головой, Общая дума выбирала т. н.
Шестигласную думу, по одному гласному от каждого из 6 разрядов.
На Общую городскую думу возлагалось заведование городским
хозяйством, фактически же эти обязанности выполняла Шестигласная дума.
И Общая, и Шестигласная думы были подчинены губернатору. Городо-
вое положение 1846 г. для Санкт-Петербурга заменило Шестигласную
думу всесословной распорядительной думой.
375 «Отечественные записки» — петербургский литературный ежемесячный
журнал, с 1839 по 1867 г. редактором-издателем его был Краевский
Андрей Александрович (1810-1889). В 1860-е гг. имел либерально-
западническое направление.
376 Министерство государственных имуществ было создано в 1837 г. прежде
всего с целью упорядочения управления государственными
крестьянами, но затем постепенно стало центральным органом управления
сельским хозяйством. В 1894 г. было преобразовано в Министерство
земледелия и государственных имуществ.
377 Status in statu — (лат.) государство в государстве.

830
378 фригийский колпак — головной убор фригийцев (древнего народа,
переселившегося из Македонии в Малую Азию), высокий конический
колпак, верх которого ниспадал вперед, который стал образцом для шапок
участников Великой французской революции, а затем символом
республиканства, свободы и т.п.
379 Городовое положение 1862 г. для Москвы заменило Шестигласную
думу (см. комм. 374) всесословной распорядительной городской
думой, которая просуществовала лишь несколько лет (до 1870 г.). В
отличие от Городового положения 1846 г., принятого для Петербурга, в
Московскую Общую думу избиралось 175 членов — по 35 человек от
каждой из 5 сословных групп, установленных Городовым положением
1846 г., а Распорядительная дума состояла из 10 членов — по 2 от
каждой группы. Компетенция думы ограничивалась местными
хозяйственными делами.
380 Гиляров-Платонов Никита Петрович (1824-1887) — публицист,
философ, издатель, цензор Московского цензурного комитета.
Письма Касьянова
Впервые: День. 1863. 23 марта, 20 апреля, 11 мая, 29 июня, под
псевдонимом Касьянов. 4-е письмо из Баден-Бадена не было напечатано.
Текст печатается по: Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство
и западничество. 1860-1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886.
С. 96-135.
381 mais, monsieur, vous n'avez pas l'air russe du tout — но вы совершенно не
похожи на русского (фр.).
382 В письме к П. И. Панину из Парижа от 14 июня 1778 г. Д. И. Фонвизин
писал: «Жители парижские называют свой город столицею света, а
свет — своею провинциею. <...> По их мнению, имеют они не только
наилучшие в свете обычаи, но наилучший вид лица, осанки и ухватки,
так что первый и учтивейший комплимент чужестранному состоит не в
других словах, как точно в сих: «Monsieur, vous n'avez point l'air étranger
du tout, je vous en fais bien mon compliment!» [Вы совсем не походите на
чужестранного, поздравляю вас!]» (Фонвизин Д. И. Собр. соч.: В 2 томах.
Т. 2. М, 1959. С. 472).
383 le bon vieux français, и le bon gout — и старый добрый французский язык
и хороший вкус (фр.).

Комментарии
831
384 Маркиза Помпадур (Pompadour) Жанна Антуанетта Пуассон (1721-
1764); графиня Дюбарри (du Barry) Мари Жанна (1743-1793) -
фаворитки французского императора Людовика XV.
385 du noble faubourg St. Germain — благородного предместья Сен-Жермен
386 Прозелиты (от греч. proselytos, букв.: пришелец) — люди, принявшие
новую веру.
387 Имеется в виду Крымская война 1853-1856 гг.
388 Quels jarrets, quels mollets — какие подколенные впадины, какие икры
389 Имеется в виду комедия французского драматурга Мольера (Molière)
(псевдоним; наст, имя и фам. Жан Батист Поклеен; Poquelin) (1622-1673)
«Мещанин во дворянстве» (Le bourgeois gentilhomme, 1670).
390 «руССКИй вестник» — литературный и политический журнал
патриотического направления, выходил в 1856-1906 гг. в Москве и Петербурге,
основан M. H. Катковым. Здесь речь идет о статье «Заметки о
хозяйственном положении России».
391 Перечислены уездные города — Уржум, в Вятской губернии на р. Уржум-
ка; Белебей на р. Белебейке и Стерлитамак у р. Белой в Уфимской
губернии.
392 Мамадыш — уездный город Казанской губернии.
393 Генесси — вероятно, имеется в виду Джон Поуп Хеннесси (1834-1891),
предложивший в 1863 г. в нижней палате английского парламента
проект адреса на имя королевы, в котором заявлялось об утрате Россией
всяких прав на Польшу.
394 Бонапарт (Bonaparte) Жозеф-Шарль-Поль (1822-1891) — племянник
Наполеона I Бонапарта, младший сын Жерома (Иеронима) Бонапарта
(Jerome Bonaparte) (1784-1860). Будучи сенатором, нередко произносил
сенсационные речи с либеральной окраской; настаивал на
заступничестве за поляков во время восстания 1863 г.
395 Принц Жозеф-Шарль-Поль Бонапарт — двоюродный брат Наполеона
III, был известен под прозвищами Плон-Плон и Красный Принц.
396 als solcher — как таковой (нем.).
397 génère и in specie - в роде и виде (фр.).
398 hier pocht ein preussisches Herz — здесь бьется прусское сердце (нем.).
399 homo sum — ведь я человек (начало крылатой латинской фразы Homo
sum et nihil humani a me alienum puto — я человек, и ничто человеческое
мне не чуждо) (лат.).

832
400 Гулящие люди — в России XVI-начала XVIII в. общее название
вольноотпущенных холопов, беглых крестьян и посадских людей и прочих лиц
без определенных занятий и местожительства.
401 «Мне моркотно молодому,/Нигде места не найду!» — парафраз русской
народной песни «Мне моркотно, молоденьке...». Моркотно — скучно,
грустно, тошнотно.
402 Прадо — танцевальный зал «Прадо», одно из излюбленных
увеселительных мест парижан, был создан в 1807 г. и закрыт в 1855 г. в связи с
перепланировкой ряда парижских улиц.
403 Баль-Мабиль (Bal Mabille) — популярное увеселительное заведение в
Париже (1840-1875).
404 Dahin — туда, до того места (нем.).
405 Гризетка — молоденькая девушка из среднего сословия (швея или
мастерица) кокетливого нрава и не очень строгих правил. Как неологизм
слово введено во французский язык в XVII в. (от фр. «gris» — «серый», т. к.
гризетки носили, как правило, платья из ткани серого цвета).
406 Канкан — эксцентрический танец, вошедший в моду в начале 30-х гг.
XIX в. в танцевальных залах Парижа. Особенно увлекались канканом
артистическая богема и студенческая молодежь.
407 toujours si libérale, si généreuse — всегда столь либеральная, столь
великодушная (фр.).
408 Тюильери — Тюильри, Тюльери (Tuileries), дворец в Париже, служивший
одной из резиденций французских королей. Был сооружен как часть
комплекса Лувра.
409 Остракизм (от греч. ostrakismos, от ostrakon — черепок) —
изгнание, ссылка.
410 Шато-де-Флер (Замок цветов) — увеселительное заведение в Париже.
411 Политехническая школа (фр. École Polytechnique) — знаменитая высшая
школа для подготовки инженеров, основанная французскими учеными
Гаспаром Монжем и Лазаром Карно в 1794 г. В 1860-е гг. располагалась в
Латинском квартале Парижа.
412 Табльдот (фр. table d'hote, букв.: хозяйский стол) — общий стол (по
общему меню) в гостиницах, курортных столовых, ресторанах.
413 Ларош-Жакелен (Ларошжаклен) (Larochejaquelein) Анри-Опост-Дюверже
(1805-1867) — маркиз, французский государственный деятель,
публицист, член палаты депутатов, сенатор.
414 Бонжан (Bonjean) Луи Бернард (1804-1871) — французский
государственный деятель, юрист, адвокат при Кассационном суде (обладающий

Комментарии
833
монопольным правом судебного представительства в этой судебной
инстанции) (1838), генеральный адвокат (помощник генерального
прокурора, выступающий в судебных заседаниях в Кассационном и
апелляционных судах) (1852), сенатор (1855).
415 de la haute volée — высокого полета (фр.).
416 ce n'est pas aristocratique, ça sent le démocratisme à cent lieues — это не
аристократично, от этого на сто миль несет демократичностью (фр.).
417 c'est très distingué, ça pose c'est très distingué, ça pose — это уже
изысканно, сродни позерству (фр.).
418 une collecte — собрать деньги (сложиться в чью-либо пользу) (фр.).
419 Демидов Анатолий Николаевич (1812-1870) — дипломат, меценат, князь
Сан-Донато.
420 Сомнамбулизм (от лат. somnus — сон и ambulo — хожу, брожу) —
лунатизм, психическое заболевание, которое лечится гипнозом. Здесь: в
значении «гипнотизм».
421 «Норд», «Le Nord» — «Север», бельгийская газета, издававшаяся на деньги
русского правительства.
422 «Московские ведомости» — газета, издававшаяся в Москве с 1756 г.
Первоначально принадлежала Московскому университету. С 1863 г.
редактировалась M. H. Катковым.
423 Sensation — чувство; сенсация (фр.).
424 Perfectum — прошедшее совершенное (лат.); plusquamperfectum —
прошедшее время, действие которого закончилось к началу действия,
обозначенного другим прошедшим временем (лат.).
425 Courrier du Dimanche — «Воскресный курьер», французская газета (фр.).
426 Messieurs, connaissez vous ça? Ce sont nos journaux comme on les lit en
Russie, messieurs, dans ce pays, qui se pique de libéralisme, etc. etc. — Господа,
знаете ли вы? Это наши газеты, которые читают в России, господа, в этой
стране, где борются с либерализмом, и т.д. и т.д. (фр.)
427 Юфть, юхта — русская кожа, особый сорт кожи, которая выделывается из
шкур крупного рогатого скота, а также конских и свиных.
428 cuir de Russie — юфть (фр.).
429 cuirassée de cuir! Du cuir partout! — броня из кожи! все из кожи! (фр.).
430 II y a de l'honneur national — Есть же национальная гордость! (фр.).
431 кто такой кн. Н. Долгорукий, выяснить не удалось. Можно было бы
предположить вслед за В. Н. Грековым и Н. А. Смирновой (см.: Аксаков И. С
Отчего так нелегко живется в России? М., 2002. С. 927), что в текст закралась
опечатка и речь идет о русском эмигранте Петре Владимировиче Долго-

834
рукове (1816-1868). Действительно, этот оппозиционно настроенный
по отношению к царскому правительству писатель и публицист, имел на
родине проблемы с полицией, в 1859 г. нелегально покинул Россию, за
что был лишен прав состояния и приговорен к изгнанию навсегда.
Однако в 1863 г. его преследовала уже не только русская, но и французская и
бельгийская полиции, и он вынужден был бежать в Англию, где и пробыл
1,5 года, переехав затем в Швейцарию. Никаких сведений о том, что
П. В. Долгоруков является автором каких-либо пьес, в исследовательской
литературе нет.
432 Дюма (Dumas) Александр (1802-1870) — французский писатель.
433 et alors, lui, Dumas, comptera parmi les auteurs russes — и тогда он, Дюма,
окажется среди русских писателей! {фр).
434 Грассировать (от фр. grasseyer — картавить) — произносить звук «р»
гортанно, картавя.
435 Гагарин Иван Сергеевич (1814-1882) — дипломат, публицист,
религиозный мыслитель, в 1843 г. переселился в Париж, перешел в
католичество и вступил в иезуитский орден. Фактический руководитель
парижского кружка иезуитов, в который наряду с другими (всего
насчитывалось около 40 «русских» католиков) входили и Шувалов, и Мартынов.
436 Падре Августин-Мария (в миру граф Григорий Петрович Шувалов)
(1804-1859) — монах католического ордена барнабитов (или варнави-
тов), принявший католичество в 1843 г.
437 Мартынов Иван Михайлович (1821-1894) — церковный историк и
журналист. В начале 1840-х гг. принял католичество и в 1854 г. вместе с
другими русскими иезуитами был заочно осужден российскими властями за
«самовольное пребывание и вступление в монахи иезуитского ордена»,
что лишило его всех сословных и имущественных прав и закрыло ему
путь на родину.
438 «Jérôme Paturot à la recherche d'une république sociale» — «Жером Патюро
в поисках общественного положения» {фр) — роман французского
писателя Рейбо (Reybaud) Луи (1799-1879), по сюжету которого сирота
Жером испробовал всевозможные профессии, пережил разнообразные
увлечения, чтобы в результате вернуться к скромному занятию своего
дяди-шляпника.
439 Бакунин Михаил Александрович (1814-1876) — русский революционер,
идеолог и теоретик анархизма. С началом польского восстания (январь
1863) он направился в Швецию, где организовал кампанию
солидарности с поляками.

Комментарии
835
440 В марте 1863 г. Бакунин участвовал в экспедиции по доставке оружия
польским повстанцам, однако, в шведском порту Мальме пароход был
задержан, все участники экспедиции арестованы и затем экстрадирова-
ны в Лондон.
441 Князь Константин Чарторижский из Галиции, вместе с польским
литератором В. Калинкой и М. А. Бакуниным, находясь в Швеции, устраивал
митинги и давал многочисленные интервью журналистам,
«распространяли по всей стране волнение в пользу Польши, возбуждая народные
страсти и воспоминания, враждебные России» (см.: Нравственно-
политическое обозрение за 1863 год//Россия под надзором. Отчеты
III Отделения 1827-1869. М, 2006. С. 611).
442 Герцен Александр Иванович (1812-1870) — публицист, писатель,
философ, революционер, основатель русского вольного (бесцензурного)
книгопечатания, издатель «Колокола» и «Полярной звезды».
443 «Колокол» — первая русская революционная газета, издавалась А. И.
Герценом и Н. П. Огаревым в 1857-1865 гг. в Лондоне, в 1865-1867 гг. в
Женеве.
444 «Полярная звезда» — литературные и общественно-политические
сборники Вольной русской типографии, издаваемые А. И. Герценом
(с 1856 — совместно с Н. П. Огаревым) в Лондоне. В 1855-1862 гг. вышло
7 книг (7-я книга в 2 выпусках).
445 В ночь с 10 на И января 1863 г. было осуществлено «ночное убийство
русских солдат» группами вооруженных повстанцев, совершивших
нападение на 17 русских гарнизонов.
446 Шляхта (польск. Szlachta либо от древневерхненемецкого slahta — род,
либо нем. Schlacht — сражение) — в Польше, Великом княжестве
Литовском, Речи Посполитой и Царстве Польском наименование
светской знати, соответствовавшее дворянству.
447 Тайный советник — гражданский чин 3-го класса по Табели о рангах.
Титуловался «ваше превосходительство».
448 Вицмундир — форменный фрак чиновников гражданского ведомства.
449 qu'il faut savoir manoeuvrer — тем, чем надо уметь маневрировать (фр.).
450 c'est quelque chose de roturier — это нечто (фр.).
451 comme il faut — букв.: как надо, как следует, соответствие правилам
светского приличия, «хорошего тона» (фр.).
452 Les adresses nous pleuvent — адреса сыплются на нас дождем (фр.).
453 a nous pose — это нам обеспечивает хорошую позицию (фр.).
454 Quand nous en aurons trop — когда у нас будет этого слишком много (фр).

836
455 Le patriotisme russe avec ses attributs — русский патриотизм, со всеми его
атрибутами (фр).
456 Faisons les concessions voulues — осуществим желание (фр).
457 Ce que je déteste, moi, c'est quand vous me parlez de... chose... — Что я
терпеть не могу, так это когда вы мне говорите... об этом... (фр.).
458 il y a ce damné — это проклятое (фр.).
459 toutes ces prédilections barbares du peuple russe — все эти варварские
предпочтения русского народа (фр.).
460 high church — букв.: высокая церковь; одно из направлений Англиканской
церкви (англ.).
461 менажировать (от фр. ménager — беречь) — охранять, беречь.
462 Уния (от лат. unio — соединяю) — объединение православных церквей с
католической церковью под властью папы Римского на основе
признания католической догматики при сохранении традиционных форм
православной обрядности и уставов, включая брачную жизнь белого
духовенства и богослужение на церковнославянском языке. В данном случае
речь идет о Брестской унии (1596), объединившей католическую и
православную церкви в восточных районах Речи Посполитой.
463 comme ça se pratique a Paris — как это делается в Париже (фр.).
464 Mais ça viendra — но это придет... (фр.).
465 «Современник» - литературный и общественно-политический журнал,
выходивший в Петербурге в 1836-1866 гг.
466 c'est trop mauvais genre... — это уж слишком плохо... (фр.)
467 mais ce sont les excès et les abus de la grande civilisation européenne — но это
все издержки и недостатки великой европейской цивилизации (фр.).
468 tout cela est plus gouvernemental, pour ainsi dire, cela s'accorde mieux avec le
système du gouvernement — это еще более проправительственно, проще
говоря, это лучше сочетается со всей системой правительства (фр.).
469 Nous faisons jouer tous ces ressorts — мы приводим в движение эти
пружины (фр.).
470 Non, mille fois non! Pas de земский собор! — Нет, тысячу раз нет! Никакого
Земского Собора! (фр.).
471 II ne se laisse pas facilement gouverner, ce patriotisme-la — таким
патриотизмом управлять нелегко (фр).
472 en garde — букв.: угрожаемое положение, быть настороже (фр.).
473 Fi, quelle horreur... — фи, какой ужас! (фр.).
474 des idées arrêtées — определенное, сложившееся мнение (фр.).
475 Sacristie — букв.: ризница, символ клерикализма (фр.).

Комментарии
837
476 Arrière, coquins, — назад!, отойдите, мерзавцы (фр).
477 morbleu — черт возьми! (фр).
478 Саможиси (фр. Samogitia), Самогития (Жмудь) — область Литвы вблизи
побережья Балтийского моря.
479 Куафер (от фр. coiffure) — парикмахер.
480 Панцирные фрегаты — корабли, покрытые металлической броней.
481 Юркевич Памфил Данилович (1826-1874) — русский философ,
профессор Московского университета (с 1861). Здесь Аксаков намекает на
известный эпизод, случившийся на одной из публичных лекций, которые
Юркевич читал в Петербурге в феврале-марте 1863 г. Получив на кафедре
задевшую его анонимную записку, он скомкал бумагу и сказал, что вправе
сделать из нее такое употребление, какое найдет нужным. Шутка лектора
была тиражирована М. Е. Салтыковым-Щедриным в «Свистке» как
«скандал». В частности, в заметке «Неблаговонный анекдот г. Юркевича, или
Искание розы без шипов» Салтыков-Щедрин писал: «Для разъяснения этих
таинственных слов необходимо было бы знать, на каком языке, на языке
физиологов или психологов, произнес г. Юркевич эти слова, и потом
сделал ли он, произнося их, какой-нибудь соответственный жест, т. е.
приблизил ли руку к желудку (в знак того, что страдает чревным недугом) или
откинул ее как-нибудь назад» (Свисток. 1863. № 9. С. 39-40).
482 Излер Иван Иванович (1811-1877) — содержатель увеселительных
заведений при Санкт-Петербургских искусственных минеральных водах.
483 Речь идет о «всеподданнейшем адресе» старообрядцев о задержании ими
в г. Спасске Тамбовской губернии агитаторов-поляков, участников т. н.
«Казанского заговора» 1863 г.
484 Des sectaires — сектанты, раскольники (фр).
Il n'y a que de sectaires — одни раскольники (фр).
485 Луи-Филипп (Louis Philippe) (1773-1850) — французский король в 1830-
1848 гг. Принадлежал к младшей, Орлеанской ветви династии Бурбонов.
486 imposée a l'Europe — налогоплательщица Европы (фр).
487 Парижский мир 18 марта 1856 г. завершил Крымскую войну (1853-1856).
488 «Краковский час» — польская газета «Час» (Время), г. Краков.
489 Наполеон III, Шарль Луи Наполеон Бонапарт (Louis Bonaparte) (1808-
1873) — президент Второй республики (1848-1851) и французский
император (1852-1870), племянник Наполеона I.
490 Шмидт (Schmidt) Иоганн-Адам-Эрдман — составитель лексиконов, был
русским консулом в Лейпциге и лектором русского и польского языков в
Лейпцигском университете. Он издал «Полный русско-немецкий и

838
немецко-русский словарь для употребления обоих народов, составленный
И. А Э. Шмидтом», а также «Slownik rusko-polsko-niemiecki» (1836); «Nowy
kieszonkowy polsko-rusyjsko i rusyjsko-polski slownik» (Лейпциг, 1845);
«Nowy slownik kieszonkowy franzuzki i polsko-franzuzki» (1847),
«Карманный немецко-русский и русско-немецкий словарь» (Лейпциг, 1854) и др.
491 Имеется в виду переворот, совершенный Луи Наполеоном Бонапартом
(1808-1873). В 1851 г. Луи Наполеон, будучи президентом Французской
республики, присвоил себе диктаторские полномочия и фактически
взял на себя всю полноту власти. 2 декабря 1852 г. он провозгласил себя
императором под именем Наполеона III.
Кайенна — порт и административный центр Гвианы, ставшей
французской колонией.
492 Имеется в виду английский государственный деятель Джон Россель
(Russell) (1792-1878), министр иностранных дел в 1859-1865 гг.,
который был известен своим красноречием.
493 Во время польского восстания русскому правительству Великобританией,
Австрией и Францией в июне 1863 г. были переданы угрожающие ноты, в
которых они не только требовали от России согласиться на созыв
конгресса великих держав для решения польского вопроса, но и в виде
предварительных мер рекомендовали: во-первых, провозгласить в Польше
общую амнистию, не ставя ее в зависимость от окончания вооруженного
восстания; во-вторых, созвать представительное собрание в Польше;
в-третьих, даровать Польше местную автономию; в-четвертых, обеспечить
права католической церкви; в-пятых, ввести польский язык в
правительственные учреждения и учебные заведения в Царстве Польском; в-шестых,
издать удовлетворяющие поляков новые правила о рекрутских наборах.
494 Чарторийский (Чарторижский) (Czartoryski) Адам (1770-1861) — друг
Александра I, его советник и министр иностранных дел. Во время Польского
восстания (1830-1831) глава Национального правительства Польши.
Их переписка была издана в 1865 г. (рус. перевод: «Беседы и частная
переписка между императором Александром I и князем Адамом Чарторижским,
опубликованные князем Ладиславом Чарторижским». М., 1912).
В чем сила России?
Впервые: День. 1863- № 16. 20 апреля. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. I860—
1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 148-154.

Комментарии
839
495 Первоисточник этой фразы — слова императора Александра I, которые
он сказал полковнику Мишо, прибывшему с официальным известием о
занятии Москвы французами: «Истощив все средства, которые в моей
власти, я отпущу себе бороду и лучше соглашусь питаться картофелем с
последним из моих крестьян, нежели подпишу позор моего отечества и
дорогих моих подданных, жертвы коих умею ценить» (см.: Чулков Г. И.
«Императоры: Психологические портреты» — Александр I. Гл. XV).
496 Лонгвуд, местечко на острове Св. Елены, где, будучи пленником
англичан, Наполеон I Бонапарт провел последние годы своей жизни.
497 Неточная цитата («Был огромный человек,/Расточитель славы») из
стихотворения Д. В. Давыдова «Современная песня» (1836).
498 Наполеон I «томился» на острове Св. Елены последние шесть лет своей
жизни с 15 октября 1815 по 5 мая 1821 г.
499 impuissance militaire — военное бессилие (фр.).
О том же
Впервые: День. 1863. № 18. 4 мая. С. 1-3. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское дело.
Еврейский вопрос. 1860-1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 65-73.
500 Имеется в виду статья И. С. Аксакова «Как узнать, где именно Польша и
чего она желает» от 15 апреля 1863 г.
501 В июне 1863 г., примерно через месяц после вручения России нот
правительств Великобритании, Австрии и Франции, последовали три
ответные депеши министра иностранных дел князя А. М. Горчакова (1798-
1883): послу в Лондоне барону Ф. И. Бруннову (1797-1875) для передачи
английскому правительству, послу в Париже барону А. Ф. Будбергу
(1817-1881) для передачи французскому императорскому
правительству и послу в Вене В. П. Балабину (1811-1864) для передачи
австрийскому императору Францу-Иосифу. Ответ России был резко отрицательный.
Польский вопрос объявлялся делом, касающимся исключительно России,
но не Европы. Все требования отклонялись решительно и безусловно.
502 Рейхсрат (нем. Reichsrat — государственный совет) — парламент
Австрии, состоящий из палаты господ и палаты депутатов.
503 Жирарден (Girardin) Эмиль де (1806-1884) — журналист, издатель
парижской газеты «La presse».
504 Французские войска во главе с Наполеоном Бонапартом вторглись в
1796 г. в Италию, что привело к образованию ряда республик, в том

числе и Партенопейской республики в Неаполе (январь 1799). Этот
«республиканский» эксперимент, впрочем, оказался недолговечным. В
апреле 1799 г. французским войскам в Северной Италии нанесла поражение
объединенная австро-русская армия под командованием выдающегося
русского полководца Александра Васильевича Суворова (1729 или
1730-1800).
В ходе войны второй коалиции (Великобритания, Австрия, Россия,
Турция, Королевство обеих Сицилии и др.) против Франции русские войска
под командованием фельдмаршала А В. Суворова в сентябре 1799 г.
совершили переход из Италии через Альпы в Швейцарию, где союзники-
австрийцы предприняли по отношению к русским войскам
предательские по существу действия (оставили без фуража и продовольствия, без
оперативной информации, без помощи австрийских отрядов). События в
Швейцарии раскрыли императору Павлу I двойственную политику
Австрии, и в октябре 1799 г. он расторг союз с ней, приказав Суворову
возвратиться с армией в Россию. На следующий год Наполеон Бонапарт
предложил России организовать военную экспедицию в Индию, чтобы
отнять у англичан богатую колонию. По плану Наполеона, 35-тысячный
русский корпус должен был выступить из Астрахани, переправиться через
Каспийское море и высадиться в персидском городе Астрабаде. Такой же
по численности французский корпус от Рейнской армии Моро должен
был спуститься до устья Дуная, переправиться в Таганрог, а затем
двигаться через Царицын до Астрабада. Из Персии предполагался совместный
поход на Индию. В январе 1801 г. Павел I отправил атаману войска
Донского генералу от кавалерии В. П. Орлову несколько рескриптов, поручая
ему двигаться «прямо через Бухарию и Хиву на реку Индус и на заведения
английские, по ней лежащие», но спустя три месяца новый император
Александр I приказал казакам, вышедшим в поход (22 507 человек — сорок
один полк и две конные роты), вернуться на Дон.
Император Николай I весной 1849 г. по просьбе Австрийской империи
направил 100-тысячную армию в Венгрию, пытавшуюся освободиться от
Австрии. Только благодаря этому Австрийская империя была спасена от
развала.
Познань (Позень) (нем. Posen) — Познанское Великое княжество,
учрежденное по решению Венского конгресса 1814-1815 гг. на отошедшей к
Пруссии части территории Варшавского герцогства,
яко лев рыкаяй, иский кого поглатити — библ. «диавол ходит, как
рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Петр. 5:8).

Комментарии
841
509 Имеется в виду указ о распространении провозглашенной в Манифесте
от 31 марта 1863 г. амнистии на мятежников, которые сложат оружие и
возвратятся к «долгу повиновения», на весь Западный край.
510 absorbtion de la Pologne par la Russie dans la liberté — поглощение Польши
Россией в свободе (фр.).
511 Речь идет о конституции Королевства Польского, подписанной 17
ноября 1815 г. императором Александром I, по которой Королевство
Польское становилось конституционной монархией, связанной с
Российской империей реальной унией. Король осуществлял
исполнительную власть, законодательную власть разделял с сеймом, сохраняя за
собой законодательную инициативу и право вето. Сейм состоял из 2
палат: сената (назначался королем) и т.н. «посольской избы» (77 послов от
шляхетских сеймиков и 51 депутат от городских гмин). Избирательный
ценз определялся уплатой прямого налога не менее 100 злотых.
Декларировались неприкосновенность личности, свобода печати,
признание польского языка официальным и др. После подавления Польского
восстания 1830-1831 гг. конституция была отменена, был издан
Органический статут Королевства Польского 1832 г.
По поводу нот князя Горчакова
Впервые: День. 1863. 20 июля. С. 1-4. Текст печатается по: Аксаков И. С.
Поли. собр. соч. Т. 3. Польский вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский
вопрос. 1860-1886. М- Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 134-144.
512 Европейские государства были недовольны политикой России в
отношении Польши. Весной 1863 г. их заступничество приняло форму прямого
дипломатического вмешательства. 5 апреля 1863 г. А. М. Горчакову были
вручены депеши Англии, Франции и Австрии, в которых говорилось об
опасности польских волнений для Европы и необходимости
установления мира. В английской депеше обосновывалось право вмешательства
европейских держав в польские дела со ссылкой на ст. 1 заключительного
акта Венского конгресса; указывалось, что Россия не имеет права
обращаться с Польшей как с завоеванной страной. 11 июня 1863 г. этими
странами были направлены официальные ноты по польскому вопросу, суть
которых сводилась к требованиям провести всеобщую амнистию,
организовать народное представительство, назначить поляков на
административные должности, обеспечить свободу совести и отменить стеснения,
наложенные на католическую церковь, признать польский язык в каче-

стве официального, установить правильную систему рекрутского набора.
Англия и Франция настаивали на созыве конференции. Ответные ноты
российского Министерства иностранных дел отвергали попытку
иностранного вмешательства по внутренние дела государства. И. С. Аксаков
особо отмечает зафиксированное в нотах разграничение между Царством
Польским и бывшими провинциями Польского государства. Провозглашая
право каждой народности свободно жить и развиваться, он полагает, что
это право офаничивается пределами самой народности и прекращается,
когда стремление к освобождению от чуждого ига требует подчинения
других племен или восстановления бывшего когда-то политического
образования со включением других племен и народностей. Уважая право
польского народа на самоопределение, Аксаков последовательно
выступал против «ополячивания» западнорусских земель.
Холмская область (Холмщина, Холмская Русь, Забужье) — историческая
область на левобережье Западного Буга. Входила в состав Галицко-
Волынского княжества, с середины XIV в. часть Литвы, Польши, Австрии,
с 1815 г. — Российской империи.
Галиция — с 1772 г. коронная земля Австрийской монархии со
столичным городом Львов (Лемберг) на северном склоне Карпат, заселенная в
основном русинами.
По соглашению о первом разделе Польши, санкционированному
польским сеймом в 1773 г., Россия получила все Подвинье и часть Верхнего
Приднепровья, воеводства Полоцкое, Витебское, Мстиславское, часть
Минского и часть польской Ливонии. К Австрии отошли часть Малополыпи и
Галиция; к Пруссии — древнейшие польские земли — Гданьское Поморье
и Великопольша. В январе 1793 г. по инициативе Пруссии произошел
второй раздел Польши, результаты которого были утверждены затем
собранным в Гродно сеймом. К России отошли Белоруссия с Минском и
Правобережная Украина. Пруссия получала Гданьск (Данциг), Торунь и Великую
Польшу с Познанью — то есть жизненно важные польские земли, без
которых Польша как государство существовать не могла. Оставшаяся часть
Польши с населением в 4 млн. человек была окружена со всех сторон
сильными и враждебными государствами, которые навязывали ей свои
условия. В октябре 1795 г. был проведен третий раздел Польши, уничтоживший
самостоятельное Польское государство. Большая часть земель Польши с
Варшавой была отдана Пруссии, Малая Польша с Люблином отошла к
Австрии. Россия получила Литву, Западную Белоруссию и Западную Волынь.
Курляндское герцогство, находившееся в зависимости от Речи Посполи-

Комментарии
843
той, также было присоединено к России. Наибольшую выгоду извлекла
Пруссия, овладевшая территорией в 48 тыс. кв. км с Варшавой.
Венский конгресс 1814-1815 гг. определил новый облик Европы после
крушения наполеоновской империи. На этом конгрессе, открывшемся
осенью 1814 г., польский вопрос был одним из самых острых.
Александр I выступал за создание Королевства Польского под скипетром
России. Пруссия и Австрия требовали раздела Польского княжества. В конце
концов, разногласия удалось преодолеть: Александр I согласился на
территориальные уступки Австрии. 3 мая 1815 г. были подписаны договоры
между Россией, Пруссией и Австрией о Варшавском княжестве, а
9 июня — генеральный акт Венского конгресса. Пруссия получила По-
знаньский и Быдгощский департаменты княжества, Австрия — район
Велички. Краков с окрестностями был объявлен «вольным городом» под
протекторатом Австрии. Остальная территория была присоединена к
России и составила Королевство (Царство) Польское.
Священный союз — союз Австрии, Пруссии и России, заключенный в
Париже 14 сентября 1815 г., после падения империи Наполеона I, с целью
обеспечения незыблемости решений Венского конгресса. В 1815 г. к
Священному союзу присоединились Франция и ряд других европейских
держав. В начале 1830-х гг. этот Союз фактически распался.
На Венском конгрессе Краков с окрестностями был объявлен «вольным
городом» под протекторатом Австрии. В 1846 г. Австрия с согласия
России и Пруссии аннексировала Краков.
Курфирсты - курфюрсты (нем. Kurf rsten, букв.: князья-избиратели, от
Kur — выбор, избрание и F rst — князь), в «Священной Римской
империи» — князья, за которыми с XIII в. было закреплено право избрания
короля (императора). Курфюрстами были: архиепископы Трирский,
Кельнский и Майнцский, светские князья Саксонии, Бранденбурга,
Пфальца и король Чехии. Курфюрст Саксонии Фридрих-Август I (1694-
1733) был избран также королем польским, и Саксония, благодаря этому,
была соединена с Польшей личной Унией 1697-1763 гг.
В ответ на польский мятеж, вспыхнувший в январе 1863 г., в России
поднялась мощная патриотическая волна, полякам припомнили и 1612-й, и
1812-й гг., а русское правительство было завалено
верноподданическими адресами и телеграммами, среди которых выделялся адрес «с
выражением чувств, преисполнивших сердца дворян при известии об
угрожающем положении, принятом против России иностранными
государствами, вследствие беспорядков, происшедших в Польше». Этот адрес,

844
цитируемый И. С. Аксаковым, принадлежал собранию предводителей и
депутатов Самарского дворянства от 24 апреля 1863 г. При этом
собрание постановило через дипломатические миссии во всех государствах
Европы пригласить самарских дворян, находящихся за границею,
возвратиться в Россию, предоставив каждому из них решить по совести:
«может ли он в настоящую пору, когда земля русская нуждается в
соединении всех своих нравственных и вещественных сил — оставаться долее
вне пределов Отечества, не навлекая на себя укора в равнодушии к
земскому делу?» (Самарские губернские ведомости. 1863. № 20).
521 Велёпольский (Wielopolski) Александр (1803-1877) — маркиз, польский
государственный деятель.
522 a priori — независимо от опыта (лат.).
Отчего безлюдье в России?
Впервые: День. 1863. № 40. 5 октября. Публ. по: Аксаков И. С. Отчего так
нелегко живется в России? М., 2002. С. 226-233-
523 Интендант (фр. intendant — управляющий, заведующий) — должностное
лицо в армии, ведающее провиантским, вещевым и денежным
довольствием войск.
524 Имеется в виду «Грамота на права, вольности и преимущества
благородного российского дворянства» 1785 г.
525 «Вы — соль земли» — слова Нагорной проповеди Иисуса Христа,
обращенные к апостолам. (Мтф. 5:13).
526 Устрялов Николай Герасимович (1805-1870) — русский историк,
академик Петербургской Академии наук, автор «Истории царствования Петра
Великого». В VI томе исследования о Петре (1859) Устрялов приводит
документы розыскного дела Кикина, но о разговоре Кикина с Петром не
упоминает.
527 Кандидат университета, магистр университета — наряду с доктором,
ученые степени в России XIX в.
528 Метаморфоза (от греч. metamorphosis — превращение) — превращение
или принятие иного образа.
Об отмене смертной казни
Впервые: День. 1863. 30 декабря. Снята цензурой. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 7. Общеевропейская политика. Статьи
разного содержания. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1887. С. 467-473.

Комментарии
845
529 «Воссиял мирови свет разума» — строки православного Тропаря
Рождества Христова (Глас 4).
530 «Солнце Правды» — Иисус Христос.
531 Аз кроток есмь и смирен сердцем — библ. «... научитесь от Меня, ибо
Я кроток и смирен сердцем» (Мтф. 11: 29).
532 que la justice a eu son cours — взят курс на справедливость (фр).
533 Бирбрауэрей (нем. Bierbrauerei) — пивоварня.
534 Шпицрутены (нем. Spießrute — прут, хлыст) — телесное наказание,
введенное в России Воинским артикулом 1715 г., в процессе которого
осужденного заставляли проходить сквозь строй 100-800 солдат, которые прутьями
били по спине осужденного; при увеличении числа ударов (в начале XIX в.
доходило до 6 тыс.) «прогнание сквозь строй» было равносильно
квалифицированной смертной казни. Шпицрутены отменены 17 апреля 1863 г.
Мыслима ли русская народность вне православия?
Впервые: День. 1864. 1 августа. С. 1-4. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела
России. Введение к украинским ярмаркам. М.: Типография М. Г. Волчани-
нова, 1887. С. 276-285.
535 Фраза из стихотворения И. С. Аксакова «Зачем душа твоя смирна» (1846):
«Освободись в стремленье новом от плена ложного стыда, позорь, греми
укорным словом, подъемля нас всевластным зовом на тяжесть
общего труда!»
536 Вероятно, это Иегуда Лейб (Лев Осипович) Гордон (1830-1892) —
еврейский поэт, публицист. В 1860-е гг. он писал о том, что близится пора,
когда евреев с другими народами будут связывать узы дружбы. Но для
этого еврейскому народу необходимо приобщиться к европейской
культуре. Строка из стихотворения Гордона «Хакица, амии» («Пробудись,
народ мой», 1861) — «Будь евреем в шатре своем и человеком, выходя из
него», — стала девизом еврейских просветителей тех лет.
537 Le fait est insolent — факт нагл (фр.).
538 contradictio in adjecto — противоречие в определении (лат.).
539 Мозаизм — букв.: религия Моисея, Моисеев закон — иудейская религия,
по имени легендарного законодателя евреев. Талмудизм — иудейское
учение, основанное на перетолковании древних религиозных книг.
540 Ингерманландский край (Ижорская земля, Приневский край) —
историческое название региона, расположенного по берегам Невы.

846
541 Filioque (лат. — и Сына) — принятое Римско-католической церковью
прибавление к разделу Никео-Константинопольского символа веры,
касающемуся исхождения Святого Духа: qui ex patre filioque procedit
(который исходит от Отца и Сына) — вместо to ek tou patros ekporeuomenon
(«исходящий от Отца»), стоящего в греческом тексте.
И любишь Русь - и невольно спрашиваешь себя:
за что ее любишь?
Впервые: День. 1865. 19 августа. С. 581-583. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела
России. Введение к украинским ярмаркам. М.: Типография М. Г. Волчани-
нова, 1887. С. 285-290.
542 Парафраз крылатого выражения Гая Юлия Цезаря «Veni, vidi, vici»
(Пришел, увидел, победил).
543 Речь идет о поездке И. С. Аксакова по России летом 1864 г., ради которой
он даже приостановил издание газеты «День».
544 Позивитисты — сторонники позитивизма (фр. positivisme, от
лат. positivus — положительный), направления, исходящего из тезиса о
том, что все подлинное, «положительное» (позитивное) знание может
быть получено лишь как результат отдельных специальных наук или их
синтетического объединения, что наука не объясняет, а лишь описывает
явления и отвечает не на вопрос «почему», а на вопрос «как».
545 «Times» («Тайме») — лондонская газета.
Почему Австрия не может сделаться славянской державой
Впервые: «День». 1865. № 43. 11 ноября. Текст печатается по:
Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 7. Общеевропейская политика. Статьи
разного содержания. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1887. С. 80-86.
546 Речь идет об австрославизме, программе переустройства Австрийской
империи в федеративное государство под властью Габсбургов.
547 Гус (Hus) Ян (1371-1415) — проповедник, мыслитель, идеолог чешской
Реформации. Отлучен от церкви и предан анафеме, в 1414 г. вызван на
церковный собор в Констанце, где в открытом споре надеялся защитить
свое учение, однако был брошен в тюрьму, осужден собором как еретик
и сожжен заживо.

Комментарии
847
Гуситство — движение за церковные реформы в Чехии XV в., которое
объединяло последователей идей Яна Гуса, Иеронима Пражского,
Джона Уиклифа.
548 Пражская экзекуция — расправа 8 ноября 1620 г. над участниками
антигабсбургского восстания в Чехии 1618-1620 гг., когда была
аннулирована «Грамота величия» (Majestätsbrief) (1608), гарантировавшая
религиозную свободу всем сословиям страны. На три следующих столетия Чехия
утратила национальную независимость.
549 Св. Кирилл и Мефодий — равноапостольные святые, славянские
просветители. Кирилл (ок. 827-869; до принятия в 869 монашества —
Константин, Константин Философ), создатель славянской азбуки, вместе со
старшим братом Мефодием (ок. 815-885) проповедовал христианство,
сделал первые переводы богослужебных книг с греческого на славянский
язык. Память их празднуется 24 мая.
Отчего так нелегко живется в России?
Впервые: День. 1865. 18 декабря. С. 1229-1233. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. I860—
1886. М-Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 318-327.
550 pia desideria — благие пожелания, благие намерения {лат).
551 plus européenne que l'Europe — более европейская, чем сама Европа (фр.).
552 Жмудский язык — литовский язык.
553 И. С. Аксаков последовательно выступал против полонизации
западнорусского края, в частности, против употребления православными
польских молитвенников, преобладания польского языка в русских духовных
заведениях и в семействах русских священников. Вместе с тем, он
боролся против таких методов «располячения» русскоязычного католического
населения, как перевод католического богослужения на русский язык
(см.: Аксаков И. С. Желательно ли введение русского языка в латинском
богослужении?//Москва. 1867.12 сентября).
554 Непосредственной причиной прекращения «Дня» стала предстоящая
женитьба И. С. Аксакова на А. Ф. Тютчевой, фрейлине императрицы.
555 дневи злоба его — здесь: злоба дня, т. е. интерес данного дня и вообще
данного времени, волнующий общество. Ср. библ.: «Довлеет дневи злоба
его» или «Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний [сам]
будет заботиться о своем: довольно для [каждого] дня своей заботы».
(Матф. 6:34).

848
Два государственных типа: народно-монархический
и аристократическо-монархический
Впервые: Москва. 1867. № 64,21 марта. Текст печатается по: Аксаков И. С.
Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 356-362.
556 «Весть» — политическая и литературная газета, выходившая с августа
1863 г. в Петербурге; издавалась В. Д. Скарятиным и H. H. Юматовым.
557 Остзейский край — Прибалтийский край, с 1801 по 1876 г. включал в себя
три провинции — Лифляндию, Эстляндию и Курляндию, соединенные в
отдельное генерал-губернаторство Российской империи. В этом крае
существовал «особый режим», отличный от системы общероссийской
государственности и характеризовавшийся господством немецкого языка,
лютеранства, особым сводом законов, судопроизводством, управлением и т.д.
558 Московия — название Русского государства в иностранных источниках
XVI-XVII вв.
559 Tabula rasa — здесь: чистая бумага, чистый лист (лат.).
560 grand seigneur — вельможа (фр.).
561 pour sauver les apparences — чтобы соблюсти приличия (фр).
562 Пиль (Peel) Роберт (1788-1850) — британский государственный
деятель, основатель консервативной партии, премьер-министр
Великобритании в 1834-1835 гг. и в 1841-1846 гг. В качестве главы правительства
провел снижение тарифов на ввоз многих видов товаров и сырья,
отмену пошлин на экспорт промышленных товаров и т. н. «хлебных
законов», регулирующие ввоз и вывоз зерна и других
сельскохозяйственных продуктов (1846).
563 Дерби (Derby) Эдуард Джефри Смит, лорд Стэнли (1799-1869) —
английский государственный деятель, премьер-министр Великобритании в 1852,
1858-1859,1866-1868 гг. Правительство Дерби известно подавлением
восстаний в Индии (1857-1859) и в Ирландии (1867). При нем была проведена
парламентская реформа, значительно расширившая число избирателей.
564 Питт (Pitt) Уильям Младший (1759-1806) — премьер-министр
Великобритании в 1783-1801 и 1804-1806 гг.
565 В результате национально-освободительной революции 1821-1829 гг.
Греция провозгласила свою государственную независимость. После
поражения в войне с Россией Турция, по Адрианопольскому миру
1829 г., признала автономию Греции, ставшую с 1830 г.
независимым государством.

Комментарии
849
566 Италия объединилась к концу I860 г. вокруг Сардинского королевства,
ставшего с 1861 г. называться Итальянским королевством.
Обособленность сохранил только Рим, управлявшийся Папой.
567 После победы Пруссии в Австро-прусской войне (1866) в 1868 г. был
образован Северо-Германский союз.
568 suffrage universel — всеобщее избирательное право (фр.).
569 Тьер (Thiers) Луи Адольф (1797-1877) — премьер-министр и президент
Франции; знаменитый историк, автор «Истории Французской
революции», один из создателей теории классовой борьбы.
570 Бисмарк (Bismarck) Otto фон (1815-1898) — князь, германский
государственный деятель, первый рейхсканцлер Германской империи в
1871-1890 гг. Бисмарку принадлежит главная роль в объединении
Германии под эгидой Пруссии.
[1 июля 1867]
Впервые: Москва. 1867. № 72.1 июля. Текст печатается по: Аксаков К С.
Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886. М.: Типография
М. Г. Волчанинова, 1886. С. 150-154.
571 В 1867 г. был заключен т.н. австро-венгерский компромисс, по которому
Венгрия номинально становилась самостоятельной страной в составе
двуединого государства, то есть уравнивалась в правах с Австрией.
Австрийский император Франц Иосиф короновался королем Венгрии в
1867 г. в соборе Св. Михая в Будапеште.
572 статья написана по итогам посещения в мае-июне 1867 г. Всероссийской
этнографической выставки делегатами-славянами, в ходе которой
состоялись торжественные мероприятия в Петербурге и Москве. В работе
первого московского Славянского съезда принял участие 81
представитель от зарубежных славянских организаций: 28 сербов, 27 чехов,
10 хорватов, 4 русинов-галичан, а также словаки, кашубы, болгары и др.
573 Etwas greifbares — нечто ощутимое (нем.).
574 «Allgemeine Zeitung» (нем. «Всеобщая газета») — немецкая ежедневная
газета, основана в 1798 г.; с 1810 по 1882 г. выходила в Аугсбурге.
О положении остзейских крестьян
575 Мингрелия — историческая область в Западной Грузии.
576 Туркестан — название в XIX — начале XX в. территории в Средней и

850
Центральной Азии, населенной тюркскими народностями. Восточный
Туркестан — провинции Западного Китая, Западный Туркестан —
среднеазиатская территория России, северная часть Афганистана. Особо
выделялись в 1867-1917 гг. Туркестанское генерал-губернаторство
(с 1886 г. — Туркестанский край), а также вассалы Российской
империи — Хивинское и Бухарское ханства.
577 Сарты — общее именование узбеков и таджиков, населявших
территорию бывшего Кокандского ханства и Бухарского эмирата.
578 Александр II (1818-1881) — император России, вошел в историю как
царь-Освободитель.
579 Эсты — одно из названий эстонцев, наряду с самоназванием
maarahvas — «народ (нашей) земли», «чудь» — в русских летописях,
именовавшихся в западноевропейских источниках эстами. Связанное с
последним название eestlased — «эстонцы» с XVII в. постепенно заменило
старое самоназвание.
580 «Neue Preussische Zeitung» — «Новая Прусская газета» (нем.).
581 «Москва» — газета, издаваемая И. С. Аксаковым в 1867-1868 гг.
582 «Современнаялетопись»—первоначальнотакназывалсяобщественно-
политический раздел газеты «Русский вестник», затем
преобразованный в еженедельное издание; с 1863 по 1871 г. издавалась M. H.
Катковым как воскресное приложение к газете «Московские ведомости».
583 Zeitung — газета (нем.).
584 Сивере Егор Петрович — остзейский поэт, профессор рижского
политехникума, в 1860-е гг. выступил с рядом критических статей в «Baltishe
Monatschrift».
585 Бокк фон В. — бывший вице-президент лифляндского гофгерихта
(высшего суда), издававший в Берлине на немецком языке «Лифляндские
сообщения». Как писал Аксаков, «организовал в Берлине целую систему
агитации общественного мнения против России и своими
периодически являющимися пасквилями, как брандерами, распаляет прусский
национальный патриотизм», и по своему личному усердию и по своему
общественному положению в крае должен быть признан
«первенствующим корифеем» этих антирусских писаний (см.: Аксаков И. С Еще о
драгоценных откровениях г. фон-Бокка.//Аксаков И. С. Полное
собрание сочинений. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела России.
Введение к украинским ярмаркам. М.: Типография М. Г. Волчанинова,
1887. С. 83).

Комментарии
851
Письмо к издателю русского архива по поводу статьи
Э. Мамонова: «Славянофилы»
Впервые: Аксаков К С. Письмо к издателю по поводу предыдущей ста-
тьи//Русский архив. 1873. Кн. 2. Стлб. 2508 — 2529. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 7. Общеевропейская политика. Статьи
разного содержания. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1887. С. 766-784.
Письмо адресовано Бартеневу Петру Ивановичу (1829-1912) —
основателю, издателю и составителю (с 1863 по 1912) московского ежемесячного
исторического журнала «Русский архив», в котором появился «историко-
критический очерк» Э. А. Дмитриева-Мамонова «Славянофилы» (1873, кн. 2,
стлб. 2488-2508), искажавший, по мнению Аксакова, ряд принципиальных
положений славянофильства.
586 Дмитриев-Мамонов Эммануил Александрович (1823-1883) —
художник, автор сочинений по истории живописи и литературы.
587 Пыпин Александр Николаевич (1833-1904) — ученый, литературовед,
этнограф.
588 Captatio benevolentiae — снискание расположения (лат.).
589 Чаадаев Петр Яковлевич (1794-1856) — русский мыслитель и
публицист, автор «Философических писем».
590 Грановский Тимофей Николаевич (1813-1855) — историк,
общественный деятель, профессор Московского университета.
591 Далай-лама — титул первосвященника ламаистской церкви в Тибете.
592 И. С. Аксаков имеет в виду диалектико-материалистическую
концепцию К Маркса.
593 Вольная цитата из стихотворения А. С. Хомякова «Ключ» (1835):
В твоей груди, моя Россия,
Есть также тихий, светлый ключ;
Он также воды льет живые,
Сокрыт, безвестен, но могуч.
594 Цитата из стихотворения А. С. Хомякова «России» (1839).
595 Кошелев Александр Иванович (1806-1883) — публицист и
общественный деятель, славянофил.
596 Шишков Александр Семенович (1754-1841) — русский государственный
деятель, адмирал, писатель, председатель Российской академии и один
из руководителей «Беседы любителей русского слова».

852
597 Фонвизин Денис Иванович (1745-1792) — драматург, публицист,
переводчик.
598 Ростопчина (Ростопчина) Евдокия Петровна (1811/1812-1858) —
русская писательница, в конце 1840-х гг. сблизилась со славянофилами.
599 Грибоедов Александр Сергеевич (1795-1829) — русский драматург
и дипломат.
600 «Европеец» — русский «журнал наук и словесности», издававшийся в
1832 г. в Москве И. В. Киреевским.
601 Геркулесовские столбы — название Гибралтарского пролива, бывшего в
представлении древних народов пунктом, за которым кончается суша; в
переносном значении — предел.
602 «Der alte und neue Glaube» — книга Д. Ф. Штрауса «О старой и новой
вере» (1872).
603 Штраус (Strauß) Давид Фридрих (1808-1874) — немецкий философ,
теолог, публицист, историк; применил к евангельской истории
теорию мифов.
604 Ляпкин-Тяпкин — персонаж комедии Н. В. Гоголя «Ревизор».
Речь вице-президента Московского Славянского
благотворительного комитета в заседании 24 октября 1876 г.
Впервые: Аксаков И. С. Речь вице-президента Московского Славянского
благотворительного комитета в заседании 24 октября 1876 г. М., 1876. Текст
печатается по: Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-
1886. М-Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 217-236.
Московский Славянский благотворительный комитет (с 1877 —
Общество) был организован в 1858 г. И. С. Аксаков являлся его активным
членом, а после смерти его основателя М. П. Погодина и до закрытия —
председателем (1875-1878). Первоначально Славянские комитеты имели
благотворительный характер, но в 1870-х гг. начали превращаться в организации,
имеющие политическое значение. Расцвет деятельности пришелся на 2-ую
половину 1870-х гг., когда под непосредственным руководством Аксакова
они активно подцержа-ли сербов, болгар и герцеговинцев, не только
формируя общественное мнение, но и реально организуя материальную и
военную помощь восставшим.
605 Так в тексте.
606 20 октября 1876 г. благодаря вмешательству России, предъявившей
Турции ультиматум, было заключено перемирие между Сербией и

Комментарии
853
Турцией; а 16 февраля 1877 г. — мир на условиях сохранения
довоенного положения.
607 Биконсфильд (Beaconsfield) Бенджамин Дизраэли, лорд (1804-
1881) — английский государственный деятель и писатель; премьер-
министр в 1868 г. и 1874-1880 гг.
608 Московское общество взаимного кредита — кредитное учреждение,
осуществлявшее кредитование частных предпринимателей. Было
основано в 1869 г.
609 Крымская война (Восточная война) 1853-1856 гг., война России против
коалиции Великобритании, Франции, Османской империи и Сардинии.
610 Герцеговина — административная область на Балканском полуострове,
до 1878 г. находилась под турецким управлением, в 1875-1876 гг. была
охвачена освободительным движением.
61 ] 14 сентября 1875 г. в Благовещенском храме Сербского подворья на
Солянке была совершена торжественная панихида об упокоении «всех
православных иже в старой Сербии, Герцеговине и Боснии
христолюбиво и братолюбиво пострадаша». В московских газетах было напечатано
воззвание жившего на подворье архимандрита Саввы об ужасном
положении сербов. После богослужений в московских храмах зачитывалось
послание митрополита Сербского Михаила и проводился тарелочный
сбор для пострадавших жителей Герцеговины и Боснии. В октябре 1875 г.
состоялся приговор Московской городской думы об отчислении на те же
цели 20 тысяч рублей.
612 Черняев Михаил Григорьевич (1828-1898) — русский генерал,
главнокомандующий Сербской армией в войне 1876 г.
613 Нестор — древнерусский писатель, летописец XI — начала XII в., монах
Киево-Печерского монастыря. Автор житий князей Бориса и Глеба,
Феодосия Печерского. Традиционно считается одним из авторов «Повести
временных лет».
614 В «Повести временных лет» сказано «А язык словенский и Русский одно
и есть. От Варяг бо прозвася Русью, а наперво беша Словене, а теперь и
Поляне звахутся, но словенская речь была, на ней они прозывались по
полю сидяху, а язык словенский един».
615 Киреев Николай Алексеевич (1841-1876) — один из наиболее
деятельных членов Славянского благотворительного общества, организовавший
вместе с братом в 1876 г. отправку добровольцев в Сербию; участвовал в
боевых действиях под именем Гаджи-Гирея, одержал над турками ряд
побед; командуя значительным отрядом, был убит 12 сентября 1876 г. Его

854
гибель, о которой сообщили все русские газеты, вызвала активизацию
добровольческого движения.
616 Пороховщиков Александр Александрович (1834-1918) — один из
руководителей Московского славянского комитета; предприниматель,
основатель «Славянского базара»; издатель газеты «Русская жизнь».
617 Милан Обренович (1854-1901) - сербский князь (Милан IV) в 1868-
1882 гг., король (Милан I) в 1882-1889 гг.; покинул страну после
отречения от престола.
618 Княгиня Наталья (1859-1921) — супруга (с 1875) князя Милана
Обреновича, дочь полковника русской службы П. И. Кешко.
619 Николай I Петрович Негош (1841-1921) - с I860 г. князь, с 1910 г. -
король Черногории.
620 Михаил (Иоаннович) (1826-1898) — архиепископ Белграда,
митрополит Сербский (1859-1879); основатель Сербского подворья в Москве.
621 Рагуза (Ragusa), Дубровник — город в Далмации.
622 Веселитский-Божидарович Гавриил Сергеевич — писатель, известный
под псевдонимом «Аргус»; служил в гвардии и в Министерстве
иностранных дел. В 1870-х гг. писал в «Московских ведомостях», «Голосе» и
«Русском мире».
623 Новоселов Семён Корнилович (1812-1877) — русский генерал, участник
Кавказской войны; в сентябре 1876 г. заменил серба Чолокантича в
должности командующего сербской Ибарской армией (по названию реки
Ибар, в окрестностях которой она была собрана).
624 Ионин Александр Семенович (1837-1900) — дипломат, генеральный
консул России в Черногории (1869-1882).
625 Шаховская Наталья Борисовна (1820-1906) — княгиня, основательница
одной из крупнейших в России общин — Московской общины сестер
милосердия «Утоли моя печали». За участие в сербско-турецкой войне, а
затем и в Русско-Турецкой войне, она, как и возглавляемые ею сестры
милосердия, была удостоена личной награды сербской княгини Натальи.
626 Дандевиль Виктор Дезидерьевич (Дезидериевич) (1826-1907) — русский
генерал; в 1876 г. вышел в отставку и по предложению Славянского
комитета заведовал в Белграде приемом русских добровольцев,
формированием отрядов и отправкой их на театр военных действий.
627 Нарышкин Александр Алексеевич (1839-1916) — российский
государственный и общественный деятель, в 1876-1877 гг. являлся
уполномоченным Московского и Санкт-Петербургского славянских комитетов в
Сербии и Болгарии, был ординарцем М. Д. Скобелева; за храбрость и

Комментарии
855
проявленное личное мужество был награжден знаком отличия военного
ордена священномученика Георгия 4-й степени («солдатским Георгием»),
сербским и черногорским орденами.
628 Морозова Варвара Алексеевна (1848-1917) — предпринимательница,
издательница газеты «Русские ведомости», известна своей
просветительской и благотворительной деятельностью.
Ответ И. С. Аксакова на послание к нему д-ра Фр. Лад. Ригра
Текст печатается по: Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский
вопрос. 1860-1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 308-315.
629 Ригер (Rieger) Франтишек Ладислав (1818-1903) — чешский
политический и общественный деятель, доктор права. Активный участник
национального движения. Возглавлял Чешскую национальную партию.
Издатель первой чешской энциклопедии (1858-1874). Один из
организаторов I Международного славянского съезда (Прага, 1848), участник
Московского Славянского съезда (1867).
630 «Любушин суд» — памятник древнечешской литературы X-XI вв. Любу-
ша — справедливая дева, владычица, разрешающая спор двух братьев
из-за наследства.
631 По просьбе князя Ростислава весной 863 г. из Царьграда в столицу
Моравии Велеград прибыли христианские просветители Кирилл и Мефодий,
которые в течение 40 месяцев проповедовали в Моравии на славянском
языке, обучая созданной ими азбуке.
Речь,произнесенная в Московском Славянском обществе
22 июня 1878 г.
632 Имеется в виду смерть князя Черкасского Владимира Александровича
(1824-1878), который должен был стать императорским комиссаром в
Болгарии, но умер в день подписания Сан-Стефанского договора.
633 И. С. Аксаков имеет в виду канцлера Германии О. Бисмарка.
634 При подавлении Апрельского восстания 1876 г. в Болгарии турецкие
нерегулярные части — башибузуки — вырезали целые селения: погибло
несколько десятков тысяч человек.
635 И. С. Аксаков имеет в виду сражение под Седаном 2 сентября 1870 г.
во время Франко-прусской войны, когда император Наполеон III
попал в плен.

856
636 Конференция великих держав, созванная в декабре 1876 г, по
предложению Англии для преодоления Восточного кризиса, потерпела провал, так
как Турция отказалась выполнять выработанные на ней положения.
637 Бекер-паша — Беккер (Baker) Валентин, адъютант принца Уэльского,
английский военный, который, находясь на турецкой службе, участвовал в
русско-турецкой войне.
638 Румелия — историческое название Балкан, происходит от арабского
названия Византии (Рум — Рим).
639 «Journal de Saint-Pétersbourg» — «Санкт-Петербургская газета» издавалась
с 1825 г. на французском языке; ее общее содержание и условия
финансирования определялись контрактом издателя с МИДом; в ней
первоначально публиковались официальные правительственные, дипломатические и
придворные известия, составлявшие основное содержание газеты.
640 Ретирада — отступление (фр.).
641 Под Шипкой против русских войск сражались турецкие части под
командованием генерала Сулейман-паши (1838-1883).
642 Лндраши (Andrassy) Дьюла (1823-1890) — граф, венгерский политик и
дипломат, в 1871-1879 гг. министр иностранных дел Австро-Венгрии.
643 24 января 1878 г. член революционной организации «Земля и воля»
В. И. Засулич стреляла в петербургского градоначальника генерала
Ф. Ф. 1]зепова, по распоряжению которого студента А. С. Боголюбова,
осужденного за участие в демонстрации на площади у Казанского собора
6 декабря 1876 г., избили розгами в доме предварительного заключения.
644 Тютчев Федор Иванович (1803-1873) — русский поэт, дипломат,
мыслитель, близкий по духу славянофильству. Тесть И. С. Аксакова.
645 dont tout le corps n'est gu'un pied d'Achille — все тело которой — всего
лишь Ахиллесова пята (фр.).
Еще об уездном самоуправлении
Впервые: Русь. 1881. № 16. 28 февраля. С. 2-5. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 5. Государственный и Земский вопрос.
Статьи о некоторых исторических событиях. 1860-1886. М.: Типография
М. Г. Волчанинова, 1887. С. 450-460.
646 Статья завершает цикл публикаций (Русь. 1881. № 8-14) «Наше земское
самоуправление» (№ 8, 9, 10, 11, 13 и 14), в котором И. С. Аксаков
предельно четко сформулировал славянофильское понимание земства.

Комментарии
857
647 Циркуляром министра внутренних дел графа Михаила Тариеловича
Лорис-Меликова (1825-1888) губернаторам от 22 декабря 1880 г. земствам
поручено было обсуждение административного устройства крестьян.
648 dixi et animam levavi — я сказал и тем облегчил свою душу (лат.).
649 Симон (Simon) Жюль Франсуа Сюисс (1814-1896) - французский
политический деятель, публицист и философ, член Французской академии,
с 1870 по 1873 г. был членом правительства народной обороны, в
котором занимал пост министра народного просвещения.
650 Ферри (Ferry) Жюль Франсуа Камиль (1832-1893) - в 1879-1883 гг.
занимал пост министра просвещения; ввел во Франции систему
бесплатного обязательного начального образования.
651 la morale indépendante — независимая мораль (фр).
652 Имеется в виду Петр, сын царя Алексея Михайловича, наследовавший трон
вместе с братом Иваном и в 1682 г. утвержденный Земским собором в
качестве «второго» царя при регентстве их единокровной сестры Софьи.
Царствование Иоанна V Алексеевича (1682-1696) было номинальным: до
1689 г. фактически правила царевна Софья Алексеевна, затем Петр I.
653 Градовский Александр Дмитриевич (1841-1889) — русский правовед,
политический мыслитель, создатель теории
«национально-прогрессивного государства».
654 1 января 1864 г. было утверждено «Положение о губернских и уездных
земских учреждениях», узаконившее введение выборного местного
самоуправления в виде губернских и уездных земских собраний и их
исполнительных органов — земских управ.
655 Присутствия по крестьянским делам были образованы в соответствии с
законом от 27 июня 1874 г., они заменили собой мировых посредников
и их съезды во всех губерниях.
656 Институт мировых судей был образован в результате Судебной реформы
1864 г. как доступный суд для решения мелких гражданских споров,
житейских столкновений и правонарушений. Мировые судьи избирались в
уездах уездными земскими собраниями, в городах — думами.
657 Имеются в виду статьи «Наше земское самоуправление»; «Ходатайство
Московского Земского собрания о признании прихода юридическим
лицом»; «По поводу циркуляра министра внутренних дел губернаторам
от 22 декабря 1880 года» и др.
658 Гермоген (ок 1530-1612) — русский церковно-политический деятель,
патриарх в 1606-1612 гг. Во время оккупации польскими интервентами
Москвы Гермоген рассылал грамоты по городам с призывом к всенарод-

858
ному восстанию, за что был посажен под домашний арест, а затем в
темницу в Чудовом монастыре, где принял мученическую смерть от голода.
659 Волость — в дореволюционной России низшая административно-
территориальная единица, подразделение уезда, состоящее из
нескольких сел и деревень с окружающей их землей. По положению 19 февраля
1861 г. — низшая административная единица крестьянского
самоуправления, образуемая из смежных крестьянских обществ.
660 Волостной старшина — выборное должностное лицо сельского
управления. Возглавлял волостной сход. Избирался на три года сходом,
утверждался мировым посредником, затем земским начальником. Обладал
административно-полицейской властью.
661 Мировой посредник — должностное лицо в России в период проведения
крестьянской реформы 1861 г.; назначался из местных дворян для
утверждения уставных грамот и рассмотрения споров.
О тяжких недоразумениях, колеблющих сердца
нашего юношества
Впервые: Русь. 1881. № 24, 25 апреля. С. 1-4. Текст печатается по-.
Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 5. Государственный и Земский вопрос.
Статьи о некоторых исторических событиях. 1860-1886. М.-. Типография
М. Г. Волчанинова, 1887. С. 643-653.
662 Поводом для аксаковских размышлений стал отклик одного из молодых
читателей «Руси» на его статью о суде над цареубийцами. И. С. Аксаков
предельно четко формулирует свое отношение к революционному
движению в России, полагая, что оно является попыткой применить на
практике социалистические учения, чуждые российской почве. Аксаков
противопоставлял революционному движению славянофильскую
традицию, призывающую не учить народ, а учиться у него.
663 4 апреля 1881 г. в газете «Русь» была опубликована статья И. С. Аксакова
«По поводу суда над цареубийцами».
664 Аксаков приводит выражение Ф. М. Достоевского из его ответа на письмо
студентов, просивших высказаться по поводу избиения лавочниками
участников студенческой демонстрации 3 апреля 1878 г.: «... никогда еще
не было у нас, в нашей русской жизни, такой эпохи, когда бы молодежь
(как бы предчувствуя, что вся Россия стоит на какой-то окончательной
точке, колеблясь над бездной) в большинстве своем огромном была более,

Комментарии
859
как теперь, искреннею, более чистою сердцем, более жаждущею истины и
правды, более готовою пожертвовать всем, даже жизнью, за правду и за
слово правды. Подлинно великая надежда России!» (апрель 1878).
665 Процесс над участниками покушения 1 марта 1881 г. состоялся 26-
29 марта того же года в Особом присутствии Сената.
666 «Земля и Воля» — название революционных организаций,
существовавших во 2-й половине XIX в. в России. Первая была создана осенью 1862 г.
У ее истоков стояли Н. Г. Чернышевский, А. И. Герцен, Н. П. Огарев.
В 1876-1879 гг. под таким названием действовала революционная
организация социалистов-народников под руководством А. Д. Михайлова,
Г. В. Плеханова, А. Д. Оболешова.
667 Маркс (Marx) Карл (1818-1883) — экономист, философ, крупнейший
теоретик социалистического направления, создатель системы мысли,
называемой марксизмом. «Капитал» («Das Kapital») — главный труд
К Маркса по политической экономии.
668 Expérimenta in anima vili — опыт на существах низшего порядка (лат.).
Выражение, обычно означающее проведение научных опытов над
животными.
669 Нерон (Nero) Тиберий Клавдий (37-68) — римский император,
правление которого сопровождалось многочисленными политическими
убийствами мнимых и действительных противников императора. В 64 г.
значительная часть Рима сгорела в пожаре, многие считали, что поджог
организовал Нерон. Он отвел от себя гнев толпы, назвав
поджигателями христиан.
670 Нечаев Сергей Геннадьевич (1847-1882) — революционер, организатор
тайного общества «Народная расправа». Организация строилась на
принципах жесткого централизма и безоговорочного подчинения.
Столкнувшись с сопротивлением своим авторитарным методам со
стороны студента И. И. Иванова, Нечаев организовал 21 ноября 1869 г. его
убийство. «Процесс нечаевцев» — первый в России гласный политический
процесс, проходил в Петербургской судебной палате 1 июля — 11 сентября
1871 г. По делу проходили 152 чел., из них преданы суду 87, перед судом
предстали 77 чел. (сам С. Г. Нечаев скрылся до процесса за границу, но
затем был арестован и остаток дней провел в Петропавловской крепости).
671 В августе 1869 г., вернувшись из Женевы в Москву, С. Г. Нечаев приступил
к созданию подпольной террористической организации «Народная
расправа», для чего развернул агитацию среди студентов Петровско-
Разумовской сельскохозяйственной академии на северо-востоке столи-

860
цы. Главенствующую роль в организации должен был взять на себя некий
Комитет, в который на самом деле входил лишь один Нечаев. Подпольная
организация строилась на принципах жесткого централизма и
безоговорочного подчинения. Столкнувшись с сопротивлением со стороны
студента И. И. Иванова, назвавшего Нечаева шарлатаном, создатель
«Народной расправы» обвинил его в предательстве. Затем он в попытке
«сцементировать кровью» членов группы организовал 21 ноября 1869 г. убийство
Иванова, в котором приняли также участие четверо
заговорщиков — И. Г. Прыжов, А. К Кузнецов, П. Г. Успенский и H. H. Николаев. Труп
студента был найден местным крестьянином, участники кровавого
убийства были арестованы полицией, но сам Нечаев успел уехать за границу.
672 В феврале 1881 г. Исполнительный комитет «Народной воли» во главе с
А. И. Желябовым и С. Л. Перовской готовил в Петербурге новое
покушение на царя. На Малой Садовой, по которой каждое воскресенье царь
проезжал на развод караула в Михайловский замок, была снята сырная
лавка. Из ее подвала к центру улицы повели подкоп, в него была
заложена мина. Заряда этой мины, по отзыву экспертов, было достаточно для
взрыва, от которого должна была образоваться среди улицы воронка
пяти метров в диаметре, а в соседних домах были бы вышиблены
оконные рамы и, вероятно, обвалились бы печи и потолки.
673 Иезуиты — члены «Общества Иисуса» (лат. «Societas Jesu») —
католического монашеского ордена, основанного в 1534 г. в Париже Игнатием
Лойолой, которому приписывается фраза «цель оправдывает средства».
674 Начиная с прокламации «Молодая Россия» (1862) П. Г. Заичневского и
прокламаций нечаевской организации «Народной расправы» (1869),
прокламации русских радикалов 1860 — 1870-х гг., обычно
подписывались неким мифическим «Центральным революционным комитетом»,
«Исполнительным комитетом социально-революционной партии» и т.п.
и даже украшались печатью, изображающей перекрещенные револьвер,
кинжал и топор.
675 Киево-Печерская лавра — древнейший монастырь на Руси, основан
Ярославом Мудрым; Троице-Сергиева Лавра — крупнейший мужской
монастырь, расположенный в городе Сергиев Посад, основан Сергием
Радонежским в XIV в.
676 In spe — в надежде, в становлении (лат.)-, im Werden — в становлении, в
возникновении (нем.).
677 Ein guter Mensch in seinem engen Drange... — Знай: чистая душа в своем
исканье смутном Сознанья истины полна! (нем.-, «Фауст» И. В. Гёте)

Комментарии
861
[2 мая 1881]
Впервые: Русь. 1881, № 25. 2 мая. С. 2-4. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 324-331.
678 И. С. Аксаков пристально следил за событиями в Болгарии, подробно
освещая их на страницах «Руси», неоднократно высказывал, в том числе в
письме к князю Болгарии, свое мнение о становлении самостоятельного
Болгарского государства. После подписания Сан-Стефанского мирного
договора в Болгарии было введено временное русское управление, целью
которого было восстановление в стране мирной жизни и подготовка к
возрождению болгарской государственности. 26 июня 1879 г. Первое Великое
народное собрание избрало князем Болгарии 22-летнего принца Гессенского
Александра Баттенберга. 27 апреля 1881 г. вышел манифест князя Болгарии
Александра Баттенберга, вводивший в стране чрезвычайный «режим
полномочий» сроком на 7 лет, фактически — монархическую диктатуру.
Правительство Петко Каравелова было отправлено в отставку, русскому
генералу Казимиру Эрнроту было поручено сформировать новый кабинет
министров. Вводилась цензура, свобода собраний и союзов была ограничена.
679 Черкасский Владимир Александрович (1824-1878) — известный
государственный деятель. По многим вопросам занимал славянофильскую
позицию. Участвовал в работе Губернских комитетов и Редакционных
комиссий по подготовке крестьянской реформы 1861 г. С ноября 1876 г.
Черкасский был председателем специальной комиссии по выработке
системы управления Болгарией после ее освобождения, которая
подготовила не только статистические справочники о стране, но и кадры для
временного русского управления и будущего правительства суверенной
Болгарии, а также проекты законов будущего государства.
680 Княжество Сербия — государство на Балканах (1815-1883). В 1829 г.
турки признали автономию княжества. Полную независимость от
Турции получило в 1878 г.
681 Речь И. С. Аксакова, произнесенная 22-го июня 1878 г. в Московском
Славянском благотворительном обществе.
682 Эрнрот (Ehrnroth) Йохан Казимир Густав (1833-1913) — русский
генерал, военный министр, президент Болгарии (с 9 мая по 13 июля 1881 г.).
683 Скупщина (серб. Скупштина, хорв. skupstina, словенск. skupscina) —
название парламента в балканских странах (Сербия, Черногория, Босния и
Герцеговина).

862
684 Восточная Румелия — автономная область (главный г. Пловдив) в
составе Османской империи, создана на территории Южной Болгарии
решением Берлинского конгресса 1878 г. В результате народного восстания в
сентябре 1885 г. воссоединена с княжеством Болгария.
685 Баттенберг (Battenberg) Александр (1857-1893) — князь болгарский в
1879-1886 гг., первый правитель Болгарии, после обретения ею
независимости от Османской империи.
686 Каравелов Петко (1843-1903) - премьер-министр в 1880-1881,1884-
1886, 1901 гг., один из регентов (1886) Болгарии; выпускник
философского факультета Московского университета, имел тесные отношения со
славянофильским кружком И. С. Аксакова.
687 В заключение Аксаков приводит текст телеграмм из Софии,
напечатанных в «Московских ведомостях» и подавших повод к его статье.
[14 ноября 1881]
Впервые: Русь. 1881, № 53- 14 ноября. С. 1-5. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 366-377.
688 Откликаясь на события современной жизни, И. С. Аксаков анализировал
их, опираясь на славянофильскую схему, противопоставлявшую народ
и государство. Надежды 1860-х гг. на появление третьей, соединяющей
составляющей не оправдались: общество по-прежнему духовно было
чуждо народу. Именно в этом видел Аксаков причину «недужного»
состояния современного общества, ставя ему неутешительный
диагноз — нигилизм. Первые признаки его появления он замечает еще в
1860-е гг., но начало широкого влияния на жизнь России относит к
концу 1870-х гг., когда духовное единение общества в годы русско-
турецкой войны было подорвано неудачами внешней политики,
расцениваемыми Аксаковым как предательство петербургской бюрократией
интересов народа.
689 Аксаков имеет в виду убийство террористами «Народной воли»
императора Александра II1 марта 1881 г.
690 Ржонд (Rz^d) — ряд, порядок, устройство, правительство (польск.). Ржонд
народовый — название революционного правительства в польском
восстании 1863 г.
691 «Современные известия» (Современные известия: Политические,
общественные, церковные, ученые, литературные, художественные) — еже-

Комментарии
863
дневная газета, издававшаяся в Москве в 1867-1887 гг. известным
публицистом, сотрудником И. С. Аксакова Никитой Петровичем Гиляровым-
Платоновым (1824-1887).
692 Чернышевский Николай Гаврилович (1828-1889) — публицист,
литературный критик, прозаик, экономист, философ.
693 Вооруженное антироссийское восстание на территории Царства
Польского, Литвы, частично Белоруссии и Правобережной Украины.
Началось 22 января 1863 г. и продолжалось до поздней осени 1864 г.
694 4 апреля 1866 г. террорист Дмитрий Владимирович Каракозов (1840-
1866) стрелял в Александра И у ворот Летнего сада.
695 8 января 1873 г. в Москве С. Г. Нечаев был приговорен за убийство
И. И. Иванова к 20 годам каторги и заключен в Алексеевский равелин
Петропавловской крепости.
696 Публицист Дмитрий Иванович Писарев (1840-1868) с 1862 по 1866 г.
находился в заключении в каземате Петропавловской крепости за
статью-прокламацию в защиту А И. Герцена против Шедо-Ферроти,
содержащую призыв к свержению правительства и физической
ликвидации царского дома.
697 В октябре 1877 — январе 1878 г. состоялся процесс над 193 участниками
«хождения в народ», задержанными в 1874 г.
698 Берлинский договор (Берлинский трактат) — международный договор,
подписанный на Берлинском конгрессе (13 июня — 13 июля 1878 г.),
согласно которому была провозглашена независимость Болгарии,
образована область Восточная Румелия с административным самоуправлением,
признана независимость Черногории, Сербии и Румынии, к России
присоединены Каре, Ардаган и Батум и т.д.
699 Святая София (Hagia Sofia — Божественная Премудрость) —
патриарший храм в Константинополе (Стамбуле), возводился в 532-537 гг.,
главный храм в Византийской империи, превращенный турками-
османами в мечеть.
700 Успенский Глеб Иванович (1843-1902) — русский прозаик, публицист;
сотрудничал в «Современнике» и «Отечественных записках».
701 быть в нетех (в нетях) — отсутствовать, находиться неизвестно где.
702 Гарибальди (Garibaldi) Джузеппе (1807-1882) — итальянский
революционер, руководитель повстанческого движения.
703 Раевский Николай Николаевич (1839-1876) — полковник, участник
Среднеазиатских походов и сербско-турецкой войны. 29 июля 1876 г.
вышел в отставку и уехал в Сербскую армию, где возглавил отдельный

864
отряд. Был убит 20 августа. Смерть Раевского произвела сильное
впечатление не только в Сербии, но и в России.
704 Иереи — священники; архиереи — общее, неофициальное название для
епископа, архиепископа, митрополита.
705 Имеется в виду Черняев Михаил Григорьевич.
706 Омер-паша (Михаил Латош) (Михайло Латос) (1806-1871) — турецкий
генерал, сын австрийского офицера, по происхождению серб,
принявший ислам.
707 Боборыкин Петр Дмитриевич (1836-1921) — русский журналист и
писатель.
708 29 октября 1876 г. в Большом Кремлевском дворце перед лицом
нескольких тысяч представителей различных сословий России Александр II
произнес речь, в которой пообещал защиту для живущих на
Балканах славян.
709 Горный Студень — болгарское селение в бывшем Видинском санджаке.
В русско-турецкую войну 1877-1878 гг. было главной квартирой
императора Александра И.
710 Плевна (Плевен) — город на Севере Болгарии. Во время русско-
турецкой войны 1877-1878 гг. за овладение Плевной велись упорные
бои с 8 (20) июля по 28 ноября (10 декабря) 1877 г.
711 До официального объявления Россией войны Турции в апреле 1877 г.
русские офицеры добровольно принимали участие в боевых действиях,
вступая в ряды сербской армии.
712 Цитата из стихотворения М. В. Ломоносова «Ода государыне
императрице Елисавете Петровне (25 ноября 1761 г.)».
Все мы равно виноваты
Впервые: Русь. 1882. № 1. 2 января. С. 1-4. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. I860—
1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 528-538.
713 Неточная цитата из пьесы Н. В. Гоголя «Ревизор». Реплика Городничего
(действ. 5, явл. VIII).
714 Неконсеквентные (от лат. consequens) — непоследовательные.
715 И. С. Аксаков продолжает традицию разграничения понятий публика и
народ, идущую от К С. Аксакова (см.: [Аксаков К С] Опыт синонимов.
Публика — народ//Молва. Литературная газета. М., 1857. № 36. Суббота
14 декабря. С. 410-411).

Комментарии
865
716 Колобродить (от слова «коло» — казачий круг, сходка) — ходить вокруг
да около.
717 Имеется в виду граф Николай Павлович Игнатьев (1832-1908) —
военный и государственный деятель, в 1864-1877 гг. посол в
Константинополе; участник подготовки Сан-Стефанского мирного договора 1878 г.,
принесшего Болгарии свободу. В 1881-1882 гг. министр
внутренних дел.
718 Инсинуация (or лат. insinuatio, букв.: вкрадчивость) — в общем
значении: клеветническое измышление, имеющее целью опорочить кого-
либо, злостный вымысел.
719 Кальноки (Kalnoky) Густав Сигизмунд (1832-1898) — граф, австрийский
государственный деятель и дипломат; в 1881-1895 гг. — министр
иностранных дел Австро-Венгрии, был сторонником союза с Германией,
проводил экспансионистскую политику на Балканах. Способствовал
заключению Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии
(1882), направленного против Франции и России.
720 Австро-Венгрия — Австро-Венгерская монархия, дуалистическое
(двуединое) государство (1867-1918).
В чем наше историческое назначение?
Впервые: Русь. 1883. № 4, 15 февраля. С. 1-11. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-
1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 689-705.
721 Манифест о назначении коронации на май 1883 г был объявлен 13 (25)
января 1883 г.
722 «Кёльнская Газета» (нем. «Kölnische Zeitung») — немецкая газета, орган
национал-либералов.
723 «... жизни невидим, сокрыт, безвестен и могуч», по выражению русского
вещего поэта.., — цитата из стихотворения А. С. Хомякова «Ключ»
(1835).
724 Интимидация (от фр. intimidation) — запугивание, застращивание.
725 Гунны — кочевой народ, сложился во II—IV вв. в Приуралье из тюркоя-
зычных хунну и местных угров и сарматов. Массовое передвижение
гуннов на запад (с 70-х гг. IV в.) дало толчок т.н. Великому
переселению народов.
726 «Pester Lloyd» — немецкоязычная венгерская газета.
727 Gedrängt — вытеснена (нем.).

866
728 Regierungsform — форма правления (нем.).
729 excusez du peu — букв.: не взыщите! Вот это да!; в ироничном значении:
большое препятствие (фр).
730 Аксаков использует выражение из письма Хлестакова в комедии
Гоголя «Ревизор» (действ. 5, явл. VIII).
731 Несколько искаженная цитата из стихотворения Тютчева «Теперь
тебе не до стихов» (1854): «Ты — лучших будущих времен Глагол, и
жизнь, и просвещенье!»
732 Nihil — ничто (лат.).
733 Мингетти (Minghetti) Марко (1818-1886) — итальянский
государственный деятель, либеральный журналист. Возможно, речь идет о книге «De
l'organisation administrative du Royaume d'Italie» (Paris, 1862).
734 «Revue des Deux Mondes» — «Журнал двух миров» (фр.).
735 Лавеле (Laveleye) Эмиль Луи Виктор (1822-1892) — бельгийский
экономист, публицист, профессор государственных наук в Люттихском
университете; сторонник широкой децентрализации вплоть до
федерализма. Идеалом для него была самоуправляющаяся община.
736 Тэн (Taine) Ипполит (1828-1893) — французский философ, историк
и литературовед, родоначальник культурно-исторической школы.
737 Блан (Blanc) Луи (1811-1882) — французский утопический
социалист, историк, журналист, деятель революции 1848 г. Возможно, речь
идет о книге Л. Блана «Histoire de la constitution du 25 février 1870».
738 Контокуррант — контокоррент, единый банковский счет, на котором
учитываются все операции с данным клиентом. Служит как для
хранения вкладов, так и для осуществления расчетов клиента,
представляет сочетание текущего счета со ссудным счетом.
739 Интерпелляция (от лат. interpellatio — прерывание речи) — в ряде
зарубежных государств (главным образом с парламентской формой
правления) обращенный к правительству или отдельному министру
запрос группы депутатов дать объяснение по какому-либо вопросу.
740 c'en est trop — это уж слишком; хватит!; довольно! (фр)
741 Гамбетпта (Gambetta) Леон Мишель (1838-1882) — французский
политический деятель; требовал, чтобы пределы пересмотра конституции
были точно определены, чтобы между палатой и сенатом состоялось
предварительное соглашение относительно тех вопросов, которые будут
подлежать решению конгресса; в число этих вопросов должен быть был
включен и вопрос об изменении системы выборов.
742 circulus vitiosus — заколдованный круг (лат).

Комментарии
867
[15 ноября 1883]
Впервые: Русь. 1883, № 53.14 ноября. С. 1-5. Текст печатается по:
Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 1. Славянский вопрос. 1860-1886. М.: Типография
М. Г. Волчанинова, 1886. С. 552-569.
743 Альзасцы (эльзасцы) — народность, жители Эльзаса, национальное
меньшинство во Франции.
744 «Русский курьер» — ежедневная общественно-политическая газета,
выходившая в Москве с 1879 по 1889 пив начале 1891 г.
745 вольная цитата из басни И. А. Крылова «Кот и Повар»: «Он порча, он чума,
он язва здешних мест!»
746 Восточная Империя. Здесь: Византия — государство, возникшее в IV в. на
территории восточной части Римской империи и существовавшее до
середины XV в.
747 Карл Великий (лат. Carolus Magnus) (ок 742-814) — король франков
и лангобардов.
748 Римская Курия (лат. Curia Romana) — властный орган, с помощью
которого папа осуществляет управление Римско-католической церковью.
749 И. С. Аксаков имеет в виду деятельность митрополитов и владык
Черногории из династии Негошей, в частности Петра I Петровича-
Негоша (1747/48-1830) и Петра II Петровича (1813-1851), под
руководством которых страна вела непрекращающиеся войны с османскими
завоевателями за свою независимость.
750 Ультрамонтанский католический дух (от лат. ultra montes — за горами,
т. е. за Альпами) — ортодоксальное католическое движение, утверждавшее
власть папы не только в церковной сфере, но и в светских делах, считавшее
папу выше всех светских властителей; не допускавшее самостоятельности
церкви в различных странах, даже в вопросах церковного устройства.
751 Автокефальная национальная церковь — в православии
самоуправляющаяся независимая церковь.
752 anima vilis — низшие существа (лат.).
753 Таинство Евхаристии (от греч. eucharistia — благодарение) — главное
христианское таинство — Причащение; претворение хлеба и вина в тело
и кровь Христовы.
754 Литургия — публичное богослужение в христианской церкви.
755 summum jus — summa injuria — безусловно осуществленное право
(иногда) равносильно высшему бесправию (лат.); латинская поговорка.
756 КардХИ (Karl XII) (1682-1718) - король Швеции.
757 Северная война — война 1700-1721 гг. между Россией и Швецией за
выход к Балтийскому морю.

868
758 Брикнер Александр Густавович — русский историк (1834-1896), автор
«Истории Петра Великого» (СПб., 1882).
759 Имеется в виду Каваньин (Caballini) Иероним (1640-1714) —
далматинский поэт, автор поэмы «О богатстве и убожестве»; рассматривал
славянский мир, как одно племенное и историческое тело, освободительницей
и главой которого предназначено быть России.
760 Семилетняя война (1756-1763) — война между Австрией, Францией,
Россией, Испанией, Саксонией, Швецией, с одной стороны, и
Пруссией, Великобританией (в унии с Ганновером) и Португалией — с
другой.
761 Ламанский Владимир Иванович (1833-1914) — историк, профессор
Петербургского университета, академик Петербургской Академии наук;
славянофил и панславист.
Мы глупы и бедны
Впервые: Русь. 1884. № 1, 1 января. С. 2-12. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-
1886. М- Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 764-780.
762 Д И. Писарев в статье «Реалисты», впервые опубликованной в журнале
«Русское слово» (1864. № 9,10,11) под заглавием «Нерешенный вопрос»,
писал.- «Мы глупы, потому что мы бедны, и, наоборот, мы бедны от того,
что глупы. Змея кусает свой хвост и изображает собою эмблему
вечности, из которой нет выхода» {Писарев Д. И. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М., 1956.
С. 9. Комментарии. С. 515-516).
763 «Новости» — газета, основанная русским «королем репортажа» Юлием
Осиповичем Шрейером (1835-1887) в 1871 г. под заголовком: «Новости.
Газета для всех. Ежедневное издание».
764 Купянское земство — орган местного самоуправления Купянского уезда
Харьковской губернии.
765 Мипль (Mill) Джон Стюарт (1806-1873) — английский философ, логик,
экономист, политический деятель, выступал за изменение системы
выборов, первым поднял вопрос об участии женщин в голосовании.
766 Брайт (Bright) Джон (1811-1889) — английский политический деятель,
сторонник реформы выборов, выступал за право представительства
рабочих классов в парламенте.
767 Эта характеристика, по-видимому, относится к юристу Владимиру
Даниловичу Спасовичу (1829-1906). В русский литературный язык вошла с
легкой руки Е. Л. Маркова и Ф. М. Достоевского (одна из глав романа

Комментарии
869
«Братья Карамазовы» об адвокате Фетюковиче, прототипом которого
послужил В. Д. Спасович, называется «Прелюбодей мысли»).
768 Неточная цитата из комедии «Ревизор»: «Что это за скверный город!
только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто
забор — черт их знает откудова и нанесут всякой дряни!» (действ. 1,
явл. V).
769 В статье «Повернула ли Россия от фразы к делу» {Русь. 1883.15 декабря).
770 Имеется в виду Муравьев Михаил Николаевич (1796-1866) — граф, в
1863-1865 гг. генерал-губернатор Северо-Западного края. За жестокость,
проявленную в подавлении польского восстания прозван «Вешателем».
Сохранился исторический анекдот о происхождении этого прозвища:
на реплику местного чиновника, а не является ли новый губернатор
(9 августа 1831 Муравьев был назначен гродненским губернатором)
родственником казненного декабриста С. И. Муравьева-Апостола, он
ответил, что происходит не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех,
которые сами вешают. В. В. Розанов писал, что «его (Муравьева)
жестокость есть чистый миф, им же выдуманный».
771 Фритридерский тариф — тариф, поощряющий свободную торговлю и
предприниательскую деятельность. И. С. Аксаков являлся сторонником
протекционизма и пропагандировал в своих изданиях политику
государственного «ограждения промышленности».
772 in folio {лат., букв.: в лист) — формат книги или журнала, при котором
размер страницы равен половине бумажного листа; здесь в значении
фолиант, книга определенного размера.
773 Пигмеи (от греч. «кулак» или «расстояние» от кулака до локтя) — в
греческой мифологии племя карликов, символизирующее
варварский мир.
774 Колосс — бронзовая фигура бога Солнца Гелиоса, построенная на
острове Родосе около 285 г. до н. э. Через 50 лет после завершения
строительства Колосс рухнул во время землетрясения и оставался лежать более
900 лет.
115 Иван III Васильевич (1440-1505) — великий князь московский
(с 1462 г.).
776 Имеется в виду статья И. Е. Забелина «Первый русский книгопечатник
Иван Федоров». Заключительное слово, читанное И. Е. Забелиным в
публичном заседании Исторического и Археологического обществ 4
декабря 1883 г. {Русь. 1883. № 24. С. 132-136).
777 Цитата из «Евгения Онегина» А. С. Пушкина (гл. 2, ст. XXIV).
778 qui pro quo — одно вместо другого, путаница {лат.).

870
Где границы государственному росту России?
Впервые: Русь. № 14. 1884. 15 июля. С. 2-12. Текст печатается по:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-
1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 781-797.
779 Марков Евгений Львович (1835-1903) — писатель, публицист, печатался
в журналах «Отечественные записки», «Вестник Европы», «Русский
вестник», в газетах «Голос»; «Русь», «Новое время».
780 Камень (Каменный пояс) — местное название Северного Урала.
781 Аксаковская статья является откликом на помещенную в предыдущем
номере «Руси» статью Е. Л. Маркова «Глиняные приобретения. Письмо
русского деревенщины об азиатской политике», в которой выражалось
сомнение в целесообразности расширения территории России со стороны
ее южных границ. Автор, в частности, утверждал, что «в России не только
нет переполнения населением, не только нет излишних промышленных
и других предприимчивых сил, излишних капиталов и знаний, не
находящих себе выгодного применения на своем родном поле...», но она сама
страдает «скудостью населения, скудостью денег, неразвитостью
промыслов, отсутствием в каждом деле людей знающих и умеющих» (Русь. 1884.
№ 13. С. 30). Оппонируя Маркову, Аксаков, опираясь на представления об
органическом развитии государств, обосновывает точку зрения о том,
что процесс формирования российской территории еще не закончен.
Аксаков замечает, что Русское государство по большей части шло вслед за
народной колонизацией. Полагая, что процесс расширения границ — это
прежде всего процесс расширения влияния определенного культурно-
исторического типа, он приветствует распространение влияния
православно-славянского типа на другие народы.
782 Уоллес (Wallace) Доналд Макензи (1841-1919) — шотландский историк,
правовед, публицист; автор двухтомного труда «Россия» (1877),
написанного по итогам почти шестилетнего путешествия по России. Эта
книга — первое системное западное исследование о России, сельской
общине, сословиях, городах, правительстве и чиновниках, земстве и т.д.
783 В результате наполеоновских завоеваний в состав Франции в 1805 г.
вошли итальянские провинции Пьемонт и Лигурия; в 1809 г. Австрия
уступила Франции часть Каринтии и Хорватии, Крайну, Истрию, Триест
и Фиуме, составившие Иллирийские провинции.
784 По Франкфуртскому мирному договору, заключенному в мае 1871 г., к
Германской империи отошли французские провинции Эльзас и Лотарингия.

Комментарии
871
785 17 января 1871 г. было объявлено о создании Германской империи, в
состав которой вошли северогерманские государства, к которым позднее
присоединились Саксония, Бавария, Вюртемберг и Баден.
786 Династия Гогенцоллернов (нем. Hohenzollern) — немецкий род,
династия курфюрстов Бранденбурга, затем королей Пруссии, с 1871 по 1918 г.
прусские короли из династии Гогенцоллернов были одновременно и
германскими императорами.
787 Габсбурги (нем. Habsburger) — династия монархов, правивших в Австрии
(1282-1918) и Священной Римской Империи с 1438 по 1806 г. (с кратким
перерывом), а также Венгрии, Чехии и других европейских странах.
788 Igni et ferro — огнем и железом (лат). Канцлер Бисмарк провозглашал
политику объединения Германии «железом и кровью».
789 Drang — натиск (нем.).
790 С. М. Соловьев (о нем см. комм. 134) обратил внимание, что
политические границы западноевропейских государств и России очерчены
природными границами — морями, горными хребтами, многоводными
реками. Он полагал, что геополитическое положение России диктует
определенную логику исторического поведения, в частности, стихийную
колонизацию: великие реки Восточно-Европейской равнины — Днепр,
Дон, Волга — были не препятствиями, а скорее дорогами, соединявшими
различные районы страны.
791 Res nullius — никому не принадлежащее (лат.).
792 Варяжское море — с древности и до VIII в. так называли Балтийское
море.
793 Путь «Из варяг в греки» — водный (морской и речной) путь из
Скандинавии через Восточную Европу в Византию в средние века.
794 Цитата из «Повести Временных лет»: «А Днепр втечет в Понтское море
треми жерлы, иже море словет Руское...».
795 Тмутаракань — древнерусская область и город на восточном берегу
Азовского моря; в древности принадлежала хазарам, со времени
Владимира Святого — в составе Русского государства, с XII в. попала в
руки половцев.
796 Чудь — название в древнерусских летописях эстов и родственных им
угро-финских племен, живших во владениях Новгорода Великого.
797 Аксаков говорит о представителях Ливонского ордена — католической
государственной и военной организации немецких рыцарей-
крестоносцев в 1237-1561 гг., неоднократно нападавшей на
Новгородские и Псковские земли.

872
798 Александр Невский (1220-1263) — князь новгородский (1236-1251),
великий князь владимирский (1252-1263), проявивший выдающиеся
способности полководца и дипломата.
799 Печенеги — союз племен, образовавшийся в заволжских степях в
результате смешения кочевников-тюрков с сарматскими и
угро-финскими племенами.
800 Половцы (кипчаки, кыпчаки, куманы) — русское наименование в
основном монголоидного тюркоязычного народа, пришедшего около XI в. из
Заволжья в причерноморские степи.
801 Торки (гузы, узы) — тюркское кочевое племя. С середины XI в. кочевали
в южнорусских степях.
802 Берендеи — кочевое племя тюркского происхождения, упоминаемое в
русских летописях с 1097 г. до конца XII в.
803 Раздел территории Речи Посполитой между Прусским королевством,
Российской империей и Австрийской монархией в 1772-1795 гг.:
первый — в 1772 г., второй — в 1793 г., третий — в 1795 г. По условиям
Андрусовского перемирия 1669 г. Киев передавался под управление
России на два года, но не был возвращен, в 1686 г. был заключен «Вечный
мир» между Россией и Польшей, по условиям которого Польша
отказалась от Киева за денежную компенсацию.
804 Русская территория периода Киевской Руси простиралась от
Ладожского озера до устьев реки Роси, правого притока Днепра, и Ворсклы, или
Псёла, левых притоков; с востока на запад она шла от устья Клязьмы, на
которой при Владимире Мономахе возник город Владимир (Залесский),
до области верховьев Западного Буга, где еще раньше, при Владимире
Святом, возник другой город Владимир (Волынский). Галицкая Русь была
спорным краем, переходившим из рук в руки.
805 Угорская (Венгерская) Русь — населенная славянами северо-восточная
часть Венгрии, отграниченная к северо-востоку и западу Карпатами, с
юга рекой Тисой. До XI в. входила в состав Галицкой Руси, с XIV в. отошла
к Венгрии.
806 Галицкая Русь (Червонная) — область, занимающая территорию между
Вислой, Днестром и Западным Бугом, стала известна под этим названием
со времени присоединения ее к русским владениям Владимиром Святым
в конце X столетия.
807 Имеретия — историческая область в Западной Грузии; центр — г. Кутаиси;
с XV в. самостоятельное царство на Кавказе. В конце XVII в. утратила свою
самостоятельность, подпав под владычество турок, которое окончилось

Комментарии
873
после взятия русскими Кутаиси (1773). Затем была разорена персидским
шахом Агой Магомет-Ханом. С1811 г. вошла в состав России. И. С. Аксаков
упоминает эпизод, когда в 1621 г. Георгий III, царь Имеретии, и Мамия II,
владетель Гурии, присылали посольство и просили покровительства у
царя Михаила Федоровича, но не добились ничего определенного.
808 Кортецц (Кортез) (Cortez) Фернандо (1485-1547) — испанский
конкистадор, завоеватель Мексики.
809 Пизарро (Писарро) (Pizarro) Франсиско (между 1470 и 1475-1541) —
испанский конкистадор. Участвовал в экспедиции А. Охеды к берегам Южной
Америки (1509), в завоевании Панамы (1510) и Перу (1532-1536).
810 Цербер — в греческой мифологии трехглавый пес, охраняющий вход
в ад.
811 Луговые черемисы (Мари, Map) — небольшая народность,
принадлежащая к восточно-финской группе, проживающая в Поволжье.
812 Вотяки — употреблявшееся в дореволюционной России название
удмуртов.
813 Во время Персидского похода русской армии и флота 1722-1723 гг.
русские войска под командованием Петра I вступили в Дербент.
814 Бекович-Черкасский Александр (до принятия православия — Девлет-
Гирей-мурза) — потомок кабардинских князей, капитан Преображенского
полка, руководитель военного похода в Хивинское ханство 1714-1717 гг.
815 Ахал-Текинская военная экспедиция под командованием генерала
М. Д. Скобелева в 1880-1881 гг.
816 В 1884 г. для определения русско-афганской границы была создана
специальная разграничительная комиссия.
817 И. С. Аксаков имеет в виду своего отца писателя С. Т. Аксакова, автора
«Семейной хроники».
818 Остяки — устаревшее название хантов, угро-финского племени,
живущего по Оби, Иртышу и их притокам.
819 Текинцы — самое многочисленное туркменское племя.
820 В 1867 г. Россия продала Аляску Соединенным Штатам Америки.
821 Фадеев Ростислав Андреевич (1824-1883) — генерал-майор, историк,
публицист, политический мыслитель консервативной ориентации.
Всемирно-историческое призвание России
Впервые: Русь. 1884. № 15,1 августа. Текст печатается по: Аксаков И. С.
Поли. собр. соч. Т. 2. Славянофильство и западничество. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886. С. 797-813.

Статья является продолжением аксаковской статьи «Где границы
государственному росту России?», в которой он полемизирует с Е. Л.
Марковым. В соответствии со славянофильскими воззрениями, Аксаков
развивает свою мысль о том, что признаком нации является наличие
«известного пространства земли» и духовной общности, ядром которой
служит вероисповедание.
Македонская — империя Александра Великого (356-323 до н. э.) — самое
крупное государство древнего мира, простиравшееся от Дуная до Инда,
составившее основу особой «западно-восточной» эллинистической
цивилизации. Созданная в результате завоеваний, империя формально
просуществовала менее 13 лет — с момента вступления молодого царя
на македонский престол в 336 г. до н. э. и до его смерти, после чего на ее
территории возник ряд эллинистических государств, последнее из
которых — Египет — было завоевано Римом в 30 г. до н. э.
Римская империя — мировая держава с центром в Риме, государственное
устройство которой совершило эволюцию от республиканского строя к
империи в период диктатуры Гая Юлия Цезаря (100-44 до н. э.), родовое имя
которого (Caesar) стало со времени правления Августа (27 г. до н. э. — 14 г.
н. э.) титулом императоров-монархов. Разделилась на Восточную Римскую
(Византийскую) и Западную Римскую империи после смерти последнего
императора единой Римской империи Феодосия I (правил в 379-395 гг.).
Франкская империя Каролингов, у истоков которой стоял франкский
король Карл Великий (правил в 768-814 гг.), провозглашенный
императором 25 декабря 800 г. в Риме Папой Львом III. Обширная территория
империи в 843 г. разделилась на три королевства: Западнофранкское (куда
входили земли будущей Франции), Восточнофранкское (составившее
ядро Священной Римской империи германской нации (с 962 г.), а затем
и собственно будущей Германии) и недолго просуществовавшее Средне-
франкское (Италия, Прованс и т.д.).
Ассимиляция (от лат. assimulatio — уподобление, сходство) — здесь:
слияние народов с утратой одним из них своего языка, культуры,
национального самосознания.
Духинский Франциск (1817-1880) — историк, этнограф, писатель.
Пытался создать новую теорию славянской этнографии, основная мысль
которой состоит в том, что великорусы не принадлежат к славянскому
племени и даже к арийской расе, а составляют отрасль туранского
племени, наравне с монголами. Доказательством «туранства» великорусов,
по Духинскому, является автократическая форма правления («царат»),

Комментарии
875
несвойственная арийским племенам; существование у них
«коммунизма» (тогда как арийцев отличает индивидуальная собственность);
склонность к кочеванию, будто бы существующая у великорусов наравне со
всеми туранцами; наконец, малое развитие среди великорусского
племени городов и городской жизни. Естественная граница туранского
племени — Днепр, Двина и «речки Финляндии».
826 живем и есмь — живем и существуем.
827 Имеется в виду журнал «Известия Санкт-Петербургского Славянского
благотворительного общества», издававшийся с 1883 г.
828 Речь идет о статьях русского философа Владимира Сергеевича Соловьева
(1853-1900) «О народности и народных делах России» (Известия С.-П6.
Славянского благотворительного общества. 1884. Февраль) и «Славянский
вопрос» (Там же. 1884. Июнь), в которых он выдвинул идею о том, что
Россия должна ближайшей своей целью видеть соединение православной
церкви с католической, что вызвало протест И. С. Аксакова.
829 Drang nach Westen — поход на Запад (нем.).
830 Drang nach Osten — поход на Восток (нем.).
831 «Северно-Германская Газета» — «Norddeutsche Allgemeine Zeitung»
(«Северогерманская всеобщая газета»), ежедневная газета. В I860-1880-е гг.
официальный орган правительства Бисмарка, выходила в Берлине с 1861 г.
832 «Свет» — газета, выходившая с 1882 г. в Санкт-Петербурге.
833 Зосиж, преподобный (?—1478) — чудотворец, игумен, основатель
Соловецкой обители. Савватий (?—1435) — чудотворец, первоначальник
иноческой жизни на Соловецком острове. Стефан Пермский (1340 или
1345-1396) — проповедник христианства в землях коми, создал для
коми народов алфавит и перевел на их язык основные церковные
сочинения; первый епископ Пермской епархии.
834 Земля Зырянская — Прикамье, коренное население которого составляют
зыряне (самоназвание — коми), говорящие на языке коми-зырянской
пермской ветви финно-угорских языков и исповедующие православие.
835 Вольная цитата из «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского за январь
1881 г.: «Надо прогнать лакейскую боязнь, что нас назовут в Европе
азиатскими варварами и скажут про нас, что мы азиаты еще более чем
европейцы» (гл. 2-я, раздел III. Геок-тепе. Что такое для нас Азия? http://az.lib.
ru/editors/d/dostoewskij_f_m/text_05 30. shtml).
836 Речь идет о письме А. С. Пушкина П. Я. Чаадаеву 19 октября 1836 г. (см.:
Письмо А. С. Пушкина к Чаадаеву по поводу его философических
писем//Русский архив. 1884. № 4).

876
837 В начале XVII в. Речь Посполитая предприняла действия, направленные на
расчленение России и ликвидацию ее государственной
самостоятельности, которые обычно называют польской интервенцией. После 1583 г.
князь Трансильвании (1571-1575) и польский король (1575-1586)
Стефан Баторий выдвинул план подчинения Русского государства Польше.
Однако первый этап польской интервенции реализовался позже, в
правление его преемника Сигизмунда III и был связан с поддержкой Лжедми-
трия I, который обещал передать Речи Посполитой (а частично своему
тестю Мнишеку) западные районы Русского государства, поддержать ее в
борьбе со Швецией, ввести в России католичество и принять участие в
антитурецкой коалиции. После воцарения Лжедмитрий I по различным
причинам отказался делать территориальные уступки Польше и
заключать военный союз против Швеции. После убийства самозванца в мае
1606 г. в ходе антипольского восстания в Москве отряды польско-
литовских магнатов составили основу военных сил Лжедмитрия II,
осадивших Москву и захвативших к осени 1608 г. значительную территорию
Европейской части Русского государства. Открытая агрессия польского
правительства против России началась, с благословения Папы римского
Павла V, осадой Смоленска (сентябрь 1609 г.). В марте 1610 г.
значительная часть тушинских польских войск перешла к Сигизмунду III. В феврале
1610 г. посольством русских бояр, являвшихся ранее сторонниками
Лжедмитрия И, во главе с М. Г. Салтыковым был заключен договор с Сигизмун-
дом III, по которому его сын Владислав признавался русским царем. Это же
подтвердила в августе 1610 г. «Семибоярщина» — московское
правительство, заключившее с командующим польской армией гетманом
Станиславом Жолкевским новый договор, в соответствии с которым в ночь с 20 на
21 сентября польские войска вошли в Москву. Столицу удалось
освободить от них лишь в октябре 1612 г. (по новому стилю 4 ноября 1612 г.).
838 Рефлексия (лат. reflexio — обращение назад, отражение) —
размышление, внутренняя сосредоточенность, склонность анализировать
свои переживания.
839 Александр I (1777-1825) — российский император с 1801 г. Старший
сын Павла I.
840 Речь идет о присоединении российской (с начала XVIII в.) Выборгской
губернии к Великому княжеству Финляндскому (как части России) в
1811 г. и уступке части Мурманского берега и в том числе Варангерского
залива, с местными жителями — лопарями, по Конвенции, заключенной
между Россией и Швецией-Норвегией в Санкт-Петербурге 2 мая 1826 г. о
границах их владений в Лапландских погостах.

Комментарии
Sil
841 Новороссийский край — южная часть Европейской России,
прилегающая к Черному и Азовскому морям.
842 Потемкин Григорий Александрович (1739-1791) — граф (1774),
светлейший князь Таврический, государственный и военный деятель,
генерал-фельдмаршал (1784). Один из участников дворцового
переворота 1762 г. Фаворит и ближайший помощник императрицы
Екатерины И (по некоторым сведениям, с конца 1774 или начала 1775 г. — ее
венчанный супруг; венчание происходило в Москве тайно). С 1776 г.
генерал-губернатор Новороссийской, Азовской и Астраханской
губерний. В 1783 г. реализовал свой проект присоединения Крыма к России, за
что получил титул светлейшего князя.
843 Степные киргизы — киргиз-казаки или киргиз-кайсаки (употреблялись
также именования — зауральские киргизы, кочевые киргизы, равнинные
киргизы) — под этими именованиями подразумевались казахи-кочевники.
844 Далай-ламайская вера — ламаизм, тибето-монгольская форма буддизма.
845 Муфтий (араб, муфти, от афта — высказывать мнение) — высшее
духовное лицо у мусульман. Лама (тибет., букв.: высший) — буддийский монах
в странах, где распространен ламаизм, у калмыков — титул верховного
жреца всех ламаистских монастырей и духовных лиц.
846 Кауфман Константин Петрович (1818-1882) — военный и
государственный деятель, инженер-генерал (1874), почетный член Петербургской
Академии наук (1873). С 1867 г. туркестанский генерал-губернатор;
установил протекторат России над Хивинским и Бухарским ханствами,
присоединил к России Кокандское ханство.
847 Кафешантаны (от фр. café chantant; букв.: кафе поющее, с пением) — кафе
или ресторан с открытой сценой.
848 Сарты — оседлые узбеки и отчасти равнинные таджики.
849 Культуртрегерство — распространение европейской образованности,
цивилизации.
850 Landsordnungen — земельно-государственный порядок, устройство, свод
законов, здесь: в значении «мундир прусского порядка», где все
регламентировано и каждое действие расписано до мелочей (нем.).
О непригодности применения принципа всесословности
к русскому строю
Впервые: Русь. 1884. № 23. 1 декабря. С. 2-13. Текст печатается по:
Аксаков И. С Поли. собр. соч. Т. 5. Государственный и Земский вопрос.
Статьи о некоторых исторических событиях. 1860-1886. М.: Типография
М. Г. Волчанинова, 1887. С. 551-568.

878
851 «Новое время» — политическая и литературная газета (1868-1917).
В 1876 г. ее издателем стал Алексей Сергеевич Суворин (1834-1912).
В 1880-х гг. газета имела прочную репутацию беспринципного издания
(«Чего изволите?», по определению М. Е. Салтыкова-Щедрина).
852 Кахановская комиссия — принятое в литературе название Особой
комиссии для составления проектов местного управления (1881-1885) под
председательством М. С. Каханова.
853 Имеется в виду Жалованная грамота городам императрицы Екатерины II
(«Грамота на права и выгоды городам Российской империи», 1785),
которая регулировала положение отдельных категорий городского
населения и функции органов городского самоуправления. Грамота учреждала
новые выборные городские должности, несколько расширяя круг
избирателей. Горожане были поделены на 6 разрядов по имущественным и
социальным признакам: «настоящие городские обыватели» — владельцы
недвижимости из дворян, чиновников, духовенства; купцы трех гильдий;
ремесленники, записанные в цехи; иностранцы и иногородние;
«именитые граждане»; «посадские», т. е. все прочие граждане, кормящиеся в
городе промыслами или рукоделием. Эти разряды получили основы
самоуправления, в известном смысле аналогичные основам, дарованным в
Жалованной грамоте дворянству. Раз в 3 года созывалось собрание
«градского общества», в которое входили лишь наиболее состоятельные
горожане. Постоянным городским учреждением была «общая градская дума»,
состоящая из городского головы и 6 гласных (Шестигласная дума).
Судебными выборными учреждениями в городах являлись магистратуры.
854 По распоряжению императора Николая I в 1827 г. при Министерстве
внутренних дел был образован Комитет для составления проекта
управления столичных городов. В 1846 г. было утверждено Городовое
положение для Петербурга, автором которого был Николай Алексеевич Милютин
(1818-1872). При императоре Александре II в 1862 г. основные
принципы этого положения были распространены на Москву.
855 Городовое положение 1870 г., регулировавшее деятельность органов
самоуправления городов на всей территории Российской империи, в
1872 г. (а не в 1874 г., как указывает И. С. Аксаков) было распространено
на Москву. Сословное начало в формировании органов городского
управления заменялось имущественным цензом. Распорядительным
органом городского самоуправления становилась городская дума в составе
180 гласных, исполнительным — городская управа. Избиратели делились
на 3 курии (крупные, средние и мелкие налогоплательщики); каждая
курия избирала 73 гласных городской думы. Дума избиралась на 4 года.
Первые выборы состоялись в 1872 г. Новое Городовое положение предо-

Комментарии
879
ставило думе больше самостоятельности в очерченном круге ее
деятельности. За московским губернатором сохранялось лишь право надзора за
законностью исполнения городской думой своих обязанностей. В
компетенцию городской думы входило: назначение должностных лиц;
определение размера городских сборов и налогов; прием
пожертвований в пользу города; рассмотрение и утверждение городских смет,
отчетов о действиях исполнительной власти. Дума издавала обязательные
для исполнения гражданами постановления: о порядке содержания улиц,
площадей, мостовых, тротуаров; об охране общественных сооружений и
памятников, садов, бульваров; о содержании общественного транспорта;
о соблюдении чистоты в торговых помещениях; об устройстве ярмарок,
рынков, базаров. В 1872 г. на основании правил о применении в городах
Санкт-Петербурге, Москве и Одессе Городового положения 1870 г.
московская городская дума получила дополнительное право издавать
обязательные постановления: о мерах по охране общественного здоровья
от опасности, вызванной неисправным содержанием фабрик, заводов,
мастерских; о мерах, предупреждающих наводнения; о соблюдении
безопасности и порядка уличного движения и др. По соглашению с обер-
полицмейстером дума издавала также обязательные постановления о
благоустройстве города.
856 le contributables les contribuables — они налогоплательщики (фр.).
857 Хитров рынок, «Хитровка» — район Москвы, бывший в XIX веке центром
городской нищеты и преступности. Назван по фамилии отставного
генерал-майора Н. 3. Хитрово, который в 1823 г. приобрел здесь участок
земли для рынка. С 1860-х гг. площадь стала своеобразной «биржей
труда» сезонных рабочих. Окружающие переулки были застроены
ночлежными домами, трактирами, чайными, в которых обитали
представители московского «дна» — «хитрованцы».
858 Дмитриев Федор Михайлович (1829-1894) — историк русского права,
профессор Московского университета.
859 raison d'etre — смысл жизни {фр).
860 le peurple souverain — народ властвующий (фр.).
861 ni Dieu ni maitre — ни Бога, ни хозяина — лозунг анархистов (фр.).
862 Ментиков Александр Данилович (1673-1729) — российский
государственный и военный деятель, сподвижник Петра Великого.
863 tiers-état — третье сословие (фр.).
864 род Шереметевых — боярская, а с 1706 г. графская фамилия богатейших
землевладельцев России.
865 Шереметев Василий Алексеевич (1834-1884) — рузский уездный
предводитель дворянства (1869-1872), московский губернский предводитель.

Библиография
1. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. Часть 1. Письма к
родным. Т. 1-3. М.: тип. М. Г. Волчанинова, 1888-1896.
2. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. Часть 2. Письма к
разным лицам. Т. 4. СПб.: Издания императорской публичной
библиотеки, 1896.
3. Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России?
[Составление, вступительная статья В. Н. Грекова. Подготовка текста,
примечания В. Н. Грекова, Н. А. Смирновой]. М.: Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН), 2002.
4. Аксаков И. С. Письма из провинции. Присутственный день в
уголовной палате. М.: Правда, 1991.
5. Аксаков И. С. Письма к родным, 1844-1849. М.: Наука, 1988.
6. Аксаков К С. Письма к родным, 1849-1856. М.: Наука, 1994.
7. Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 1. Славянский
вопрос. 1860-1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886.
8. Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 2.
Славянофильство и западничество. 1860-1886. М: Типография М. Г. Волчанинова,
1886.
9. Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 3. Польский
вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский вопрос. 1860-1886. М.:
Типография М. Г. Волчанинова, 1886.
Ю.Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 4. Общественные
вопросы по церковным делам. Свобода слова. Судебный вопрос.
Общественное воспитание. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1886.
1 \.АксаковИ. С. Полноесобраниесочинений.Т5.Государственный
и Земский вопрос. Статьи о некоторых исторических событиях.
1860-1886. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1887.
12. Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 6. Прибалтийский
вопрос. Внутренние дела России. Введение к украинским ярмаркам.
М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1887.
13. Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 7.
Общеевропейская политика. Статьи разного содержания. М.: Типография
М. Г. Волчанинова, 1887.

Библиография
881
14. Аксаков И. С У России одна-единственная столица...
Стихотворения и поэма. Пьеса. Статьи, очерки, речи. Письма. Из
воспоминаний и мнений об И. С. Аксакове. Венок И. С. Аксакову.
Москва И. С. Аксакова/Сост., вступ. ст. и примеч. Г. В. Чагина. М.:
Русскш Mipb, 2006.
15. Аксаков К С. Замечания на новое административное
устройство крестьян в России. Лейпциг. У Ф. Вагнера, 1861.
16. Аксаков К. С. Записка К С. Аксакова «о внутреннем состоянии
России», представленная Государю Императору Александру II в 1855 г.
Дополнение К. С. Аксакова к «Записке»//Ранние славянофилы.
А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К С. и И. С. Аксаковы/Сост. Н. Л.
Бродский. (Историко-литературная библиотека. Выпуск V). М.:
Типография Т-ва И. Д. Сытина, 1910. С. 69-102.
17. Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и
русского языка. Рассуждение кандидата Московского университета
Константина Аксакова, писанное на степень магистра философского
факультета первого отделения. М.: Тип. Н. Степанова, 1846.
18. Аксаков К С. О русских глаголах. М.: Тип. Л. Степановой, 1855.
19. Аксаков К С. Полное собрание сочинений. Т. 1. Сочинения
исторические. М.: Тип. П. Бахметева, 1861.
Ю.Аксаков К. С. Полное собрание сочинений. Т. 2. Ч. 1. Сочинения
филологические. М.: Типография университета, 1875.
21. Аксаков К. С. Полное собрание сочинений. Т. 2. Ч. 2. Опыт
русской грамматики. М.: Типография Каткова, 1880.
22. Аксаков К С Полное собрание сочинений. Т. 1. Изд. 2-е. М.:
Типография университета, 1889.
2$. Аксаков К. С. Собрание стихотворений. М.: Тип. «Общества
распространения полезных книг», 1909.
24. Аксаков К. С. Сочинения. Т. 1. Вступ. Статья, ред. и прим.
Е. А. Ляцкого. Пг.: Огни, 1915.
25. Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. [Сост., под-
гот, текста, вступ. ст., коммент. В. А. Кошелева]. М.: Искусство, 1995.
26. Аксаков К. С. Литературная критика. [Вступит, статья и
коммент. А. С. Курилова]. М.: Современник, 1981.

Указатель имен
Аксаков Г. С. - 58, 330
Аксаков К С - 5-12,14,16-18,20-32,
34-57,59-60,77,85,344,356,361,
386,396,412,432,433,583,587,
589,591,594,595,644
Аксаков С. Т.-6,10
Александр I - 94,497,514,516
Александр II - 26,40,45,75,87,227,
764,751
Александр Баттенберг — 657
Александр Македонский — 740
Александр Невский — 730
Алексей Михайлович — 128,153,240,
408
Анна Иоанновна — 228,637
Бакунин М. А. - 6,7,477-480,603
Бальзак (Balzac) О. де - 389
Батюшков КН.-153
Бекович-Черкасский А. (Девлет-
Гирей) - 735
Белинский В. Г. - 6,8,9,11,18,172,
173,178,439
Беляев И. Д.-368,449
Бенедиктов В. Г. — 146
БервенковскийАС.,лшя. — 144
Бисмарк (Bismarck) О. фон — 568,676
Блан (Blanc) Л. - 686
Боборыкин П. Д. — 663
Боккфон- 109,578
Бонапарт (Bonaparte) Ж.-Ш.-П. - 479,
738
Брайт (Bright) Д.-712
Брикнер А. Г. - 703
Владимир I, князь - 34,124,200,317
Гагарин И. С. - 476
Гагарин П. П. - 329
Гамбетга (Gambetta) Л. М. - 691
Гегель (Hegel) Г. В. Ф. - 7,8,152,588,
591
Гёте (Goethe) И. В. - 144,389,651
Генесси — 466
Гермоген, патриарх — 639
Герцен А. И. - 13,14,63,478-480,583
1кльфердинг А. Ф. - 351
Гиляров-Платонов Н. П. — 461,830
Гоголь Н. В. - 9,20,159,173,266,389
Годунов Борис — 216,418
Голядкин,лмт. — 164,165
Тожр, легенд. — 259,265
Горчаков А. М. — 99
Градовский А Д - 72,637
Гугтенберг (Gutenberg) И. - 394
Демидов А Е, князь Сан-Донато — 470
Данте Алигьери (Dante Alighieri) — 172
Девушкин Макар, лит. — 158,162
Дерби (Derby) Э. Д С, граф - 567
Диккенс Ч. - 160, 389
Дмитриев Ф. М. — 759
Долгорукий Н. — 475
Дон Карлос, лшя. — 142
Достоевский Ф. М. - 30,70,158-160,
164,166
ДухинскийФ. — 741
Дюбарри (du Barry)M. Ж. - 464
Дюма (Dumas) A — 476,496
Екатерина II - 368,400,431,637,718,
730,758,766
Елагин В. А-13,379,447,520

Указатель имен
883
Елачич (Jelacic) Й. — 337
Елизавета Петровна — 242,431,718
Жирарден (Girardin) Э. де - 507,509,
520
Жуковский В. А. - 144,153
Закревский А. А. — 336
Зосима — 748
Иван III-217, 308, 309,717
Иван IV Грозный - 35,124,212,216,
217,228,315,418,458,717
Иванов И. И. — 646
Кальноки (Kalnoky) Г. С. — 676
Каменев Г. П.-143,144
Карамзин H. M. - 10,77,83,143,144,
153,173
Каравелов П. — 657
Карл XII-703
Карл Великий — 696,740
Кауфман К П. фон — 753
КикинА.В.-179,528
Киреев Н. А. - 602
Киреевский И. В. - 9,11,16,40,65,
275, 356, 580, 587, 590
Киреевский П. В. - 53,65,275,356,
580,587
Кирилл, св. — 555,572
Кортез (Cortez) Ф. — 732
Коялович М. И. — 450
Кромвель О. - 440
Кронеберг А. И. — 167
Лавеле (Laveleye) Э. Л. В. - 684
Ламанский В. И. - 707
Ларош-Жакелен,
Ларошжаклен А.-0.-Д. - 470
Лебедев А. А. - 445
Лермонтов М. Ю. — 144,146
Лешков Г. Н. - 383
Ломоносов М. В. - 15,124,130,131,
178,236,591
Людовик Наполеон, Шарль Луи
Наполеон Бонапарт
(Louis Bonaparte) - 466,683
Людовик-Филипп (Louis Philippe) —
495,498,499
МайковА. H.-169,171
Маколей (Macaulay) T. - 398
Манилов, лит. — 153
Марков Е. Л. - 725,729,731,733,736,
737,739,741,746,752
Мартынов И. М. — 476
Маскевич (Maskiewicz) С И. — 173
Меньшиков А. Д. — 367,766
Мефодий, св. — 555,572
Милль(МШ)Д.С-712
Мингетти (Minghetti) M. — 689
Минин К. M. - 227,280, 366
МинихБ.К-367
Михаил Федорович — 205,228,344,
398
Мицкевич (Mickiewicz) A. — 338
Молчалин, лит. — 264
Муравьев M. H. — 715
Наполеон (Napoleon) - 166,498,568
Наполеон II - 498
Наполеон III - 466,496,498
Некрасов H.A.- 19,158,439
Нерон (Claudius Caesar Nero) — 646
Нечаев С. Г. - 646
Никитенко А. В. - 19,147,148,
152-154,156,157,171
Николай 1-38,83,758

884
Оболенский Д. А. - 339
Одоевский В. Ф. - 139,140,142,169
Омер-паша (Михаил Латош, Михайло
Латос) — 663
Остерман Г. И. (А. И.) - 367
Панаев И. И.- 168
Петр 1-15,19,22,31,42,48,72,82-84,
117,130,153,156,172,176,
178-180,187,211,213,226,236,
240,243,244,274,344,370,408,
416,424,425,431,495,499,528,
581,589,637,718,735,749,765
Петр II-431
Петр III-242, 368,441,766
Пиль (Peel) P. - 567
Писарро (Pizarro) Ф. - 732
Погодин М. П. - 6,16,17,28,77, 351,
642
Пожарский ДМ.- 227,280
Помпадур
(de Pompadour) П. Ж А. - 464
Потемкин Г. А. — 752
Пушкин А. С. - 70,153,323,749,769
Раевский Н. Н. - 662
Рюрик-35,196,227,307,324,
366,369,400,418
Савватий — 748
Самарин Ю. Ф. - 7,9,11,38,65,103,
104,108,113,177,262,264,591,
595
Сивере Е. П. - 578
Симеон Полоцкий — 240
СмирдинА.Ф.-138,77б
Соллогуб В. А. - 144,138,158,210,
218
Соловьев В. С - 729
Соловьев С М. — 30,32
Сперанский М. М. — 369,749
Стефан Пермский — 748
Струговщиков А. Н. — 776
СушковН.В.-181
Тургенев И. С - 70,146,167,168
Тьер (Thiers) Л. А. - 568
Тэн (Taine) И. - 684
Уоллес (Wallace) ДМ.- 726,870
Успенский Г. И. — 661
Устрялов Н. Г. - 528
Фадеев Р. А. — 379
Федор Алексеевич - 204,212, 240,
336
Ферри (Ferry) Ж - 635
Филарет, патриарх — 344
Хомяков A.C. —9,11,20, 35,40, 53,65,
322, 344, 356,366, 580, 585,587,
588,591-593,595
Чаадаев П. Я.- 13,14,583,749
Чарторижский
(Czartoryski) К, князь — 477,478
Чарторижский (Czartoryski) A.,
князь — 497
Черкасский В. А. - 38,653,709
Шереметев В. А. — 770
Шиллер (Schiller) Ф. И. X. - 144,289,
651
Шишков А. С- 10,11,529
Штейн (Stein) Л. фон-338
Шувалов Г. П. - 476

Содержание
Константин Сергеевич и Иван Сергеевич Аксаковы
ШиринянцА. А, МыриковаА В., ФурсоваЕ. Б. 5
К. С. АКСАКОВ. ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ 115
Ломоносов в истории русской литературы
и русского языка (фрагменты) 117
Несколько слов о нашем правописании (фрагменты) 133
Т]эи критические статьи г-на Имрек 138
О современном литературном споре 174
Голос из Москвы 184
Западная Европа и народность 189
Об основных началах русской истории 196
О том же 201
Несколько слов о русской истории, возбужденных
Историею г. Соловьева. По поводу I тома 209
Записка К С. Аксакова «О внутреннем состоянии России»,
представленная государю императору
Александру II в 1855 г. 227
Дополнение к Записке «О внутреннем состоянии России»,
представленной государю императору Александру II
Константином Сергеевичем Аксаковым 252
О русском воззрении 259
Еще несколько слов о русском воззрении 261
Передовые статьи газеты «Молва» 269
Опыт синонимов. Публика — народ 303
Краткий очерк Земских Соборов 305
Разные отдельные заметки 319
И. С. АКСАКОВ. ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ 327
Вопросы, предложенные Ивану Сергеевичу Аксакову
Ш-им отделением 329

О служебной деятельности в России
(письмо к чиновнику) 341
Заключительное слово «Русской беседы» 348
Возврат к народной жизни путем самосознания 353
Доктрина и органическая жизнь 358
Исторический ход дворянского учреждения в России 364
О самоуничтожении дворянства как сословия 372
О взаимном отношении народа, государства
и общества 378
Исторические судьбы земства на Руси 408
По поводу празднования тысячелетия России 416
Петербург и Москва 422
Петербург или Киев ? 428
О лженародности в литературе 60-х годов 436
Превратные понятия нашего общества об обязанностях
государственной власти 444
Смешение стихий государственной
и земско-общественной 452
Письма Касьянова 463
В чем сила России? 498
О том же 504
По поводу нот князя Горчакова 512
Отчего безлюдье в России? 522
Об отмене смертной казни 532
Мыслима ли русская народность вне православия? 538
И любишь Русь — и невольно спрашиваешь себя:
за что ее любишь? 547
Почему Австрия не может сделаться
славянской державой 551
Отчего так нелегко живется в России? 556
Два государственных типа: народно-монархический
и аристократическо-монархический 565
[1 июля 1867] 571

Содержание 887
О положении остзейских крестьян 575
Письмо к издателю «Русского архива». По поводу статьи
Э. Мамонова: «Славянофилы» 580
Речь вице-президента Московского Славянского
благотворительного комитета в заседании
24 октября 1876 г. 597
Ответ И. С. Аксакова на послание к нему
д-ра Фр. Лад. Ригра 615
Речь, произнесенная в Московском Славянском
благотворительном обществе 22 июня 1878 г. 622
Еще об уездном самоуправлении 632
О тяжких недоразумениях, колеблющих сердца нашего
юношества 642
[2 мая 1881] 652
[14 ноября 1881] 658
Все мы равно виноваты 668
В чем наше историческое назначение? 678
[15 ноября 1883] 693
Мы глупы и бедны 709
Где границы государственному росту России? 725
Всемирно-историческое призвание России 740
О непригодности применения принципа всесословности
к русскому строю 755
КОММЕНТАРИИ 771
Библиография 880
Указатель имен 882

Научное издание
Библиотека отечественной общественной мысли
с древнейших времен до начала XX века
Аксаков Константин Сергеевич
Аксаков Иван Сергеевич
Избранные труды