ОДИССЕЯ
ДРЕВНЕГРЕЧЕСКИЙ ЭПОС В ПЕРЕСКАЗЕ
Сергея Носова


ОДИССЕЯ
ДРЕВНЕГРЕЧЕСКИЙ ЭПОС в пересказе
Сергея Носова
е
ЛИМБУС ПРЕСС Санкт-Петербург


УДК 398.224
ББК 84 (2Рос~Рус)6
КТК 600
Н84
Иллюстрации Александра Веселова
Носов С., пересказ.
Н84 Одиссея. Древнегреческий эпос в пересказе Сергея Носова. - Санкт-Петербург : Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2022. - 272 с., ил.
Перед вами оригинальное прозаическое переложение поэмы Гомера «Одиссея», выполненное Сергеем Носовым и рассчитанное на восприятие сегодняшним читателем. «Одиссея», много веков служившая источником вдохновения для поэтов, художников и композиторов, не нуждается в представлении, хотя - будем честны - подавляющее большинство современников знакомо с этим литературным памятником исключительно по экранизациям. Сергей Носов, прозаик и драматург, лауреат премии «Национальный бестселлер», на сей раз выступает в роли вольного сказителя - как если бы традиция свободного изложения известного сюжета продолжалась до сих пор, даже спустя тысячелетия после Гомера.
ISBN 978-5-8370-0916-7
© С. Носов, пересказ, 2022
© ООО «Издательство К. Тублина», 2022
© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2022
© А. Веселов, иллюстрации, оформление, 2022


ВСЛЕД ЗА ГОМЕРОМ
Вместо предисловия
Немного о личном.
Одиссей - это что-то из детства. Из раннего - до куновских «Легенд и мифов Древней Греции». Мне было шесть или семь, когда посмотрел итало-американские «Странствия Одиссея», фильм, надо заметить, отнюдь не детский, но рядом с нашим домом был Измайловский сад, и посещения его часто завершались полузаконным кинопросмотром, а всё потому, что бабушке было скучно сидеть на скамейке напротив деревянного Летнего театра и видеть афишу, когда её внука занимали свои забавы на воздухе. За год до школы я посмотрел довольно много взрослых фильмов (включая
5


«детям до 16» - это позже меня на них не пускали, а с бабушкой было можно, ещё можно...). Забытому свойственно припоминаться. Сейчас о себе знаю, что природа иных поздних дежавю, тревоживших странной загадочностью уже меня повзрослевшего, это оттуда - от тех детских кинематографических впечатлений.
Вот так со мной и получилось, что годы спустя книжный Гомер - в переводах Жуковского ли, Вересаева ли - подсвечивался в моём восприятии припоминаниями того почти забытого фильма. «Почти» не значит «совсем» - в чём убедился недавно, пересмотрев. Увиделось, как будто и не забывал: циклоп, сирены, тени мёртвых, истребление женихов... и сам я, шестилетний, притаившийся в темноте зала, - ошарашенный свидетель и пассивный участник событий: тут забывай не забывай, «Одиссея» - это то, что случилось лично со мной (к вопросу об архетипах!..).
Между прочим, недавний просмотр неожиданно разъяснил одно моё дежавю по впечатлениям от другой киноленты. Начало девяностых, я смотрю «Основной инстинкт», впервые вижу на экране Майкла Дугласа, и кажется мне, что я уже где-то видел это лицо, или нет - на него похожее. 6


Вероятно, постоянная озабоченность, написанная на лице героя, с неизбежностью навязывается (таков режиссёрский приём) подсознанию зрителя, провоцируя его на ложные припоминания, - так я тогда попытался объяснить себе эту неясность. А сейчас пересмотрел итало-американский фильм из моего детства и понял, что не было припоминание ложным. Потому что Одиссея, мне тогда явленного на экране садового кинотеатра, играл, оказывается, Кирк Дуглас, отец Майкла Дугласа, - можно спорить, насколько сходство между ними неуловимое, но оно точно есть. Подождите, но ведь эта ситуация прямо-таки по Гомеру. Спартанский царь Менелай у себя на пиру видит молодого гостя, чужестранца, и не может понять, чем ему знакомо лицо этого человека, - и вдруг открытие: так это же Телемах, сын Одиссея! Что ли, пропорция здесь получается - по внешности: смотрите, актёр, игравший детектива в эротической драме, относится к своему отцу, прежде сыгравшему Одиссея (и это в моём восприятии), как сам Телемах относится к своему отцу Одиссею (в восприятии Менелая), а значит, припоминания наши - царя Менелая и, стало быть, моё - одной природы, так или иначе 7


восходящей к образу Одиссея. Примечательно, что мы оба, спартанский царь Менелай и, стало быть, я, разобраться со своими мутными ощущениями самостоятельно не сумели, - Менелаю помогла Елена, с первого взгляда узнавшая в чужестранце сына Одиссея, а мне помогли повторный просмотр старого подзабытого фильма плюс обращение к Википедии, рассеявшей последние сомнения относительно родства актёров. Короче говоря, нашими переживаниями мы с Менелаем обязаны одному человеку - Одиссею, и, сколь бы ни было пустяшным моё, оно соотносится с тем, чужим, изъяснённым сказителем за неполных три тысячи лет до меня.
А вот интересно: у многих из моего поколения был свой опыт сказительства, по крайней мере, в детстве опять же, - когда в среде подрастающей малышни, объединённой дворовым общением и режимами пионерлагерей, бытовал так называемый детский фольклор - со всеми этими чёрными руками, синими ногтями, кладбищенскими старухами и тому подобным. Вспоминаю: пионерский лагерь, младший отряд, отбой, в палате выключен свет, по закону полагается спать, но наступает время страшных историй. Как-то само собой получа8


ется, что главным рассказчиком нашей палаты становлюсь я, это мой звёздный час, ни с чем более не сравнимый успех (вижу с высоты прожитых лет) и одновременно негласная и почётная общественная нагрузка. Но как это легко и по кайфу - нанизывать один на другой сюжеты, самозабвенно фантазировать в этой темноте и тишине, чувствуя: тебе внимают! В помощь ночному сказителю из шестого отряда, помимо чёрной руки и большой мясорубки, великан-людоед с одним глазом во лбу, и этот глаз надо непременно выколоть, чтобы спастись из пещеры. А знаете ли вы, для чего иногда нужно залить уши воском? И каково это себя ощущать обросшим щетиной, когда тебя и твоих друзей ни за что ни про что превратила в свиней гостеприимная хозяйка острова, на вид совсем не опасная? - о, какой здесь простор для фантазии!
Смею предполагать, что и те, настоящие сказители древних времён испытывали нечто подобное, соприродное тихому восторгу вдохновенного фантазёра. До того, как песни о падении Трои и возвращении Одиссея обрели законченный вид, закреплённый в письменных текстах, они исполнялись аэдами, сказителями - импровизаторами, зачастую их и слагавшими. Гомер сам из таких 9


(кем бы он ни был и сколько бы ни было их, объединённых этим великим именем). В «Одиссее» два песнопевца присутствуют непосредственно и названы поимённо, это Демодок и Фемий. Отнесёмся к поэме Гомера как к высшей реальности и спросим себя: если бы не они, эти сказители, откуда бы мы узнали о странствиях Одиссея и о том, как он покарал разорителей дома? Слепой Демодок, приглашённый на пир царя Алкиноя, слушает вместе с другими рассказ самого Одиссея, все эти истории про циклопов, сирен и тому подобное. А Фемий, принуждённый в отсутствие Одиссея развлекать женихов Пенелопы, - свидетель их пиров и в конечном итоге их же самих истребления. Между прочим, оба испытали, по-нашему, стресс. Демодок пел о Троянском коне и хитрости Одиссея, - каково это узнать, что слушателем твоим был сам Одиссей? С Фемием ещё лучше: он мог не успеть попрощаться с жизнью. Одиссей пощадил его только благодаря заступничеству Телемаха (другой счастливец - глашатай Медонт); все остальные причастные к пирам женихов стали жертвами бойни, устроенной Одиссеем. Памятью о событии мы, получается, обязаны песнопевцу Фемию, а раз так, то и на всей этой исто10


рии с женихами лежит печать его благодарности за пощаду.
Первый же повествователь - это сам Одиссей. Имеется в виду его выступление на пиру Алкиноя, царя феаков, - история о собственных приключениях, ошеломившая участников пира. Согласно Гомеру, она правдивая. Сцилла и Харибда, священные стада Гелиоса, на которые покушаются спутники Одиссея, - почему мы должны не верить рассказчику? Мы скорее поймаем Жуковского на ошибочном переводе: быки Гелиоса (знаменитые быки Гелиоса!) на самом деле коровы (см. комментарий В. Н. Ярхо в «Литературных памятниках»). В иных случаях Одиссей - согласно Гомеру - может красиво приврать, когда он сам выдаёт себя за другого. Как раз ничего фантастического в этих историях нет, но какие-то конспирологические соображения побуждают Одиссея мистифицировать собеседников. Номер не проходит с Афиной, явившейся ему в облике юноши на песчаном берегу Итаки, но в лице своего раба-свинопаса и собственной жены, не узнавшей мужа, он, в облике нищего, находит доверчивых слушателей. Иными словами, Одиссей ещё тот рассказчик. Вдохновенный и склонный к выдумке - причём к художественной.
11


Можно пойти дальше. В своём «правдивом» рассказе на пиру Алкиноя Одиссей даёт прозвучать иным голосам, - например, он дословно передаёт услышанное в царстве мёртвых (эпосу известна только прямая речь). Пусть это будет для нас точкой отсчёта...
Лично мне тут даже мерещится что-то вроде кольца...
Потусторонний мир (начинаем отсюда). Пределы царства Аида, что посетил Одиссей, сюда отправленный волшебницей Киркой (Цирцеей). Тень слепого провидца Тиресия, вызванная посредством жертвоприношения, вещает о будущем Одиссея; мать Одиссея, умершая от тоски по любимому сыну, рассказывает ему о недавнем прошлом семьи, оставленной им на Итаке; Агамемнон, предводитель греков в Троянской войне, говорит о своей гибели в день возвращения, называя убийц. Одиссей запоминает дословно, и можно представить, как на пиру во дворце Алкиноя он варьирует голос, передавая чужую потустороннюю речь (и чем не страшилка этот репортаж из загробного мира?). Рассказ Одиссея обширен, много разного в нём, но в тексте поэмы история странствий составляет лишь малую часть - во12


преки убеждениям тех, кто знаком с Гомером понаслышке или только по фильмам... Слепой сказитель Демодок, удостоенный похвалы и куска мяса из рук Одиссея, переложит услышанное на песни. Их подхватят поколения аэдов, вдохновенных импровизаторов, умеющих сочинять на ходу, - каждый добавляет что-нибудь от себя. А вот и Гомер: песни о падении Трои и возвращении Одиссея обретают законченный вид двух поэм. Наступает время других певцов - рапсодов («сшивателей песен»); их задача не отклоняться в сторону от Гомера. Тексты, кроме того, распространяются в списках. Наступает эпоха книгопечатания. А там, глядишь, и Джойсов «У*исс». Кинематограф. Кирк Дуглас прокричит с палубы корабля победную дерзость ослеплённому великану, и без пяти минут первоклассник, случайно попавший на взрослый фильм, запомнит, как тот ревущий циклоп бросает в море кусок скалы. «Быть царём в царстве мёртвых хуже, чем нищим в царстве живых» - это оттуда же. Тени мёртвых. Отбой. Страшилки после отбоя, когда самому сказителю хочется спрятаться под одеяло. Темнота - тут главное. Темнота - это когда темно. Многие из тех песнопевцев были слепцами.
13


Слепота, по убеждению древних, это связь с потусторонним...
Кольцо?
Просто хочу объяснить, что побудило взяться за пересказ «Одиссеи». Тут есть, кроме прочего, личный мотив.
Да, конечно, пересказы были уже. Справедливо: зачем ещё один пересказ?
А если мне мнится, что можно иначе - в духе тех древних аэдов - не пересказать, а (дурацкий глагол) перепеть?
Те песнопевцы украшали пиры. А если сегодня?
Без приглашения?
Это я для наглядности - чтобы ясен был метод.
Можно представить: шум застолья, смех, разговоры, звяканье ножей и вилок...
Вошёл. На нём не хитон, а что-то вроде хитона. В руках у него что-то вроде кифары.
Сел. Собрался, ^арил по струнам.
Отложив ножи и вилки, все повернулись к нему.
Что такое? К чему? Петь будет, похоже.
Вообще-то он по жизни прозаик. Может, залом ошибся. Но это не важно. Он настроен се14


рьезно, он что-то хочет поведать - по-своему, от себя - без иронии, без постмодернизма; он полагает себя сказителем честным (как те), он будет стараться, - нет, здесь вам не халтура.
Все молчат. Он поёт. Все внимают.
Поёт.
Внимают.
Поёт.
- Это надолго?
- А кто его знает...


ОДИССЕЯ


A JL е пора ли нам, братья, пересказать «Одиссею»?
Не растекаясь мыслью по древу. Соблюдая известный порядок. Избегая, если удастся, сумбура. Собственного воображения ничуть не страшась.
Представляя, как было.
Своими словами.
Для начала по примеру Гомера поприветствуем Музу. Но, конечно, по-своему (Му- за-то наша):
- Муза, Муза! Будь снисходительна к нам, неумехам, невеждам. Мы тебе доверяем. Веди!
И - вперёд!
Вернее, назад - в глубь веков, тысячелетий; время, впрочем, обозначится точно: десять лет после падения Трои.
А что Трою десять лет осаждали, это мы помним, конечно.


Часть первая
ТЕЛЕМАХ: ПОИСК


ГОСТЬ ТЕЛЕМАХА
Итака.
Но не царствует здесь уже Одиссей. Одиссей не вернулся с Троянской войны. Годы идут, но нет Одиссея. И нет вестей от него. Никто не знает, погиб он или живой.
Пенелопа, уставшая ждать, назвать себя вдовой ещё не готова. Со страхом глядит на обнаглевших людей, называющих себя её женихами. Они приходят к ней в дом, как к себе (это в дом Одиссея!), сдвигают столы, шумно в кости играют, забивают без спроса быков, режут свиней, пьют без спроса вино, насыщаются мясом без меры, громко кричат, веселятся, хохочут, пляшут, поют, хвастовству предаются, нагло спорят, кто станет мужем её - каждый мнит себя с нею на супружеском ложе.
Тяжело это видеть сыну мах, - сын Одиссея (так мать ему говорила, но, по правде её Телемаху. А ведь он, Теле-
23


сказать, в этом он - на сегодняшний день - пока не сильно уверен).
Шумные пиры здесь длятся до самой ночи. Вот и теперь, лишь когда тьма опустилась на землю и море, разбрелись по домам утомившиеся женихи. Отоспаться - а завтра снова на пир.
Телемах, всех проводив, идёт через двор в свои покои. Дорогу ему освещает старая верная Евриклея. Эта женщина вырастила Телемаха, никто не способен так сильно любить его, как любит она. Для неё Телемах всегда будет ребёнком. Сейчас он свою дорогую тунику ей передаст, бережно расправит её Евриклея и повесит, как всегда, напротив ложа. И поспешно уйдёт.
Евриклея чувствует сердцем: что-то сегодня произошло с Телемахом. Был он дерзок, когда говорил с женихами. Отнюдь не будущий пасынок чей-то, тихий, послушный, что в сторонке сидит незаметно, но как будто действительно дома хозяин - такие вдруг резкие речи стал им говорить. Ох, тревожно за него Евриклее.
Да и с матерью тоже. Вон ведь Фемий-сказитель пел о битве, пел о героях, победивших неприступную Трою, об их возвращении и гибели многих в пути, - Пенелопа, услышав печальную песнь, вышла к гостям, попросила исполнить другую. «Нет», - сказал Телемах.
А всё после встречи с тем чужестранцем...
После встречи с тем чужестранцем Телемах нагрубил Антиною, сыну Евпифа, самому дерзкому из женихов. А уж тому не занимать наглости. Мнит себя уже хозяином дома.
24


Телемаху не спится. Цикады. Где-то птица ночная кричит. С моря веет прохладой.
Телемах на своём деревянном резном роскошном ложе изворочился весь. Вот и мысли его о том чужестранце.
Он назвался Ментесом, сыном тафийского царя Анхи- ала.
Появился на пороге с копьём, когда здесь готовились к пиру: женихи Пенелопы предвкушали веселье, толпясь во дворе; слуги в доме накрывали столы. Телемах его не сразу заметил, но всё же первым увидел, - поспешно к нему подошёл, учтиво принял копьё, пригласил сразу в зал, к столу своему - в стороне, не со всеми. Копьё с наконечником медным поместил у колонны в оружейном держателе, прежде служившем царю Одиссею.
Где-то за морем, на большом берегу, есть город Темес, рядом медные копи. Будто бы туда и направлялся со своим кораблем этот Ментес - за медью. Оказалось, он знал Одиссея - ещё до троянских событий. В прежние годы часто встречались. Да и отцы их часто посещали друг друга. Потому он и здесь: он хотел повидать Одиссея. Не знал, что ещё не вернулся в родную Итаку царь её с Троянской войны. Ничего не поделаешь. Если нет его, значит, боги велели ему в пути задержаться. Мало ли бывает на свете несчастий. Всё во власти богов.
Телемах не сумел скрыть внезапную радость, когда угадал в нём пришелец сына отца; тот спросил: «Ты, я вижу, и есть сын Одиссея?.. Похож!»
25


И тогда Телемах что-то мямлить стал про отцовство, смущаясь, мол, сынам убеждённости в этом нет никакой... но в тот же миг убедился в противном - чей он сын. И грудь ему жаром обдало.
Между тем (вспоминает) женихи в этой зале, по-хозяйски распоряжаясь, начинали буянить, пируя, - Телемаху стыдно было за них перед гостем. Чужестранец смотрел на них с изумлением. Кто такие они? Что им надо? Что здесь происходит? Разве это их дом? Телемах поделился своею бедой, и тогда благородный Ментес... нет, не так: и тогда человек, назвавшийся Ментесом, дал советы ему - один лучше другого.
Прежде всего, надо завтра же, пока не поздно ещё, собрать мужей Итаки на площадь. Честно рассказать им, что творится в дому Одиссея. Пусть постановят они прогнать женихов, прекратить разорение дома.
А чтобы узнать, жив Одиссей или нет, необходимо Телемаху покинуть Итаку. Прежде всего посетить надо Пи- лос - может быть, что-нибудь Нестор сумеет ему рассказать, мудрый царь и герой Троянской войны.
Менелай правит Лакедемоном (иначе, Спартой). Он последний, кто вернулся из Трои. Надо добраться до Лакедемона, Менелай многое знает.
Телемах, ты взрослый уже, ты наследник, в тебе кровь Одиссея, тебе предстоит самому разобраться с этой сворой громил, наглецов, горлопанов. Вспомни Ореста - твой ровесник, он вырос и отомстил за отца: убил убийцу.
(Повторяет в темноте Телемах, что сказал ему гость.) Телемах, будь решителен подобно Оресту!
26


И тогда - вспоминает: и тогда в стороне от пирующих - чудо случилось. И никто другой не заметил его.
Телемах только взгляд на мгновение отвёл, посмотреть на женихов матери, - глядь на странника, а того уже нет. Только птица взлетела - и прочь.
Понял тогда Телемах, что не смертный был перед ним, но один из богов.
И почувствовал он, как сердце его наполнили твёрдость, уверенность, храбрость.
А кто из богов, он не знал.
А была то Афина Паллада. Самолично она обернулась тафийским царём, будто странником, неожиданным гостем Итаки.
Как у них, у богов (у богинь!), получается так, смертным нам понять не дано.
Спал бы Телемах этой ночью, может, боги ему бы раскрыли во сне, что нельзя наяву смертным увидеть. Собирались они (но не знал того Телемах) на Олимпе в чертогах у Зевса - обсудить, как им быть с Одиссеем...


СОВЕТ БОГОВ
неспроста явилась Телемаху.
Состоялся совет богов на Олимпе. Решали, как быть с Одиссеем.
Возвращение его домой затянулось, а сказать точнее - прекратилось: семь лет томится он на острове Оги- гии у нимфы Калипсо. Не нравится это Афине Палладе: какая-то нимфа, нечаянная спасительница Одиссея, рада тому, что к острову не пристают корабли, думает, выпало ей бессрочное счастье, она уже и бессмертие ему предложила, а он истосковался по родным берегам. Пора прекратить мучения человека.
Остальные боги не возражали. Был бы против Посейдон, не простивший Одиссею ослепление его одноглазого сына - циклопа Полифема, но морской бог в это время гостил в стране эфиопов. Собственно, потому и смог собрать28


ся совет богов, что Посейдон отсутствовал. Чем и воспользовалась Афина, всегда благоволившая Одиссею.
Афина, всем известно, может быть и доброй, и жестокой, она способна и помогать, и наказывать.
В Троянской войне была на стороне греков, но, когда Аякс Малый в побеждённой Трое прямо в храме, посвящённом Афине, перед ее статуей овладел Кассандрой, которая искала защиты у дочери Зевса, гнев богини обрушился на победителей. В греческом войске начался раздор. Одна половина поспешила отправиться в обратный путь, другая, во главе с Агамемноном, напротив, осталась вымаливать прощение и приносить жертвы.
Что до Аякса, покарать его Афине помогли и Зевс, и Посейдон.
Семь лет назад от Зевса досталось и Одиссею: его корабль разнесло молнией в щепки - даже без участия Посейдона. А не надо было спутникам Одиссея покушаться на священные стада Гелиоса. Ведь предупреждали же! Ан нет - не послушались. Одиссей не смог удержать их от святотатства (мяса им захотелось, голодным!..). В живых он остался один. Другие ко дну пошли. Вынесенного волной на берег, спасла его нимфа Калипсо. И вот уже семь лет он пленник её обольщающих чар. Вынужден с нею жить, тоскуя о доме родном, об Итаке...
Афина считает, пора прекращать несуразности эти. Вновь готова она помогать Одиссею - как прежде. Пусть он вернётся домой и пусть жестоко отомстит женихам за разорение дома. Афина желает увидеть это - как будет он мстить.
29


Зевс не против; раз того хочется его совоокой дочери, почему бы и нет? Надо сейчас же отправить Гермеса на остров к нимфе Калипсо, он передаст волю Зевса: освободить Одиссея!
Гермес тяжело вздыхает. А надо ли?
Однажды он уже спас Одиссея, когда другая женщина, волшебница Кирка, хотела его превратить в девятигодовалую свинью. Вот тогда было дело. Вмешиваться сейчас в отношения двух островитян-любовников как-то ему не с руки. По правде сказать, страдания Одиссея он считает преувеличенными - ну немного, немного... Он не спешит.
А вот Афина действует стремительно. Прямо с Олимпа она переместилась в Итаку, с ходу приняв облик Ментеса, заморского гостя... Задача: сердцу Телемаха внушить уверенность; отправить Телемаха к уцелевшим вождям - Нестору и Менелаю. Нечего дома сидеть сложа руки. Повзрослел. Пусть хоть что-нибудь узнает о своём пропавшем отце. Жив или нет хотя бы.


НАРОДНОЕ СОБРАНИЕ
глашатаи, в первую голову молодые - с их звучными, звонкими, сильными голосами, до сих пор не знали таких поручений. Телемах, только солнце взошло, велел им обойти городские кварталы и призвать граждан Итаки выйти на площадь.
Со времён Одиссея не призывался на площадь народ. Итака позабыла, что такое городское собрание.
Горожане пришли - кто с любопытством, кто снедаем недобрым предчувствием, кто развлечения ради. Кто ради того, чтобы повстречаться с другими. Кто себя хотел показать. Пошуметь, покричать, посмеяться, развлечься. Многих ноги сами сюда повели, лишь коснулись их слуха звуки призыва.
Только чей был призыв, не ведают граждане, - точно не знают, кто послал глашатаев к ним.
31


По толпе прокатился волною восторг: Телемах, вдохновлённый Афиной Палладой, быстрым шагом выходит на площадь - молодой, лучезарный, на поясе меч у него. Смело садится на трон Одиссея.
Первое слово - почтенному старцу Эгиптию. Друг Одиссея, один из старейших граждан Итаки, он выражает общее чувство: хочется всем скорее узнать, кто собрал их на площадь и в чём причина народного сбора.
Не идёт ли дело к войне? Не получил ли кто тревожных вестей об ужасной угрозе? Или всё к лучшему - боги, быть может, кому-то благую мысль подсказали, как обустроить Итаку?
Слово берёт Телемах.
Да, это он. Это он всех собрал. Это он, Телемах, отвлекает людей от повседневных забот, от трудов, развлечений, может быть, от заслуженной неги. Он нуждается в помощи. Дом его, всем известный дом Одиссея, почти что погиб, и виной тому женихи Пенелопы! Жители Итаки даже не догадываются, что ежедневно происходит за воротами дома. Женихи Пенелопы в нескончаемой череде пиров истребляют им не принадлежащее. Они убеждены, что Одиссей мёртв, и судя по всему, сами назначили себя хозяевами его дома. Самовольно забивают быков, баранов, свиней... поглощают в безумных объёмах вино. И длится это не день и не два, и не месяц, а долгие годы...
Годы?
И действительно, трудно поверить, но прав Телемах, длится годы безобразие это, если точно - три полных года уже! - и четвёртый пошёл...
32


Жители мною любимой Итаки, всего же печальнее, говорит Телемах, это ваши всё сыновья, сыновья знатнейших и лучших, - неужели не стыдно вам, неужели вы не способны угомонить их волей отцовской? Или вас обидел мой отец Одиссей и вы теперь мстите ему? Отчего бы вам не забрать всё, что есть в нашем доме, что есть у нас на дворе, - вещи, скот? Мы бы к вам, обнищав, приходили выклянчивать наше добро - глядишь, сохранилось бы что-нибудь?
Мужи устыдились. А женихи - их сыновья - им хоть бы что.
А мужи, они, правду сказать, устыдились. У иных даже слёзы по щекам потекли. Молчат, опустили глаза.
Но не все.
Тут слово берёт Антиной, из всех женихов самый знатный и самый нахальный.
Телемах, говорит Антиной, ты, что ли, рехнулся? Кого ты хочешь разжалобить? Это мы тебя объедаем? Ты, может, не знаешь, для чего мы приходим в твой дом? А я скажу для чего. А чтобы услышать, обличитель ты наш, выбор твоей овдовевшей матери. Только вот она всё тянет и тянет. Четвёртый год ни везёт ни едет, ни мычит ни телится. Обещала, и как будто дело теперь не её. А мы ждём каждый день. А мы каждый день, как дураки, приходим. А мы надеемся!
И тогда он ко всем обратился.
Сейчас я всё расскажу, сейчас узнаете, что придумала эта хитрющая. Видите ли, решила она три года с гаком назад соткать старцу Лаэрту, деду нашего обличителя,
2 Одиссея
33


погребальное покрывало. Вот умрёт отец Одиссея, а по достоинству его нечем накрыть. Так уж и нечем? Ну да ладно, дело хорошее. Обещала назвать жениха, когда закончит работу. Мы поверили - ждём. Четвёртый год в дом к ним приходим, а работы и края не видно. Мы бы других уже невест нашли, молодость наша не вечна. А тут, не поверите, служанка проговорилась. Оказывается, сплошной обман: что за день Пенелопа соткёт, то ночью сама и распустит. Как вам нравится это? Так мы никогда не женимся! Ну и кто теперь пострадал? А он ещё говорит...
Есть предложение у Антиноя: отправить Пенелопу к её престарелому отцу, под опеку его - к Телемахову деду Икарию. Он богат, пусть он сам разберётся с приданым, пусть сам её выдаст скорее. Ему-то она будет послушна.
Вот пускай Телемах этим сам и займётся!
Стал Телемах горячо возражать Антиною. Да так страстно, так пылко, что стал (сгоряча!) угрожать женихам. И как только сказал, что Зевс их всех покарает...
(...Тут надобно заметить, что общественные собрания во все времена во многом подобны друг другу...)
...И как только Телемах помянул имя Зевса, случилось одно знаменательное происшествие: два орла с диким криком возникли в небе над площадью - один в другого на глазах изумлённых людей вцепились когтями, а затем, на лету продолжая борьбу, пропали из виду.
Многолюдная площадь шумно вздохнула.
34


И тогда Алиферс, старый друг Одиссея, обратился к народу по праву знатока птицегадания: знал он толк в ворожбе. В речи своей, обращённой к народу, предостерёг он от беды женихов - кара близка. Бой орлов - знак того, что скоро сюда возвратится владыка Итаки и жестоко накажет он всех, кто разорял его дом, домогаясь жены.
Напомнил Алиферс о давнем своём прорицании. В самом начале войны, когда корабли только уходили на Трою, и никто не думал, что продлится война десять долгих лет, предсказал Алиферс двадцать лет отсутствия Одиссея в Итаке. Время и невзгоды сильно изменят внешность его, и никто его не узнает, когда войдёт он в свой дом. Но он войдёт. И время близко.
Евримах, сын Полиба, ещё один знатный жених, отвечает птице гадателю резко.
Сказочник! Пугай детей, а не нас. Мы птиц не боимся. Никого не боимся! Одиссей нам не страшен. Он мёртв. А ты перестань подстрекать Телемаха. У него и так с головой непорядок. Пойдёт против нас - пожалеет. Сегодня мы хозяева в том доме. Пусть скажет Пенелопе спасибо. Пенелопа сделает выбор, и мы уйдём. А нет - пусть терпит разорение дома. Никто нас не прогонит, никто не прекратит наши пиры. Надо платить за вероломство. Сватовство затянулось не по нашей вине.
Телемах говорит, что спор находит бессмысленным. Телемах об одном просит мужей Итаки - снарядить ему корабль с гребцами. Он поплывет в Пилос, потом посетит Лакедемон. Узнает, что говорят об отце в иных землях. Если точно нет среди живых Одиссея, поспешит назад 2*
35


на родной остров - в память об отце установит кенотаф, достойный памяти героя, тризну справит, выдаст мать за того, на кого падёт её выбор.
Ментор взял слово. Один из первых друзей Одиссея. Поручил ему Одиссей содержать хозяйство, следить за домом и воспитывать сына.
Сына близкого друга он воспитал - сам Телемахом гордится. А вот с хозяйством в итоге получается хуже: знает Ментор лучше других, какой наносят урон женихи-разорители.
Словом горячим своим пытается он устыдить равнодушных, которых здесь большинство. На ваших глазах, говорит, происходит, по сути, грабёж, разорение царского дома, а вы словно не видите, словно забыли, кто правил Итакой. Или вы уже власть над собой признаёте горстки наглых, безмозглых, раз готовы мириться с их нелепым, безрассудным порядком?
Леокрит (конечно, жених) тут же поторопился с ответом. Немногословная речь, к тому же последняя.
Ментор! Не смей на нас никого натравливать! Жив или мёртв Одиссей, это не важно, он уже в прошлом. Пусть приходит, коли живой, - не поздоровится! И вообще, всех дома ждут дела и заботы. Не о чем тут говорить. Пора расходиться.
Народ в самом деле расходится. Кто-то ушёл, пожимая плечами, иные - потупив глаза.
А первыми женихи, веселясь, покинули площадь - ещё бы, им надо на пир!
Телемах сидит на троне отцовском; в глазах - грусть.
Вот тебе и собрание, вот тебе и совет.
36


Берег морской. Руки умыв, как подобает перед молитвой, смотрит вдаль Телемах. Взывает он к божеству, вчера его посетившему.
Знака того, что он услышан, нет на небе ему. Он даже не понял, в чём новое чудо, когда оглянулся на оклик: видит, быстрым шагом Ментор идёт, хочет что-то сказать.
Подошёл. Телемах! Надо спешить. Иначе, если время упустишь, тебе помешают. Этой ночью необходимо отплыть. Иди домой, собери скорее припасы. Амфоры наполни вином, насыпь муку в мешки из непромокаемой кожи, позаботься о снеди. Всё есть в кладовой - той, что за двумя дверьми, твоя ключница знает. И не спрашивай, где взять корабль. Много у нас кораблей на Итаке. Это беру на себя. Мне дадут. Ну иди же, не мешкай.
Телемах домой поспешил, исполненный благодарности к Ментору.
А на самом-то деле это вовсе был и не Ментор - это Афина обличье Ментора сейчас приняла.
Боги тоже способны увлечься. Ладно бы просто помочь Телемаху, но, похоже, просто в радость богине сами по себе перевоплощения эти. Смена обличий, игра голосами - всё её увлекает. Вчера Ментосом была, а сегодня - вылитый Ментор. Так и это ещё не конец. Пока Телемах, домой возвратившись, объясняется с ключницей, Афина принимает обличье - кого бы вы думали? - его самого, Телемаха!
А он и не знает!
Вчера явила себя в образе почтенного мужа, а сегодня Афина обратилась юношей светлоликим, и всё ради пользы того сложного замысла, который её веселит.
37


Носилась по улочкам, там побывала и сям, убеждала прохожих пойти на корабль гребцами, стучалась в дома, во дворы заходила, - два десятка молодых добровольцев так и остались при мысли, что их призывал на корабль Телемах.
Посетив кораблевладельца Ноемона, сметливого сына разумного Фрония, предложила одолжить ей... то есть как бы всё ж Телемаху (стало быть, это не «ей», а «ему», это «он» попросил одолжить...) свой прекрасный корабль; Ноемон с превеликой радостью согласился.
Когда гребцы-добровольцы, вдохновлённые Телемахом-Афиной, собрались в бухте у корабля, дочь Зевса вновь как бы Ментором стала и поторопилась в дом Одиссея к настоящему Телемаху - помочь ему незаметно собраться. На пирующих женихов она напустила дремоту, да такую, что прямо за столом стали ронять кубки с вином; пришлось им по домам расползаться. Евриклея, няня- ключница, помогла тем временем в сборах Телемаху (настоящему Телемаху).
Окружённый амфорами и пузатыми мешками, он с нетерпением ждал известий от мнимого Ментора, поражаясь его отнюдь не мнимой находчивости. Впрочем, больше всего удивляла Телемаха внезапно удачная сонливость женихов, не знал он, что так распорядилась Афина.
Потом они вместе, Телемах и мнимый Ментор, сходили в бухту за гребцами.
Пенелопа была у себя наверху, а верная Евриклея подле открытых дверей в кладовую беззвучно плакала, видя, как молодые гребцы поднимают на плечи груз: она единственная в доме знала, на что решился Телемах, и боялась отпускать 38


его в море. Трудное поручение он ей оставил - скрывать от матери отсутствие сына. Только на двенадцатый день, если сама не спохватится раньше, можно сказать Пенелопе, что сын её, должно быть, скоро вернётся, он покинул Итаку, чтобы узнать об отце.
Ночью тропа к морю едва различима. Ментор шёл впереди. Искали глазами корабль в бухте. Палуба его была чёрного цвета. Чернота была кораблём.
По команде гребцы берутся за вёсла. Ментор-Афина и Телемах рядом сидят на корме. Звёзды укажут путь. Далеко не отплыли - попутный ветер подул (так захотелось Афине). Установили мачту, подняли парус, понеслись по волнам.
Во славу Афины пили вино. Старый Ментор пил вместе со всеми. И никто не знал, что он и есть Афина Паллада.


НЕСТОР
торжество.
Сто, как один, чёрных быков приносятся в жертву.
Ему - Посейдону.
Лишь с моря можно увидеть весь размах гекатомбы.
Вдоль берега тянутся долгими нитями девять ступеней-скамей. На каждой - по пятьсот человек.
Священная пища сочна. Бёдра быков отдаются огню.
Бог моря доволен. На жертвенный убой отвечает ублаготворённым прибоем.
Через свои морские владения пропустив парус, он дозволяет бросающим якорь завершить долгий путь.
Жители Пилоса видят, как сходят мореходы на берег.
Писистрат (имя его таково ), младший сын царя Нестора, послан отцом встретить гостей. Он, ровесник Телемаха, 40


зовёт их занять почётное место между царём и своим старшим братом Фразимедом, вместе с отцом воевавшим под Троей.
Кубок вина в честь Посейдона первым - как старший - принял из рук царя псевдо-Ментор, он же Афина (старшинство здесь, однако, лишь по внешнему виду: нелепо «старше / моложе», временные сравнения эти, применять в отношении сходства-несходства смертных с бессмертными, - только будет ли кто-нибудь думать об этом, если Афина упорно желает хранить тайну ложного облика?).
В образе смертного богине легко людей изумлять непостижимо изысканной речью. Слышит ли Посейдон в честь него обращённое слово? А ты, Телемах, вдохновляйся. Робость тебе не к лицу.
Псевдо-Ментор, старик (он же Афина Паллада), и молодой Телемах сидят на овчине рядом с царём - нет здесь почётнее места.
Сначала еда, угощения, и только потом о себе разговоры.
Вот голод гостей утолён, теперь самое время узнать, кто же они и что побудило их скитаться по морю... Неужели добытчики? - царь Нестор спросил (вовсе обидеть не думая словом, - плохо, когда грабят тебя на воде, но, если ты сам победил чужестранный корабль... это в порядке вещей, - к пиратству в те времена относились терпимо, 41


не сказать уважительно...). Или, быть может, купцы? И откуда плывёте?
Отвечал Телемах.
Он рассказал про Итаку. Сказал, что он сын Одиссея - да, того, с кем благороднейший Нестор вместе сокрушал неприступную Трою. А здесь он для того, чтобы проведать о злой судьбе своего отца. Если погиб, то как? О каждом павшем под Троей известно, как он погиб. И только отец его, для несчастий рождённый... где мог после победы он умереть? Есть ли могила его?
Нестор, сын Нелеев, о царь, слава твоя велика! Расскажи об отце, что знаешь.
Старый Нестор растрогался: сына друга своего видит перед собою.
Рассказал Нестор, чем закончилась война, какая распря пошла среди победителей, как повздорили братья-вожди Менелай с Агамемноном: первый предлагал сейчас же отплыть, второй - остаться, чтобы жертвами многими унять гнев богини (в песне, дошедшей до нас, о причине гнева того не поётся, но мы-то знаем и помним: а не надо было Аяксу брать силой Кассандру прямо в храме Афины!..).
Рассказал Нестор, как пьяное войско победителей раскололось пополам, не умея принять одно решение.
Как поутру разделилось воинство Менелая, одна половина осталась с Агамемноном, с другой Нестор отправился в Тенедос - увозя добычу и дев.
42


Как назад повернули корабли Одиссея.
Как на Лесбосе соединились флотилии Диомеда и Нестора с догнавшим их Менелаем.
Как, доверяясь предвестию, решились идти прямиком через море.
Как, преодолев открытое море, на берегу Гераста благодарили сотрясателя земли Посейдона, принеся ему обильную жертву.
Как Диомед отправился в Аргос, а он, Нестор, в Пилос.
Как добрался без трудностей в Пилос, и вот он на родине, здесь, и не знает, что стало с другими.
Нет, не знает, что стало с другими.
Впрочем, ему рассказывали, что...
Что достигли родных берегов Неоптолем, Филоктет, Идоменей...
Что Агамемнон (но это, конечно, все знают) убит в день возвращения любовником своей жены...
Что преступление это не осталось не отмщённым - убийца Эгист убит Орестом, сыном убитого (вот с кого надо брать пример тебе, Телемах!)...
Так, а что ж с Одиссеем?
Об Одиссее Нестор ничего не знал, кроме того, что корабли его с полпути вернулись назад, но об этом - забегая вперёд - даже сам Одиссей ничего не расскажет... Так что было ли это?
43


Нестор советовал Телемаху не отлучаться надолго из дома - кто ведает, что придумают женихи? (Телемах ему рассказал об их бесчинствах.) И всё же непременно надо, так Нестор сказал, посетить Менелая. Он позже других до дома добрался. Менелай может знать что-нибудь об отце Телемаха.
Если готов Телемах отправиться к Менелаю сухим путём, Нестор даст колесницу.
Писистрат вместе с Телемахом поскачет - вдвоём и надёжнее, и веселее.
Между тем стало темнеть. Ментор (Афина) напомнил, что пора отрезать жертвенным быкам языки. Отрезали языки, бросили их в огонь.
Нестор хотел гостей у себя во дворце поселить, но Ментор наотрез отказался. Пусть Телемах идёт во дворец, а ему, Ментору, удобнее на палубе. Надо гребцам поднять настроение, все они одного возраста с Телемахом, все по доброй воле плывут. Телемаху завтра дадут колесницу, а ему, Ментору, плыть к народу кавконов - есть у них долг перед ним, и пора возвращать.
С этими словами Ментор - на глазах у всех - превратился в орла.
И полетел.
Вряд ли в сторону корабля. Афина-Ментор-орёл задачу свою выполнила.
Конечно, рты все разинули, кто это видел.
Да уж, вымолвил Нестор наконец, будет путь тебе, сын Одиссея! Кто-то из бессмертных тебя ведёт. Сдаётся мне, 44


это сама Афина Паллада. Обожала она твоего отца, никому другому так не помогала под Троей...
Обещал ей поутру корову пожертвовать - нерожавшую, с позолоченными рогами.
В сердце Телемаха утвердилась уверенность.


ЖЕНИХИ ЗАМЫШЛЯЮТ УБИЙСТВО
дивительная
история произошла с кораблевладельцем Ноемоном.
Идёт он в родной Итаке по улице, а навстречу ему Ментор как ни в чём не бывало.
Ноемон глазам не верит, стоит как вкопанный. Ему достоверно известно, что Ментор покинул Итаку, уплыл вместе с Телемахом в Пилос. Ноемон ещё в здравом уме: он прекрасно помнит, как приходил к нему просить корабль Телемах - был красноречив, убедителен, воодушевлён. Он гребцов набирал, все молодые, из лучших граждан Итаки. Можно ли не дать на хорошее дело, тем более когда предводителем будет у них сам Ментор? Предоставил корабль с радостью. И теперь вот вопрос: а кому?
Тот Ментор принимал корабль, можно сказать, из рук Ноемона; на глазах Ноемона давал указания молодым.
46


А этот? Этот Ментор ничего вообще не знает. Этот, который настоящий Ментор, которого можно руками потрогать, он друг Одиссея, воспитал Телемаха, но он явно не тот, который уплыл... Он здесь!
То был бог какой-то в облике Ментора - получается, так. Или кто?
Судьба корабля не безразлична Ноемону, хозяину. Решает спросить женихов. Они знать должны.
Ноемон мог бы так рассказать.
...Прихожу в дом Одиссеев, они во дворе состязаются - дротики, диск... Скоро пир будет у них, им весело... Антиной с Евримахом отдельно сидят, важные оба... Тут дело такое, им говорю, мне надо в Элиду, там у меня лошаки, кобылицы, я бы объездил здесь одного, только как привезти, раз корабль отдал? Скажите-ка мне, надолго ли в Пилос уплыл Телемах?.. А эти глазами моргают. Как уплыл Телемах? Быть не может! С кем, когда?.. Вижу, как побледнели... Дело тёмное... Уплыли с Ментором, им говорю, или с богом, который облик Ментора принял... Сказал и пошёл. С богами не шутят. Лучше не думать об этом. Ментор так Ментор. Уплыл так уплыл.
Женихов известие об отплытии Телемаха ошеломило ещё больше, чем самого Ноемона его случайная встреча с истинным Ментором.
Женихи думали, что Телемах просто отлучился из города на несколько дней - может быть, отправился к своему деду Лаэрту, да мало ли куда... Но тайно отбыть в далёкий 47


Пилос!.. Зачем? За подмогой?.. Хочет помешать сватовству?.. Нельзя допустить, чтобы он привёз добрые вести об Одиссее. Да и вообще, теперь Телемах здесь лишний, повзрослел, оперился - не надо ему возвращаться.
Решили подстеречь его на обратном пути. В проливе между Итакой и Замом есть ещё небольшой остров с тихой бухтой, - вот там и могло бы затаиться стерегущее судно в засаде. Надо перехватить корабль Телемаха. Не надо Одиссеву сыну возвращаться назад.
Двадцать человек для корабельной засады отобрали тут же, без промедления.
Глашатай Медонт рассказал обо всём Пенелопе. Заплакала мать: уплыл в неизвестность, даже не предупредил. Как ни посмотри, всюду угрожает её сыну опасность - или бурное море, или в коварной засаде злобные женихи.
Евриклея пала на колени, созналась, что знала об отплытии Телемаха, но он взял с неё клятву не говорить матери двенадцать дней, если сама не прознает раньше.


ВО ДВОРЦЕ МЕНЕЛАЯ
Телемах и Писистрат достигли на своей колеснице Феры, там и переночевали у Диокла, царя. В песне, дошедшей до нас, помимо сего, ничего не поётся.
Вечером следующего дня достигли Лакедемона и сразу попали на праздник, причём двойной. Царь Менелай провожал свою дочь в Фессалию, она выходила за Не- оптолема, сына Ахилла; одновременно свадьба справлялась - женился Мегапент, его любимый сын, рождённый рабыней (а что делать, когда Елена в стане врагов, да и вообще мальчиков ему не рожала?).
Когда царю доложили о прибытии двух неизвестных, он велел звать.
Но прежде, чем присоединиться с дороги к пирующим, молодым людям надлежало пройти омовение, а точнее, купание - потому что не в ваннах, но в просторных купальнях.
49


Рабыни их искупали-омыли, нарядили в чистые одежды и проводили в залу.
Пир был в разгаре. Пели певцы, танцевали танцоры.
Менелай позвал подойти и посадил рядом с собой.
Сначала надо накормить и напоить гостя, а прежде того нельзя донимать его расспросами, кто он, откуда. Но и гостю неприлично рассказывать о себе, прежде чем его не спросит хозяин.
Зато прилично хозяину рассказывать о себе, о своём доме, о своих подвигах.
Разговор с того начался, что услышал Менелай слова восхищения богатством его дома, один признавался другому (Телемах - Писистрату), что будто бы он у Зевса самого на Олимпе, так всё роскошно - и золото здесь, и серебро, и янтарь, и слоновая кость... Это услышав, Менелай возразил: богатства Зевса непреходящи, точно так же, как и сам он бессмертен, - нам же, смертным, с богами мериться, юноши, никак нельзя. Так он сказал. А богатства этого дома - это всё наживное, всего лишь плата за те невзгоды, что перенёс он, Менелай, никогда не боявшийся идти навстречу опасностям, где бы ни случилось ему быть - у стен ли Трои, в открытом ли море или в Египте. О том рассказал Менелай, только с одной оговоркой: много несчастий он перенёс, но все эти беды просто ничто по сравнению с тем, что выпало другому царю - царю Одиссею. Он один до сих пор не вернулся с войны. А каково это томиться двадцать лет, не ведая, жив он или мёртв, изо дня в день, из года в год ждать и плакать - престарелому отцу его Лаэрту, жене его Пенелопе, сыну его Телемаху, которого он младенцем оставил!..
50


Не выдержал Телемах и в самом деле заплакал. Осёкся могучий царь, замолчал, боясь поверить догадке. А тут Елена вошла. Вошла и руками всплеснула: о боги, один к одному!
Елена Прекрасная могла бы так рассказать.
...Мне доложили, что прибыли двое на дорогой колеснице, незнакомые, совсем ещё юноши, - ведут себя неуверенно, озираются по сторонам... Менелай рядом с собой посадил... Ну вот, подумала, опять допытливые, посмотреть на меня им надо... Я же у них у всех первопричина Троянской войны, все поглазеть хотят на Елену Прекрасную. Едут и едут...
Вышла... И взгляд мой мгновенно приковался к нему... Невероятно! Передо мной сидит молодой Одиссей!.. Всё его - и форма лица, и нос, и глаза, только в глазах почему-то слёзы... А муж мой рядом и как будто не замечает, с кем он общается... Встретились мы с мужем глазами, я ему: ты что, правда не видишь? Это же Телемах!.. А он мне: ох, вот и мне показалось, не Телемах ли это, не сын ли царя Одиссея...
А второй, так и есть, говорит, Телемах перед вами, сын Одиссеев, просто он очень скромный и боится показаться навязчивым...
Давно я не видела мужа таким взволнованным. Стал он рассказывать об их дружбе. Стал вспоминать разное... Всё-таки в том деревянном коне вместе сидели, не забудешь такое... Лучшим ахейцем назвал. О, если бы вернулся Одиссей, Менелай готов освободить для него 51


в Аргосе землю, дворец построить, переселить вместе с семьёй, домочадцами, всем народом! - лишь бы жил Одиссей по соседству, лишь бы можно с ним было встречаться, с лучшим другом своим вспоминать прошлое!.. Тут я заплакала. И юноши плачут. И у мужа моего многославного от им же сказанного глаза увлажнились. А он ещё брата вспоминает, его дикую смерть... Нет, думаю, так неправильно. Подсыплю-ка я зелья тут одного, что привезла из Египта, бодрит оно, гасит печали, хорошая травка есть у меня - повеселели они...
А я вот вспомнила что: как встретила Одиссея в осаждённой Трое... Он тогда проник в город в лохмотьях - все за раба его принимали. Ещё бы! На нём живого места не было, а это он сам себя бичом приказал истязать, чтобы никто не сомневался: раб!
Я одна тогда узнала его. Конечно, никому не сказала. Я уже тогда хотела поражения Трое, хотела к Менелаю вернуться, он знает...
А Менелай любит рассказывать, как они в деревянном коне таились, а я будто бы его обходила (три раза, говорит, обошла) и всех выкрикивала голосами их жён. Это когда кто-то из богов хотел через меня поразить ахейских героев. Говорит, что едва-едва воли хватало не закричать в ответ и что Одиссей всех сдерживал, не позволял никому себя обнаружить, а одному даже рот ладонью закрыл, и если бы не это, всем бы им был конец... По правде сказать, я не помню такого. Голосов их жён никогда не знала. И откуда он понял, что это я? Показалось, наверное. Но пусть.
52


По-видимому, Менелай в этот вечер не был уверен, что накормил молодых гостей досыта и напоил вдосталь, потому и не позволил себе задать главный вопрос. И вот уже утром, когда Телемах ещё лежал в постели, он подошёл к нему и наконец спросил откровенно, прямо: ответь, Телемах, сын моего лучшего друга, если это не тайна, что же всё-таки заставило тебя преодолеть столь великое расстояние, какова цель твоего приезда?
Так вот я и говорю, сказал сын Одиссея, хочется мне об отце проведать, должен ведь кто-нибудь знать, как он погиб и где. И погребён ли где-нибудь. Царь Нестор ничего не знает, послал к тебе, царь Менелай.
Я так и подумал, сказал Менелай.
А что до судьбы Одиссея, мне скрывать нечего, сказал Менелай, всё расскажу. Слушайте.


морской старец протеи, ИЛИ КАК МЕНЕЛАЙ УЗНАЛ О СУДЬБЕ ОДИССЕЯ
что значит не держать слово. Ещё в Египте Менелай обещал богам свершить гекатомбу и не сдержал слово, а боги не любят, когда их обманывают. Есть остров Фарос напротив Египта, там гавань хорошая, оттуда удобно выходить в море, и вот остановился там Менелай, прежде чем отправиться на родину, да и застрял - двадцать дней не было ветра с берега. А это что-то немыслимое. Ежевечерне там ветру принято с берега дуть. И вдруг такая история. Ясное дело, боги вмешались.
Двадцать дней без движения - это значит конец провизии. Хорошо, вода питьевая была на острове, а чем в дорогу съестным запаслись, это всё съели. Люди роптать начинали. И вот кто выручил Менелая: дочь старца морского. Зовут её Эйдофея. Шёл Менелай вдоль берега моря, на54


встречу - она. И произносит с улыбкой: ты не спятил ли, путник? И себя, и людей уморишь на острове нашем. Ну что тебя держит? Давно бы уже помирился с тем из бессмертных, кого ты обидел!..
А с кем мне мириться? - Менелай вопрошает. Как мне узнать, кто зло затаил против меня?
Так это проще простого. Мой отец, он вещун. По части морской лучше его прорицателей нет (говорит она Менелаю).
И объясняет, в чём трудность.
Просто так от него ничего не добьёшься - ну не будет он отвечать. Надо его побороть. Это непросто, потому что он хоть и старик, но очень уж вёрткий. Будет он обращаться в зверей там различных, в деревья, в предметы отнюдь не живые - в воду хотя бы. Но надо его упорно бороть, чтобы выдохся, - тогда он и сдастся, и расскажет всё, что ни спросишь.
Теперь - как найти. Она покажет пещеру, где он спать полюбил. Выйдет из моря и сразу туда. Но спит не один, а в окружении тюленей. Тюлень - это такое существо с гладкой чёрной кожей, у которого вместо ног ласты. Обитают они и на суше, и в море. Выползают из моря всем стадом и ползут отдыхать в пещеру.
Всегда, прежде чем лечь, их считает, на месте ли все.
А при чём тут Одиссей, хотите спросить? Скоро и до него дойдём.
Предложение такое. Пусть Менелай возьмёт трёх товарищей, кто посильнее да посмелее. Она им покажет пещеру, они лягут там в углубления, вылежанные тюленями, - 55


морская богиня их накроет свежими тюленьими шкурами. Как будто они сами тюлени и спать легли. Остальное зависит от них. Надо ждать и таиться, а главное, когда соберутся все, не пропустить мгновения.
Пришли они вчетвером, когда ещё никого не было, легли, устроились под кожами тюленей - плохо, что эти покрытия сильно воняли. Пришлось богине помазать их ноздри амброзией. А иначе вытерпеть невозможно.
От скуки и тоски едва не умерли, но выдержали - не потеряли терпения.
Наконец из моря стали выползать тюлени и укладываться в пещере один подле другого.
Потом и старец появился, убедился, что нет в стаде тюленей убыли, и лёг между Менелаем и его людьми.
Да, но Одиссей где же? Немного внимания! Сейчас дойдём.
Только уснул морской старец, а Менелай вместе с тремя другими как закричат да как набросятся на него! И ну ему руки за спину заворачивать! Туг же превратился старец во льва! Но это ему не помогло. Тогда он стал леопардом!.. А потом злым кабаном!.. В кого только не превращался!.. Деревом становился с распущенными ветвями!.. Становился водой!
Но ничего у него не вышло - побороли его. Шутка ли сказать - смертным побороть врукопашную бога! А Протей какой-никакой всё-таки бог, ну божество... одно слово, бессмертный!.. Принял тогда он свой обычный облик - старца морского и говорит: всё, сил больше нету. Не знаю, кто из богов рассказал вам, как меня побороть, но раз получилось, задавайте вопросы - отвечу.
56


Спросил Менелай вещего старца Протея, что тут вообще происходит, почему ветра нет в сторону моря - кого из бессмертных Менелай разгневал и что ему теперь делать. Ответил Протей, что и сам бы мог Менелай догадаться: Зевс недоволен. Обещана ему была гекатомба, и где она? Нет её - обманул. Не увидит Менелай родных берегов, пока не возвратится в Египет и не свершит гекатомбы там, где великая река потоком врывается в море.
Вот этого он и боялся, больше всего не хотелось ему возвращаться в Египет, но ничего не поделаешь, придётся исполнить.
Спросил он тогда о других, раз случай такой: с кем ещё в Трое расстался или уже в пути, все ли они смогли возвратиться?
Лучше бы тебе не знать этого, ответил Протей.
Двое из вождей погибли, а третий - в плену.
Первым погиб Аякс Малый, кощунник, осквернитель храма Афины. Дочь Зевса поразила его молнией, которую дал ей отец, когда злополучный Аякс залез на скалу и объявил громко, что спасся от бури вопреки воле богов (безрассудный!).
Второй - Агамемнон.
Вот когда узнал царь Менелай о гибели своего брата, царя Агамемнона.
Зарыдал Менелай. Горе было его велико. Долго плакал, пока не сказал ему старец: не плачь - что случилось, того не исправишь. Сам знаешь, на всё воля богов.
А что же третий - кто он, в каком он плену?
57


Так вот: третий, о ком говорил Протей царю Менелаю, и есть Одиссей.
На дальнем острове Огигия обольстительная нимфа Калипсо держит в плену Одиссея. Не пристают к Оги- гии корабли, нет Одиссею пути на родину. Видел Протей Одиссея, плачущего на утёсе...
Далее рассказывал о себе Менелай, что, согласно Протею, после смерти попадёт он на Елисейские поля... в число избранных... но это уже про другое.
Вот и всё, что узнал Телемах о своём отце. Много это или мало?
Главное: Одиссей жив.
Просил Менелай Телемаха остаться погостить у него дней двенадцать...
Не задерживай меня, царь Менелай, отвечал ему Телемах, рад я слушать твои бесподобные истории, но надо мне домой торопиться, неспокойно у меня в доме.
Много ли историй рассказал Менелай Телемаху, в песне, дошедшей до нас, о том не поётся, но пробыл в гостях сын Одиссея ни много ни мало месяц.
А судьбой Одиссея опять озадачились боги.


второй совет
БОГОВ НА ОЛИМПЕ
собрание богов, посвящённое судьбе Одиссея, так же как и первое, стало возможным благодаря одному обстоятельству - отсутствию Посейдона. Ничего не подозревающий главный недоброжелатель Одиссея продолжал гостить в стране эфиопов.
Этим и воспользовалась его совоокая племянница Афина. Поведала богам, что смертные стали забывать отважного и мудрого Одиссея, томящегося в плену у всесильной нимфы. Но могут ли такое позволить себе боги? Время идёт, а ничего не меняется, разве что и Телемаху теперь грозит насильственная смерть.
Зевса немного смутила настойчивость дочери. Не она ли сама замыслила истребление врагов Одиссея по его возвращении? Позаботиться о Телемахе она способна сама.
59


Что касается Одиссея, да, Зевс подтверждает прежний приказ; непонятно, почему он не выполнен; пусть Гермес немедленно отправится на остров Огигия к нимфе Калипсо и велит ей отпустить Одиссея.
Всё просто.
Кроме того, Зевс наметил в общих чертах близкое будущее Одиссея - не без подробностей, впрочем. Так, до суши доберётся Одиссей, избежав губительных опасностей, на двадцатый день скитания по морю. Это будет земля феаков, лучших мореходов. Они помогут ему вернуться в Итаку.
Вроде бы и здесь всё просто, если Зевс решил. А нет. Брат его Посейдон ещё ничего не знает об этом.


Часть вторая
ОДИССЕЙ: ВОЗВРАЩЕНИЕ


ОСТРОВ огигия.
НИМФА КАЛИПСО
почему ты пренебрегаешь бессмертием? Живи со мной, и бессмертие настигнет тебя - будешь, как я. Хочешь тайну? Бессмертие заразно.
Одиссей, я счастлива рядом с тобой. Но счастье моё омрачено печалью: я тебе не нужна. Почему, Одиссей?
Одиссей, перестань смотреть в даль моря. Ничего нового там не увидишь. Перестань тосковать по отчизне. Забудь Пенелопу. Прошло девятнадцать лет, как ты покинул Итаку! Ты уверен, что она жива? Ты думаешь, она не изменилась? Ты уверен, что узнаешь её, если боги вам пошлют встречу? Просто ты ко мне привык, Одиссей, к моей вечной молодости, к неизменчивости моей красоты, но с другими не так: ты со мною забыл, Одиссей, что смертным, особенно женщинам, свойственно быстро стареть.
Или ты просто свихнулся?
3*
67


...Одиссей, у меня, кроме тебя, никого нет. Только служанки... Семь лет, проведённых с тобой, для меня одно мгновение. Ты хочешь меня обречь на вечность одиночества?
Гермес, посланник Зевса, явил себя на острове нимфы Калипсо.
Нимфа не обрадовалась Гермесу, ничего хорошего его посещение не предвещало.
Гермес передал волю богов (отнюдь не Посейдона, однако), а воля была такова: Одиссей, претерпевший невзгоды, должен быть отпущен.
Нимфа Калипсо попыталась было объяснить Гермесу, что страдания Одиссея все в прошлом, что не будет ему нигде лучше, чем здесь. Разве не она семь лет назад спасла Одиссея, выброшенного волной на скалы? Разве не она выходила его, полюбила? Да и может ли она его отпустить одного - без гребцов, без корабля? Разве остров не принадлежит ему, как и ей самой?
А что Гермес? Он лишь гонец, ничего не решает.
Мог бы Гермес потом так рассказать.
...Было такое, однажды я уже помогал Одиссею, обстоятельства те же: одинокая женщина, ласковый плен. Случилось это лет восемь назад, но не нам, богам, годы считать, могу ошибиться. Вот я бессмертный, выгляжу даже, пожалуй, младше его, а говорят, он мой правнук. Может быть. Не помню. Что-то было у нас с его юной прабабкой... Короче, явился я ему на пути, когда он шёл к чародейке Кирке, 68


а та имела обыкновение всех мужчин превращать в свиней, вот я и дал ему корешок-травку, противоядие. В свинью она его не смогла превратить, но сделала любовником - на год. Быть любовником ослепительно красивой волшебницы все же лучше, чем хрюкать свиньей, не так ли? Везёт ему на таких женщин. Но во всём следует блюсти меру. Нимфа Калипсо счёт годам потеряла. Семь лет любовных утех с Одиссеем - это уже чересчур, воля богов: нимфа Калипсо должна освободить Одиссея. Моё дело простое. Всему свои сроки. Сам-то он сидит на скале, на море смотрит, плачет. Это у него хорошо получается - фигурой страдания сумел разжалобить нас на Олимпе. Признаюсь, несчастье его, думал я, тяжелее. В этот раз я с ним не намерен встречаться. Нимфа отпустит его, про меня вряд ли скажет. Сделает вид, что сама. Ладно, пускай. Их личное дело.
Воля Зевса непреклонна, и Гермес её передал. Надел свои летучие сандалии и был таков. А ты горюй, нимфа Калипсо.
Опечалилась Калипсо, а делать нечего. Знать, глубока тоска Одиссея. Это ж надо так по родине и жене истосковаться, что даже богам захотелось ему помочь!
...Одиссей, ты этого желал, да? Я тебя отпускаю. Построишь плот - обеспечу съестным и попутным ветром. И отправляйся.
Одиссей не поверил. Решил, что тут какой-то подвох. Как это поплыть на утлом плоту одному в открытое море? Уж не смерти ли его захотела?
69


И тогда нимфа Калипсо не чем-нибудь, а небом, землёй и водами Стикса (страшнее не бывает клятвы) поклялась Одиссею, что нет никакого здесь губительного подвоха.
Я тебя не держу, Одиссей, ты свободен.
В прохладном гроте они вкусили разных яств: пищу для смертных она сама перед ним разложила, ей же, богине, принесли служанки, чем питаются боги - амброзию и нектар - еду и напиток, дающие молодость и бессмертие.
...Просто ты не знаешь, какие тебя ещё ждут невзгоды. Знал бы - навсегда бы остался со мной. Мы бы не старились, нам бы принадлежала вечность. А что Пенелопа? Разве смертная может хоть в чём-то сравниться со мной?
Прекрасная богиня, ты и красотой, и умом превосходишь её, смертную, но как мне объяснить... я сам не знаю...
Хитроумный Одиссей, тебя не зря называют богоподобным. Я бы дала тебе глоток нектара, но поздно теперь, ты сам делаешь выбор. Жаль, что ты забудешь меня - у людей короткая память. А я буду помнить тебя целую вечность, мне не забыть.
И когда сумрак спустился на остров, в дальнем закутке грота всю эту ночь они любили друг друга, богиня и смертный, и было им так, как прежде не было.
Показала ему часть леса, где можно вырубить лучшие стволы для плота. Дала топор.
Четыре дня Одиссей строил плот. Рубил деревья, обтёсывал брёвна, закреплял их по всем законам плотостро- ения; соорудил палубу, обшил борта досками, поставил 70


мачту, приладил к ней рею, установил руль. Плот его походил на корабль.
Калипсо дала ему полотно, из которого получился прекрасный парус.
Приготовила ему припасов надолго. Два меха брал он с собой - один с вином, другой с пресной водой.
На прощание омыла его в мраморной ванне, поливая водой из кувшина. Дала ему новое платье в дорогу.
А потом Калипсо, стоя на берегу, долго всматривалась в морскую даль, где исчезал парус, как прежде глядел Одиссей в даль моря, тоскуя по своей Итаке.


ПОСЕЙДОН НАКАЗЫВАЕТ
дней не знал забот Одиссей, умело управляя рулём: попутный ветер, посланный нимфой Калипсо, помогал ему беспрерывно, а по ночам подсказывала путь никогда не заходящая за окоём Большая Медведица (Калипсо велела держать её по левую руку).
На восемнадцатый день увидел Одиссей скалистый берег.
Чуть-чуть не успел. Надо же было тому случиться, чтобы Посейдон в это время возвращался от эфиопов - скакал над морем на своей колеснице. Семь лет он не вспоминал об Одиссее, отлучённом от паруса. А тут, представьте, опять - этот дерзкий ахеец, ослепивший сына его, циклопа, как ни в чём не бывало переплывает море с ветром попутным. И почти доплыл до земли! Что ли, боги ему помогают? Догадался Посейдон: пока отлучался он в края эфиопов, 72


боги затеяли заговор против него, чтобы помочь Одиссею. Великий гнев обуял Посейдона. Схватил он трезубец и стал им размахивать и мешать - путать ветры, возбуждать море до самого дна.
Что тут началось!..
Эвр, Нот, Зефир, Борей - все они, дующие с разных сторон, перемешались...
Горе мне, Одиссею, нелепа смерть моя. И вспомнил он героев, погибших под Троей, вот чему сейчас позавидовал Одиссей - их славной гибели в тяжёлом бою, их погребению с почётом. Отчего он остался тогда невредим - под грозным дождём стрел и копий? Для того только, чтобы бесславно погибнуть в морской пучине на радость прожорливым рыбам?
Мачту сломало. Не удержав руль, он оказался в воде. Отяжелевшая одежда, что подарила Калипсо, мешала плыть. Он сумел догнать плот, из последних сил вскарабкался на него.
Тут, помимо Посейдона, другие боги стали его примечать.
Первой явила себя Левкотея. Когда-то была она смертной (как Одиссей), но добровольную смерть её не приняло море, и стала она божеством. Так вот бывает: смерти хотела, а стала бессмертной. Теперь она тем помогает, кто терпит в море крушение.
Одиссей увидел морскую птицу у себя на плоту, на чайку похожую, что умеет нырять глубоко, - так это она была, Левкотея. Богиня-нырок.
73


Одиссей, скинь дорогие одежды, возьми моё покрывало, оно спасёт тебя, не даст тебе утонуть. Только оставь этот плот, сейчас он тебе не поможет. Эти брёвна могут тебя погубить. А покрывало - спасёт. Оно нетленное, вечное, неистребимое, достигнешь земли - верни, брось в море обратно и сразу же отвернись, больше нельзя смотреть, что дальше случится.
Страшно покидать Одиссею убежище - даже с волшебным покрывалом. Да тут такая волна низверглась на плот, что вмиг разбросала все брёвна, Одиссей за одно бревно всё ж сумел ухватиться, животом навалился, ногу занёс, как-то вскарабкался, сел верхом и поспешно избавился от одежды, что подарила Калипсо, - и, набросив покрывало на грудь, тут же кинулся с ним в морскую пучину.
Посейдон остался доволен. Посмотрев на барахтающегося Одиссея, сказал он: «Так и надо тебе. Получай!» И умчался прочь на своей колеснице.
Сразу же вмешалась Афина.
Укротила ветры своим повелением все, кроме Борея, задала волнам направление прямо - одно, да так чтобы волны по этому ветру перед Одиссеем отчасти утешились, тогда как по бокам продолжали вздыматься горами.
И всё равно по высоким волнам бросало несчастного Одиссея два дня и две ночи.
Наконец дивная Эос, богиня зари, возвестила начало третьего дня внезапным безветрием. С высоты гладкой волны увидел Одиссей долгожданную землю. Радость, переполнившая его, скоро сменилась ужасом: берег был ска74


листым, без единой заводи - понял Одиссей, что суждено ему разбиться об утёс.
Вот бросает волна на скалу Одиссея - не за что ухватиться ему на отвесной стене; падает вниз Одиссей, в пенящуюся пучину, оставляя на камне кожу своих ладоней.
Но Афина не позволяет ему захлебнуться, вселяет твёрдость в сердце его, сил даёт ему плыть вдоль крутого берега, пока не расступятся скалы. Увидел заводь вдруг Одиссей, здесь впадает в море река, образуя долину. Целовал он землю, оказавшись на суше. С благодарностью пустил по реке он спасительное покрывало, поплыло оно в море к Левкотее, но не видел этого Одиссей - отвернулся, побрёл вдоль реки, спотыкаясь.
Только и сумел дойти до куста - рухнул под ним и в листьях сухих закопался. Крепкий сон на него ниспослала Афина Паллада.


НАВСИКАЯ.
ЦАРЬ АЛКИНОЙ
был остров феаков. Ими правил царь Алкиной.
Превосходными мореходами слывут феаки, смело уходят они далеко в море. Говорят, нет на свете лучше них мореходов. В это трудно поверить, но обходятся они без руля. Корабли их послушны одной только мысли пловцов, лишь бы мысль впередсмотрящего была о конечной цели.
Но не всякий чужеземец будет для них желанным гостем - кто знает, какими ветрами его сюда принесло, кто знает, нет ли на нём проклятия?
Голым проснуться под кустом на чужом берегу... хуже трудно представить - горе, горе тебе, чужак!
Что скажет Афина? Как ей помочь Одиссею?
Многоходовым решением труднейшей задачи могла бы гордиться Афина Паллада.
76


Условие таково.
Дано. - Царь Алкиной. Его способность вернуть Одиссея на родину (исключительная - больше никому не под силу это).
Требуется. - Как-то их познакомить, как-то свести, что не просто, когда один из них повелитель, а другой какой-то чужак без одежды.
Должен прекрасным быть вид Одиссея.
Голого, однако, даже не назовёшь оборванцем. Лежит он сейчас под кустом весь в синяках и ссадинах, о скалы побитый, и сон его хоть и целебен, едва Одиссей похож на живого. Напомним: феаки недолюбливают чужеземцев.
А вот решение. - Кто-то должен дать Одиссею одежду. Хорошо бы это исполнила сама Навсикая, дочь царя, - она бы и подсказала ему, куда дальше пойти, и предостерегла бы от ложных и опасных ходов.
Афина все ходы наперёд просчитала. Начать с того, что у Навсикаи была подруга - дочь морехода Диманта. Этот Димант, несомненно, был мореходом достойным, но память о нём лишь то сохранило, что безымянная дочь его (имя её забыто) прочно дружила с царевной. Вот и задумала Афина в образе этой подруги, мореходовой дочки, проникнуть в сон Навсикаи. По своей многосложной затее явилась богиня (дуновению ветра подобно) в прохладную спальню царевны: Навсикая, а по бокам две служанки её, предавалась крепкому сну, немногим уступавшему по глубине тогдашнему сну Одиссея. Стала Афина в облике её подруги стыдить сновидицу: дескать, скоро тебе замуж - по знатности рода твоего, представляешь, какой тебе полагается 77


муж? - но какая же ты неряха! - давно не стирала одежду! Сколько её накопилось!..
Утром Навсикая рассказала про сон родителям (утаив, однако, всё, что касалось замужества); снарядили её в путешествие, дав мулов, и повозку, снабжённую кузовом для грязной одежды, и много припасов, - потому что путь на большую стирку не близкий, это к устью реки. Подруги-служанки сопровождали царевну.
Стирка прошла успешно. А как могло быть иначе? Навсикая и служанки её, пока сушилась одежда, искупались в реке, позже маслами, источающими аромат, побаловали свои тела молодые; потом, веселясь, в мяч играли на солнце. По долине девичий смех рассыпался. Афина устроила так, что мяч вдруг в реку упал. От общего вскрика пробудился тогда Одиссей. Стал про себя рассуждать, в каком он краю оказался, любят ли здесь чужестранцев или считают их за врагов. Дай, думает, выйду, обнаружу себя, только бы не напугать девушек...
Прикрывшись веткой, восстал из-за куста как есть без одежды. Впрочем, был он зелёной тиной покрыт, отчего казался ещё страшнее. И голова в пене!
Визг раздался, разбежались вмиг служанки.
Одна Навсикая не испугалась пришельца - да неспроста: Афина и здесь постаралась - внушила её сердцу отвагу.
Вдохновлённый тем, что слушать его готовы, стал Одиссей рассказывать, как боролся он с морской стихией, но прежде того много восторженных слов произнес, лестных для Навсикаи. Речь его шла от сердца, но при том была 78


настолько изысканна, что догадалась царевна: перед ней не простой человек. А назвать себя Одиссей остерёгся.
Кликнула Навсикая служанок. Велела не бояться пришельца, а накормить его, напоить, вымыть его в реке, где тихая заводь. Сама ему выбрала получше одежду, хотя он доволен был бы тряпке какой-нибудь.
Мыться пришелец предпочёл сам. Сам же тело обмазал маслом, которое ему предложили.
А девушек просил отвернуться.
Другое дело Афина. Всё она видела, а видя всё это, не смогла в стороне оставаться. Ладно смыть с разбитого тела липкую тину, ладно волосы избавить от пены морской, ароматным маслом задубелую кожу намазать, это всё хорошо, но у богини свои представления о совершенстве. Одиссей даже не понял, отчего, посмотрев на него, девушки ахнули хором. А случилось вот что. По воле богини (Одиссей и сам того не заметил) сделался ростом он выше и шире в плечах, а волосы - и цветом, и тем, как завились, - напомнили о Гиацинте, и не только о гиацинте-цветке, но и о прекрасном возлюбленном самого Аполлона.
Изумлённо глядела на него Навсикая. Поняла, что должен увидеть отец это совершенное чудо.
Так предложила: будут они возвращаться - пусть идёт со служанками вместе за ней, за повозкой, которой она управляет. А в город входить им вместе нельзя. Мало ли, пойдут кривотолки. Пусть остановится, не доходя до городской стены, в священной роще Афины, пусть ждёт у ручья их возвращения домой, это недолго, нетрудно 79


прикинуть - расстояние от рощи до дома царя в пределах того, как далеко слышится голос. Только тогда может пришелец в город пойти, а где дом Алкиноя, скажет любой, не исключая младенца. Самое главное: надо двор пересечь и войти в просторную залу - царь и царица будут в креслах сидеть, - тут же устремиться к царице (да, только так!), обнять ей колени и рассказать о несчастье своём. Царь будет с нею согласен во всём. Надо понравиться ей. Только в этом надежда пришельцу увидеть родные края.
Около рощи они расстались. Навсикая в город вошла. Одиссей не стал терять время: под сенью тополей у ручья он молился Афине. Казалось ему, что она его оставила, перестала ему помогать. Вот и спрашивал: почему?
Каково было слышать всё это Афине? С трудом сдержалась, чтобы не напомнить о себе. Остерегалась она дяди своего, могущественного Посейдона.
И опять не узнал Одиссей, как ему помогает Афина. А ведь помощь - на каждом шагу! Когда в город вошёл, тут же встретил за стеной местную девочку; он к ней, естественно, обратился, путь просил показать до дома царя. А то никакая не девочка была, а в образе девочки сама Афина Паллада. Не смогла не помочь. Нам, смертным, знать не дано, сумел бы или нет добраться без неё Одиссей до царского дома, но что случилось, то и случилось - охотно его повела как бы девочка эта.
Мало того: чтобы Одиссей не привлекал ничьё внимание (вид его, надо полагать, был необычен), окутала ведомого не то туманом, не то облаком, не то непроницаемой
80


мглой - чем-то тайнооптическим , что сделало Одиссея совершенно невидимым.
Вероятно, Одиссей сам не заметил, что с ним случилось, - иначе бы он догадался, кто эта девочка-проводник. Не могла же она, будучи смертным человеком, ничуть не удивиться внезапной незримости Одиссея!
Оставила пришельца, когда довела. Одиссей хоть и сам царь, но богатство дворца Алкиноя поразило его. Золотые двери, открытые настежь, медные стены, ведущие внутрь. От всего дворца исходил свет, подобный сиянию и луны, и солнца, - так, по крайней мере (или почти), поётся в песне, дошедшей до нас. Долго стоял Одиссей очарованный, не решаясь войти.
Решился. Вошёл. Стремительно последовал незамеченным в залу.
Видит: пир. Или старейшин совет (что, впрочем, одно). В кресле царь сидит у колонны. Царица у той же колонны, но на стороне покоев - у очага - занята своим делом: пряжей нити пурпурной. Перед царём - гости, за спиной царицы - служанки. Гости пируют, служанки прядут.
Стремительно подошёл к царице Арете не видимый никем Одиссей и обнял её колени. В одно мгновение (очень точно рассчитанное Афиной) обрёл Одиссей видимость.
Плотность воздушной среды, вероятно, вокруг него изменилась: то ли свет над ним прекратил поглощаться, то ли стали световые лучи преломляться обычным порядком, но все изумились, увидев неведомо откуда появившегося человека.
4 Одиссея
81


Словами, достойными слуха царицы, воздавал ей пришелец великую почесть. О себе сказал, что выброшен морем на сей благосчастливейший берег, и попросил помочь ему, многие невзгоды претерпевшему, вернуться на родину.
Потом, в ожидании участи, сел он рядом с очагом, что означало мольбу о защите, - там, где место для пепла.
Все в изумлении молчали.
Алкиной мог бы так потом рассказать.
...Я был потрясён. Кто он? Откуда? Могучее телосложение, волосы неземной красоты. Мы все онемели - так он появился внезапно. Первым очнулся Ехеней, многоопытный, старший из нас, он обратился ко мне: можно ли гостю сидеть, где зола? Пригласи к столу, царь Алкиной. Вместе восславим богов. Все наши надежды на их благосклонность... Тут я только опомнился, немедленно повелел Лаодаму - сын мой сидел от меня по правую руку - уступить место пришельцу. Налили ему вина, яств положили. Я призвал совершить возлияние покровителю странников - Зевсу. Потом стал разговаривать с незнакомцем и вдруг испугался: не бессмертный ли он, не бог ли мой дом посетил... И вслух поделился тревогой... Услышал: оставь эти мысли, великодушный Алкиной, я самый несчастный из смертных... Так он сказал. Я обещал ему помощь. Я дам ему лучших гребцов. Все видели: ему нужен покой. Я сказал, что попируем завтра. Расходились один за другим...
Они остались втроём - царь Алкиной, царица Арета и чужестранец.
Арета-царица могла бы потом так рассказать.
82


...Больше всего меня поразило, что я узнала одежду на нём. Я сама ткала этот хитон! Да: мой орнамент, моя драгоценная пурпурная нить... Как могло получиться такое? Гости ушли - попросила его рассказать о себе. Имени своего он не стал называть, но кое-что о нём мы узнали. Оказывается, семь лет назад, после страшного кораблекрушения, он попал на остров к нимфе Калипсо. Он стал пленником нимфы. Как я его понимаю!.. Быть семь лет принуждаемым к любви - это ужасно! Мечтая о доме родном, тоскуя по любимой жене, семь лет делить поневоле ложе с другой!.. Жестокосердная нимфа Калипсо!.. Разве не пользовалась она своим положением? Вечной юностью, бессмертием, красотой?.. Семь долгих лет!., любовного плена!.. А ведь она бессмертием его искушала!.. Собиралась бессмертие ему навязать!.. В конце концов отпустила. Он не знает почему. Он сделал плот и в бурю попал. Едва не погиб. Дочь моя, когда стирала одежду, обнаружила его на нашем берегу. Вот почему на нём вытканный мною хитон.
А ещё Арета могла бы вспомнить, как муж её Алкиной был недоволен дочкой. Почему она сразу не повела чужестранца к нему во дворец? Почему заставила ожидать в священной роще? Чужестранец, однако, защищал Навсикаю перед отцом, объяснял, почему она поступила мудро.
Между тем две рабыни застелили гостю постель.
И он почивать удалился.


В ГОСТЯХ У ФЕАКОВ
что Алкиной и Одиссей этим утром встали раньше других, а раз так, поспешил Алкиной показать гостю корабли феаков - повёл его на безлюдную площадь: видны оттуда и море, и берег.
Оба сидели на широкой каменной скамье, когда откуда ни возьмись стали один за другим появляться на площади люди.
Некий вестник гонялся по городу, призывая народ торопиться на площадь: там рядом с царём Алкиноем вы увидите богоподобного чужестранца. Спешите, спешите!
Вестником тем, конечно, была Афина Паллада, принявшая, по своему обычаю, иной облик.
Неугомонная, она успела ещё добавить Одиссею красоты и стати - сверх того, чем одарила прежде.
С восхищением и страхом разглядывал народ Одиссея. Понимали феаки - нет ему среди них равных. Какое 84


ни задумай они состязание, выйдет чужестранец победителем.
Ждали, что скажет им Алкиной.
...Этот чужеземец просит помощи. Я не знаю ни имени его, ни где его родина. Но он желает вернуться к своему очагу, и мы должны помочь ему, где бы ни был его дом, потому что не в наших правилах не отвечать на мольбы чужестранцев. Выделим ему лучший корабль, изберем прямо сейчас пятьдесят и ещё двух юношей из числа самых смелых и самых сильных, и пусть они закрепят весла в уключинах - им плыть вместе с ним по морю. А когда снарядят корабль, пусть присоединятся к богатому пиру, который я дам этим днём. Всех приглашаю в свой дом, и позовите незрячего Демодока, лучшего из певцов!
Когда пятьдесят и ещё два молодых морехода, снарядив корабль, пришли в дом Алкиноя, пир уже был в самом разгаре.
Это был знатный пир.
Двух быков, восемь свиней, двенадцать овец зарезали и разделали рабы Алкиноя.
Демодок пел песни о Троянской войне.
Больно было слышать Одиссею песнь о себе самом - как поссорился он на жертвенном пиру с Ахиллом (про что, между прочим, нам ничего не известно).
Вспоминая былое, прятал слёзы Одиссей, под плащом укрывая лицо.
Никто не видел, как плачет Одиссей, - никто, кроме Алкиноя: зорко следил он за своим гостем.
85


И другой раз, когда запел Демодок, видел Алкиной, что беззвучно плачет его богоподобный гость, скрывая лицо под плащом.
А потом были спортивные состязания.
Молодой Эвриал, самый сильный и ловкий из здешних атлетов, мог бы потом так рассказать.
...Состязались мы, как обычно, - в силе, в меткости, в беге. Я, как обычно, всех побеждал. Лаодам, сын царя Алкиноя, тоже был молодцом. Все у нас его почитают самым красивым, да и в кулачном бое он отличился. Вот он и говорит: а не попросить ли чужестранца себя показать в состязании? %обно ли это будет? С виду он вполне мускулист... Я ему говорю: конечно, Лаодам, иди спроси его, на что он способен... Сам-то я вижу, что зазнаётся пришелец. Посмотреть на его лицо - скука на нём, тоска и презрение... Вот Лаодам и спросил странника, не хочет ли он в каком-нибудь состязании потягаться с другими. Вижу, говорит, по твоему телосложению, что ты в любом себя первым покажешь... А тот ему отвечает, что мысли его о том, как бы уплыть поскорее на родину, и ни о чём другом. Дескать, горе у него, понимаете ли, и не до игр ему на свежем воздухе... Тут уже я говорю: да, это верно, ты не атлет. Только с виду ты весь такой из себя. Тоже мне мощь! Что-то мало, говорю, замечаю я в тебе геройского. Ты, поди, всего лишь торговец, купец, шатающийся по морю вдоль берега. Научился пыль в глаза пускать. Это да, в этом, я вижу, ты преуспел, красавец... Так я сказал. Что тут случилось!.. Никого никогда я так не сердил... Схватил 86


чужестранец каменный диск да как швырнет его над нашими головами!.. Все как один мы головы пригнули - каждый боялся быть убитым. А каменный диск далеко-далеко улетел, так далеко, что нам туда никому не закинуть...
...Что ж, всех потряс чужеземец своим камнеметанием.
И тем ещё преусилилось потрясение это (а то могли бы и не поверить своим глазам), что на месте падения диска тут же возник некий старец, самовольный арбитр, чертой на земле и радостным криком возвестивший о немыслимой дальности броска. Старец почтенный был не кто иной, как Афина Паллада, преобразившаяся по своему обыкновению. Не могла она удержаться, чтобы не отметить могучий бросок Одиссея.
Было ли со стороны Афины божественное пособничество сверхусилию Одиссея? Нет. Нет. И нет. Правдивые песни о сокрушителе Трои не дают никому ни малейшего повода сомневаться в безукоризненности его спортивной победы.
Сам. Исключительно сам. Разозлился - и сам.
Алкиной потом мог бы так рассказать.
...Потрясение наше ещё не прошло, а объявил чужестранец, что готов во всём - в борьбе, в кулачном бое, в беге, в стрельбе из лука - состязаться с любым, кроме сына моего Лаодама, ибо так не положено гостю. Тогда я сказал, что нет никого, кто бы не убедился в атлетической мощи нашего друга. Не стоит преумножать усилия лишь ради того, чтобы ответить на оскорбление юнца. Однако 87


попросил я могучего чужестранца поверить мне на слово, что в состязаниях в беге нет равных феакам. Но это так, раз речь зашла об играх спортивных. Тут же предложил я отвлечься: пусть увидит гость, как умеют танцевать феа- ки. Заиграл слепец на кифаре, послышалась песнь, и двое юношей начали танец с искусно сшитым мячом - кидали вверх его и ловили в прыжке, и хлопали в ритм в ладоши!.. Подивился гость нашему умению танцевать, нигде он такого не видывал. А вы, старейшины, сказал я почтенным мужам, если уже оправились от потрясения тем небывалым броском тяжёлого диска, не премините оказать гостю дары, и непременно золотом. Хотелось мне видеть ещё, чем Эв- риал, дерзко оскорбивший чужестранца, его одарит в знак примирения.
И послали старейшины своих глашатаев к себе за дарами, и дарили они драгоценности чужеземцу - на память об их земле и о своей щедрости.
Эвриал попросил прощения и, сняв с пояса, подарил Одиссею свой медный меч с рукоятью, украшенной серебром, в чудных ножнах, отделанных слоновой костью.
Одиссей принял и этот дар.
В знак примирения.
А потом вернулись в залу, и продолжился пир.
Одиссей не мог не задержаться в покоях - надо было приготовить дары феаков в дорогу, упаковать их в драгоценном коробе, подаренном ему царицей. Всё перевязал с помощью особого узла, которому научила его чародейка Кирка.
88


В зал вошёл - присоединился к пирующим, понимая, что снова не сдержит слёз, знал он за собою потребность тайно поплакать.
Как же тут не заплачешь, когда слепой Демодок снова поёт о взятии Трои? И снова о нём - Одиссее...
Поделил Одиссей свой жирный кусок мяса и послал часть певцу, поблагодарив его и назвав лучшим. Попросил спеть о деревянном коне.
О, троянский конь деревянный! О, великая хитрость Одиссея!
Остановил певца Алкиной.
Демодок, струны твоей кефары и твои песни о взятии Трои разрывают сердце нашего гостя. Он плачет! Хорошо ли плакать у меня на пиру, когда должно всем веселиться? А ты, чужестранец, ты, таящий слёзы мой гость, назовись наконец. Мы до сих пор не знаем, кто ты. Мы тебя полюбили. Кем бы ты ни назвался, наше решение твёрдо - мы поможем тебе. Почему ты плачешь, едва услышишь о Трое? Кто ты? Ответь, не томи. Кто ты такой? Назовись!
И сказал Одиссей:
- Я Одиссей.
Это был долгий рассказ.
Алкиной и все, кто был на пиру, слушали внимательно Одиссея; всех внимательнее - слепой Демодок, дабы сочинить потом песни.


ОДИССЕЙ НАЧИНАЕТ РАССКАЗ.
КИКОНЫ И ЛОТОФАГИ
из приключений, о которых рассказал Одиссей на пиру Ал- киноя, как-то неудобно в песню ложиться. О чём тут петь?
От стен поверженной Трои ветром их принесло к земле киконов, союзных троянцам. У подножия горы был город киконов Исмар. Высадились и напали. Город разрушили и сожгли, истребили всех, кроме женщин. Женщины и сокровища - добыча напавших.
Вот бы сразу уплыть, так нет, затеяли пир. А те по окрестностям силы собрали. Ответили. Удар был внезапный. Копья, стрелы... Пришлось отступить.
По шесть человек с корабля потеряло воинство Одиссея.
А что до женщин тех пленных, в песнях, до нас дошедших, больше про них ничего не поётся.
Похоже, без них корабли уплыли.
90


А тут ещё случилась буря. В общем-то, одна из многих.
Слепые песнопевцы любят о бурях петь, не так ли, Де- МОДОК?
В песне, до нас дошедшей, об этой почти не поётся. Ну, буря. Сильная буря. Все корабли уцелели. Бывает и пострашнее буря.
А потом была земля лотофагов. Вот это уже позавлекательнее. В прямом смысле: так увлечёт, что обо всём позабудешь...
Высадились осторожно. Одиссей троих послал разузнать, кто населяет остров.
А жили там лотофаги - те, кто питаются лотосом. Это выяснил сам Одиссей, когда не вернулись разведчики и он отправился по их следам, ко всему готовый.
Цветок лотоса обладает примечательным свойством: он избавляет его вкусившего от представлений о выбранной цели (при условии, что таковая имеется). А по-умному сказать, вызывает кризис целеполагания - самодвижения и взаимообусловленности. Если ты на чужбине и стремишься на родину, то, отведав лотоса, непременно о ней забудешь.
Отнюдь не по злобе, а скорее, от доброго сердца угостили лотофаги пришельцев любимым лакомством, - в состоянии безволия и ублаготворённое™ обнаружил своих спутников Одиссей. Схватил он их, размягчённых, и кое-как потащил на себе - назад, к своим. А они ещё и сопротивляться пытались, брыкались, упирались в землю ногами - лотос им подавай, и не надо никакой Итаки!..
91


Пришлось в применении силы преумножить решительность - конечно, во благо спасаемым.
Сам Одиссей от угощения, естественно, отказался. А если бы отведал цветок лотоса?
Тут бы и был всей Одиссее конец.


ЦИКЛОП ПОЛИФЕМ
на малом острове ничего нет страшного, на большом же циклопы живут.
Между островами пролив, довольно узкий.
Малый - дикий остров. Не ступала сюда, говорят про такие, нога человека. Но и циклопа нога не ступала: не пользуются циклопы ни лодками, ни плотами. И неизвестно, умеют ли плавать.
Диких коз на малом острове - число немереное, и все непуганые. Человека ну ни капельки не боятся.
Островом Коз назвал Одиссей этот остров, доселе никому не ведомый.
На коз - на острове Коз - охота недолгой была, но очень богатой.
Сто и ещё три десятка, и ещё три диких козы!
По одиннадцать коз на корабль, и ещё одна коза, эту Одиссей взял на свой борт - двенадцатой.
93


Тут бы и отплыть, так ведь он любознательный. Захотелось ему поглядеть на циклопа - каков он? Вот и пересёк на своём корабле неширокий пролив. Остановились у того берега. Отобрал Одиссей из своих товарищей двенадцать, самых отважных. Взял в дорогу мех вина, съестного и большую серебряную чашу. Потом сам объяснить не мог, для чего такую тяжесть на себе тащили, но как будто предчувствовал - всё пригодилось.
Вино - особенно!
По части вина надобно сказать вот что. Оно было необыкновенное - не превосходное, а драгоценное. Подарил его Одиссею жрец Марон. Когда разгромили киконов, союзных троянцам, Одиссей пощадил Марона за его способность прорицать, а также пощадил его жену и сына, обитавших вместе с отцом в священной роще Аполлона. В благодарность Марон одарил Одиссея вином неописуемого вкуса и крепости, разбавлялось оно водой один к двадцати; кто бы ни попробовал того вина, уже не мог оторваться, делался рабом напитка, а напиток-то во многих смыслах коварный... Одно существование этого вина было для всех тайной.
О циклопах два слова. Ростом они огромны. Имеют один глаз, место ему на лбу. Необщительны, живут или поодиночке, или небольшими семьями. Мореходство и земледелие им незнакомы, но разводят мелкий рогатый скот. Живут в пещерах.
Встреча с Полифемом стоила жизни шестерым. Это тот самый циклоп Полифем, про которого говорят, что когда-то он будто раздавил куском скалы юного любовника одной 94


нереиды, потому как сам её домогался. Она же пряталась от него за камнями и даже на дне моря, очень его боялась. Только это уже другая история.
Трудно, наверное, полюбить циклопа.
А каково циклопом быть?
Лучше быть Одиссеем.
А циклопом каково? Тугодумным, с единственным глазом во лбу?
А циклоп Полифем мог бы так рассказать (слушает слепой певец Демодок рассказ Одиссея и сам себя представляет циклопом).
...За мелким скотом нужен глаз - весь день я коз и баранов пас. Уставал, а ещё надо было маток доить, когда домой приходил, в свою пещеру в скале, - жил всегда нелёгким трудом. Так то было с одним глазом. А теперь я слеп и всего стада лишён. Нечем мне по сторонам глядеть и доить мне некого.
А тогда я, значит, пригнал домой ненаглядное стадо моё, козлов и баранов снаружи в загоне оставил, а маток, самочек, в пещеру впустил - приступил к дойке коз и овец, чаны молоком заполняю, это для сыра.
Все они у меня жирные были, крупные, млекообильные, - которую подою, той под вымя сосуна подсовываю, для этих у меня в пещере свои загоны. Бяшечки мои - козочки, ягнятушки!..
Человеки в пещеру мою без меня проникли, двуглазые, а я пришёл, не сразу заметил.
Только когда огонь развёл.
95


Гляжу: в закутке жмутся. Меня боятся. Мелочь какая- то. В человеческом теле мяса чуть-чуть.
Прикинул я, сколько их. Дня на три, а потом ещё на три - должно хватить.
Кто вы, спрашиваю, кто вам позволил ко мне прийти? Не те ли вы, кто по морям шляется и другим жить мешает?
Главный из них голосочком писклявым своим (у всех людей голосок писклявый) отвечает мне: мы, хозяин пещеры, добрые мореходы, вреда не приносим. Трою они, говорит, победили какую-то и теперь домой возвращаются, по пути ко мне в гости пожаловали - знаки мне, говорит, оказать уважения.
Меня многие глупым считают, но не таков я: смекнул, что можно запастись наперёд пищей. Где, спрашиваю, ваш корабль стоит? Есть ли там кто ещё?
А вот тут он меня обдурил. Сказал, что разбился о скалы корабль, и все, кто живы, сюда пришли. Надеется он на моё гостеприимство. И на подарок.
Вот это наглец!
А он ещё Зевсом меня пугать стал. Это меня, племянника Зевса!.. Голоском пищит человеческим, что не терпит Зевс-Громовержец нарушителей законов гостеприимства.
Тут я как рявкну! Нет для меня законов, нет для меня правил! И Зевса я не боюсь! Я сам себе Зевс!
И обеими руками, кто на глаз мне попался, хвать, хвать - приподнял, размахнулся и обоих головами об камни! Тут же съел.
Что, съели? (Это я им.)
96


То-то же. Это я!
Трепещут, пищат, попискивают, а я спать лёг, ничего не боясь. А чего они мне сделать могут, если я вход куском скалы задвинул? Без меня им никак не выйти.
Утром встал, потянулся. Ещё двоих - хвать, хвать! Головою об камни - и съел.
Скалу отодвинул, стадо выпустил, сам вышел, задвинул скалу - сидите тихо.
Земля у нас тучная, трава сочная - бараны мои жирны. Козочки мои ненаглядные!..
За мелким скотом нужен глаз - весь день я коз и баранов пас.
Не знал, что последний раз!
Да, последний раз.
О, мой глаз!
Знал бы, что они такие паскудники, что грабители и уроды, сожрал бы всех разом! И был бы зряч!
Засомневался я тогда, все ли они здесь у меня, уцелевшие, - не бродят ли их сообщники где-то поблизости... Потому вечером всё стадо в пещеру загнал, не оставил ни одного козла, ни одного барана в загоне.
Подоил. Потом - хвать, хвать! - двоих головой о камни - и съел обоих. Три и три и тот главный один - столько их ещё оставалось.
Тут их главный стал пищать о моей жестокости, о моей свирепости, стыдить меня стал, нехорошо, дескать, вести себя так циклопу...
Спрашиваю: тебя как зовут, разговорчивый?
Отвечает: Никто.
97


Обманул. А я поверил. Когда обнаружил обман, поздно было. Подвело меня его ложное имя...
Слушай, Никто. Ты подарка хотел. У меня есть для тебя подарок. Скоро узнаешь.
А он мне вина предложил. У него целый мех вина был с собой. И ещё серебряную чашу сюда прихватили. Дескать, чтобы меня ублажить. Показать мне, как меня уважают.
Налил мне, выпил я, ох, как стало мне хорошо - вино-то волшебное!
У меня у самого виноград под боком - земля наша тучная такой виноград родит! - знаю я толк в вине!.. Но это волшебное!.. Чудо, а не вино!..
Говорю, ещё налей. Знаешь, Никто, какой у меня для тебя подарок? А такой: полюбился ты мне, я тебя последним съем.
А он мне ещё наливает.
После третьей чаши меня в сон потянуло. Вроде бы и выпил немного, а такой сон нашёл... Лежу на боку, глаз закрыт, мысли путаются... Икнул - а больше того ничего не могу... чувствую во рту... и не проглотить, и не выплюнуть...
Понимаю, что они что-то замыслили, а сам пошевельнуться не в силах.
Слышу сквозь сон голоса - догадываюсь, что-то ужасное произойдёт, а ничего не могу сделать.
Знаю, кол у них заострённый... знаю, в навозной куче от меня прятали... так это же от моей дубины отрезали часть... заточили... на кол пошла... Жгут остриё на огне... 98


знаю, знаю, знаю, что сейчас будет... а сам не могу веко поднять.
О, я несчастный... Они бросили жребий!.. Кому протыкать!..
Хотят впятером... Одному сил не хватит...
Отец мой Посейдон, помоги мне! Не допусти! Я твой сын Полифем, Полифем одноглазый! Дай силы проснуться!
Ужасная боль!
С первого раза пробили веко!..
И ворочают, ворочают - впятером!..
Лопнул глаз. Капли от глаза в огонь попали - шипят.
Взревел я. Вскочил. Ничего не вижу.
Зову циклопов на помощь.
Они пришли.
Я реву, а они там - у входа в пещеру.
Спрашивают: Полифем, тебя кто-то погубить хочет? Скажи кто.
Я кричу: Никто! Никто!
А чего ж ты кричишь? Уверен ли ты, что никто не хотел погубить тебя силой? - спрашивают мои сородичи.
А я: Никто меня силой не мог! Никто силой не может. Хитростью, хитростью только! Никто! Никто!
Ну, никто так никто, сказали они и ушли. Решили, что пьян.
А я выть в пещере остался, выть и реветь...
...Утром вслепую отворил из пещеры выход, пропускал скот осторожно наружу. Каждого барана ощупывал. Мало ли, кто на спине барана проскочит...
99


И здесь меня обманули...
А я ещё думал, с чего бы это? Не первый раз уже бараны мои по трое бок о бок выходят? Я их сверху ощупывал, а надо снизу было. Эти человеки что надумали? Нити из моего покрывала повытаскивали и связали баранов бок о бок тройками, так, чтобы снизу под средним был кто-то один привязан. Так и прошли под баранами.
А последний, кого привязать некому было, этот Никто (поздно, поздно я о том догадался!), прицепился снизу за шерсть моего любимца. Есть у меня долгорунный баран, самый крупный баран, самый жирный баран... А вот и не есть - был!
А я ещё с ним разговаривал. Спрашивал: чего же ты сегодня последним уходишь? Был я зряч, ты всегда первым выскакивал, хотел глаз мой порадовать своею прытью-резвостью. А теперь не видит хозяин, и ты не торопишься?
Вот так я и выпустил их всех, глупец. Шарю руками по закуткам, людей ищу. И вдруг слышу, снаружи голос Никто раздается. Уплывают они!.. Выскочил из пещеры. Понял: стадо моё на корабль погрузили!
А тот кричит, надрывается: это я, Одиссей, ослепил тебя, свирепый циклоп! Запомни, я - Одиссей!
Долгие годы опасался я этого... Сбылось! Мне же предсказание было! Что погибель принесёт Одиссей!.. А какой Одиссей?.. Кто такой Одиссей?.. Думал я, Одиссей великан, а не какой-то заморыш!..
Взревел я так, что земля задрожала - сам ступнями почувствовал. Отломал от скалы кусок, бросил в море... Не попал.
100


Козы, бараны, я вас не спас... За мелким скотом нужен глаз!.. Горе мне, безглазому! А он кричит, дразнится. Так тебе и надо, кричит, дураку безмозглому, пожирателю гостей в собственном доме!
Ничего не вижу... Отломал от скалы другой кусок, бросил в море... Не попал. Ничего не вижу.
Вся надежда на тебя, отец Посейдон! Отомсти, отомсти за ослеплённого сына!


ЭОЛ
остигнув
острова Коз, почувствовали себя в безопасности. Товарищи заждались, томились от неизвестности - тут же бросились расспрашивать, где были, что видели, почему возвратились только на третий день. Известие о жуткой гибели шестерых заставило всех содрогнуться. Но если честно сказать, боялись, что вообще никто не вернётся. А тут ещё и добыча! Стадо поделили на равные части - по числу кораблей; Одиссею вдобавок достался тот самый жирный баран - своего невольного спасителя, любимца Полифема, он незамедлительно принёс в жертву всемогущему Зевсу, но по многим признакам жертва осталась непринятой.
Пировали, пока не стемнело. Рано утром отплыли. Что вскоре случилось, Одиссей вспоминать не любит. Каким бы хитроумным он ни был, глупость, просто глу¬
пость человеческая - причина этого несчастья, самого до102


садного из всех, нелепого злоключения с подарком Эола, царя ветров.
Да кабы не глупость, давно были бы дома!
Мог бы Эол так рассказать.
...Я покровитель ветров, они мне послушны. Остров мой плавучий, окружён по краям высокой медной стеной. Это не значит, что я от всех отгораживаюсь - напротив, я очень гостеприимен. Живу хорошо, всем доволен. Боги любят меня. Семья большая, дружная, никогда не ссоримся, не бранимся. Шесть сыновей, шесть дочерей. Так повелось у нас, что сыновья мои выбрали в жены сестёр. А что? Шесть брачных пар. Сплошное веселье. Обедаем вместе. Как-то к нам принесло корабли Одиссея. Я всех принял радушно. Одиссей чуть не погиб в пещере циклопа, говорил об этом, но меня больше война интересовала - как было под Троей. Эпические картины, должен вам доложить!.. Я всё расспрашивал, он всё рассказывал. Так и слушал бы до бесконечности!.. Месяц жили у меня, всем место нашлось. Потом Одиссей попросил отпустить их - скучают они по Итаке. Да я что? Я - пожалуйста. Только страшно их вот так отпускать. А вдруг буря? Решил помочь. Чтобы уж наверняка до своей Итаки доплыли. Девятилетнего быка зарубил, сделал мех - большущий такой - из его кожи. На палубу корабля к Одиссею поднялся и так распорядился ветрами (я же их повелитель!), что все они в этот мех поместились. Все, кроме Зефира. Этого я на воле оставил, будет попутным. Мех привязал к мачте. Наказал Одиссею не развязывать мех, пока не достигнут 103


Итаки. Один Зефир будет дуть в паруса, а больше ничего им не надо. Благодарил Одиссей. Ну и хорошо, я и рад, счастливого плавания. Уплыли. Сколько же дней прошло? А порядком. Девять дней - я считал, - погода хорошей была, море спокойным. Всё как задумано. Потом началась буря на море. Ну, думаю, значит, все получилось, приплыли. Стало быть, отпустил Одиссей на свободу ветры. Я уже забывать стал, как помог ему, о другом думаю. И вот, представьте, всей семьёй мы обедаем, всем хорошо, всем радостно, - гляжу, идут двое. Кто такие? Глазам не верю. Одного узнаю - Одиссей! Да как же так? Да откуда? Да ведь это же невозможно! Точно - он, я и второго узнал, но как зовут, не припомню. Подошли, стоят, виновато головы опустили. Оба мокрые, помятые... Мои все от удивления рты пооткрывали, да я и сам рот разинул, глазами хлопаю... А этот Одиссей лепечет, почему он здесь, хочет меня разжалобить, о злоключениях рассказывает, ну-ну. Оказывается, они уже к берегам Итаки своей подплывали, как случилось Одиссею уснуть. Устал он, видите ли. Спутники его, лбы тупые, захотели посмотреть, пока спит начальник, что там в мехе запрятано. Им пришло в их тупые головы, что я золота ему надарил. Ну и развязали, безумцы. Ветры, конечно, наружу, началась буря. Понесло бурей корабли в обратную сторону. И прибило их вновь к моей плавучей Эолии. Каково? Просит Одиссей, чтобы я повторил - чтобы ещё раз поместил в тот мех лишние ветры, а уж он теперь отвечает, что никто до самой Итаки даже не прикоснётся к моему, как они говорят, Эолову меху. Разве это не наглость? Уж на что я спокоен, на что добродушен, 104


а такая меня тут злость взяла. Да как же я могу повторить, когда вы богам ненавистны?! Вижу теперь я, что боги враждебны к вам, иначе невозможно представить, что могли бы они подобное допустить! Прочь, несчастные, прочь! Прочь из моего дома!.. Ох как я рассердился!.. Нет - освирепел!.. И ушли они, понурив головы. Буря между тем стихла, ветры дули попеременно, кто куда хотел, - и пусть, пусть себе дуют... Так и уплыли... Сумасшедшие... И поплыли - сами не знают куда...


ЛЕСТРИГОНЫ
седьмой день флотилию Одиссея ветром принесло к земле лестригонов. Самое страшное произошло здесь.
А ведь ничего не предвещало плохого.
А какая бухта была! Чудо - не бухта! Два высоких утёса по бокам узкого входа, скальные стены и берег песчаный. Волн - никаких. Одиннадцать кораблей один за другим вошли в эту тишайшую гавань, расположились у берега близко друг к другу.
Одиссей свой корабль оставил снаружи - привязал канатом к выступу скалы.
С высоты утёса обозревал землю. В гору вела дорога, по которой в город доставлялись дрова. Из-за леса поднимались столбы дыма - в городе, должно быть, пекли хлеб.
Одиссей отобрал на разведку двух верных мужей, добавил к ним третьим глашатая, чей представительный облик 106


не мог не внушать уважения, - направил их разузнать, кто населяет эти края, гостеприимны ли жители этих мест и чем они здесь живут.
Встретилась дева им по дороге - по воду шла, к ручью. Крупная девушка. Сказать будет мало крупная - просто верзила. На расспросы отвечала охотно. Ни много ни мало, она дочь царя Антифата. Повезло вроде бы - сразу случай выдался к царю попасть, лучше и не придумаешь. Она и рада с отцом познакомить, с царем лестригонов.
Родителя, впрочем, не оказалось на месте, встречала царица. Размеры её испугали пришедших. Она была великанша.
Ладно бы только великанами были эти мерзостные лестригоны, так они ещё людоеды!
Громким голосом позвала мужа царица - он где-то рядом проводил совет старейшин своей земли, - в мгновение ока появился перед гостями и, не сказав ни слова (давно, наверное, не ел человечины!), схватил одного из пришедших и - употребил в пищу!
Двое других бросились бежать сломя голову, но бегство не помогло - ни им самим, ни тем, чьи корабли вошли в бухту.
Всё произошло стремительно. Заревел Антифат зычным голосом - мигом на зов его сбежались дикари-великаны. Ринулись к бухте гурьбой. Стали бросать огромные камни, разнося корабли в щепки, убивать мечущихся по берегу людей. Мёртвых ли, живых ли - без разбору накалывали на колья, чтобы было проще к себе уносить. Никто с тех кораблей не спасся. Ни один человек!
107


Только уцелел корабль Одиссея за пределами бухты. В ужасе гребли уцелевшие прочь от этих скал.
Что это было? За что так, за что? Никто никому не сделал плохого...
Безмозглые лестригоны!..


КИРКА
острова звучит выдохом скорби (так греки вздыхают): Ээя.
Корабль, единственно уцелевший, нашёл спокойную заводь.
Вышли на берег, но не отходили далеко от корабля: никого не отпускал ужас пережитого. Говорили вполголоса, прислушивались к шорохам деревьев, к птичьим крикам. Охотой пренебрегали. Даже голод не мог победить страх.
Так прошли два дня и две ночи.
Но как-то странно прошли - трудно понять, что над этой землёй солнце творит: где восток, где запад, определить невозможно. Как-то странно свет соприкасался со мглою.
Как бы то ни было, утром на третьи сутки Одиссей залез на высокий утёс - отсюда он обозрел сравнительно плоский остров. Столб багряного дыма поднимался из леса.
109


Одиссей сомневался: пойти посмотреть или ну это всё, хватит нам приключений?
Люди ли там обитают или же человекоподобные? Люди ли там или опять людоеды?
Решил возвратиться к товарищам. Под утёсом он оставил копьё, оно пригодилось: олень шёл к реке, к водопою.
Одиссей метким броском пронзил оленя насквозь - со спины; зверь рухнул на землю. Из травы, для того подходящей, Одиссей сплёл умело веревку, перевязал ноги оленю, продел через них голову и взвалил тяжёлую тушу на плечи. Шёл, на копьё опираясь. Иначе бы не донёс.
Вот вам, ешьте.
Товарищи Одиссея дивились на тучность оленя и на размах его огромных рогов. Настроение улучшилось, но ненадолго. Одиссей рассказал, что он видел с утёса. Как услышали о дыме, все тут же захотели отплыть. Мало повидали они людоедов? Пища есть, и больше здесь нечего делать.
Одиссею же удачная охота вселила в сердце уверенность. Решил обследовать остров.
Пришлось власть показать.
Всех поделил надвое. Над одной половиной назначил начальником Еврилоха, друга своего, с которым был к тому же в родстве; другую взял сам под начало. Кинули жребий. Выпало идти Еврилоху, его людям. Что ж, люди его, двадцать и ещё два человека, как не хотелось им этого, тронулись в путь.
Шли через лес. Впрочем, недолго. В долине увидели дом. Очень богатый. Дикие звери его охраняли... О, боги! - волки и львы!
110


Заметив людей, хищники бросились к ним, оторопевшим от ужаса, но никого не загрызли, напротив, стали подобно добрым собакам ласкаться, ноги и руки лизать... И волки, и львы!.. Те же пятились к дому, боясь повернуться спиной, чтобы на них не прыгнули сзади. Столпились у дверей, а на них, замерев, хищные звери глядели ласковыми и печальными глазами...
Где ж им было знать, товарищам Одиссея, что все эти звери околдованы хозяйкою острова?
Из дома доносилось дивное пение. Голос певуньи - чудный, манящий, божественный голос, он рассеивал страх. Успокоение волной накатило. Одним лишь Еврилохом овладевала всё сильнее и сильнее тревога.
Осмелев, подали люди голоса, звали выйти, о себе сообщая.
Дверь отворилась. Светловолосая дева на пороге стояла. Любезно пригласила войти.
Каждому нашлось превосходное место, где сесть.
Когда слышали песню её, ткачеством она занималась, - теперь они видели невероятно красивую, почти прозрачную ткань - настолько тонкую, насколько только можно представить.
И на ней была ткань того же отличия - невероятно тонкая, лёгкая, почти прозрачная...
Даже сказать ничего не успели, она уже всех напитком обносит - всех угощает.
Звали Кирка её (иначе, кто знает, - Цирцея), она была чародейкой.
111


Сделав глоток, любой забывал, к чему он стремился, - о родине вмиг забывалось, о возвращении домой. Но зелье Кирки - ещё полбеды, хуже другое.
Она стремительно каждого касалась жезлом, и каждый превращался в свинью.
Чувствовал, как быстро кожа дубеет, обращаясь в щетину, и вот уже ты, на четвереньки упав, - свинья.
Только рассудок в твоей свиной голове оставался по-прежнему человечьим!..
Всех через боковой проход погнала в другую пристройку - где содержатся свиньи. Бросила желудей.
Как это быть человеком, и вдруг ты свинья?
Можно ли такое представить?
Когда бы умели, могли бы так говорить.
...Чем, чем мы виноваты? Что сотворили плохого? Может, мы в жизни поступали по-свински? Или сейчас повели себя как-то по-свински с этой колдуньей? Да нет же! Мы кроткие были, как дети!.. Или, может быть, мысли, наши глупые мысли она способна читать?.. Так мало ли что кому в голову может прийти!.. И за это, за мысли нас так, всего лишь за мысли так нас жестоко?.. А ты, Одиссей, накормил нас мясом оленя... Ты уверен, что тобою убитый был просто олень?.. Что же с нами-то будет? Нас тоже съедят? Страшно думать об этом... О, боги! Если бы нас она лишила рассудка, мы бы, наверное, так не страдали... нам бы жёлуди были бы любы, мы бы были бы всем бы довольны... Боги, великие боги, спасите!.. Но как же к вам обратиться?.. Как вам молитвы послать, когда мы только хрюкать способны?
112


Но кто это, обласканный ручными львами и волками, весь дрожит, притаившись в кустах? Это Еврилох, он не пошёл со всеми, остался снаружи. На иной взгляд, начальник отряда, проявляя отвагу, должен был первым войти в чертоги колдуньи и, стало быть, первым превратиться в свинью, никак не последним, а он вообще - единственный, кто уцелел. Винить его в этом не стоит - кто бы иначе принёс Одиссею весть о беде? Долго ждал Еврилох, когда появятся товарищи из проклятого дома. К счастью для рассудка, никаких превращений в свиней он не видел, но и того достаточно, что знал он точно: его друзья исчезли. Были, и нет их. Как провалились под землю! Ужас им такой обуял, что, когда прибежал Еврилох к Одиссею, не мог он вымолвить ни одного слова. Только размахивал руками и плакал. А когда возвратилась к нему способность говорить, призвал Одиссея немедленно покинуть остров. Тех уже не вернуть. А им, кто ещё здесь, судьба посулила одно - исчезновение, гибель!..
Одиссей надел меч на пояс и призвал Еврилоха провести к чародейке, но тот наотрез отказался.
Тогда Одиссей сам пошёл.
Нельзя сказать, что он не испытывал страха. Ладно, пусть: то был не страх, то была неуверенность. А страх - впереди.
Шёл он на верную гибель, сам не знал, как поступит. Спасти его могла только высшая сила. Так и случилось.
На тропе перед ним появился Гермес - в облике прекрасного юноши: был он, как многим известно (хотя того мог и не знать Одиссей), Одиссею непосредственно прадедом, 5 Одиссея
из


у богов такое бывает. Одиссей сейчас же узнал не стареющего Гермеса - по шлему, по особым сандалиям, по тому, что иного ничего на нём не было больше, ну и, конечно, по жезлу (две змеи в переплётке). Замер в почтении перед ним Одиссей (а ещё в изумлении большем).
Гермес так сказал.
В своём ли ты уме, Одиссей? Куда тебя одного понесло? Хочешь превратиться в свинью? И это ты, хитроумный? Тебя же так называют?.. Нет, я поражён. Ну да ладно, я здесь, чтобы тебя защитить. Видишь, у тропинки цветок? Белый такой. Как молоко. А корень чёрный у него под землей, чёрный как уголь. Знаешь ли, это волшебный цветок. Вам-то, смертным, с корнем не вырвать. Не получится. Вам, смертным, просто опасно вырывать его с корнем. И не пытайтесь! Вы даже не знаете, как он называется. А мы, бессмертные, знаем. Мы называем траву эту так: моли. В общем - забудь, я сказал тебе лишнее. Посмотри, я вырываю, и мне ничего. Вырвал. На. Бери же, бери. Это тебе - противоядие. Когда она даст своё зелье - не бойся, пей. Чары её на тебя с этой травой не подействуют. Когда ударит жезлом, чтобы превратился в свинью, ты из ножен выхватывай меч и бросайся на неё, да посмелее, да попроворнее - будто хочешь убить. А как она себя поведёт, действительно испугается или только сделает вид, это не важно - точно будет одно: она пожелает отдаться тебе, понимаешь? Не смей отказываться! Только будь осторожен. Требуй страшную клятву! В том, что не желает зла тебе причинить. Иначе ты можешь расслабиться, и она отберёт у тебя мужскую силу 114


твою. Этого не должно состояться. Пусть поклянётся. Клятвы требуй! После этого ваша любовь обретёт безопасность. Смело ложе с нею дели. Нет, лучше так: дели её ложе с собою! Это единственный способ себя сохранить, спасти товарищей, в свиней обращённых, и в конечном итоге когда-нибудь попасть в родную Итаку!
Гермес пропал - к себе на Олимп устремился, оставив Одиссея несмело разглядывать волшебный цветок, вырванный с корнем (всё же он был похож на подснежник).
Вот сейчас - от этой речи Гермеса - Одиссею стало по-настоящему страшно.
Делать нечего, надо идти.
Она впустила в дом, не промолвив ни слова, предложила роскошное кресло, тонкой работы, с удобной скамейкой для ног, и угостила напитком. Одиссею он показался вкусным вполне (вкус ячменной муки и козьего сыра с тонким вкусом вина). То, что чары её на него не действуют, он лишь понял, когда, ударив жезлом его по плечу, она повелительно закричала: быстро! - в свинью! - на четвереньки!
Одиссей выхватил меч и набросился на Кирку, будто собирался убить.
Она вскричала.
Кто ты? Откуда? Ты первый, не подвластный чарам моим!..
В огромных глазах, на него устремлённых, Одиссей видел не столько испуг, сколько восторг. Поднятый меч его замер в воздухе.
Знаю, кто ты! Говорил мне Гермес...
5*
115


(А! Гермес ей говорил?.. Одиссей, ну-ка подумай, кому помогает посланник богов... Тебе? Или ей?.. Или, может, обоим?..)
...говорил мне Гермес, что есть один только мужчина, перед которым бессильно моё колдовство! Он сражался под стенами Трои, он её покорил!.. Гермес мне назвал это имя. Я знаю! Ты - Одиссей!
Обняла Одиссею колени. Попросила не ссориться, а лучше всего - разделить с нею ложе скорее.
Почему бы и нет, сказал Одиссей, меч убирая. Но вдруг ты отберёшь мою силу мужскую, когда я расслаблюсь. Дай страшную клятву, что не будешь зла мне чинить.
Кирка немедленно поклялась: она дала самую страшную клятву.
Туг же ложе её с нею разделил Одиссей.
Кирке помогали четыре служанки - все нимфы, дочери рощ, родников и ручьёв.
То подушку в кресле поправят, то накроют на стол, то горячей водою разбавят холодную в ванне.
Был Одиссей обмываем, а плечи его натираемы были чудеснейшим маслом, нежные женские пальцы дух возвращали ослабевшему телу, - но лицо Одиссея оставалось суровым.
Чистый белый хитон был надет на него, - всё равно он казался печальным.
За столом потом есть не хотел. Недовольно глядел на еду.
Хмурости в чём причина твоей, мой Одиссей хитро- мудрый, многострадальный и сильнолюбимый? Неужели 116


меня ты боишься по-прежнему? Или клятве моей ты не поверил?
Как мне не хмуриться, дивная Кирка? Хмур потому я, что ты друзей моих боевых в свиней превратила!
Смело так он сказал. И заметил, что она удивилась как будто.
Только в этом причина?..
Вышла, и скоро свиньи всем стадом вбежали в покои.
(Были они почему-то девятилетними, кстати; одним она возрастом их наделила.)
Послушно построились в четыре ряда перед Киркой, рыла вниз опустили, страшась хрюком свинячьим оскорбить слух госпожи.
Чародейка скорыми мазками умащала им чем-то за ушами щетину.
И вдруг - в мгновение ока - все обратно превратились в людей!
Но этого мало! Все стали моложе, чем были! Краше, чем были! И шире в плечах!
Бросились все к Одиссею, руки ему пожимали, слёз никто не стеснялся, все просто рыдали от счастья!
Кирка сама умилилась.
Вот что, сказала, всем хватит места в доме моём. Оставайтесь. Много на вас навалилось несчастий - пора отдохнуть. В мясе недостатка не будет. Сколько хотите, столько пейте вина. А ты, Одиссей дорогой, мною возлюбленный, беги сейчас же на берег, к тем, кто там ещё остаётся. Вели корабль затащить на песок, а сокровища ваши, трофеи или что там у вас, попрячьте в пещере или 117


заройте. И все мигом ко мне. Надоест - домой отпущу. Сколько хотите, живите.
Одиссей, переполненный счастьем, помчался к своим-с праздничной вестью. Вот было радости всем! Один Еврилох отказался поверить колдунье. Умолял не ходить к ней. Призывал сей же час прочь отплыть и в бегство податься. Иначе она обратит всех в домашних и диких животных! В козлов и баранов! В летучих мышей и жуков!.. Одиссей чуть его не убил... Так и сказал: здесь, глупец, оставайся!
А когда все пошли торопливо к дому волшебницы Кирки, Еврилох понуро следом поплёлся.


КИРКА. ОСВОБОЖДЕНИЕ
дочь солнца, дочь самого Гелиоса, тело у неё горячее - в иные мгновения жар излучает.
Долго или недолго жил Одиссей с пленительной Киркой - в общем-то, год. Счёта дням он не ведал.
Было это в тот самый год, когда морские пути между Итакой и Критом совсем опустели; изредка плавали финикийцы и совсем перестали греки. Бури, морские чудовища, водовороты - не лучшее время случилось для мореходства. За год ни один корабль не пристал к острову с названием, похожим на скорбный выдох, - Ээя.
Семь-восемь лет (с поправкой на продолжительность текущего года) оставалось Одиссею до возвращения в родную Итаку.
Герои Троянской войны уже возвратились домой, хотя и не многие. Пожилой Нестор вернулся и счастливо цар119


ствует в Пилосе. Агамемнон, предводитель ахейцев, уже нашёл себе смерть - в первый по возвращении день пал от руки любовника беспокойной жены. Ещё в пути Менелай с вновь обретённой Еленой Прекрасной - они где-то странствуют по Египту, и, что бы там ни случалось, вместе им хорошо.
Ждёт Пенелопа. Ждёт отца Телемах - а кроме того, ждёт он, когда над верхней губой начнут прорезаться усы, но этого ещё долго не будет. И где же знать ему, что брал зарок, уходя, отец у матери - не выходить замуж, пока у сына не начнёт расти борода?
Будущие женихи, дети знати Итаки, и верно - почти что дети ещё, предаются невинным забавам; никто из них и не думает о Пенелопе.
Нимфа Калипсо, бессмертная, томимая изнуряющим одиночеством, тоже чего-то ждёт на своём благополучном острове и не знает сама, что ждёт она Одиссея.
Слепой циклоп Полифем видит в обрывочных снах, как ненавистного обидчика бросает в морскую пучину колеба- тель земли Посейдон, исполненный гнева за ослепление благоглупого сына.
А слепой Демодок, песнопевец, слагает песни о падении Трои, представляя мысленным взором Менелая и Одиссея в деревянном коне.
Пора, Одиссей! - И он очнулся.
Спутники его уже давно истосковались по родине - правда, не все, иным и не надо иного - когда снисходительны мойры к тебе (может, про тебя просто забыли?) и вдосталь мяса, вдосталь вина.
120


Пора, Одиссей! Иначе никогда не выберемся отсюда.
В одну из ночей он сказал Кирке: год - нам пора.
Она долго молчала.
Хорошо, ответила наконец Кирка, освобождая его из объятия. Я верна своему обещанию. Отпускаю. Но прежде есть от меня поручение. Знать хочу, что будет с тобою. Предсказать твою будущность тень Тиресия может. Он, как ты, наверное, знаешь, давно уже мёртв, но тень его не лишена способности к прорицанию. Надо встретиться с ней. Она тебе всё расскажет. Потом вернёшься ко мне и расскажешь мне о себе. После того будешь свободен.
Оторопь взяла Одиссея.
Ты хочешь... чтобы я посетил царство мёртвых?
Именно так. Путь далекий. Надо плыть к Океану. Я тебе расскажу, как добраться до царства Аида. А попутный ветер я вам обеспечу. Будет Борей.
Не хочешь ли ты моей смерти, милая Кирка? Разве вернусь я из царства Аида?
Перестань. Тебе не надо бояться. Я тебя всему научу.
Жутковато было всё то, чему она его научила.
Задолго до рассвета Одиссей разбудил товарищей. Стали собираться в путь. Случилось несчастье, один погиб в суете. Звали его Ельпенор. Он был моложе других, ни умом, ни особым геройством не отличался, но был всеми, похоже, любим. В эту ночь он спать лег на крыше, в прохладе. Прежде выпил довольно много вина. Шум его разбудил, он вскочил на ноги и, понимая, что отплытие скоро, кинулся 121


на голоса, забыв, что на крыше. Упал с высоты и насмерть убился. Вмиг душа его в царство мёртвых умчалась - туда, куда и собирался сейчас Одиссей.
Когда Одиссей объявил, куда кораблю будет путь, все содрогнулись.
Воодушевление сменилось печалью и страхом, вместо радостных криков слышался плач.


В ПРЕДЕЛАХ ЦАРСТВА АИДА
ересечь
Океан, этот бурный поток, омывающий как землю, так и солёное море... Там, на границе мира - граница жизни и смерти: угрюмые киммерийцы, не знающие солнца, живут на этой земле в вечном мареве и тумане, ивы там уныло склоняются к чёрной воде и возвышаются чёрные тополя.
Втащить на сушу корабль.
Стикс, питаемый Коцитом, и Пирифлегетон, мрачные реки, огибая высокий чёрный утёс, с шумом отдают себя великому Ахеронту, прежде чем он впадёт в Океан.
Здесь и рыть, копать глубоко - под утёсом.
Яму не надо делать широкой, равно в ширину и длину довольно одного локтя.
Над ямой свершить возлияния. Первое - медовым напитком, второе - вином, третье - водой.
Присыпать молотым ячменём.
123


Воззвав к усопшим, обещать им щедрой жертвы (иначе назад не отпустят) - сразу же по возвращении - лучшей из нерожавших коров; кроме того, обещать драгоценности и богатства для жертвенного костра.
Далее: кровью почтить, кого вызываешь. Баран и овца, оба чёрные, оба из лучших, должны быть наготове. Положить головами к царству Аида, тогда как самому повернуться лицом к Океану. Резать над ямой.
Скоро (несметным числом!) на кровь слетятся тени усопших - не подпускать, пока не появится вызванный.
Освежевать убитых животных, овцу и барана, - туши бросить в огонь, уже разведённый. Этим займутся помощники (взять двоих из самых надёжных). Бога подземного царства и владычицу преисподней - словом почтить. Мясо без кожи - для них.
Ждать, кого вызвал из мёртвых. Тени другие, до времени, прогонять от жертвенной ямы. Безжалостно! - как бы они ни упрашивали, чем бы ни заклинали. Пусть терпят. Им - после.
Во всём соблюдать очерёдность.
Быть собранным. Ничего не бояться. Помнить, зачем пришёл.
Ничего не бояться! - сказать-то легко... Многое они повидали - и Одиссей, и оба сподручных: Еврилох и Перимед... Много чего испытали все трое, только из них ни один не вспомнил бы страха, сравнимого с ужасом этого зрелища: души усопших, до крови голодные, тучей слетаются к жертвенной яме.
124


Тени стариков и младенцев, жён и мужей, убийц и убитых...
Одиссей нашёл в себе силы взмахнуть мечом и отогнать от ямы незваные тени. Иные, подобно огромным мотылькам, продолжали порхать в воздухе, возмущая влажный тяжёлый туман, но большинство рассеялось по земле, отчего казалось, что она шевелится.
Одиссей, почему ты не предал погребению моё тело?
Он оглянулся: Ельпенор смотрел на него.
Моё тело до сих пор лежит в камнях у стены. Того и гляди, меня сожрут волки и львы. Какая нелепая смерть: грохнуться с крыши и - о камень затылком! Был пьян, признаю. Сам виноват. Но это не значит, что я не достоин погребения. Вы так торопились в царство мёртвых, что забыли о своём мертвеце. Так поступают с товарищем? А я ведь самый молодой из вас. И так глупо! Послушай, я хочу, чтобы ты мне дал обещание - на случай, если сумеешь вернуться. Обещай тело моё похоронить по обряду. Слышишь меня, Одиссей?
Да, Ельпенор, сказал Одиссей. Я обещаю.
И другую тень - к своему ещё большему ужасу - распознал Одиссей: то была его мать Антиклея. Он не знал, что она умерла. Она была жива, когда он покидал Итаку.
Вместе с другими она вновь и вновь подкрадывалась к яме. Не сдерживая рыданий, Одиссей вновь и вновь отгонял её - вместе с другими - обнажённым мечом. Надо было блюсти очерёдность.
Он видел - она его не узнаёт.
125


Наконец он дождался Тиресия. Предсказатель сжимал в руке жезл - разъеденный ядовитым туманом, этот символ власти духовной больше походил на деревянную гнилушку, тогда как был золотым. Держался прорицатель с достоинством, величаво, скрывая жажду и голод. Богатство жертвенной ямы поглощал неспешно.
Остальные с завистью наблюдали, как он, вызванный из мглы, медленно пьёт кровь.
Старый, слепой... Поговаривают, ему случилось несколько лет быть женщиной (об этом нам расскажет Гесиод). Говорят, с этим опытом связан его дар прорицания...
Он сказал, утолив жажду: хочешь правду узнать о своём будущем? Хорошо. Я расскажу.
Одиссею было трудно дышать, густой мертвенный туман обволакивал язык во рту, застревал в горле. Он слышал голос, едва различая слова.
Превозмог ты много бед, но главное у тебя впереди.
Будешь скитаться, терять друзей.
Будь бдителен. Спи чутко. Лучше бы тебе избежать острова Тринакрия, там, на земле Гелиоса, твои сумасбродные спутники позарятся на священных коров. Дастся тебе обуздать безумцев и предотвратить святотатство - всех спасёшь. Когда не сумеешь (а ты не сумеешь) - последует кара. Погибнут все. Только один уцелеет. Им будешь ты. Претерпевая невзгоды, в отрепьях доберёшься до родины, тебя примут за нищего. Разорителям твоего дома, домога- телям ложа твоей верной жены ответишь смертоубийством.
126


Сначала твой город тебя не примет, потом вновь признает царём. Ты и после будешь скитаться. Странствия - твоя судьба. Пока не встретишь народ, который не ведал соли и не знает, что такое корабль. Представь-ка себя в этой стране: идёшь по дороге, у тебя на плече весло, а встречный спрашивает изумлённо: «Иноземец, это что за лопата?» Всё, Одиссей. Ты приплыл. Воткни весло в почву. Здесь предел странствиям. Немедленно принеси жертву богам, особую - Посейдону. С ним помирись. И возвращайся.
Напоследок сверши гекатомбу.
Смерть твоя, к её же досаде, себя обнаружит счастливой.
Старость, достаток, семья.
Одиссей мужественно внимал предсказанию. Мужество должно иметь, чтобы знать, что ждёт тебя в жизни. Но мысли его всё равно отвлекались, другое его беспокоило: мать Одиссея (тень её) в стороне затаилась - не теряла надежду быть допущенной до жертвенной крови.
Испугался, что Тиресий вот-вот во влажном тумане исчезнет, - поторопился узнать, как себя повести, как надо сделать, чтобы стать матерью узнанным.
Задержался Тиресий, перед тем как уйти, сказал: кого допустишь до жертвенной крови, тот тебя и узнает.
Он допустил. Страшно на это смотреть: как милая мать пьёт чёрную кровь из жертвенной ямы. Как жажду свою утоляет.
Окликнуть её не решился - узнала сама.
127


Сын! Ты ли это? Не верю глазам. Как ты здесь очутился, в зловещих пределах печали и скорби? Ты ведь живой? Ты ещё не вернулся домой? Одиссей, милый мальчик, расскажи о себе...
Он отвечал. Разговаривали. Друг против друга сидели на влажной земле, яма их разделяла.
Мальчик мой, ты, знаю, тоскуешь по дому... Там, не думай, там всё хорошо! Пенелопа жива, ждёт тебя не дождётся. Телемах - его ты видел младенцем - быстро растёт, тебя мечтает обнять. Лаэрт, меня переживший, совсем уж старик, но того не исправишь, одряхлел твой отец, почти не выходит из дома, но был он крепок умом, когда я умерла.
Одиссей спросил, отчего она умерла. Не была ли насильственной смерть, как часто сегодня бывает, или погубила болезнь?
Умерла от тоски по тебе, мой славный. Слишком сильно ждала. Слишком сильно скучала.
Слёзы потекли из глаз Одиссея, он к матери подошёл, он попытался обнять её, но руки прошли сквозь неё. И так - трижды. Он вскричал: Персефона, владычица преисподней, не хочет, чтобы сын мать обнимал!
Нет же, нет, ему мать отвечала. Другое! Как меня ты обнимешь, бесплотную? Нет у нас ни костей, ни жил, ни хрящей... Нас теперь никто не обнимет... Хорошо коли вспомнят... Не пытайся, мой славный, меня обнимать. Не мучай себя.
Она отдалилась, туман её поглотил. К жертвенной яме подступились тени жён и дочерей великих мужей. Одиссей 128


положил им соблюдать очерёдность. Пили из ямы кровь одна за другой, и, назвавшись по имени, каждая рассказывала о себе.
Настал черёд утолить жажду героям - владычица преисподней дозволяла им достичь жертвенной ямы.
Ахилл, Патрокл, Антилох, Аякс Теламонид...
Тени спрашивали о родных и друзьях - Одиссей отвечал. Он разговаривал со всеми, только не с Аяксом Великим, Теламонидом - с ним не получилось беседы.
Известно всем, как вынес Аякс тело Ахилла из боя, едва не погибнув сам. Он считал, что доспехи великого героя достанутся ему. Одиссей, отличившийся в том бою, тоже мечтал о доспехах Ахилла. Судить в споре выбрали пленных троянцев. Они, не без влияния Афины, присудили победу Одиссею. Аякс в гневе собрался убить всех вождей ахейцев, но Афина помутила ему рассудок, и он перебил стадо баранов, а поутру, осознав глубину позора, не смог превозмочь свой стыд и сам убил себя.
Со словами примирения обратился Одиссей к тени Аякса Великого. Разве он виноват, что победу присудили ему? Многое хотел сказать Одиссей...
Только Аякс повернулся и молча удалился, растворившись в тумане.
А первым был Агамемнон - тень его возникла раньше других.
Лишь приблизительные черты себя смертного оставил собственной тени Агамемнон, предводитель ахейского
129


воинства, но Одиссей сразу узнал своего прежнего товарища и соперника, и сжалось сердце у Одиссея - слишком был не похож на того, могучего и величественного, этот - осунувшийся, сгорбленный, посеревший.
Упав на живот, Агамемнон пил кровь из ямы. Сейчас Одиссей не видел его лица, он угрожающе поигрывал мечом, чтобы остальные тени не мешали герою.
Насытившись, Агамемнон перевернулся на бок и тут же вскочил на ноги - он узнал Одиссея.
Ты?
Потянул руки навстречу - то ли обнять, то ли коснуться плеч хотел, - сам забыл, что бесплотен. Упали руки, повисли. Спрятались за спину.
...Что, изменился? Не таким ты меня знал, дружище. Память нам тут всем отшибает, но и я кое-что помню. Рад тебе, дорогой. Нет, неправда - здесь не бывает радости. Но как хорошо, что ты пришёл! И за угощение - моя благодарность.
А ты, значит, в пути. Всё возвращаешься? Поди, неудачником себя почитаешь, на судьбу сердишься? Знаю, переживаешь - затянулось твоё возвращение... Я вот раньше других вернулся, и что толку?
Помнишь Кассандру, дочь Приама? На мой вкус, лучшая из троянок, одно слово - царевна... Взял я её - силой не силой, это не важно. Чудно вместе нам было. Привез её, молодую. Думал, подружатся. Куда там! Мы с нею вместе зарезаны.
130


Кто убил нас? Эгисф и его люди. В сговоре с любовницей своей - с моей женой Клитемнестрой. Вот тебе и возвратился пораньше. Вот тебе и доверяй жёнам.
Хуже, чем ты баранов или телят режешь, всех-всех, кто со мной был, людей моих, всех-всех зарезали. Всех нас убили обманом, не допустив схватки. Потроха нам выпустили, как свиньям. С нами так обошлись, заманив в гости.
Вот моё тебе слово: никогда не принимай приглашение в дом любовника своей ненаглядной, особливо - если ты с ней не виделся долгие годы. Сколько бы вы ни прожили вместе и какой бы ни была разлука, откуда тебе знать, что в голове её и что в её сердце?
В пиршественных палатах подле столов накрытых на полу распластались, обагряя камень своею кровью горячей. Кассандра прямо сюда, в царство мёртвых, отправилась мигом. А я, полумёртвый, рукою к мечу тянулся, пальцами пол царапая, но не было силы.
Да какие там силы! Какие силы, дружище!.. Сил не было веки опустить, а эта гадина не захотела глаза мне даже закрыть и рот не закрыла. Так и сдох я - глаза открыты и рот открытый.
А ты всё: жена, жена... А ты: ждёт не дождётся... Все они одинаковы, и это всем-всем известно. Все это знают, но себе не верят, - все это знают и допускают ошибки.
Если доберёшься до дому, не называйся сразу, кройся, не объявляйся, присмотрись лучше. Сколько любовников, каких они нравов. Действуй по обстоятельствам. И головой думай.
131


Тени усопших, не допущенные до жертвенной крови, пришли в волнение - им могло не хватить. Их нетерпение становилось чрезмерным - роясь над ямой, они кричали голосами неведомых птиц. Одиссей вспомнил о Медузе Горгоне. Что, если Персефона отпустит её? Посмотрел на бледных помощников, оторопело опустивших руки. Обоих била дрожь. Он окликнул их, и, преодолев беспомощность, они поторопились за ним.
Уходили. Потом и вовсе бежали - на шум рокочущего Океана.
К яме, лишившейся попечения, тени усопших устремились скопом. Пища закончилась, оставалось высасывать кровь из липких комьев земли - за них и боролись.
Вернувшиеся из царства теней наконец взошли на корабль. Гребцы налегли на вёсла.


ПОГРЕБЕНИЕ ЕЛЬПЕНОРА.
КИРКА ОТПУСКАЕТ
вернулись на остров Кирки.
Как сошли на берег, только корабль вытащили на песок, тут же повалились вповалку - спать, спать!.. Чуть стало светать, послал Одиссей к дому Кирки за трупом несчастного Ельпенора, другие заготовляли дрова для погребального костра.
Тень Ельпенора больше не будет сердиться на Одиссея: тело сожгли по обычаю и даже со знаками скорби - проводили плачем мужским. В погребальный холм воткнули весло.
Душа Ельпенора найдёт теперь в Аиде покой.
Кирка, узнав о возвращении Одиссея, скоро появилась на берегу, облачённая в лёгкую праздничную одежду; её служанки, юные девы, принесли мясо, хлеб и вино.
133


Призвала хозяйка острова мореходов не предаваться печали, не к лицу это вернувшимся от пределов Аида.
Пируйте весь день дотемна, и с ветром попутным - в море!.. Путь будет опасный. Знаю вас! Это не вам - хвастаться благоразумием, так что придётся мне рассказать, как избежать гибели.
Но сначала Кирка хотела услышать отчёт Одиссея о посещении царства теней.
В песне, дошедшей до нас, как он понравился ей (этот отчёт), ничего не поётся.
Разве что сказано про Одиссея: справился с делом. И всё.
Не позаботилась ли она посредством своего чародейства, заклятий своих, о сокрытии этой беседы от внимания будущих песнопевцев?.. Морок мыслимый, туман мозговой, предупредительное забвение... Эпизод-невидимка.
О стадах Гелиоса она знает сама. Чем же был ей тогда по душе рассказ Одиссея о прорицаниях тени Тиресия? Не тем ли, что услышала, что хотела услышать - о закатных днях Одиссея? Неужели вот это: как весло воткнёт Одиссей у дороги, когда столкнётся с народом, не знающим ни кораблей, ни соли, добываемой из морской воды?
Не ведает ли она о другом, и не это ли другое её беспокоит?
Не то ли: что будет сын у неё от Одиссея, назовёт она его Телегон? - повзрослев, он отправится на поиски отца и по ошибке убьёт его. Вот так, возьмёт и убьёт. По ошибке. Но правда ли это? В песне, дошедшей до нас, нет об 134


этом ни слова. Но об этом расскажут другие. И даже драмы напишут. И не об этом ли тревожится Кирка?.. А иначе зачем ей Тиресий?.. Зачем его предсказание?.. Рада ли она тому, что он про весло прорицал?.. Лопата там или весло - дичь, конечно, похоже на сказку, но это много лучше сына - отцеубийцы.
А что до дальнейших опасностей, то тут всё очевидно. Они известны.
Предупредила Кирка, чем опасен остров сирен. Рассказала, как можно обмануть певуний-убийц.
Поведала о двух смертельных путях - пусть выберет сам, какой ему нравится больше.
Один - между Харибдой и Сциллой, Кирке есть что посоветовать Одиссею; будет слушаться её и, надо думать, проскочит...
Другой путь - мимо Блуждающих скал. Как преодолеть их, ей не известно. Даже птицы не решаются пролетать рядом. Голубь, несущий амброзию Зевсу, и тот гибнет, пролетая мимо. Аргонавты когда-то преодолели путь мимо них, и то из-за Геры, она помогала Ясону.
Стада Гелиоса ещё... Про них Одиссей уже знает.
Так приготовляла Одиссея к опасностям Кирка. А тем временем шумели на берегу мореходы, не подозревавшие о превратностях предстоящего плавания.


СИРЕНЫ
мог бы так рассказать.
...Он не хотел нас пугать, поэтому не предупредил заранее. Мы очень удивились, когда он сказал, для чего расплавил воск. Для того, чтобы залить нам в уши! Зачем? Я не хотел, чтобы в мои уши заливали воск. Он сказал, что мы должны на время оглохнуть. Мы все погибнем, если услышим звуки, которыми скоро наполнится воздух. Что за звуки ещё? Почему они должны нас погубить? Он сказал: это пение сирен. Мы проплывём мимо острова, на котором живут сирены. Они зазывают. Они зазывают пением. Тот, кто услышит их пение, мгновенно лишится воли, у него не будет сил сопротивляться их сладостным призывам. Только полная глухота спасёт от погибели. Это Кирка его научила, рассказала про остров сирен...
136


Я спросил, что они делают с теми, кто к ним попадает. Он сказал: лучше об этом не знать.
Самому-то ему хотелось послушать. Он у нас любопытный.
Поэтому он приказал привязать его к мачте. Велел следить за ним, когда будем проплывать мимо острова: если захочет освободиться - не позволять. Как бы ни вёл себя, что бы ни делал - следить, чтобы оставался крепко привязанным.
Воск в ушах - странная штука. Как будто твоя голова - не твоя. Ты словно в другой мир попадаешь какой-то - не свой. Вроде бы сильно налегаешь грудью на вёсла, но не слышишь ни скрипа уключин, ни плеска воды.
А он слышал - тех. Мы это видели.
О, как его корёжило!
Он напрягал мускулы, упирался в мачту затылком, страшно было смотреть на его перекошенный рот - хорошо, что мы не слышали воплей, - может быть, даже страшнее, чем смотреть по сторонам.
А тут ещё ветер стих. Это нарочно какой-то неведомый демон замедлил ход корабля, чтобы дольше могли искушать они нас, мореходов.
Я видел их. Двух. Впереди, чуть правее. Обе с распущенными волосами. Я увидел их, когда они вошли уже по пояс в воду и готовились, наверное, плыть навстречу нам. Их белые плечи покачивались, должно быть, в такт их певучим призывам. Они были красивыми? Наверное, да. Желанными? Да. Но я только взгляд один бросил - отвёл глаза, было страшно их видеть, просто видеть, а не то чтобы слушать.
137


Стало ещё страшнее, когда он почти освободился, он уже почти вынул руку из-под верёвки. Я бросился к нему, за мной Перимед. Теперь уже прикрутили ремнями, да так туго, что я боялся за его сухожилия. Хотя, по правде сказать, я больше боялся, что он вырвет мачту.
Остров я тоже видел, тоже мельком. Взгляда хватило понять, что там белеет - кости лежали в траве, черепа, обрывки человеческой кожи... Больше я туда не смотрел.
Он ещё долго вращал глазами.
Наконец уронил голову, глаза его закатились. Мы развязали его и вынули воск у себя из ушей. Мы поняли, что миновали опасность.


СЦИЛЛА И ХАРИБДА
мог бы так рассказать.
...Две высокие скалы возвышались посреди моря, почему-то надо было проплыть обязательно между ними. Раз надо, так надо - плывём. И всё вроде бы хорошо, да только рокот какой-то слышится. И чем ближе скалы, тем рокот громче, да что громче? - страшнее! Потому что невозможно понять, что может грохотать под утёсом. А мы на вёслах - ветер-то стих только что. И как-то грести у нас получается ловко, будто что-то нам помогает. Будто течение какое-то. А это впереди водоворот, и нас туда затягивает, под левой скалой. Мы даже не сразу сообразили, в чём дело, страшно-то по-настоящему стало, когда увидели, как пар над водой клубится огромным облаком. А под ним вода шумным потоком устремляется под утёс.
139


Вот тогда Одиссей и закричал нашему кормчему, чтобы вправо держал, ближе к другой скале. А нам велел грести сильнее, сильнее, сильнее!.. Да только мы и без него навалились на вёсла, чтобы нас не втянуло туда с потоком воды, в то самое... А то была Харибда. Только мы тогда этого не знали, не сказал Одиссей, что это Харибда, и правильно сделал. Потому что, куда мы гребли из последних сил, там Сцилла была. А он про то не сказал, что Сцилла. Знал - мы бы вёсла побросали от страха, скажи он, что там Сцилла. Но как ни страшна Сцилла, она бы не всех погубила, можно было бы её проскочить, а вот Харибда, если к ней попадёшься, это уже погибель всех - всего корабля. Что такое Харибда? А то и есть, что Харибда. Кто увидит в скале, что там происходит, поймёт, что такое Харибда. А Сцилла? Чем она отличается? Я скажу чем. Харибда или засасывает, или изрыгает морскую воду, и за сутки у неё по полному разу три перемены! То поглощает с неимоверной жадностью, то злобно выблёвывает - итак весь день и всю ночь. А Сцилла другая. Шей у неё шесть! Одна другой длиннее. А в каждой пасти её три ряда зубов! Я видел обеих - Харибду и Сциллу. Когда проплывали Харибду, видел внутренности её, не все, конечно, лишь часть, но и того хватило!., кто не знает, бесполезно рассказывать... А Сцилла, она прячется - высоко на скале, стрелой до неё не достать... Напрасно Одиссей доспехи надел, когда мы к скале подплывали. Толку от них не было. Разве что нас он хотел подбодрить. Стоит на носу корабля в сияющих доспехах, на утёс глядит, только где там увидишь её? - это же Сцилла!.. Она разбираться не 140


стала - схватила, кто первым попался... Глазом не успели моргнуть - нет шестерых, лишь вопли сверху доносятся... Никому не пожелаю такого услышать... Бедные наши товарищи!.. Много дал бы я, чтобы забыть ваши вопли... Видел я, как вы там руками-то и ногами... А как помочь? Надо грести, уплывать... Замешкались бы, она бы ещё шестерых утащила... Кирка так и сказала ему: Одиссей, в лучшем случае шестерых потеряешь... Он один знал, что нас ждёт. А мы, когда выплыли, только тогда осознали, что было... Что это Сцилла была, а там Харибда. Что между ним пропыли... Между Харибдой и Сциллой!
Потом он сказал, что нам ещё повезло. Был у нас выбор, оказывается. Или Харибда и Сцилла, или Блуждающие скалы... Спасибо ему - от Блуждающих скал отказался...
Из отважных спутников Одиссея так бы любой мог рассказывать, проживи он на этом свете подольше.
Еврилох так бы тоже мог рассказать, не погибни он скоро.
Между Сциллой и Харибдой прошёл, остров сирен миновал, в царстве мёртвых побывал и сумел оттуда вернуться, избежал превращения в девятигодовалую свинью, не был съеден никем - ни циклопом, ни лестригонами, сколько бурь перенёс! - во многих битвах участвовал, а погиб по нелепости, сам виноват - сбылось пророчество о священных стадах Гелиоса.
Общая судьба у спутников Одиссея - каждый, кто Сциллу и Харибду прошёл и уже мнил приближение 141


к родине, сгинул ни за что ни про что, нарушив богов запрет и свою же клятву.
За них за всех одному суждено другим поведать - герою событий, равно их очевидцу.


ОСТРОВ ТРИНАКРИЯ. СТАДА ГЕЛИОСА. ГИБЕЛЬ ПОСЛЕДНЕГО КОРАБЛЯ
он и рассказывает (если мы не забыли) прямо сейчас на пиру Антиноя.
Слушают Одиссея, затаив дыхание, царь феаков, царица и знать, и старейшины, и молодые... Те, кто завтра с ним в море пойдёт, каждому слову внимают.
Слепой Демодок внутренним взором всё видит. Представляет себя то тем, то этим. Вот он сам Одиссей, вот гребец безымянный, вот страшный циклоп, вот чародейка...
Слушает - и рассказ на песню кладёт. Что дойдёт до нас, кроме песни? А какими словами Одиссей рассказал, этого уже никто не узнает.
Проплывали они мимо чудесного острова. Прекрасные стада паслись на нём. Блеяние и мычание доносились до корабля, когда остров был ещё далеко, - но уже тогда 143


вспомнил Одиссей о пророчестве Тиресия. Хотел как можно быстрее миновать владения бога Гелиоса, да заволновались его усталые спутники: надобно им отдохнуть. Еврилох за всех говорил: крепок ты, Одиссей, не знаешь устали, а мы не двужильные, силы у нас на исходе. Почему мы должны проплыть мимо земли?
Тяжёлые предчувствия одолевали Одиссея. Спорить он не стал, но потребовал клятвы. Пусть поклянётся каждый, что не поднимется у него рука на коров, которые здесь пасутся, а пасутся здесь, несомненно, стада Гелиоса.
А всего на острове Тринакрия семь стад коров и семь стад овец. В каждом стаде по пятьдесят голов. И так всегда. Охраняют священный скот две дочери Гелиоса - нимфы Лампетия и Фаэтуса.
Охотно поклялись товарищи Одиссея.
Вышли на берег, устроили пир - припасов было на корабле много. Погода между тем испортилась, по всем приметам приближался шторм. Втащили корабль по песку в пещеру, сами укрылись. И не было им погоды много дней, а хуже того - был ветер противный. Съели припасы, вино выпили. Загрустили. Жить попытались охотой и рыболовством - не помогло: птица и зверь в непогоду попрятались, а рыба ушла в глубину. Голод подкрался. Чем питаться? А тут в стороне пасутся коровы... И не просто коровы, а чудо-коровы, невероятные...
Как-то пошёл Одиссей на гору, чтобы помолиться Афине, да там и уснул на горе. Знаем за Одиссеем эту особенность - крепко засыпать в самое неподходящее время.
144


А пока его не было, безрассудная мысль пришла Ев- рилоху. Обратился Еврилох к товарищам с предложением. Дескать, голод нас всех всё равно уморит, не лучше ли нам клятву нарушить? Забьём коров, и будет нам пища. А Гелиос, он поймёт, простит нам вынужденное клятвопреступление. Мы же ему, как на родину возвратимся, воздадим - принесём богатые жертвы. И сейчас как бы жертву ему принесём - его же коровами. Только надо нам поспешить, пока нет Одиссея.
Безрассудство заразно: идея понравилась всем.
Запах жареного мяса разбудил Одиссея. Вскочил он на ноги - всё понял. Помчался вниз, а там на кострах, обложенные жиром, телячьи рёбра горят - жертва творится.
Застонал Одиссей, схватился за голову, а что делать? Беда.
Его безрассудным спутникам мясо дико понравилось, да вот бог Гелиос жертву не принял. Поначалу он её и не заметил даже. Давалась она, к слову сказать, не по правилам. Так, ячменную муку, давно съеденную, заменили какой-то трухой, прошлогодними листьями дуба. Ничего священного не было в дыме костров, разведённых безумцами. О том, что творится на его собственном острове, Гелиос узнал от своей дочери, нимфы Лампетии. И пришёл в ярость.
Он себе не позволил снизойти до людишек - сразу обратился к Зевсу. Потребовал покарать убийц его любимых коров. А если не последует кара, он заставит солнце освещать не этот мир, а тот - царство мёртвых. Было чего испугаться. Миропорядок с ног бы на голову перевернулся. Свет и тьма поменялись бы местами, отчего, между 6 Одиссея
145


прочим, богам хуже людей стало бы. И верно: смертные, отбыв свой жизненный срок в холоде и во мраке, обрели бы вечное тепло под солнцем в царстве Аида, а бессмертные, получается, так бы и маялись во мраке и холоде без всякой надежды на загробное солнце. Угроза немыслимая, даже Зевс испугался. Обещал покарать преступников.
Шестидневная буря в море свирепствовала, на берегу тем временем длился пир - скот не щадили, выбирали лучших животных. Разошлись так, что страх перед богами совсем утратили: умирать не страшно на сытый желудок. Одиссей пытался вразумить безумцев - напрасно! И не только увещеваний слышать никто не хотел, но и предвещания уже никого не пугали. А были зловещие... То кожа, содранная с убитых животных, проявлять начинала признаки жизни, то тоскливое мычание откуда-то доносилось, а когда искать начинали, откуда звук, выяснялось, что мычат куски мяса.
Буря прошла, и страшная кара ждать себя не заставила. Случилось это, когда, радуясь попутному ветру, наконец вышли в море. Вроде бы и погода была пригожая, и казалось уже, что всё обошлось, но внезапную тучу и свирепейший ветер верный обещанию послал Зевс. Переломленной мачтой размозжило кормчему голову, он погиб первым. А кто на вёслах сидел, им дано было жить недолго - сколько ужасу надо, чтобы овладеть человеком. Меткая молния поразила корабль.
Некому другому рассказать об этом. Одиссею одному удалось не уйти ко дну. По его словам сложены песни.
146


Я, рассказывал Одиссей, ухватился за ремень, привязанный к обломку мачты, а тут киль проплывает. Как-то мне удалось ремнём повязать киль погибшего корабля и мачты обломок во что-то одно, на плот мало похожее, - на это вскарабкавшись, я и поплыл по волнам. А несли они меня в обратную сторону. Тьма наступила, ветер стих, вижу я, что во власти течения. Случилось, чего и боялся. На рассвете себя обнаружил рядом с Харибдой, в это время поглощающей воду. Сцилла, к счастью, меня не заметила, только много ли счастья мне в том, что я пропадаю в Харибде? Сам не знаю, как у меня получилось, но в последний миг я взмыл вверх, оттолкнувшись ступнями от киля, - единственное дерево здесь росло на скале, и повис я на этой смоковнице над водоворотом. Долго висел, ждал, когда Харибда начнёт отдавать воды обратно. Дождался. Как появилось бревно из Харибды, пальцы разжал, плюхнулся в воду и за него ухватился. Теперь меня с этим бревном по морю носило - шесть дней, шесть ночей. Полуживой, измождённый, в беспамятстве выброшен был я на берег. Нимфа Калипсо меня нашла средь камней. Выходила. Пленила. Семь лет я жил у неё. Кажется, я об этом рассказывал.


ПОМОЩЬ ФЕАКОВ
лкинои
с восторгом выслушал рассказ Одиссея, и не он один: каждый из пировавших почёл за счастье встречу с богоподобным. И хотя Одиссей уже был щедро одарён, царь феаков призвал преумножить подарки. К воодушевлению дарителей, он объявил, что убыток их достояний будет восполнен прибавкой к налогам: помочь Одиссею - долг народа.
С тем и разошлись по домам, чтобы предаться сну, а чуть заря, понесли свои сокровища к прекрасному кораблю, уже готовому к плаванию. Алкиной самолично следил за порядком: не должны были короба и корзины мешать гребцам - золото ли, серебро ли или же медь, лучшее место тому под скамьями.
День был посвящён прощальному пиру.
Одиссей красноречиво благодарил Алкиноя, Арету и в целом феаков. Алкиной благодарил Одиссея.
148


Много звучало торжественных пожеланий.
Пел всеобщий любимец Демодок. Новых песен об Одиссее он ещё не сложил, поэтому пел старые.
Одиссей торопил солнце к закату, ему не терпелось отплыть на родину. Вышли из гавани в звёздную ночь.
Никаких воспоминаний об этом плавании у него не осталось, да и не могло остаться, - лишь почувствовал себя на волнах, мгновенно уснул. Спал на роскошном ковре, обратив к звёздам лицо. Быстроходный корабль так и перенёс его на родину спящим.
Утром, достигнув Итаки, мореходы не стали будить сладко спящего Одиссея, осторожно вынесли его вместе с ковром на сушу и оставили спать на родном берегу, а рядом положили подарки.
Сами отправились в обратный путь.
Посейдон прозевал-проморгал возвращение Одиссея, свой гнев он решил сорвать на феаках. Пожаловался на них всемогущему брату - обратился к Зевсу, как недавно Гелиос, но в отличие от того без угроз. Не хотелось Зевсу тратить на это молнии. Да преврати ты их корабль в скалу, отгороди их город стеной, сказал он брату. Мол, сам разбирайся.
Идея Посейдону понравилась.
Правда, до горного запирания города не дошло дело, но в скалу прекрасный корабль он превратил с наслаждением.
Спасители Одиссея уже почти воротились, они подплывали к входу в гавань, тут на глазах встречающих соотечественников и произошло карающее превращение. Что было 149


деревянным, стало каменным, причём камнем бывшее дно корабля проросло до дна морского, - действительно, образовалась скала, и по ней ползали перепуганные мореходы.
Испуг был всеобщим.
Понял Алкиной, что этим не ограничится Посейдон, и немедленно принёс жертву. Пламя жертвенных костров ещё только обжигало бычьи бёдра, а феаки уже торжественно поклялись больше никогда никого не перевозить на своих быстроходных кораблях. О недавнем госте все постарались забыть, будто того и не было.
Посейдон счёл себя удовлетворённым.


ОДИССЕИ НЕДОВЕРЧИВЫЙ
что же Одиссей?
Он спит на родном берегу в густом тумане.
Туман напустила Афина. Решила, что так будет безопаснее Одиссею. Никто не обнаружит сокровища. А главное, никто не узнает, что Одиссей вернулся.
Похоже, богиня учла возможность невероятного. Кто бы мог покуситься на сокровища Одиссея, если берег был совершенно пустынным, безлюдным? И как бы оказался узнанным Одиссей, если узнавать его было некому?
Между тем, когда Одиссей пробудится, этот туман только мозг хитроумный его заморочит. Одиссею будет казаться, что его обманули, что бросили его вероломные феаки на каком-то пустынном острове. Оставили одного, а сами уплыли. Отчаяние им овладеет. Злые упрёки пошлёт он феакам, едва ль не проклятия. Подозревая в дурном 151


своих отважных спасителен, он начнёт перебирать их подарки, разложенные на песке. Ему покажется, что часть сокровищ забрали с собой мореходы. Проверив, пересчитав, он убедится, что ничего не исчезло, и всё равно будет феаков бранить.
Было бы громко сказать, что он повредился рассудком, и всё же морок на него какой-то нашёл, как этот туман, исказивший (во всяком случае, скрывший) реальность. Вот он сидит на песке и несправедливо бранится, не зная, что корабль, спасший его, должен скоро превратиться в скалу (и сам он тому первопричина).
И тут из тумана появляется юноша... как будто пастух.
Одиссей несказанно обрадовался незнакомцу.
Здравствуй, богами мне посланный друг, ты первый, кого я встречаю на не виденной прежде земле. Прошу защиты твоей и прошу уберечь от глаз посторонних, чем я владею, - сокровища эти. Но прежде ответь, где я?
Из пространного ответа юного пастуха можно было заключить, что эта земля - Итака.
Одиссей, услышав родное имя, возликовал, но быстро умерил великую радость - не мог он поверить, что это Итака: глаза - отуманенные - отказывались различить здесь хоть что-нибудь родное, знакомое.
Одиссей был во власти сбивчивых чувств. Он поспешил увлечь юношу историей о себе, разумеется, вымышленной. Придумывал на ходу. Крит - вот где он жил. Там он убил царя Орсилоха (понимаешь, дружище, с кем имеешь ты дело?). Орсилох сам виноват, позарился на добро, добытое рассказчиком при разорении Трои, 152


ибо рассказчик (а как иначе сказать? - Одиссей ведь не называл себя Одиссеем) в Троянской войне, будучи сам предводителем, не пожелал подчиняться Идоменею, отцу Орсилоха... Короче, устроил тому он засаду... Далее шла история бегства на корабле финикийском... Детали, как во все времена, убеждали в правдивости повествования... но только не юношу этого.
Юноша слушал, слушал, не выдержал и - превратился в прекрасную деву.
(Мы же, в отличие от Одиссея, в юноше сразу распознали Афину, не так ли?)
Весело было Афине - смеялась, трепала Одиссея за щёку. Говорила, ну ты и хитрющий хитрец, перехитрил сам себя. Отлично! Я сама ведь такая. Среди бессмертных всех я хитроумнее, а тебе в хитроумности равного нет среди смертных. И в этом мы схожи.
Одиссей не больно смутился. Быстро оправившись, он высказал то, что любой богине приятно услышать, и не только от смертного, но и от бога. Красноречив, это известно. И всё-таки себе позволил упрек. Дескать, Афина забыла о нём, в несчастьях оставила...
Терпеливо ему объясняла, что это не так. С ним она часто рядом была, он просто не знал. Раз бы сто окочурился, когда б не она, - сам не мог догадаться? И потом - осторожность. Посейдон. Возможна ль была открытая помощь?.. В общем, ты хорош, Одиссей, заставил богиню оправдываться!
Так не всё! Он не верил по-прежнему - и кому же? - богине!.. Афине!.. - что это Итака. Думал, здесь какая-то 153


хитрость ему недоступного замысла. Может, богиня боится, что убьёт его горе? Может быть, шутит над ним?
Что-то, Одиссей хитроумный, с тобою сегодня не то... М-да. Удивил.
Пришлось ей туман частично развеять.
Увидел знакомую гору, узнал достопримечательную оливу, а под одиноким деревом - грот, в котором алтарь... Вспомнил, как жертву наядам здесь приносил... Различил очертания бухты - её название Форкин залив...
О радость! О счастье! О, родная Итака!
И пещера на месте была, где легко можно спрятать сокровища...
Ну что, Одиссей, хороши доказательства? Теперь ты поверил?
Добрая у них состоялась беседа - о будущем шёл разговор.
Всё верно, скрытность нужна.
Придумала Афина превратить Одиссея в нищего.
Давно ли на другом берегу невообразимой красотой наделяла? А теперь кожа красавца в один миг одряхлела. На лице образовались морщины, одна другой глубже. Щёки отвисли, скуксились веки, опустилась губа...
На плечах... раз! - и лохмотья вместо дорогого хитона.
А мозги? С ними как?.. Они встали на место.


Часть третья
ИТАКА: МЕСТЬ


ЕВМЕИ, СТАРШИН ПО СВИНЬЯМ
свинопас Евмей мог бы так рассказать.
...Усерден я, этого от меня не отнимешь. Всё тут сделано моими руками. Каменный домик, простой, для себя, мне больше не надо, а для свиней - тут и живу рядом с ними - вот: загоны, это для маток... Кабанчиков держу за дворовой стеной, её тоже своими руками построил - из камня, посадил терновник на ней, колючий, всё сам. Зачем беспокоить хозяйку или свёкра её престарелого? Хозяин, как ушел на войну, так там и остался, не к кому мне обратиться, когда трудность какая... Всё сам. Всё своими руками. И своим же умом...
Счёт свиней, вверенных моему попечению, будет немалым. По полста в каждом загоне ночуют, а загонов двенадцать. Что до кабанчиков, хряков, помимо маток, ещё недавно голов их было больше, чем дней в году, но скудеет 169


поголовье... каждый день, кого пожирнее, отправлять мне надо к обжорам, грабителям, разорителям хозяйского стада, чьё сватовство затянулось.
Сидел во дворе, чинил обувку (или, на ином языке, сандалию), три подпаска стадо пасли, четвёртый борова лучшего гнал на пожирание разбойникам, которых тут все женихами зовут... был я, значит, один. Слышу: лай. У меня четыре собаки - свирепые, волков не боятся. К нам чужие не ходят. А кто подошёл бы, загрызли бы сразу. Выскочил я со двора, и точно - там человек. Ну я кричать и камнями кидаться. Камней они испугались. Отогнал. Вижу, вроде бы странник, из нищих. Повезло нам обоим, я ему говорю, тебя на куски не порвали, а мне мучиться не придётся, что своих не сдержал волкодавов - погубил человека. Заходи, говорю, посидишь, угостишься, вести расскажешь.
Привёл к себе. В кои-то веки видано, гость у меня! Двух поросяток махоньких отобрал, будет и под нашей крышей пир! Чаши у меня деревянные, а вино хорошее, сладкое.
Разговорились мы с ним. Сначала больше я говорил. Жаловался, что две беды у меня. Одна - бесхозяйственность: двадцать лет хозяина нет, а какой был у меня хозяин! Как нежно относился ко мне! Одно слово, царь! А теперь, чего доброго, новый появится, кто-нибудь из тех женихов, а там они все козлы, все уроды... Те женихи моя вторая беда. Сердце слезами обливается, когда вижу, как они добро разворовывают. Распоясались - жрут, пьют неумеренно. Я же по своей части учёт веду. Слежу за убытком по свиньям. Хочется плакать.
170


Говорю я всё это, а сам вижу, как гость мой мрачнеет. Переживает. Вот что значит, думаю, хороший человек, с добрым сердцем. Как он сочувствует мне! Словно его самого эта беда больше меня касается.
Спрашивал он меня и о женихах, и о хозяине, всё было ему интересно. Имя попросил назвать, чей раб я? Как зовут его, ушедшего побеждать Трою, - а вдруг знает? Мол, много он странствовал, мог где-нибудь встретить героя. Так как же имя его? - наверняка что-нибудь о нём слышал!
Сказал я: и ты туда же? Кто бы ни посетил Итаку, сразу норовит понравиться безутешной царице. Небылицы рассказывает о славном муже, она же рада слушать и всему верить. Её расположения - через её же слезы - легко добиться любому вралю, не соблазняйся, старый, этой поживой. Одиссея сожрали морские рыбы или дикие звери, или сгинул от голода, или пронзило копьё. А не то бы давно воротился. Не то бы правил Итакой. Меня бы облагодетельствовал. Славный наш Одиссей!
А этот мне старик, спорим, говорит, он скоро вернётся - будет править Итакой, тебя облагодетельствует! Давай: если живым его здесь увидишь - с тебя хитон и платье. А я тебе могу поклясться - хочешь, поклянусь тебе Зевсом? Да, поклянусь тебе Зевсом. Вот увидишь, Одиссей скоро вернётся, Зевсом тебе клянусь!
Ой, говорю, давай без этого. Забери назад свою никчёмную клятву. Давай о другом о чём-нибудь. Расскажи о себе.
Свою рассказал мне историю - будто бы уроженец Крита. Много в ней было всякого. Не хочется повторять... Последнее - что попутчики на корабле ограбили, сняли 171


хитон, хламиду, надели лохмотья, тряпьё... Сюда привезли, в Итаку - продать его в рабство, несчастного; сбежал от них - получилось... И вот теперь - он у меня...
Днями назад он был, мне сказал, ещё богатеем, гостил у царя феспротов и между прочим... царь показал ему - видел он своими глазами! - сокровища Одиссея, сам же владелец их Одиссей отлучился в Додону спросить у оракула, как ему возвратиться в Итаку - открыто или лучше себя у тая?
В сказке об Одиссее я не поверил ни слову. Знаем мы эти байки. Одиссей не придёт.
А остальному поверил. Почему я должен не верить? Моя история круче, но кто поверит в неё?


ТЕЛЕМАХ ВОЗВРАЩАЕТСЯ
парта,
или иначе Лакедемон. Царский дворец. Гостевые покои.
Писистрат спит как убитый. Сон Телемаха тревожен: смутно, в неясных образах отец беспокоит его.
У изголовья Телемаха появилась Афина. Только что далеко отсюда, на туманном берегу Итаки, она обратила великолепного Одиссея в убогого нищего старика. Теперь её внимание обращено к Телемаху.
Афина превосходно (знаем мы это) работает со сновидениями. Может сон навести, изобретя содержание - с фабулой и сюжетом. Может самолично явиться во сне - открыто или в облике ином, не своём. Наконец, она способна сторонним воздействием требуемое внушить спящему. Как сейчас: говорит она спящему внушительные слова.
Зовёт незамедлительно отправиться домой, мягко упрекая за неторопливость. Промедление чревато успехом 173


в домогательствах женихов - сердце женщины свои имеет предел в обороне, а тут Евримах проявляет настырность, одаривает он Пенелопу драгоценностями и даже склоняет Икария, отца Пенелопы, к робкой поддержке этого брака...
Афина предупреждает о заговоре женихов: замыслили они убить тебя, Одиссеева сына; внемли же, как следует поступить, чтобы избежать смерти.
А надо вот что. Сойти на пустынном берегу Итаки и отправить корабль обходным путём к пристани, в город; самому идти к свинопасу, главному над стадами, у него ночевать; утром его отослать в город к Пенелопе с известием о возвращении сына. Далее действовать по обстоятельствам. Быть решительным, но осторожным. Впрочем, она не оставит его.
Менелай так мог бы сказать.
...Странный Телемах какой-то. Всё было здесь по нраву ему, пользовался гостеприимством... И вдруг - как сорвётся, ночью хотел укатить, даже не попрощавшись... Писистрат остановил его, нас уберёг от позора. Да возможно ли было покинуть нас, не получив подарков?.. Не желая неволить и в путь отпуская, даровал я ему на заре, Одиссееву сыну, лучшее, что есть в моих кладовых. Положил ему в колесницу чудесный кратер серебряный, работы самого Гефеста. Мне он подарен Федимом, царём сидонян, а теперь я - сыну товарища моего по битвам за Трою дарую. Елена моя, Елена Прекрасная, что ткала, ему подарила - искуснейшее из платьев - для его, когда 174


случится свадьба, невесты. И вообще, Телемах, благодарность тебе - наша - за то, что был с нами, хотя ты рано покинул мой всем гостям многорадушный дом. И об этом печалюсь - вместе с Еленой.
А Елена так могла бы сказать.
...Помни моё толкование знака. Вы оба уже в колеснице стояли, и вдруг огромный чёрный орёл в когти схватил белого гуся и, с ним мимо вас пролетев, ввысь устремился. Что это значит, спросил Писистрат изумлённо. Медлил мой Менелай - не решался ответить, не к лицу царям ошибаться. И тогда я сказала: тут всё очевидно - скорый возврат Одиссея этим означен, месть Одиссея обидчикам - неотвратима. А скорее всего, он уже возвратился, но тайно скрывает себя, готовя удар. Помнишь, ругались рабы на орла, не уберегшие гуся, а наши сердца переполнила радость. Как блеснули глаза твои, Телемах, мне не забыть. Радостно смотрели мы с Менелаем вослед колеснице, вас уносящей. Хотя и печаль о скором отъезде твоём я с мужем разделяю вполне.
Царь Диокл в городе Феры предоставил ночлег.
В песне, дошедшей до нас, кроме этого, про то ничего не поётся: так, констатация факта.
А назавтра так мог Нестор сказать, царь Пилоса.
...Всё-таки что с Телемахом случилось? Мимо меня промчался. Разве не оделил бы его я дорогими дарами? Разве не дал бы пира в честь Одиссеева сына? Поспешил я на берег, не веря слуху, и только увидел в море парус. Как 175


мне простить тебя, Писистрат? - сын ли ты мой? - не задержал Телемаха!..
А Феоклимен, бродячий провидец, так мог бы сказать.
...Спасибо тебе, Телемах. Не чаял, что кто-нибудь в Пилосе возьмёт меня на корабль. Убил я в Аргосе одного человека. Убил там, а гоним отовсюду. Не взял бы ты меня, не было б меня в живых. Но не дотянутся до Итаки ножи родственников мною убитого. А тут меня все избегают. Один ты согласился. Это боги меня надоумили подойти к тебе, когда ты приносил подле корабля жертву... Кстати!.. Смотри!.. Видишь? Ястреб голубку в когтях несёт... ах, куда упало пёрышко... прямо на палубу!.. Вот что я тебе скажу... Никто не знает, а я скажу!.. Царствию Одиссееву жить в веках. Верь мне! Сбываются мои прорицания.
А кормчий того корабля, безусыпный, мог так бы сказать.
...Странный был он какой-то... Просил, чтобы высадили на пустынном берегу в густом тумане... и чтобы миновали пролив обходным путём... Мы, конечно, тоже вышли на берег - отобедать, радуясь после плавания тверди. Костёр разожгли. Выпили, что оставалось, вина. Мы-то дальше в город поплыли... а он? Сказал, что пойдёт к свинопасу зачем-то. Это как? С корабля - к свинопасу? Не понял. А волки? Что здесь вообще происходит? Странно всё это.
Между тем в лачуге свинопаса Евмея, куда направила Телемаха Афина, знаменательные шли разговоры. Телемаха вспоминали и так и этак - неспроста икалось ему в пути.
176


Гость свинопаса, нищий странник, сказал, что намерен отправиться к женихам - милостыню у них просить, а если возьмут, пойти к ним в услужение.
Так Одиссей, поётся в песне, испытывал Евмея - хотел узнать, чем тот ответит.
Евмей возмутился. Нечего делать старику среди необузданной молодёжи. Они жестоки и подлы, будут над ним издеваться. Он даже не представляет, какие ждут его унижения. В доме Одиссея никто убогого старика не защитит. Просто некому! Пенелопа в своих покоях ткёт неустанно и к назойливым женихам почти не выходит. И нет Телемаха. Если бы ещё был Телемах!.. А где Телемах?.. Рабы по большей части, кто явно, кто тайно, переходят на сторону разгулявшейся шайки... Не надо тебе туда, не надо. Что мешает тебе, страннику, оставаться здесь, в этой лачуге? Пищи хватит. И хватит вина.
Так они и сидели за столом вместе - свинопас Евмей, царь Одиссей в облике нищего старика и четыре молодых пастуха, молчаливые помощники свинопаса. Ели мясо, пили вино. Не знали, что Телемах уже на обратном пути...
Когда легли спать и накрылись кто чем, попросил старик рассказать про хозяев. Рассказывал свинопас Одиссею про Одиссея - как ушёл он двадцать лет назад на войну и не вернулся - пропал без вести. Проклинал он первопричину Троянской войны - Елену Прекрасную, не знал, что Телемах, Одиссеев сын, у неё гостил только что.
Говорил Одиссею про сына Одиссея - как уплыл Телемах в море узнавать об отце, ни матери не сказав, ни деду. Казалось это Евмею чистой воды безумством. Боялся, что 7 Одиссея
177


нет в живых Телемаха. (А был, повторим, Телемах тем временем на обратном пути...)
А ещё он рассказывал Одиссею про жену Одиссея - как её сто и ещё шестнадцать женихов домогаются, разорители Одиссеева дома. А она всё ещё держится, держится, верность хранит Одиссею.
А ещё он рассказывал Одиссею об отце Одиссея, старике Лаэрте, совсем уже немощном, - как купил он давным-давно смышлёного мальчика - его самого, Евмея.
Разговорился Евмей, захотел выговориться - некому ему рассказывать, нет собеседников. Стал вспоминать детские годы.
Как воспитывался в семье Лаэрта с его младшей дочерью, Телемаховой тёткой. Как любила его Антиклея, мать Одиссея. А когда подрос, как ему поручили огромное стадо - как он стал над всем стадом начальником.
Что-то не спалось обоим. Попросил Одиссей-старик-нищий-странник рассказать Евмея о себе подробнее.
Рассказывал Евмей о сокровенном, о родине своей - острове Сирое: не знают там острой боли, не ведают, что такое зараза, умирают там в старости легко, безболезненно.
А сам он - царский сын. Сын царя Ктесия с острова Сирое.
Туг какая история.
Ребёнком его финикийцы похитили. Во всём виновата рабыня, красавица финикийка, которой доверял отец. Её соблазнил кто-то с корабля финикийского, пообещал забрать на родину, надо было ей только прийти на берег 178


в урочное время. Пришла - прихватила кое-что из добра хозяйского, а главное, привела с собой маленького Евмея, за которым была приставлена смотреть. Шесть дней плыли по морю. На седьмой сверкнула стрела Артемиды и прямо на палубе сразила насмерть изменницу. Тело её сбросили рыбам за борт. Мальчика привезли в Итаку продать в рабство. Лаэрт купил его, отец Одиссея.
Так, в темноте, накрытый овчиной, рассказывал свинопас Евмей о своей жизни.
Что чувствовал Одиссей, слушая эту историю? В песне, до нас дошедшей, о том не поётся. Известно, что молвил он, помолчав недолго: всё-таки повезло тебе с хозяином, счастливец. А на меня, скитальца, - одни напасти.


ОДИССЕИ И ТЕЛЕМАХ
собаки не залаяли - они подбежали к Телемаху и, мешая друг другу, стали тереться об его ноги, виляя хвостами и тихо повизгивая, словно жаловались на судьбу. Телемах редко заходил в эту лачугу - всего, может быть, несколько раз и в основном в детстве, - но собаки почему-то знали, кто хозяин - кто хозяин хозяина. Он так и думал, что собаки выдадут его раньше, чем войдёт во двор: Евмей уже стоял на пороге, ожидая появления гостя. Всё, конечно, говорило, что это свой, но он и представить не мог, кто этот свой.
Шаг, другой, третий, а Евмей всё ещё стоял неподвижно, боясь поверить своим глазам. Вдруг встрепенулся и кинулся Телемаху навстречу. Обнимал, целовал шею, голову, обе руки.
Счастье-то какое! Радость-то какая! И сразу ко мне? А я уже думал, пропал наш мальчик! Никогда не вернётся!..
180


Телемах прощал Евмею «мальчика» - улыбаясь, он переступил порог.
Старик в лохмотьях поднимался, освобождая место.
Не вставай, странник, сядь, сядь же. Здесь я не останусь без места. Вот он поможет.
Евмей уже вовсю помогал - укладывал ветки с листьями и прутья подушкой, всё это накрыл овчиной.
Телемах присоединился к трапезе. Протянул руки к еде (хлеб в корзине... вчера приготовленный поросёнок...).
Быстро, чтобы не зацепиться взглядом, скользнул глазами по незнакомцу, - не понравилось, что старик смотрит на него в упор.
Откуда он у тебя? - обратился к Евмею. Кто-нибудь знает, на каком он плыл корабле? Только не говори, что пришёл по воде. Так не бывает.
Он родом с Крита, ответил Евмей и, ничуть не стесняясь хранящего молчание странника, пересказал его историю: скитания по Египту, кораблекрушения, пираты, неудачная попытка продажи в неволю и тому подобное - весь тот вымысел, который услышал от него же вчера. Однако всё, что касалось возвращения отца Телемаха, он пропустил - ну не верил, не верил, что царь феспротов показывал сокровища Одиссея, будто бы им оставленные на время поездки к оракулу. Не стал повторять, что мнимый уроженец Крита рассказывал о якобы истинном Одиссее, возвращающемся в Итаку.
А говорил так Телемаху.
...Только представь: попутчики ограбили его, отобрали одежду, повесили на него лохмотья, они куда-то плыли 181


и повернули к нам - продать его в рабство. Он развязал верёвку на руках и бежал. И вот он здесь. Собирался пойти к женихам в услужение. Я отговорил. Без тебя его просто прибьют. Но раз ты вернулся, может быть, возьмёшь его к себе в дом?
Не возьму. Ты знаешь, кто правит в нашем доме сегодня. Их много, один я ничего не могу. Они все старше меня и, увы, сильнее. Со мной приплыл один славный бродяга, Феоклимен, странствующий прорицатель, я пообещал вознаградить его, если сбудется им предсказанное, но приглашать в дом не решился. Попросил Перея, друга моего, чтобы он приютил.
Неожиданно заговорил странник.
Терпеть разорителей своего дома? Видеть их и не гнать? Лучше погибнуть в неравной схватке с ними, чем позволять глазам смотреть, как бесчинствуют перед твоим очагом.
Я пришлю тебе хитон и хламиду, ответил Телемах, несколько озадаченный резкостью этого голоса: старик меньше всего сейчас походил на того, кто ещё недавно собирался в услужение... Послушай, всё не так просто.
Он начал было рассказывать историю сватовства женихов к своей матери, но почувствовал, что как будто оправдывается. К счастью, вспомнил о вещем сне, увиденном в Лакедемоне.
Меня собираются убить, сказал Телемах, знаю точно. Эту ночь проведу здесь, а там будет видно. И главное! - обратился к Евмею: надо сейчас же известить мою мать о благополучном возвращении сына. Пока это тайна. Говори с нею шёпотом. И пусть она пошлёт самую на182


дежную рабыню к моему деду, он тоже должен знать, что я живой.
Евмей немедленно отправился в город.
Телемах и старик остались одни в доме. Оба молчали. Странник неподвижно сидел у порога и незаметно - Телемах, впрочем, это заметил - за ним наблюдал. Разумеется, это не должно было понравиться Телемаху, но он не нашёл что сказать; сам не понимал, отчего сердце его забилось сильнее. А тут и вовсе необъяснимое стало твориться. Во дворе жалобно завизжали собаки, Телемах видел, как они, опустив хвосты и поджав уши, боясь залаять, убегают прочь. Он хотел спросить нищего, не странно ли это, - кого на сей раз могли почуять собаки? - но осёкся, потому что увидел, как старик резко поднимается с места. Лицо его озарилось восторгом и вместе с тем выражало почтительность и внимание, - он уставился куда-то в пустоту, словно видел то, что ускользало от глаз Телемаха. Вот он кому-то едва заметно кивает и торопливо выходит во двор. Кабы не испуг злых собак, что-то сам по себе означающий, Телемах решил бы, что старик теряет рассудок, - во дворе, остановившись у каменной стены, он с нею - это же видно! - разговаривает. Он снова и снова кивает стене, будто повинуется ей, будто соглашается с чем-то от неё исходящим.
Конечно, не со стеной разговаривал Одиссей, а с тем невидимым, кто стоял перед ним. А перед ним стояла Афина.
На этот раз она решила быть зримой исключительно для него одного. Замечательно, что, видимая только им, 183


она обрела для него - и только для него одного - образ прекрасной девы.
Телемах не мог видеть, как прекрасная дева, войдя в дом, сделала знак Одиссею, призывая выйти за порог. Он не только не видел, но и не слышал её - как она во дворе о чём-то говорила с этим нищим странником.
Между тем Афина велела Одиссею прямо сейчас открыться сыну (для того и пришла). Открыться и приступить к делу. Женихи обречены. Их ждёт погибель от рук обоих (так, по крайней мере, ей представляется финал этой истории), - самое время отцу и сыну обсудить, как будут действовать. А завтра - в город! Сначала он, а Телемах - следом. Сгораю от нетерпения, призналась Афина, тороплю месть. Знайте, я с вами. Ох, как мне охота вмешаться!..
А сейчас, проговорила Афина, видимая одному Одиссею, явись перед сыном, и в лучшем виде теперь!
Жезл её коснулся плеча Одиссея, и мгновенно, там, у дворовой стены, нищий странник преобразился в красавца.
Всё изменилось к лучшему - нет, к идеальному. Рост увеличился, возраст уменьшился. Морщины исчезли, кожа омолодилась, обрелась несравненная борода - густотой, чернотой и линией формы превзошедшая все бороды мира.
Белая одежда заменила лохмотья.
Полюбовалась Афина на творения своей божественной воли, сообразной столь же божественному вкусу, и удалилась довольная.
Вот в таком виде Одиссей явил себя перед сыном.
184


Был ошеломлён Телемах.
Якобы нищий якобы странник-старик - был, не иначе, одним из богов.
Не ведаю, кто ты, один из бессмертных! Явно из тех ты богов, кто необъятным небом владеет! Жертву тебе непременно воздам! Милостив будь! Молю о пощаде!
Послушай, сказал Одиссей. Никакой я не бог. Я отец твой. Я Одиссей.
Телемах не поверил. Смертные так не умеют - так, чтобы так...
Одиссей, немного смутившись, объяснил изменения тела, а также одежды, замыслом Афины Паллады. Нет, он смертный. Нет, он человек.
Кинулись оба в объятия друг друга.
В песне, дошедшей до нас, нашёл песнопевец такие слова, что, кто бы ни слушал об этом, он слёз не удержит.


ЖЕНИХИ В РАСТЕРЯННОСТИ
всех своих приключениях Одиссей не спешил рассказывать сыну, поведал только о том, как позаботились о нем феаки, снарядив на Итаку быстроходный корабль, и как встретил он на берегу ни много ни мало Афину Палладу, велевшую ему идти к свинопасу Евмею. Так и Телемаху во сне внушила Афина ту же полезную мысль: без промедления вернуться на родину, и сразу - к Евмею. А какая предвидится встреча, им не сказала - ни тому ни другому.
Стало быть, Афина решительно на их стороне. Одиссей утверждал: и Зевс тоже. Можно ли не пойти до конца с такими помощниками - а, Телемах?
Афина и Зевс! - радовался Телемах, как ребёнок. Отец и сын обсуждали порядок дальнейших поступков, - ими затеянное называется коротко: Месть.
Месть, или Расправа.
186


Оказалось, что со стороны женихов противостоять им будет более ста человек. Остров Дулихий один послал пятьдесят и ещё двух женихов, а ещё женихи есть с острова Закинфа, а ещё с острова Самы, не говоря уже о своих - ита- кийских... Да, многовато...
Но Зевс и Афина!..
Решили так: Телемах отправится в город, домой - иначе сказать, к женихам. Туда же Евмей приведёт Одиссея в облике нищего странника (того потребует Телемах - нечего, дескать, без дела сидеть, пусть идёт и подаяние просит!..). Телемах и мнимый нищий старик для посторонних, разумеется, не знакомы. Неизбежные издевательства над нищим странником со стороны женихов Телемах обязан оставлять без внимания - таково условие Одиссея. Ничего, Одиссей вынослив. А расплата близка.
Главное: ничем и никому не выдать в страннике Одиссея. Никто до времени не должен знать, что Одиссей уже здесь.
Есть ещё и такая задача: незаметно (стало быть, ночью) вынести из зала оружие - копья, латы, щиты... Подготовить помещение к предприятию. Только себе оставить необходимое.
Послезавтра всё разрешится.
Тем временем с тайным поручением известить Пенелопу о прибытии сына пришёл в город Евмей. Случилось так, что и корабль, на котором плыл Телемах, наконец добрался обходным путём до города, а с корабля послали вестника сообщить Пенелопе о возвращении Телемаха.
187


Оба посланника встретились у ворот дома, вместе поднялись к Пенелопе. Корабельный вестник при всех - при рабынях - торжественно провозгласил возвращение Телемаха. Евмей подошёл к царице и известил о подобном на ухо - шёпотом. Затем он удалился по делам старшего свинопаса.
Сколь велика была радость Пенелопы, столь же велик был страх женихов.
Вынужденно собрались на площади. Недоумевали, как мог секретный корабль, затаившийся в проливе между островами, пропустить корабль с Телемахом. Как не заметили его дозорные, поставленные на горе...
Живым Телемаха здесь не ждали увидеть.
Антиной предупредил других женихов, что, если жители Итаки узнают о затевавшемся покушении, а Телемах может и народ на площадь созвать, никому тогда из них не поздоровится. Вплоть до изгнания!..
Его предложение: Телемаха убить незамедлительно (он где-то здесь, на острове), Пенелопа сделает выбор, - ей вместе с мужем останется дом Одиссея, а что до собственности Телемаха - на всех поделить.
Амфином был против. Как отнесётся к этому Зевс? Надо сначала спросить у Зевса и только потом принимать решение.
Собрание согласилось с Амфиномом.
В итоге пошли в дом Одиссея - пировать, предаваться веселью.
Так могла бы рассказать Пенелопа.
188


...Они, как всегда, шумели внизу, когда Медонт, глашатай, предупредил меня, о чём говорили на площади... Вспыхнула ярость во мне: недолго думая, взяла двух служанок и спустилась к ним. Закричала в лицо Антиною: ты, безумец! Что ты замышляешь против моего сына?! Хочешь убить его, подлый человек? Ты позабыл, как твоего отца хотела толпа растерзать, когда он ограбил феспротов, наших союзников, как он метался по городу, пока Одиссей не укрыл его здесь, в этом доме, у нас? И теперь ты надумал погубить сына спасителя твоего отца, о негодяй! Слушайте все! Оставьте свои преступные замыслы! Иначе будет вам плохо!.. Евримах, он самый рассудительный из них, стал меня успокаивать. Подожди, Пенелопа, не горячись, тебя обманули... Неужели кто-то из нас, твоих женихов, способен убить Телемаха?.. Мы все его любим, ты разве не знаешь?.. Да задумай кто-нибудь из нас руку на него поднять... ты что!., горе такому, он и рукой шевельнуть не успеет... только за умысел покараем!., мы все защитим Телемаха!.. Это говорю тебе я, тот, кто сидел на коленях у Одиссея и - ты, может быть, помнишь - ел с его руки!.. Так Евримах говорил. Я привыкла ему доверять. Он единственный, с кем я могу подолгу беседовать... Я не сказала ни слова. Повернулась и пошла к себе.


НИЩИИ ПРИХОДИТ НА ПИР
не хотели замечать знаков приближающейся беды. А это был предпоследний день их жизни.
Всё как обычно. Днём собрались на площади, чтобы гурьбой пойти в дом Одиссея.
Там, на площади, встретился им Телемах. С напускной радостью поздравляли они его с возвращением. Восхищались его отвагой, скрывали к нему неприязнь.
Городская площадь невелика. Для жителей Итаки - одно из любимых мест в городе. Место собраний и встреч.
Вот и Телемах пришёл сюда в надежде встретить Фео- климена, бродячего предсказателя, которого взял с собой из Пилоса.
Вчера он не мог к себе пригласить гонимого Феоклимена, потому что сам, прячась от женихов, не ночевал дома. Того 190


приютил Пирей, товарищ Телемаха по плаванию в Пилос, но то было вчера. Сегодня сын Одиссея ходит открыто по городу, он выглядит уверенным в себе, при нём боевое копье, с ним две собаки, которых берёт далеко не на любую прогулку. Только что живым и здоровым он показался матери, уже не верящей в его возвращение, но даже не успел ничего рассказать толком, сразу же отправился сюда, на площадь. (В чём причина поспешности? - не в том ли, что не хотел сообщать об известии Менелая - про нимфу Калипсо, у которой семь лет в плену Одиссей? В песне, дошедшей до нас, на этот счёт ничего не поётся...) Как бы то ни было, Феоклимен, за которого считал в ответе себя Телемах, ему действительно встретился, - и вот уже недавний попутчик у него в гостях. Оба приняли омовения в купальнях; облачённые в чистые одежды, оба предстают перед Пенелопой, слегка задетой неразговорчивостью сына.
А со двора доносятся голоса. Женихи уже здесь, и, пока ещё не пригнали к обеду всех домашних животных, они состязаются в метании диска - кто дальше.
Рассказ Телемаха подробен: где был, с кем встречался... Самое главное - об Одиссее. Тут ясно одно - жив отец и, по крайней мере, ещё недавно был в плену у нимфы Калипсо.
Залог правдивости сообщения - всезнайство морского старца Протея (от этого божества узнал Менелай о судьбе Одиссея).
Феоклимен, со своей стороны, известил Пенелопу - даром что прорицатель - о большем, о значительно большем - птицу-вещунью видел он с корабля. Вот его слово:
191


Одиссей уже здесь, на Итаке, и скорая погибель грозит женихам.
Между тем во двор на убой пригнали свиней и быка, дело осталось за козами и баранами.
Этих гнали уже по тропе главный козовод Меланфий и два ему подчинённых подпаска.
Впереди был священный источник - ключ бил из скалы в обложенный камнями водоём, откуда итакийцы брали питьевую воду. Здесь же, перед алтарём, приносили жертвы нимфам.
Вот здесь и встретится Меланфий с Одиссеем.
Чуть ранее вывел Евмей нищего старца из дома (Афина вновь состарила Одиссея). По правде сказать, он не был уверен, что доберётся ветхий странник до города. Не знал, какую лучше дать ему палку - более на посох похожую или же на клюку?
Мог бы так в скором времени сказать козопас Меланфий - а точнее, тень его в царстве мёртвых.
...Доставлял я в тот день коз на пир женихам, это так: два подпаска гнали, значит, коз, а я рядом, я за коз перед женихами в ответе - значит, им доставлял: я главный козопас. Мне, главному, допускалось стол с женихами делить, подливать вина, когда им хотелось, и вообще - женихами я был уважаем. Некоторые меня самого за жениха принимали!.. Доставляю, значит, по тропинке в гору, а мои, значит, гонят коз по тропинке, и тут, у источни192


ка, значит, где нимфе алтарь, все его знают, мы двоих обгоняем - свинопас Евмей ковыляет, а с ним какой-то оборванец, нищий с палкой едва тащится. Это надо поискать у нас ещё таких оборванцев!.. Ну и как мне не сказать: образины ваши одна другой лучше! Ты, кажись, это, значит, вместо свиньи гонишь? Ну, молодец! Где ты откопал чудо такое? Из какой канавы вытащил? Пень трухлявый выглядит краше. Куда ты ведёшь его, не к женихам ли?.. А он и верно к женихам ведёт. С ума спятил. Что же, спрашиваю, он там у нас побираться будет?.. Так нас вытошнит всех за столом от одного его вида! Говорю, гони ты прочь эту нищую дрянь в лохмотьях. Оба молчат, а мы с козами их по тропе обгоняем - я как, значит, вдарю ему ногою в бедро! Хорошо так, смачно вмазал!.. А сам вперёд, наверх, дальше. Оглянулся: тропа крутая, а он устоял, значит. Ещё я подумал: стойкий какой, устойчивый!.. И не пикнул! Зато Евмей заверещал, руки к алтарю протянул, стал, понимаешь ли, к нимфам взывать - чтобы вспомнили жертвы, которые, значит, им Одиссей приносил, и вернули бы его поскорее, а уж он с этим негодяем разделается!.. Со мной, значит. Будто я кощун какой-то - человека перед священным ключом избиваю... Сказал я ему: дурак ты, дождёшься, что продадут тебя в заморское рабство! Ударил бы, да отошёл уже далеко. А нищий - как немой, только вижу, что злость таит. А ведь он, значит, мог меня там и грохнуть на месте. Снёс бы мне голову своей клюкой... Ну почему, почему он так не сделал? Это была бы лёгкая смерть... Здесь, в царстве Аида, я бы благодарил богов за то, что
193


так получилось... Откуда ж мне было знать, кто он?.. Кто же знал из нас, чем это кончится?..
Это первое оскорбление из тех, что перенёс Одиссей, возвратившись в Итаку. Раб ударил хозяина. Ну-ну.
А у этого Меланфия есть ещё сестра - Меланфо, была когда-то любимицей у Пенелопы, воспитывалась как дочь; так вот она себя тоже покажет.
А ещё у него шесть братьев, все они вместе со своим престарелым отцом живут за городской стеной у старика Лаэрта, отца Одиссея, вместе ухаживают за плодоносным садом. Эти жизнь будут готовы за Одиссея отдать, а те двое - те жизни впустую из-за женихов лишатся, вот как в семьях бывает.
В нищем облике, с клюкой, не знал ещё Одиссей, подходя к дому, кто из рабов с ним, а кто против.
Прислушался. Звучали струны кифары, потом послышалось пение: голос принадлежал Фемию, песнопевцу, украшению пира.
Вспомнил Одиссей родное жилище - от двойных ворот до последнего закутка в доме - и мощёный двор, и комнаты вереницей...
Входить вместе было нельзя - решали с Евмеем, кто первым переступит порог. Старший свинопас боялся оставлять нищего старика во дворе - вдруг камнем прибьют, опять же - собаки. Иди, сказал Одиссей, не боюсь ни того ни другого.
Во дворе Одиссей остановился у навозной кучи.
На ней лежал старый охотничий пёс.
194


Дряхлый, шелудивый, блохастый, всеми брошенный и забытый, он издыхал.
Аргус - застыло пёсье имя на губах Одиссея - едва сдержался, едва не выдал себя.
Это был Аргус, вскормленный Одиссеем, лучший из охотничьих псов. Одиссей помнил его быстрым, отважным, выносливым, наделённым необыкновенным чутьём и зрением. Аргус с трудом поднял голову и, увидев Одиссея, прижал уши - он узнал хозяина. Тяжело задышал, вильнул хвостом, сил подползти не было. Смотрел в глаза долгожданному человеку. Одиссей отвернулся от Евмея, чтобы не показать слезу, побежавшую по щеке, быстро провёл рукой по лицу. Аргус уткнулся мордой в навоз и, счастливый, умер.
Вошёл Евмей. Пир разгорался.
Евмей увидел, как Телемах подаёт ему знак рукой, подошёл, сел рядом - на расстоянии от Антиноя.
Телемах знал, что следом за Евмеем появится Одиссей в облике нищего старика. Трудная задача была у Телемаха - ничем не выдавать сыновние чувства к отцу. Что бы сейчас ни произошло с нищим странником, какие бы ни наносились ему оскорбления, Телемах должен сдерживать себя, так он обещал Одиссею; сдерживать - до поры, до того, как наступит расплата.
А вот и он.
Вошёл. Привалился спиной к стене, опустился на пол. Пирующим было мало дела до пришедшего, но некоторые его заметили и удивлённо переглядывались.
195


Мог бы так в скором времени сказать жених Антиной - точнее, тень его в царстве мёртвых.
...Кто пустил? Откуда взялся? Вошёл и сел у порога. У нас изысканные кушанья, превосходное вино, у нас музыка звучит, песнь исполняется, а этот в своих отрепьях сидит, по сторонам поглядывает, дряхлый, мерзкий старикашка - смотреть тошно. Телемах ему мяса посылает и лепёшку ещё, Евмей несёт подачку от стола к порогу, а Телемах громко так, чтобы другие слышали, велит Евмею передать нищему, чтобы не стеснялся, был смелее, шёл бы сюда - просить подаяния. Эге, думаю, хочешь показать, кто в доме хозяин. Ну давай, давай... Только у них всё хитрее было. Сговор у них был, как потом оказалось... Когда он пошёл с котомкой своей, все, как я, спрашивали, откуда явление? Никто понять не мог. Тут Меланфий объявляет, что его Евмей привёл, он их вдвоём встретил, когда коз к нашему столу гнал. А я видел, они порознь входили. Тут бы мне и сообразить, что дело нечистое. Да я вместо того ругаться стал, а им только это и нужно было. Ты, позорище двуногое, на свиньях свихнувшееся, говорю я Евмею, какого рожна ты этого едока привёл? Чтобы он обжирал твоего хозяина - так, что ли? Тут Телемах, конечно, прицепился к слову - как же, как же, это он ведь хозяин. Он мне, видите ли, разрешает... по-хозяйски так разрешает... подать со стола... дескать, он-то не обеднеет... а вот за меня ему страшно, потому что мне, видите ли, легче обожраться вусмерть, чем дать крошечку хлеба кому-нибудь. Ах ты, зараза!.. И этот тоже, он уже понабирал у других котомку чуть ли не целую и ко 196


мне подваливает. И талдычит мне о своей жизни корявой... про каких-то пиратов, про какой-то Египет... Да что же это такое? Да почему я терпеть это должен? Хочешь, чтобы тебя отсюда за ноги выволокли?.. А он мне сказал (это мне!..), что я глуп настолько же, насколько хорош лицом... И пошёл от меня. А я скамейкой - да со всего размаха - в спину ему!.. Сила есть у меня, диск отлично метаю, а он только плечами дёрнул и дальше идёт... Сел на пороге и оттуда, глядя на меня, вещает со зловещим спокойствием: я даже не понял, что он сказал, понял только, что не доживу до свадьбы... Меня трясёт, а наши - тоже хороши: побойся нищего обижать, можешь напороться на бога, - часто бессмертные принимают нищенский облик, чтобы испытывать смертных... А я вот так теперь понимаю: с бессмертными проще... К ним знаем подход... Жертвы, молитвы... Хуже напороться на смертного, не намеренного прощать...
Могла бы так сказать Евриклея.
...Ах, как расстроилась госпожа, узнав, что в доме её Алкиной обидел нищего странника!.. Да чтобы его самого Аполлон стрелой поразил, как он в других скамьями кидается! А я говорю: услышат боги наши молитвы, вернётся Одиссей, он им покажет! А мне госпожа: что за странник такой? Вдруг он знает об Одиссее? Послала госпожа позвать Евмея, чтобы он рассказал о страннике. А тот пришёл и обрадовал: странник этот где только не побывал, слушать его заслушаешься, есть у него вести об Одиссее! А мы ему: да что же ты молчал, зови 197


скорее! Сходил за ним Евмей и вернулся ни с чем. Сказал, что нельзя к нам пойти на глазах пирующих, больно злы они и драчливы, лучше подождать до заката, когда по домам разойдутся. Госпожа: и то верно! Будем ждать, когда ночь наступит.


ИР. БОЙ НИЩИХ
тем в дверях возник некто Ир, местный забулдыга. Обжора и выпивоха, этот нищий был постоянно и сыт, и пьян, потому что, будучи попрошайкой, хорошо прогибался перед каждым, кто был сильнее его или имел что-нибудь за душой. К таковым, ему смекнулось, не принадлежал предряхлый старик, неизвестно откуда притащившийся к женихам, - наверняка соперник по попрошайничеству и явно слабак. Ир зубы съел на оскорблениях.
Кыш, кыш, развалюха, кыш отсюда, проваливай! Пшёл вон, сморчок! Хочешь, тебе шею сломаю? О тебя другие брезгуют руки марать, ну так я тебя вышвырну, или нет - вытащу за ноги!
Одиссей усмехнулся: это ничтожество собиралось прогнать его из собственного дома.
199


Уважаемый, неужели я тебя чем-то обидел? Думаешь, тебе меньше достанется, если я буду здесь? А вот мне кажется, тебе давно не давали уроков вежливости. Не заставляй меня вспоминать молодость, я всегда умел учить подобных тебе. Поверь, без тебя дом Одиссея, Лаэртова сына, станет только светлее.
Ты! Болтунишка, трепло!.. - вскипел Ир. Уж не хочешь ли ты со мной на кулаках потягаться, козья какашка? Давай, если ещё не обделался!
Восхитительно! - вскричал Антиной, услышав перепалку двух нищих. Боги хотят нас порадовать увлекательным зрелищем! Бой нищебродов! Победителю - требуха! Кроме того, он получит священное право попрошайничать у нас во всякое время и главное - единолично! Других - отсюда взашей!
Ир, воодушевлённый вниманием зрителей, подбоченился, распрямил грудь и в знак презрения к противнику выпятил нижнюю губу.
Надо было скинуть одёжки. Набедренная повязка - форма кулачных бойцов.
Все ахнули: лохмотья старика, оказывается, скрывали могучее молодое тело. Увидев мощные мускулы, Ир задрожал от страха.
Да уж, не повезло тебе, сказал Антиной перепугавшемуся Иру. Придётся выкладываться. Только знай: проиграешь - я продам тебя царю Эхету. Он с радостью тебе отрежет не только уши и нос, но и то, что больше всего по вкусу его голодным собакам.
200


В песнях, дошедших до нас, больше о том государе ничего не поётся, но кое-что про него нам известно: Эхет - царь полоумный; злодей ради злодейства, убийца ради убийства, мучитель ради мучений. Дочь свою ослепил. Чужеземцев всех убивает.
Если б не эта угроза, Ир просто бы смылся. Поздно теперь... Зрители хотели побоища. Окружив бойцов, они весело подбадривали Ира, чья фигура и чей настрой не предвещали победы.
В песне, дошедшей до нас, о божественной помощи только самая малость, но всё же поётся: будто бы рядом со своим подопечным незримо стояла Афина. А для чего? Одиссей не нуждался в подмоге. Возможно, сама она в чём-то подобном нуждалась - через это себя для него как-то так проявить.
Ир первым нанес удар - отчаянный, в плечо. Одиссей не почувствовал, он был занят другим - мыслью о действенности намеченного удара: отправить ли им наглеца в царство мёртвых или всё же проявить сдержанность, чтобы не выдавать себя окончательно. В самом начале, лишь только отпустив кулак по направлению головы Ира, Одиссей склонился к первому, но, стоило этой гире пройти полпути, передумал и нашёл в себе силы силу удара умерить. Все видели, как вмялась кость с правой стороны головы злополучного забияки, он отлетел в сторону, изо рта его забила кровь, мешавшая ему кричать от боли, а ноги его заколотили по полу. Зрителям это показалось ужасно смешным. Оставив их покатываться от хохота, Одиссей утащил 201


Ира за ноги во двор, прислонил к стене и сказал: отгоняй собак и свиней и больше не воображай себя предводителем нищих бродяг, умней, дубина, если ещё не поздно. И вернулся назад.
Так бы мог в скором времени говорить жених Амфином, сын Ниса, а точнее, тень его в скором времени так могла бы сказать - в царстве мёртвых.
...Старик изумил всех, а меня, честно скажу, по-настоящему восхитил. Этого Ира надо было давно наказать. Старику за его победу дали жирный кусок телячьего желудка, с кровью, один из лучших, эта еда предназначалась для нас, женихов, но мне показалось, этого мало, и я преподнёс ему кубок вина: пусть завершатся твои невзгоды, странник, ты достоин лучшей жизни - удачи тебе. Он посмотрел на меня исподлобья. По-моему, он не радовался ничему - ни своей решительной победе, ни прекрасному мясу, ни моему пожеланию. Меня смутило, что он сказал мне в ответ, и сильно встревожило. Ты славный парень, Амфином, сказал мне этот нищий старик. Твоё место не здесь. Что ты тут забыл среди этих негодяев, разорителей чужого дома? Скоро вернётся Одиссей, поверь мне, он наведёт порядок. Признаться, я бы не хотел видеть среди их трупов и твоё мёртвое тело. Уходи отсюда. Забудь эту свору... Он так сказал. Меня поразили эти слова. И почему я его не послушал? Я действительно собирался уйти. Но какая-то сила меня оставила здесь. Кто-то остановил как будто.
В песне, до нас дошедшей, эта сила не то чтоб воспета, но обозначена гласно... Она - (авторский!) выбор Афины 202


Паллады, увлечённой драмой о мести. Это решение сово- окой богини отводит злосчастному Амфиному суровую роль Избравшего Путь - того, кто будто бы сам навстречу идёт неминуемой гибели.
Боги любят куда-то вести.
...Быстро темнело. Расходиться по домам женихи не спешили. Ночь наполнялась гульбой - с плясками, пением. Словно что-то подсказывало женихам (Афина здесь ни при чём), что эта ночь в их жизни будет последней.
Освещение - забота здешних рабынь. Принесли три светильни, хвороста к ним на растопку, поленья...
Ну-ка, рабыни дворца Одиссея, сказал Одиссей, брысь наверх, там по вам нитки и прялки скучают. Помогайте царице. Огонь беру на себя. Хоть до утра пусть гуляют. Ничего, я вынослив.
Этим он рабынь рассмешил.
Но одна - хорошенькая лицом Меланфо - взбесилась.
А рабыни так могли бы сказать.
...Жаровни внесли. Нам следить за огнём полагалось. А он говорит: идите помогать госпоже, здесь вы не нужны. Огонь беру на себя. Вот тут и завелась Меланфо... Кто ты такой, говорит. Тоже мне повелитель нашёлся. Ты старый бездомный болтун, и не более, старый дурак. Пришёл ниоткуда и распоряжаться надумал. Больно смел ты, как я погляжу! Доходягу пришиб - нашёл чем гордиться! Посмотри на людей благородных. Любой тебя выбросит за ворота, если только захочет! Кровью своей захлебнёшься, 203


ничтожество!.. Так она говорила - не знала, кто он. Даже повторять страшно. Но ещё страшнее, что он сказал. Тут он как рявкнет: ах ты, злая подлюка! Вот скажу про тебя Телемаху, он велит порубить тебя на куски!.. Так он крикнул. Испугались мы страшно, и эта дура Меланфо притихла. Она ведь потому так смела, что крутит давно с Евримахом. А тот убеждён, что добьётся руки госпожи... Станет хозяином царского дома... если Одиссей не вернётся... В общем, так нас этот старик напугал, что мы мигом сбежали, пусть сам огнём занимается, если умеет...
Ловко следил за огнём Одиссей - света в зале хватало. Видел пирующих въяве, а мысленно - жестокие картины их истребления. Афина тем временем зложелательством их сердца наполняла, побуждая женихов к оскорбительным жестам, - тем помогая мстительности распалиться в душе Одиссея.
Так бы мог Евримах говорить - тень, вернее, его в царстве мёртвых, и очень скоро, так могла бы сказать.
...Не сам это я, меня принуждала какая-то сила его оскорблять. Мне теперь это видится так. Эта сила - через меня - в нём нарочно злобу и ненависть к нам разжигала, к безобидным женихам Пенелопы. Но не спорю, и мне почему-то хотелось его выставить на смех. Я тогда объявил: подумайте только! Как стало светло! Этот нищий бродяга не посланник ли чей-то? Посмотрите, не огонь освещает нам залу, но плешь победителя грозного Ира! О, как меня ослепляет эта превосходная лысина!.. Все смеялись, все 204


сильно смеялись. Я тоже - со всеми. Помню взгляд его исподлобья... Нет, в нём не было злобы... В нём было веселье... Но веселье зловещее... Этот взгляд меня разозлил. Я его обвинил в любви к дармовщине. В том, что брюхо его ненасытно. Такие, как он, не способны к работе - ни к чему не способны, - только бы жрать, ни за что не платя... У него подвешен язык. Речь выдал дерзкую, для меня оскорбительную. Обрисовал изощрённо словами, как буду будто бы я убегать, появись тут Одиссей... Вывел он меня из себя. Схватил я скамью и бросил в него, но он увернулся - попала в руку рабу, виночерпий выронил чашу, упал, взвыл от боли... Тут все стали кричать...
Так и было: все стали кричать... Кутерьма началась. Говорили, что этот старик причина раздора. Кем он послан сюда? Кто его звал? Какое веселье, когда он заставляет нас бросаться скамьями?
Тогда встал Телемах: буйноголовые! Вы пьяны! И в этом раздора причина!.. Спать пора. Не пора ли домой?
Женихи сразу притихли. Не ожидали такой смелости от Телемаха.
Амфинон, лучший из них, его поддержал. Просил отстать от старого путника. Призвал виночерпия (знать, рукой он владел - не сломалась) наполнить кубки вином - и, возлияния свершив, разойтись по домам.
Гости вняли призыву.


ИЗЪЯТИЕ ОРУЖИЯ
мог бы так потом рассказать.
...Все разошлись. Отец промолвил: пора!.. Нам предстояло важное дело. В эту ночь мы должны были вынести из зала оружие и сложить его наверху, в кладовой. Подготовиться к завтрашнему пиру. Когда придут женихи и заметят, что оружия нет, я должен буду сказать, что всё из-за дыма и копоти. Решил убрать, потому что копоть губительна - как для дерева, так и для меди. И мне не безразлично наследие отца, на которое прежде я не обращал внимания. Другой довод: буянство гостей. Вдруг вы напьётесь и начнётся раздор (вчера всё к этому шло), надо ли мне, чтобы в моём доме вы спьяну стали бы друг друга кромсать и дырявить? Оружие здесь ни к чему. Двадцать лет никто не трогал его, двадцать лет его разъедала копоть и пропитывал дым. Я принял решение. Так бы я завтра им отвечал.
206


Отец не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как мы переносим доспехи. Мало ли что заметят рабыни, а завтра проговорятся.
Здесь помочь могла Евриклея. Сказал ей: няня моя, я повзрослел. Вижу, что никуда не годится позволять дыму и копоти разъедать воинские сокровища отца. Хочу сейчас же убрать. Закрой служанок в их комнатах, чтобы они не мешали. Дело это мужское.
Евриклея обрадовалась моему желанию сохранить достояние Одиссея. Одно её беспокоило: кто мне будет путь освещать, если запрём рабынь. Это их дело.
Пусть освещает странник. Надо же ему как-то отрабатывать еду и кров.
Вот как я строго сказал.
Так и сделала Евриклея - закрыла рабынь, и никто не увидел, что видели мы.
Я не сразу это заметил... Случилось необыкновенное... Нам было светло!
Не было у нас никакого светильника - только оружие в руках: копья, щиты, шлемы... и всё же откуда-то свет подавался. Мы шли с отцом, а свет упреждал нас, раздвигая кромешную тьму перед нами - над полом, над ступенями, в дверных проёмах... Когда я это понял - что неоткуда свету браться, - почувствовал страх.
Я сказал: отец! Что это? Нам как будто кто-то из богов путь освещает... Нет факела ни у тебя, ни у меня... Разве это не чудо?
Тише, тише! - быстро проговорил отец. Иди и не думай об этом. Это нас не касается. Просто - идём.
207


А когда мы перенесли оружие, он так сказал: ступай спать, а мне ещё встречаться с твоей матерью, расскажу ей об Одиссее. Хотел бы я знать ещё, о чём думают рабыни. Всё завтра.
Я оставил его в зале, откуда мы вынесли всё оружие, и скоро уже в своих покоях призывал добрый сон. Слышались голоса рабынь, выпущенных из своих чертогов, - им предстояло убрать за отпировавшими женихами. Я опустил веки, но всё равно перед глазами стоял тот невиданный свет. Я думал, что же он значит, и с мыслью о нём я уснул.
А значил он одно - помощь Афины. Это она, незримая, шла впереди и несла золотой, впрочем тоже незримый, светильник.


ПЕНЕЛОПА И СТРАННИК
могла бы так рассказать.
...Давно стемнело. Внизу убирали столы. Я решила спуститься. Честно сказать, я боялась, что он ушёл. У него, полагала, довольно причин не задерживаться в этом доме. Я не была уверена в том, что Телемах сумеет его остановить и оставить. К счастью, он был здесь, в зале. Правда, эта пустоголовая Меланфо его громко бранила и как раз за то, что он не убрался из дома. Бранилась последними словами, кричала, что бросит в него головню из жаровни, если он немедленно не уберётся. Я не успела заткнуть ей рот, потому что, прежде чем спустилась по ступеням, он сам стал отвечать. Он говорил так: да, ты в этом права, я бездомный старик. Когда-то я был богат, но богам стало угодно сделать нищим меня. Во всем воля богов. Ты красива и молода, но и это пройдёт. Всё может перемениться для тебя раньше, 8 Одиссея
209


чем ты способна это представить. Вернётся Одиссей и спросит с тебя за твои слова и поступки. Но даже если он не вернётся, помни: Телемах всё знает о тебе, всё видит.
Я вошла в залу и сделала ей внушение. Этот человек гостит в моём доме - кто тебе позволил гнать его?
Мне подали стул, украшенный слоновой костью. Села. Стало быть, выразила готовность к долгому разговору.
В светильнях уже потускнел огонь, но света хватало, чтобы рассмотреть пришельца.
Действительно, он был стариком. Лицо всё в морщинах - глубокая старость, но что удивительно, руки - не старика. Нет, это были руки - грубые, совсем не холёные - человека, испытавшего многое в жизни, но они не были руками старика.
Лгать не буду, он никого не напомнил - ни внешностью, ни голосом. Нет, я не говорила Евриклее о сходстве, я сказала тогда о другом, о подобии: что, может быть, и Одиссей так же скитается где-нибудь, похожий на этого человека. И всё. Это потом Евриклея будет уверять, что уже в самом начале - ещё до омовения ног - в голосе пришельца ей послышалось что-то знакомое. Она и по росту была готова распознать, кого нянчила в детстве. И даже возраст его будто бы навёл её на мысль о каком-то сходстве... О каком же сходстве по возрасту она могла говорить, когда лицом они оба были ровесниками?
Также не скажу, что меня смутил его взгляд, хотя про себя и отметила - цепкий, внимательный.
И всё же я скоро позволила себе откровенность, признаться, для самой же себя неожиданную.
210


Сначала, конечно, спросила, кто он, где он родился, кто отец и мать у него.
Вместо ответа он произнёс речь о моей красоте и моих добродетелях, причём изящество слога меня изумило; странно было слышать такое от человека в лохмотьях. Из слов о моём совершенстве он как-то сумел вывести просьбу не расспрашивать его об одном - где отчизна его, ибо пережившему невзгоды дурно слезам предаваться, когда тебе здесь предоставляют приют. Слёзы-де ничего не исправят, а рабыни подумают, что это вино виновато.
Мне безразлично, что подумают рабыни. И я заговорила о себе - о своих бедах. Не знаю, хотела ли ответной от него откровенности или просто была потребность изъяснить в словах себя и свои напасти... но, клянусь стрелой Артемиды, я не ожидала сама, что способна так легко довериться незнакомцу. О красоте своей сказала, что он ошибается: свою красоту я потеряла двадцать лет назад, в тот день, когда мой муж Одиссей отправился на войну в Трою. Заговорила о нынешнем моём положении - всё против меня, и владетели иных государств, и знать моей Итаки - все полагают, что я должна выйти замуж. К тому даже склоняются близкие, включая родного отца. Ты, добрый путник, видел моих женихов. Ни один из них мне не нужен, и вообще - я не хочу никого, кроме моего Одиссея. Одиночество я бы предпочла браку, но мне кажется, я всё меньше и меньше принадлежу себе. Изо дня в день, вот уже четвёртый год, они - каждый во что горазд - домогаются моего покорного «да», требуют от меня выбора. Немало самоуверенных, давно уже мнящих себя моим 8*
211


будущим мужем, другие, их большинство, даже не мечтают жениться на мне, и тем не менее они каждый день являются в этот дом, в дом Одиссея, забивают быков, коз, свиней - разорители дома - и пируют, пируют, пируют!.. Я не знаю, сколько их... Больше сотни, уж точно... Их много!
Рассказала о своей былой хитрости. Я тогда женихам объявила, что сделаю выбор только после того, как сотку погребальное покрывало для престарелого тестя. Отец Одиссея достоин богатого покрывала. Вот и ткала все дни напролёт. А ночью - при факеле, - что соткала, всё распускала. (Вот говорю, а сама думаю: мужчине всё равно не понять, что значит «распустить сотканное», это как «ткать в обратную сторону» - гораздо труднее, чем просто ткать...) И так день за днём, ночь за ночью... время тянула... Почти три года водила за нос женихов, пока не предала меня моя же рабыня, да ты с нею знаком - она кричит на тебя... Антиной, самый наглый из них, не постеснялся обвинять меня всенародно на площади - это было недавно, сорока дней ещё не прошло! Антиной - это тот, который в тебя бросил скамейкой, и ещё Евримах, он тоже, сказали мне, бросил скамейкой в тебя, но не попал, - вот они и считаются главными женихами!
Я так говорила, он слушал. Я спросила, как его имя. Он ответил: Эфон.
Блестящий?.. Пламенный?.. Хорошее имя для нищего. Но почему же он ничего не скажет мне об Одиссее? Правда ли, что он встречался с ним, правда ли, что есть о нём какие-то вести?
212


Спрашивая так, я сама не верила, что утвердительный ответ на это будет правдивым. Не верила - или боялась поверить?
Но вот Эфон сказал мне, что принимал Одиссея на Крите, когда тот плыл на войну, - и я, услышав, заплакала.
Двадцать лет назад! На Крите!.. Буря была... Их корабль прибило к острову Криту... Двенадцать дней гостил Одиссей... у... у него?., у Эфона?
Был не таким тогда этот Эфон - почему бы не гостить у него царю Итаки?..
Он рассказал, как принимал Одиссея. Какие подарки ему подарил - гостевые.
Двадцать лет это было назад, а я слушала и ревела.
И почти что не верила.
Много подобных историй рассказано мне, никогда не попрекала я их сочинителей.
Всё же спросила: во что одет был Одиссей?
И тут Эфон мне описал, во что одет был Одиссей, в мельчайших подробностях.
Рассказал о пурпурной мантии, шерстяной, застёгнутой на золотую бляху... а на бляхе той охотничий пёс держит лань когтями... описал хитон светло-золотистого цвета... Всё то описал, что я сама ему в путь собирала...
А ещё при нём был глашатай необыкновенно плечистый. Знаком и он мне.
Стал мне Эфон рассказывать о своей изломанной жизни - знатного рода он был и повидал многое, и стало мне ясно, почему двадцать лет назад замещал он 213


самого царя на Крите (сказать попросту - своего брата), а двадцать дней назад принимал его царь феспро- тов... Вот тогда и увидел он, совсем недавно, сокровища Одиссея, взятые им в Итаку, а самого Одиссея не встретил потому только, что тот отправился в Додону к оракулу - было что спросить о своём возвращении у священного дуба.
Появится здесь Одиссей до луны новой. Может статься, он уже рядом.
Эфон обогнал его ненадолго. Одиссей вот-вот возвратится.
Двадцать лет ни от кого я не слышала столь ясной речи, двадцать лет никого не встречала со столь острым умом. Двадцать лет ждала я домой Одиссея - до того дождалась, что боюсь поверить.
Рассказала я доброму путнику, что придумала. Хочу женихам завтра дать лук Одиссеев: кто сумеет натянуть тетиву и стрелу послать сквозь перекрестья двенадцати поставленных в ряд секир, тот и станет моим избранником. Что-то не верю я, что кто-нибудь справится.
Засмеялся он: идея хорошая. Надо поторопиться только - скорее провести состязание...
А я сказала, что ему сегодня спать на мягком ложе приготовят мои служанки и что будет ему хитон вместо лохмотьев.
От того и другого он отказался. Спать привык на суровой постилке, и одежда ему та удобна, что на нём.
И тогда я просила его, гостя дома, не отказываться от омовения ног - пусть дозволит.
214


В доме Одиссея, мне ответил странник, молодую рабыню он к ногам не допустит, но если есть пожилая, чьи дни и годы числу его потерь отвечают, то тогда можно.
Кликнула я Евриклею, - скоро перед ним таз блеснул медью, видела я, как она кувшин поднимает... и тут произошло что-то со мной странное...
Обморок не обморок, а будто я куда провалилась, а потом вынырнула - и всё на месте, всё как было, и всё же... - словно что-то случилось, покуда меня здесь не было, покуда я отвлекалась на что-то.
И как будто Евриклея глаза от меня прячет. И на лице у неё - не то радость, не то страх, не то надежда... Поймала я взгляд её и взглядом спрашиваю: в чём дело, Евриклея, что происходит? И она отвечает взглядом: ничего не происходит, всё хорошо, всё просто здорово...
Так могла бы рассказать Пенелопа.
Всё, кроме того, что с нею происходило - вроде обморока.
А то с нею происходило тогда вроде обморока, что была она отвлекаема Афиной Палладой. Очень за нею внимательно Афина следила.
И было от чего Пенелопу отвлечь. Вот что на самом деле случилось.
Евриклея Одиссея узнала.
А узнала по шраму на ноге, у колена.
Взяли в давние времена юного Одиссея старшие на охоту. Он столкнулся один на один с огромным вепрем, су215


мел свалить зверя ударом копья в плечо под шею, только тот клыком прежде отхватил от ноги Одиссея шмат мяса. Кость осталась, по счастью, не повреждённой, а кровь - что кровь? - заговорили.
Знала Евриклея этот рубец. Как увидела его, так и пролила воду.
Одиссей, это ты? Солнышко наше!.. Радость-то какая, мальчик мой милый!
Схватил её Одиссей за плечи и повелел молчать, не говорить ни слова. Повелел кормилице никому ни-ни, что узнала. Повелел строго хранить тайну.
Быстро тогда они на Пенелопу взглянули. А она плыла, плыла... - в пустоту глядела.
Принесла Евриклея другой кувшин с водою - совершила омовение ног, больше не сказав ни слова.
Вспомнила сон тогда Пенелопа, не могу найти, говорит, ему объяснение. Двадцать гусей моих орёл истребил, я их кормила. Оплакивала мёртвых гусей, они во дворе лежали. Вдруг вернулся орёл и по-человечески молвил: это не гуси, а женихи твои, Пенелопа, а я не орёл, а твой Одиссей, боги хотят, чтобы я возвратился... Вот сон каков.
Что же тут объяснять, спросил Одиссей. Всё ясно.


НОЧЬ ТРЕВОГ И НАДЕЖД
первые
за многие годы Одиссей провёл ночь у себя дома. На полу в проходе он расстелил грубую шкуру вола, побросал на неё овчины, благо она здесь под рукой, ибо прожорливы женихи, - вот и вся постель. А покрывало принесла Евриклея - тёплое. Но не было ему покоя: то мысли о завтрашней мести тревожили его рассудок, то изводил сердце гнев на распутниц рабынь, с хохотом выбегавших наружу для любовных утех с женихами их госпожи. Сна не было, он ворочался, злился, сдерживал себя, чтобы не встать и не навести порядок, пока наконец его не навестила - как поётся в песне, дошедшей до нас, - Афина Паллада в образе девы. Почему ты не спишь, Одиссей? (Или это был уже всё-таки сон?) А как мне уснуть, если ещё не придумал, что сделаю с женихами? Их действительно много. Больше, чем я представлял. Хорошо, допустим, я их всех истреблю.
217


А что дальше? Родственники убитых придут мстить непременно... Эх, Одиссей, Одиссей!.. - упрекала его Афина. Царю не к лицу неуверенность. Разве он и она - они не вместе?
Пенелопа проснулась. И заплакала. Потому что сон был слишком счастливый, а явь слишком отличалась от сна. Виделось во сне Пенелопе, что Одиссей лежит с нею рядом и что такой он, каким покидал Итаку. И казалось ей, что это не сон. А это был сон.
Плакала Пенелопа и звала Артемиду пронзить ей грудь стрелой, чтобы она успела умереть с образом Одиссея в измученном сердце, прежде чем оно буднично подчинится обречённости и тщете.
Услышала ли Артемида её, никому не известно, но в сон Одиссея плач Пенелопы проник - словно была она рядом, словно склонялась над ним, и казалось ему, что был он узнан.
Открыл глаза Одиссей, и был он во власти тревоги; птица ходила по крыше, скрежетал жёрнов - мололи муку. Снёс Одиссей, где взял, шкуры вола и овец, посмотрел на чистое, ещё звёздное, небо и обратился с мольбой к великому Зевсу - попросил послать ему знак в первых словах, какие послышатся этим утром. Тут же раздался гром, и услышал Одиссей голос рабыни, вращавшей жёрнов. Самая слабая и усталая, она встала пораньше, чтобы завершить вчерашнюю работу; одиннадцать других, горбатившихся на мельнице, крепко спали и видели свои сны, она же трудилась. Она и сама не догадывалась, что произносит слова не простые, но вещие.
218


Ого! Гром, а хоть бы тучка одна! Кому-то знамение, не иначе. Вот так бы и мне! Чтобы был сегодня последним пир женихов! Сил больше нет ломать спину на их обжорство!
Обрадовался хозяин дома таким словам.
Слышал, как дом пробуждается...
Евриклея распоряжения давала - кому воды, кому дров принести, кому огонь в очаге разжечь...


последний пир женихов
из женихов - например, Леокрит, сын Евенора, - скоро мог бы рассказывать так - в царстве мёртвых уже.
...Умертвить Телемаха? Ну да, идея такая была. Перед пиром её обсуждали - как оказалось, перед последним. Амфинон всех смутил. Видели мы, как взлетел орёл с голубкой в когтях, - нам-то что, взлетел и взлетел, только Амфинон испугался: это, сказал, дурное предзнаменование. Ну его, Телемаха, лучше попируем, друзья. Вот мы и пошли. Телемаху опять повезло. А нам - нет.
Знал бы тогда он, что его убьёт Телемах...
Так и говорили женихи - в царстве мёртвых уже - слетевшимся им навстречу теням.
...Был День Аполлона. Праздник. Поэтому пришли пораньше. Не медля, забили животных, которых уже для 220


нас привели. Корову, баранов, огромных трёх боровов. Потроха жарили прежде всего. Наивкуснейшие!.. Вино нам подавали в двуручных кубках. Хлеб в корзинах разносил Филойтий, главный по коровам. В общем, всё начиналось прекрасно. Одно не нравилось нам - присутствие вчерашнего бродяги, он нагло сидел у порога, и что больше всего задевало, ему не надо было попрошайничать - Телемах, мало того что снабдил оборванца столом и скамейкой, сам преподнёс ему золотой кубок, полный вина, да жирных подал ещё потрохов. Назло нам, разумеется. Он ещё и дерзкие слова произнёс, как бы показывая, кто в доме хозяин: мол, ты мой гость, старик, а если кто против тебя рот разинет, твоему обидчику не поздоровится. Ничего себе, раскукарекался, так нам сказал Антиной, видно, цыплёнок подрос, да и плевать. Пусть скажет Зевсу спасибо за птичек в небе - если бы не предзнаменования, давно бы кокнули дурачка. Телемах это слышал, но ничего не ответил.
Ктесипп, сын Полиферса, он с острова Самы, богатый, нет, очень богатый жених. В царстве мёртвых скоро тень его так говорила.
...Всему свои пределы. Моему терпению тоже. В Аполлоновой роще горожане принесли жертву и устроили свой праздничный пир. Так вот ему доставили мясо оттуда, так пожелал Телемах. Кусок прекрасного мяса - ему. Телемах издевался над нами. Я не вытерпел, встал - чтобы руке для броска было свободнее. Ну хорошо, говорю, пусть и от меня получит заслуженное, - да как метну в него коровью ногу! Только старик увернулся. А нога чуть стену не пробила!
221


Вывел всё-таки из себя. Не сдержался... И хорошей он меня улыбочкой наградил - никому не желаю напороться на такую улыбочку...
Жених Агелай, сын Дамастора, - в царстве мёртвых скоро тень его так говорила.
...Телемах дал грозную отповедь Ктесиппу. Вообще-то он ему угрожал. Если бы ты попал в моего гостя ногой коровы, я бы тебя копьём проткнул! И вы (нам говорил), вы тут все не смейте наглеть. Я повзрослел и знаю, что делать. Может быть, я и не справлюсь со всеми, вас много. Но коль вы сильно смерти моей хотите, знайте: я у себя, я в отчем доме, и мне проще здесь умереть, чем наблюдать, как его разорители нагло унижают моих же гостей и, обуянные похотью, творят непотребства с рабынями, их понуждая к разврату. Он так сказал. Мы приумолкли - не ожидали. Я попытался его успокоить. Говорил ему: послушай, долгота сватовства нам всем неприятна, нас всех это изводит, и всё же мы понимаем и тебя, милый наш Телемах, и драгоценную Пенелопу; мы ведь тоже могли иногда сомневаться, жив или нет Одиссей, - состоялась бы свадьба, представь, а тут бы и он возвратился, и что бы тогда? Отсюда и сдержанность наша. А ты не ценишь её... Но это всё в прошлом, приятель. Больше сомнений нет - он не вернётся. Пенелопа сделать выбор должна. Время настало. Так я ему говорил. Он, кажется, чуть-чуть успокоился. Он даже сказал, что вовсе не против, чтобы мать его сделала выбор. Но... Но что после «но», я помню неважно. Потому что с нами что-то случилось. Непонятное что-то случилось.
222


А то с ними случилось, что Афина решила на время помутить сознание женихам.
Так они потом рассказывали в царстве мёртвых.
...Стало вдруг нам смешно почему-то. Стали мы, женихи, хохотать. Смотрели друг на друга и хохотали неудержимо. Хохот был такой, что от него наши лица изменялись до неузнаваемости - и от этого нам было ещё смешнее. Мы стали есть сырое мясо, рвать его зубами, пачкаясь кровью. Давясь хохотом. Мы переставали различать предметы, потому что глаза нам заволокло от слёз. Смешанные чувства при этом владели нами: кроме весёлости, были страх и тоска. Хотелось выть. И некоторые завыли - насколько могли они выть, не прекращая смеяться. Раздался вой, и послышались вопли.
Феоклимен был с нами. Он закричал: о, вы пропащие! Жалкие! Нет вам спасения! Ваши головы окутало марево! Есть ли они на плечах? Не вижу! Вижу, кровь расплескалась по стенам! Каждый угол в крови, каждый проём! Вижу, прозрачные тени наполнили двор - хлынут потоком в подземелье Эреба! Солнце съедено тьмой!
Хохот не умолкал. Евримах, едва смех поборов, нашёл в себе силы воскликнуть: он спятил, он призраков видит! Друзья, ему здесь потемнело - гоните на площадь, а то он задохнётся от темноты!..
Он сам уходил. Он сказал напоследок, что наша погибель близка! Мы все обречённые! Губителям Одиссеева дома в этом доме спасения нет!
Смех наш злобой сменялся. Издевались мы над Телемахом, оскорбляя его гостей. Кричали: отчего твои гости 223


такое дерьмо, Телемах? Один попрошайка бродячий, другой бездомный дурак-прорицатель! Где ты находишь таких? Мы их, пожалуй, кому-нибудь продадим. А что? На корабль - и в рабство! Сикелы купят, им продадим - они строгости любят, а нам выгода будет!
Так мы смеялись. Молчал Телемах. И тот, на пороге, он тоже молчал. Иные из нас приметили Пенелопу - молча сидела она за колонной, не шевелясь.


ЛУК ОДИССЕЯ
песне, дошедшей до нас, поётся, что желание направиться в кладовую, где хранился лук Одиссеев, Пенелопе внушила Афина. Вместе с рабынями поднялась по лестнице Пенелопа, медным ключом с узорчатой ручкой из бивня слона отперла заветную дверь: там была кладовая с драгоценностями Одиссея. Среди золотых и серебряных изделий хранились лук и стрелы, - давний подарок молодому Одиссею друга его Ифита. Этот лук с острыми стрелами Ифит унаследовал от отца, которого во всей Греции считали лучшим стрелком, пока сам Геракл не отобрал у него первенство. Имя великого героя в доме Одиссея произносить избегали, и вот почему: Геракл в беспричинном гневе убил Ифита, когда тот гостил у него. Что-то нашло на Геракла, вот он и убил, просто так, ни с того ни с сего. На память об убитом друге хранил Одиссей лук и никогда его не брал на войну.
225


Антиной в царстве мёртвых очень скоро рассказывал так.
...Мы уже успокоились, пришли в себя. Пир обещал продолжиться обычным порядком, но тут появилась Пенелопа, она держала лук. Сказала: вот лук Одиссея. Тот, кто сумеет натянуть тетиву и отправить стрелу по пути перекрестий двенадцати секир, станет моим мужем. Дерзайте!.. Конечно, никто из нас ничего подобного не ожидал. Многие растерялись. Иные воодушевились. А те два дурака, один главный по свиньям, другой по коровам, как увидели лук, чуть ли не целовать его стали, и ну в слёзы!.. Это же лук самого Одиссея!.. Бестолочи, им говорю, и без ваших рыданий вдова Одиссея печальна, прекратите или валите отсюда, плачьте на улице, стыдно смотреть!..
Больше всех, кажется, воодушевился Телемах, он объявил, что прежде женихов намерен испробовать лук отца - вдруг сможет. Молокосос, хотел что-то нам доказать. Он тут же взялся за сооружение цели - пока мы разминали пальцы, он копал и выравнивал ров, устанавливал шесты, располагал секиры, проверяя верёвкой уровень перекрестий, - надо признать, это получалось у него весьма ловко... Выстраиваться в очередь мы не торопились... Ждали, что покажет нам Телемах. Руки у него, может быть, не кривые, но силы в них, прямо скажем, не много. Трижды он изгибал лук и трижды не смог натянуть тетиву. Хотел четвёртый попробовать раз, но передумал. Потом мне сказали (уже в царстве теней), что будто бы ему дал знак наш попрошайка у двери - будто бы, кто-то заметил, он покачал головой, - не знаю, не видел, но охотно верю.
226


Мы же не знали, кто он сам по себе и кто они оба друг другу... эти наши убийцы...
Жених Леодей, сын Эйнопа, в царстве теней скоро так говорил слетевшимся слушать.
...Яс краю сидел, у кратера, поэтому - первый... А Телемах этот не в счёт... Моя обязанность произносить молитву богам при возлиянии, потому я и первый... был. Был первым по счёту... Всё равно мне рука Пенелопы вряд ли б досталась... А тут вдруг... такая возможность!.. Ну что тут сказать? Лук тугой... Я и так его и этак... Нет, не согнулся. Я даже и не расстроился сильно. Знал, что у других не получится. Так и сказал: боюсь, женихи, нам иных подыскивать надо невест... Ангиной рассердился: не суди других по себе, Леодей!..
Писандр, сын Поликтора, в царстве мёртвых так, сердясь, восклицал.
...Этот Леодей по жертвам знал, как гадать!.. Он следил за точностью приношения жертвы... Знал секреты... Мог в телячьем желудке обнаружить какой-нибудь знак... Что же мешало ему отгадать, что случится с нами со всеми?.. Что же ты свой бесславный конец не предвидел, Леодей? Нет, ты, несчастный, ответь, с краю сидевший: как это смогло всё случиться?.. Как мы здесь оказались?..
Так Антиной говорил в царстве мёртвых тем, кто слетелся послушать.
...Я сказал, что опровергну Леодея, - мы способны справиться с этим луком. В себе, по крайней мере, я чув227


ствовал силы. Велел Меланфию - ну тому, который главный у нас по козам (он поумнее тех двух, кто по коровам и свиньям...), велел принести и растопить сало. Лук, чтобы натянуть тетиву, я считал, надо сначала жиром покрыть и нагревать над углями - станет он гибче.
Пока Меланфий с жиром возился, те двое (кто по свиньям и по коровам), ну, Евмей и Филойтий, вышли зачем-то во двор, - и ладно бы, да за ними тут же наш попрошайствующий увязался. Не я один это заметил, но, увы, мы особого тому не придали значения. Хотя помню лица вернувшихся тех (по коровам и свиньям) - лица их деревенские просто счастьем сияли! С чего бы? Что там могло во дворе их так осчастливить? Мы не знали, мы заняты были другим. А теперь всё нам понятно. Нищий странник-то наш там, во дворе, им признался, кто он такой. Они же верность свою ему подтвердили. Вот наша беда! Они знали, он кто, а мы ещё нет! И они были с ним! Против нас!
Были с ним против нас! - так в царстве мёртвых тени вскричали других женихов Пенелопы.
Попытался натянуть тетиву на лук Евримах. Сколько ни мазал он изделие жиром и сколько ни грел над углями, толку в том не было никакого. Несгибаемым лук оказался.
Скоро в царстве теней повторял он дословно, что воскликнул в досаде тогда.
...Провал! Позорный провал!.. Беда не в том, что со мною брака не будет, - мало ли невест в нашей Итаке (и не жаль мне убитого времени на сватовство - развесёлое вре228


мечко было!), беда, что мы слабаки, стыдно, что был Одиссей нас и ловчее, и сильнее!.. Как с этим жить? (А никак... забыл я, что не живу...)
Антиной не сдавался - хитрил. Он предложил отложить испытания на день. Праздник сегодня - День Аполлона. Не полагается смертным сегодня натягивать тетиву. Что было сегодня - всё не считается. А завтра Аполлон распорядится сам, кому из нас победить.
Антиной уверен - завтра он в цель попадёт.
А сегодня стрелы пускать - то же самое, что дразнить Аполлона.
Дайте мне!
Все обернулись на нищего странника.
Он, старик, просил дать ему лук Одиссея. Вспомнить годы былые хотел - сильны ли руки, проворны ли пальцы, зорок ли глаз.
Женихам это не понравилось очень. Они и сами не знали, отчего испугались.
Да ты совсем одурел, попрошайка! - Антиной возмутился. Мало тебе, что допущен к порогу нашей палаты, мало жрать тебе нашего мяса, наливаться вином, ты ещё и подслушивать любишь, грязный бездельник, ты ещё и своим носом суёшься в дела не свои? Царь Эхет, челове- коубивец, по тебе скучает, свирепый, - так мы тебя быстро к нему отошлём, он кожу снимет с тебя. Сиди и не пикай, старая гнилушка. Молодость уважай!
Пенелопа ответила Антиною.
229


Гадко, сказала она, оскорблять гостей Телемаха в его собственном доме. Тем более тем, кто его разоряет. Но, Антиной, ты никак испугался? Ты боишься, что этот бездомный старик всех победит и получит руку мою? Неужели ты способен поверить в такое?
Евримах за него отвечал.
Нет, нет, Пенелопа, нас пугает другое. Посмешища - вот чего не желает никто. Если он совладает с Одиссеевым луком (невозможно такое, но вдруг), что скажут тогда? - всё сватовство будет выглядеть пустым шутовством. Тебе самой станет неловко.
Живительно, но говорили об успехе человека в лохмотьях как о весьма вероятном - почему-то всем начинало казаться, что этот старик способен себе подчинить неукротимый лук Одиссея.
Пенелопа объявила о дарах страннику - буде лук ему подчинится: непременно хитон, дорогие сандалии... она ещё назвала бы из ценного что-нибудь, но её перебил Телемах.
Мать, не надо. Единственный, кто может распоряжаться луком отца, - это я, сын Одиссея. Дело не женское - стрелы и лук. Мы разберёмся. Отправляйся в покои, тканьём займись, обеспечь служанок работой... Мы разберёмся.
Пенелопа ушла, удивляясь тому, как внезапно сын повзрослел. У себя, в окружении рабынь, волю плачу дала, вспоминая о невернувшемся муже. Поспешила Афина в сон её погрузить. Все события она проспала (что к лучшему было).
А внизу приближение грозы уже во всём ощущалось.
230


Добронравный Евмей лук понёс к Одиссею.
Гам поднялся, женихи заорали, что убьют его, если даст он лук старику.
В испуге Евмей, что нёс, уронил. Туг уже Телемах грозно разразился проклятиями - Евмей спохватился, лук быстро поднял и почти побежал к Одиссею ещё в большем испуге; впрочем, самих женихов Телемахова грозность лишь рассмешила. Стало быть, отвлекла.
Лук был в руках человека в лохмотьях, и то, как он с ним обращался, заставило всех замолчать.
Нежно гладил. На ощупь концы проверял, червями древесными повреждений там нет ли. Слушал звук, когда постукивал ногтем...
В песне, дошедшей до нас, не поётся, о чём думал Одиссей, взявший в руки реликвию, - но мы способны представить: лук напоминал и о беспричинном убийстве, и о попранном законе гостеприимства, - когда-то убив Ифита, Геракл не просто нарушил закон накрытого стола, но и помешал Одиссею ответить гостеприимством на гостеприимство друга.
Перешёптывались. Похоже, знаток... Ценитель... Должно быть, знает цену предмету... Поди-ка...
Без особых усилий старик натянул тетиву.
Общим вздохом на мгновение наполнилась зала.
Одинаково всем на ум сравнение пришло - с кифарой: он коснулся струны... то есть всё же тетивы тонкозвонкой.
И никто не заметил тогда, как Евмей удалился, - он Евриклее передавал указание Одиссея (об этом условились они тогда во дворе с Одиссеем): запереть рабынь, 231


и чтобы тихо занимались делами своими, каких бы ни слышали воплей и стонов... И никто не заметил, что Филойтий ушёл, - он во дворе тростниковой верёвкой обвязывал засов на воротах.
Не вставая с места, прицелился и отпустил тетиву.
Не задев ни одной секиры, стрела со свистом прошла узкодолгую пустоту цели.
Смотри-ка, Телемах, есть у меня сила ещё, да и зоркость меня не подводит. Не пора ли гостей нам порадовать? Праздник только начинается.
Телемах надел отточенный меч на пояс, взял копьё и встал за спиной отца, выражая готовность.


ИСТРЕБЛЕНИЕ
был убит Антиной.
Одиссей просто перевернул колчан, высыпал перед собой стрелы, взял одну и, с нею лук развернув резко, не целясь, послал её в сторону Антиноя.
Так Антиной - чуть позже - говорил в царстве мёртвых тем, кто слетелся послушать.
...Ничего не понял. Только боль в горле. Такая боль, что память отшибло. Я почему-то в это мгновение пил вино из двуручной чаши. Помню, он тогда всех нас ошеломил... невероятным попаданием в цель... Никто не понимал, что происходит... Мы все молчали. Надо было хоть что-нибудь сделать - не сидеть сложа руки... Я взял двумя руками чашу и стал пить. Ни о чём не думая... И вдруг боль... Кажется, я единственный, кто умер, не зная имени убийцы... Слепец!
233


Все мы слепцы, могли бы давно догадаться!.. А мне ведь ещё повезло... Спасибо ему за мгновенную смерть.
Наперебой - в царстве мёртвых - так говорили другие.
...Вдруг он убил Антиноя... Всем показалось, он стрелял наугад... Решили, он просто в раж вошёл от успеха... Не понимает, что делает... Мы все вскочили, стали кричать... Ты ошалел, иноземец!.. Что ты сделал!.. Ты же убил!.. Ты знаешь кого?.. Он лучший из нас!.. Нет в Итаке знатнее Антиноя!.. Ну всё, теперь тебе смерть!.. Это так не сойдёт!..
Так мы кричали... А глаза наши сами скользили по стенам - искали доспехи, копья, щиты... Почему их там нет, мы ещё не умели понять.
Он же в горло попал, а вышла стрела из затылка... Винная чаша рядом лежала... Била кровь из ноздрей... или вино...
Ты за это ответишь! Хищные птицы в куски тебя исклюют!
И вот тогда с плеч своих он скинул лохмотья...
Что, шакалы? Не ждали? Погребли меня? Похоронили? Не верили, что вернусь? Обворовали мой дом, мою жену затравили, принуждая к замужеству - при том, что я жив! Развратили рабынь в моём доме! О богах позабыли! Так встречайте же - я ваша гибель!
Вот когда пелена с глаз наших спала... Мы узнали его... Нас ужас объял...
Евримах пришёл в себя первым.
Коль доподлинно ты Одиссей...
234


Да, так и было. Женихи трепетали. Евримах, быстро страх подавивший, один сохранял присутствие духа.
Коль доподлинно ты Одиссей, подожди, успокойся, нам гнев твой понятен, давай разберёмся, мы не спорим, ты прав... в чём-то мы увлеклись... Твой упрёк справедлив, но вины нашей нет, это он, он один во всём виноват, Анти- ной... Он подначивал нас... Он зачинщик всего, а мы только рады, что жив ты... Вот поистине праздник!.. А он!.. Думаешь, ему нужна Пенелопа? Он хотел стать царём, он хотел умертвить Телемаха!.. А мы были против!.. Если б не мы!.. Ну а то, что мы выпили, съели... мы, конечно, вернём... мы тебе больше заплатим... Ну да, увлеклись... Будь нам другом... Прости, если что-то не так...
Доброты в глазах Одиссея от этих слов не прибавилось. Гаркнул он зычным голосом: или - или! Другого вам не дано. Обороняйтесь или бегите. Но и ноги вас не спасут.
Повернулся к своим Евримах: что ж, друзья! Кроме нас самих, нам никто не поможет! Он бешеный. Ярость его беспредельна. Да послужат столы нам щитами. А мечи у нас есть.
Этими словами возжёг Евримах в себе смелость, обнажил меч и, взревев точно вепрь, кинулся на Одиссея.
Он стал вторым.
Стрела пронзила грудь его и вошла в печень, он рухнул, опрокинув стол - со всем, что на нём находилось. И хотя в песне, дошедшей до нас, поётся о его агонии, наблюдать за нею Одиссею некогда было: тут же бросился на него Амфинон с оголённым мечом - в надежде, что не успеет Одиссей воспользоваться четвёртой по счёту стрелой.
235


Он стал третьим.
Телемах, отошедший в сторону, пронзил его копьём со спины.
Телемах поступил осторожно, не бросился он сломя голову выдергивать копьё из тела, а отступил к отцу, под защиту его могучего лука.
Начался женихов отстрел. Погибали они от стрел.
Одиссей не промахивался.
Слово метод - от греков. Одиссей истреблял женихов методично.
Правда, у греков метод - это другое: путь.
Да уж, список жертв того методичного истребления - это вам не список кораблей; впрочем, в песне, до нас дошедшей, список жертв целиком не приводится. Иные авторы озадачивались его составлением.
Из эпизодов, о которых спето в песне, до нас дошедшей, выделим ключевые.
Первый. - Телемах, пользуясь тайным входом, приносит сверху оружие: шлемы, щиты, копья... Это знаменует новый этап бойни - без применения лука. Все стрелы уже израсходованы (колчан при том, что был полным, изначально вмещал меньше стрел, чем женихов - зала), лук Одиссея прислонён к стене. Одиссей надевает медный шлем с конским хвостом. Все четверо теперь - кроме Одиссея с 236


Телемахом, это Евмей и Филойтий - в доспехах. У каждого по два копья. Евмею поручается контролировать доступ к другой тайной двери - во двор. Многочисленность трупов ограничивает свободу перемещений. Перспектива позиционной борьбы. Тактическая инициатива у Одиссея.
Второй эпизод. - Меланфий (ответственный за мелкий рогатый скот - раб, взявший сторону женихов) осведомлён о месте, где хранится оружие, он также знает (подсмотрел), что Телемах не закрыл за собой дверь, забирая доспехи. Меланфий, совершив тайную вылазку в закрома своего хозяина, сразу вооружает двенадцать женихов, чем резко меняет соотношение сил. Евмей и Филойтий устраивают засаду на Меланфия, пресекая его вторую вылазку, связывают изменника и подвешивают на потолочной балке за руки. Несмотря на нейтрализацию снабженца неприятеля, положение Одиссея справедливо оценить как критическое.
Третий. - Явление Афины.
По старой памяти она обретает облик Ментора. Сторона Одиссея встречает невесть откуда взявшегося Ментора с воодушевлением. Оказывается, он здесь для того, чтобы бросить другу-ровеснику обидные упрёки в нерешительности. И Одиссей, и женихи ждут от Ментора помощи (последние, скорее, невмешательства), причём женихи угрожают ему различными карами, вплоть до истребления семьи, если он присоединится к Одиссею. Ментор объявляет о своём выборе - он за Одиссея - и тут же исчезает. Вместо него появляется ласточка, она взлетает и садится на 237


потолочную перекладину: отсюда Афина намерена наблюдать за кровавой развязкой.
Возможно, женихи что-то не поняли, - исчезновение Ментора они посчитали хорошим знаком: мол, пообещал Одиссею, нахвастал, а сам взял и смылся. С другой стороны, именно превращение Ментора в ласточку - как несомненное участие в событиях одного из богов - будет позже истолковано в пользу того, что дело Одиссея - правое. Это случится на другой день после бойни, когда против возвратившегося царя восстанут родственники им убитых.
А тогда Афина помогла хоть скрытно, но решительно. А главное - внушительно. Одним трепет внушила, другим - силу и меткость. Сколько ни бросали копий женихи (шесть и ещё раз шесть) - всё мимо, а сколько ни бросали копий враги женихов (четыре и четыре) - каждое поразило цель.
Наконец ласточка-Афина (а может, уже и не ласточка?) выступила явно, и более чем: с высоты потолочной перекладины наклонила эгиду - ох, если так, то всё уже ясно... исход предрешён... Эгида - козья шкура, прежде достояние Зевса, защитная накидка самой Афины - на ней Медуза Горгона изображена, - трепещи, смертный! Кого защитит, того защитит, - судьба противной стороны плачевна.
Женихам, кто ещё живой был, осталось только метаться...
Одиссей рубил и рубил.
Трупами и в целом уборкой занимались рабыни, водившие с женихами шашни. Таковых насчиталось двенадцать.
238


Складывали тела во дворе. Там их самих и казнили посредством верёвки - за разврат.
Самая жестокая смерть досталась Меланфию - за измену. В песне, дошедшей до нас, об этой казни поётся подробно. Перепевать не хотим.
Двоих Одиссей пощадил.
Глашатая Медонта - за него просил Телемах.
И песнопевца Фемия.
Петь на пирах его женихи принуждали. Против желания пел.
Надо думать, он и сложил потом первые песни о женихах и об их непотребствах, и о том, как Одиссей их истребил.
Если не он, то кто же тогда?
Мудро щадить слагателей песен. И вовсе не мудро их обижать.


ПЕНЕЛОПА ПРОСНУЛАСЬ
Евриклея, что ты несёшь? Боги тебя рассудка лишили. Тебе померещилось, а ты и рада меня разбудить. Разве так можно? В кои-то веки я крепко уснула! С тех пор, как ушёл Одиссей на войну, сон мой расстроен, и ты это знаешь. Перестань! Ну, подумай сама: как тот нищий старик может быть Одиссеем? Ты всё перепутала. Это он говорил, что встречался когда-то давно с Одиссеем и что слышал недавно о нём, будто жив Одиссей, - если так, то слава богам, - а ты говоришь, будто он сам Одиссей. Путаешь всё, это возраст, бедняжка...
Подожди, подожди, тараторить не надо... Говоришь, Телемах это знал?.. И ты?.. Ты-то откуда?.. Этот странник, этот нищий старик тебе запретил говорить, что он Одиссей? Ты безумна! Мне жалко тебя.
Там внизу груда трупов?.. Лежат во дворе?.. Моих женихов?.. Ты хочешь сказать, он один перебил всех моих же240


нихов?.. Ах, вот оно что, ему Телемах помогал?.. Ну, если так, то конечно... И двое рабов?.. Когда же они всё это успели? Пока я спала? Ну нет, невозможно такое. А вы, говоришь, заперлись... Вопли слышали?.. Да ты что!.. Стоны слышали и пикнуть боялись...
Рубец на ноге... Да, я помню рубец... у колена. Как мне не помнить?.. Но у многих, кто воевал, быть должны на теле следы... Ты уверена?.. Даже не знаю... О боги!..
Хорошо. Мы спускаемся.
На лестнице я остановилась. Откуда музыка?.. Евриклея ответила, что Одиссей повелел музыканту играть на кифаре, а рабыням водить во дворе хоровод и петь, дабы соседи не догадались, что произошло, и подумали, что у нас свадьба. Поэтому всем приказано быть нарядными.
Мы в залу спустились... Чем пахнет? Серой, ответила Евриклея. Окуривали. Так надо.
Бросилась в глаза неестественная чистота: вымыто было всё, даже стены. Пол только что выскребли, заступы, прислонённые к стене, стояли рядом с луком моего Одиссея, но оскрёбыши, схваченные краснотой, ещё не вынесли - кучкой лежали у двери.
Все столы передвинуты, их стало меньше. За одним, только сейчас я увидела, он - сидел неприметно. Пока не увидишь, то да - неприметно; а так даже очень приметно - кровавые лохмотья были на нём, и сам он, ещё не умытый, был тоже в крови.
Я села напротив. Молчали.
9 Одиссея
241


Мне казалось, что я не проснулась. Пробуждение мнимое было - прежде мне ничего не снилось во сне, пока приход Евриклеи с невозможной, немыслимой вестью не задал мне сон, который и снится сейчас.
Вошёл Телемах.
Мать! Что я вижу? Сидишь и молчишь, как будто не ждала двадцать лет возвращения мужа?
Не торопись, он сказал, я, похоже, не узнан. Пусть время пройдёт.
Тут доложили, что вода готова, и старая Евриклея повела его омываться.
Я видела вынесенное во двор. То находилось у задней стены.
Играла музыка. Служанки пели и кружили посреди двора хоровод. Телемах мне говорил что-то, я почти не слышала - отчасти из-за музыки, отчасти из-за мерцающих мыслей своих. Я думала: с чего они все решили, что это он? Один из бессмертных мог принять его облик. Мы не способны судить о намерениях богов. Возможно, меня решили так испытать.
Спросила сына, зачем эта видимость свадьбы.
А ты не понимаешь? Истреблён цвет Итаки, лучшие люди, знать. Молва мгновенно распространится по городу. Нам не поздоровится с отцом. Надо выиграть хотя бы день. Завтра мы уйдём ненадолго к деду (представляю, как Лаэрт обрадуется возвращению сына!), там у него, в прекрасном саду, будем молиться богам - уверен, олимпийцы обязательно что-нибудь придумают.
Он засмеялся. - Просто представил, что должны решить прохожие. Только одно: ты сделала выбор. Сделала 242


выбор и гуляешь свадьбу. Не дождалась. Это смешно. Они думают о тебе: неверная.
Вернулся он. На нём был короткий хитон, богатая туника, сандалии Одиссея - всё это Евриклея достала из кладовой моего мужа, - но не поэтому он не походил на того человека в кровавых лохмотьях, который только что покинул залу. У него всё было другое, всё!
Смотрела я на него и немела. Глазам не верила. И казалось мне, что такое с кем-то было уже, не со мной - с молодой царевной какой-то в другом государстве.
...Молод он был. Помолодел! Сделался ростом он выше и шире в плечах, а волосы - и цветом, и тем, как завились, - напомнили о Гиацинте, и не только о гиацинте-цветке, но и о прекрасном возлюбленном самого Аполлона...
Я уже не сомневалась: не смертный это - кто-то из богов испытывает меня или просто играет мною. Нам трудно понять игры бессмертных.
Он сидел на прежнем месте и угрюмо молчал. Потом позвал Евриклею.
Ничего не поделаешь, милая няня, она действительно не рада моему возвращению... Я забыт. Надо было столько преодолеть, чтобы прийти к такому итогу... Скажи, чтобы служанки застелили мне постель одному.
Нет, почему же, сказала я, можно ли тебя забыть, муж? Правда я очень рада, что ты здесь - живой и здоровый. А ты, Евриклея, распорядись о постели, пусть, как хочет он, застелют ему одному, только не в старой спальне кровать, её переставили в другие покои.
9*
243


Он встрепенулся, воскликнул: вздор! Что за околесицу ты несёшь? Кто мог переставить эту кровать?.. Нет человека такого!.. Разве что кто-нибудь из богов...
А я нарочно сказала о той кровати, чтобы его испытать.
Когда-то Одиссей сделал её своими руками. Тогда так это было. Росла во дворе маслина, очень широкая, ствол у неё - двоим с трудом обхватить. Одиссей отгородил её от двора каменной стеной - строил сам, сам же крышу возвёл. Дверь сделал двустворчатой. А дерево он срубил ближе к корню, и на пне, используя доски и брусья, построил кровать. Украсил её и золотом, и слоновой костью. Это было наше тайное место. Кроме нас двоих, знала о нём одна только рабыня, она стерегла туда вход. Уже давно она умерла.
И вот теперь он мне рассказывал об этой кровати - как он изготовлял её и почему эту постель невозможно подвинуть, - рассказывал, удивляясь тому, что я не помню об этом.
И я поняла, что он - Одиссей.
Так, наверное, могла бы рассказать Пенелопа.
Собственно, в песне, дошедшей до нас, об этом так и поётся - почти; или почти что «почти»; и конечно - от лица песнопевца (чьё лицо нам трудно представить).
Несомненно, то Фемий.
Первым песню, конечно, Фемий сложил - больше некому, он очевидец. Благодарный певец - его пощадил Одиссей.
Порубили бы его на куски - ничего бы мы не узнали. Было бы некому петь.
244


Впрочем, Фемий разговора не слышал, он тогда - не веря, что жив, - играл во дворе для рабынь, изображающих праздник. И тем в заблуждение вводил граждан Итаки.
Братья! Кабы все песнопевцы пели только о том, что видели сами своими глазами, так бы трогали нас их прекрасные песни?
Он - Одиссей! - поняла Пенелопа.
В песне, дошедшей до нас, о чувствах поётся её.
Бросилась на шею ему, целовала руки его и лицо, и он её целовал.
Пенелопа дождалась Одиссея. Одиссей к Пенелопе вернулся.
Повелел Одиссей во дворе умолкнуть кифаре. Наступило время покоя.
Фемий, те ли ты складывал песни доселе?
Если не те, сложи другие.
Эта ночь, помимо любви, была отдана разговорам.
Одиссей рассказывал о необыкновенных своих приключениях. Слушала Пенелопа его затаив дыхание.
А потом Пенелопа рассказывала о несносных женихах, разорявших дом Одиссея, как они три года изо дня в день её руки домогались, не стесняя себя в разврате с её же рабынями. Как она изворотливо их обманывала - ради того, чтобы сохранить верность без вести пропавшему мужу.
245


Кстати, о верности. Среди прочего в песне, до нас дошедшей, Одиссей рассказывает жене о тяжёлой жизни в плену у нимфы Калипсо,- шутка ли сказать, семь лет её домогательства разбивались о скалу верности.
Говорил или нет Одиссей это, все вопросы к песнопевцу Фемию, пережившему, мы помним, страшную бойню и помилованному, мы знаем, Одиссеем.
Так внутренним слухом благодарный Фемий услышал сокровенные речи.
Одиссею и Пенелопе спел он утром за ночь сложенное - порадовал.
Да и до нас дошли отголоски.


ДУШИ ЖЕНИХОВ В ЦАРСТВЕ АИДА
асыпая
и пробуждаясь, ты, смертный, весь во власти Гермеса - может он тебе опустить веки и не подымать вовсе.
Легколётен Гермес - пространство преодолевает мгновенно. Одно его тяготит, одно печалит: быть проводником душ в царство Аида - уж очень сильно они ему в быстроте уступают.
Вот он касается жезлом тела каждого, что ещё недавно кипело желаниями, что ещё недавно женихом называлось, и душа покидает среду отчуждения и мечется по воздуху, боясь беспризорности.
А теперь всем вместе в дорогу - Гермес покажет.
Полетели - с клёкотом.
Над морским волнением - далеко на запад - мимо крутой Левкады-скалы, через стремнину Океана-потока, 247


мимо врат Гелиоса, где солнце уходит, где обитают сны вялым народом во владениях Ночи. Над лугами асфаделий, цветов забвения.
Первыми их встретили души героев.
Ахилл, Патрокл, Антилох, Аякс... Затем Агамемнона душа появилась...
Изумились они такому притоку. Всех узнавали. Да это же лучшие люди Итаки!
Амфимедон среди них - Агамемнон его различил, - вернее, их души друг друга признали.
Что с вами случились? Какого рожна!.. Как на подбор!.. Что ли, вы в бурю погибли, досадив чем-нибудь Посейдону?.. Или попали в засаду, когда грабили скот или, может быть, жён похищали чужих?
Амфимедон считался гостем ему, Агамемнону, - по обстоятельствам жизни. По обстоятельствам смерти - он уже не в гости пришёл.
В песне, дошедшей до нас, он за всех и ответил (рассказывал долго, подробно, не забыв ничего - даже ложного тканья, каким Пенелопа их всех обманула...). И про то, как в лохмотьях к ним пришёл Одиссей, а они его не узнали. И про то, как над ним издевались, как он это терпел, сжав зубы. И про лук Одиссеев. И про вопли, какие они исторгали по мере своего истребления.
Так рассказывал Амфимедон - обстоятельно, долго; только кажется нам, всем рассказать им хотелось - горечь излить, поделиться досадой, - пока было близко и живо ещё, и памятно прошлое, только оно уже поглощалось, что привнесённая влага, полями забвения.
248


Душам героев всё это показалось занятным, в том духе высказались, что так вам и надо.
Особенно Агамемнон порадовался за Одиссея, - с ним- то самим всё получилось хуже.
Знать, не все они, как моя Клитемнестра. Знать, есть и верные жёны.


ВСЁ ПРИМИРЯЮЩЕЕ ЗАБВЕНИЕ
завершать историю, да где её завершение? - об этом ещё даже древние спорили, не могли разобраться. Где что добавилось, где на что наслоения. Может, уже давно завершилась. А может, никогда не закончится.
В песне, дошедшей до нас...
Короче.
В городе начались волнения...
Одиссей же, сына взяв и двух верных - Евмея и Фи- лойтия, ушёл за городскую стену, на окраину, к дому, в котором его отец жил, рядом с плодоносным садом, который сам и возделывал. Спутников своих отпустил, а в саду старика встретил, окапывал он плодоносное дерево. Был в грязной одежде, с заплатами, в потёртой кожаной шапке, в рукавицах: вот тебе и царь Лаэрт - никому не нужный, вот тебе и царь Лаэрт - забытый Итакой. Заплакал Одис250


сей, отца увидев, и не знал, как подойти, чтобы не убить радостью. Хитростью подступился, себя за другого выдав, вилял-вилял, а когда наконец раскрылся, старик упал, потеряв сознание, но потом пришёл в себя, и радости его предела не было. А тут вдруг выкрики «Идут, идут!» А это шли соотечественники покарать Одиссея за то, что он сделал. И тогда надел Одиссей латы, и Телемах тоже, и двое верных - Евмей и Филойтий, и даже ветхий Лаэрт, ветеран былых сражений, и другой старик - Долий-садовник и шесть его сыновей. Только основные события не здесь происходили, а на Олимпе.
У Зевса с дочерью беседа была на Олимпе. Афина спросила отца-громовержца, что у него на уме: война или мир на Итаке? Зевс отвечал: делай по-своему, ты же сама это всё заварила. Хочешь, я что скажу? - я бы мир предпочёл. Пусть договор заключат, чтобы царём Одиссей был бессрочно. Что до мести его... да, погибло немало... надо бы это забвению предать. Да, лучше забыть. Мир окупим забвением.
Это и хотела услышать Афина. Мигом она перенеслась к месту противостояния, приняв испытанным способом облик Ментора. Старый Лаэрт видит, Ментор откуда-то взялся, и слышит от давнего друга: кидай, заслуженный воин, копьё что есть силы - неважно куда!.. Вот и бросил старик боевое копьё, насколько силы хватило, а оно полетело, полетело и прямо попало в шлем Евпифа, предводителя мятежных, - упал Евпиф замертво, только звон его лат по округе разнёсся. Тут и ринулся в бой Одиссей. А те - на него. Афина как закричит: стоять! Довольно междоусобиц!
251


Возможно, в это мгновение и было ниспослано забвение на итакийцев. Бросились они назад, себя позабыв от страха. А за ними рванул Одиссей с поднятым мечом. Пришлось уже Зевсу остановить его предупредительной молнией.
Вот тогда и провозгласила Афина Паллада конец распрям.
В образе Ментора заключила она договор, скреплённый клятвами с обеих сторон, - между царём и народом.
Так или не так оно было, но ещё в далёкой древности иным грамматикам казалось, что здесь что-то не так. Не Гомер. За него.
А как быть с тем, что помимо Гомера известно об Одиссее разное?..
Будто был у него ещё один сын - Телегон; родила его Кирка - уже после отбытия Одиссея. Вырос он и покинул остров, чтобы найти отца. Свела их судьба, не знающих друг о друге, убил Телегон человека, который оказался его отцом.
Но и здесь Одиссей умер счастливым, ибо узнал перед смертью, что убийца - сын, но не тот. Слава Зевсу, не Телемах.
Но тогда как же Тиресий? Можно ли допустить, что Ти- ресий ложно предрёк Одиссею окончание жизни? Кирка такого допустить не могла, иначе бы не стала она отсылать Одиссея к вратам Аида. И не стал бы Одиссей в первую ночь после долгой разлуки рассказывать Пенелопе о своём будущем, если бы сам сомневался в том предсказании. Уж 252


он-то по опыту знал: всё, предсказанное у врат Аида, не может не сбыться.
Есть, говорят, страна, жители которой до недавнего времени не знали соли и никогда не видели кораблей. Там у дороги торчит из земли кем-то воткнутый некий предмет - часть жителей, блюдя традицию, его именует лопатой. Другие знают: это весло.
Иноземцы всегда говорят: конечно, весло.
Им тогда сообщают: это весло Одиссея.


УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН И НАЗВАНИИ
А
Агамемнон - царь Микен, брат Менелая, предводитель греческого войска в Троянской войне; по возвращении домой убит Эгисфом, любовником своей жены Клитемнестры, вступившей в заговор против мужа.
Агелай - один из женихов Пенелопы, убит Одиссеем.
Аид - подземное царство и одновременно его бог.
Алиферс - мудрый старец в Итаке, гадатель, истолковавший воздушную схватку орлов над народным собранием как предвестие о возвращении Одиссея и его расправы над женихами.
Алкиной - мудрый царь сказочных феаков, населявших остров Схерию; оказал помощь Одиссею в возвращении на Итаку.
Амброзия - пища богов, наряду с нектаром, напитком богов, дающая бессмертие и вечную молодость.
Амфимедон - один из женихов Пенелопы; убит Телемахом.
Амфином - жених Пенелопы, отличавшийся от прочих сдержанностью и здравомыслием, однако пренебрегший сове254


том Одиссея покинуть общество разорителей царского дома; убит Телемахом.
Антиклея - мать Одиссея; с ее тенью Одиссей встречается в пределах Аида, так он узнаёт о смерти матери.
Антиной - сын Евпифа, самый знатный и напористый жених Пенелопы; настырность его доходила до наглости; предводитель женихов; замышлял убийство Телемаха; первым из женихов убит Одиссеем.
Антилох - сын царя Нестора, друг Ахилла, старший брат Писистрата, погиб под Троей.
Антифат - царь лестригонов, великанов-людоедов.
Анхиал - тафийский царь, отец Ментеса.
Аполлон - олимпийский бог света, покровитель наук и искусств, предводитель муз, прорицатель.
Аргонавты - участники похода в Колхиду на корабле «Арго»; сумели преодолеть блуждающие скалы Симплегады, позже угрожавшие Одиссею, миновали остров сирен, прошли между Сциллой и Харибдой. Также до Одиссея посетили остров Ээя: общение с чародейкой Киркой не имело для них роковых последствий.
Аргос - город на северо-востоке Пелопоннеса или сам Пелопоннес.
Аргус - охотничий пёс Одиссея, дождавшийся его возвращения.
Арета - мудрая царица феаков, жена Алкиноя.
Артемида - дочь Зевса, сестра Аполлона, богиня охоты и женского целомудрия.
Афина Паллада - дочь Зевса, богиня мудрости, знаний, искусств, ремёсел; рождённая в доспехах богиня военной стратегии; последовательно покровительствовала Одиссею.
255


Ахилл (Ахиллес) - один из величайших героев Троянской войны; Одиссей после гибели Ахилла становится обладателем доспехов героя - обстоятельство, глубоко оскорбившее Аякса Теламонида и приведшее в конечном итоге к его самоубийству.
Аякс Малый - герой Троянской войны; овладел Кассандрой в храме Афины и тем вызвал великий гнев богини.
Аякс Теламонид (Аякс Великий) - герой Троянской войны, второй по храбрости после Ахилла; с его тенью встречается Одиссей в царстве Аида.
Б
Блуждающие скалы, они же Симплегады («сталкивающиеся»), - опасность (возможно, ещё большая, чем Сцилла и Харибда), которую предпочёл избежать Одиссей.
Борей - северный ветер.
Г
Гекатомба - торжественное жертвоприношение из ста быков.
Гелиос - бог солнца, отец Кирки (Цирцеи); с помощью Зевса покарал спутников Одиссея за покушение на его священные стада.
Гера - сестра и жена Зевса; вместе с Афиной помогла аргонавтам пройти мимо Блуждающих скал; Одиссей предпочёл другой путь - между Харибдой и Сциллой.
Геракл - сын Зевса и смертной женщины Алкмены, полубог, величайший герой.
Гермес - сын Зевса, бог удачи, вестник богов, сопроводитель душ умерших в царство Аида; сообщил нимфе Калипсо 256


волю Зевса об освобождении Одиссея; научил Одиссея, как не поддаться чарам Кирки (Цирцеи), снабдив его волшебным корнем моли.
Гефест - бог огня и кузнечного ремесла; драгоценный кратер его работы дарит Менелай Телемаху.
Гиацинт - спартанский царевич, образец красоты, возлюбленный Аполлона, убитый им по неосторожности при метании диска; одноимённый цветок.
д
Демодок - слепой песнопевец, сказитель на пиру Алкиноя, царя феаков.
Диамант - мореходец, чья дочь дружила с царевной На- всикаей.
Диокл - правитель Фер.
Диомед - царь Аргуса, герой Троянской войны, часть подвигов совершил совместно с Одиссеем.
Додона - город в Эпире, известный священным дубом, по шуму листвы которого жрицы предрекали будущее.
Долий - старый раб Одиссея, сохранивший верность хозяину.
Дулихий - остров, близкий к Итаке; по другим представлениям - прибрежный город.
Е
Евенор - отец Леокрита, жениха Пенелопы. В переводе Жуковского (отмечено В. Н. Ярхо) в сцене истребления женихов отец и сын меняются именами.
257


Евмей - преданный раб Одиссея, свинопас.
Евпиф - отец Антиноя, в прошлом спасённый, по словам Пенелопы, отцом Одиссея от гнева толпы; возглавил восстание против Одиссея после его расправы над женихами.
Евриклея - кормилица и няня Одиссея, к тому же воспитавшая Телемаха.
Евримах - сын Полиба, один из главных женихов Пенелопы; оскорблял Одиссея, вернувшегося в свой дом в образе нищего; им и убит.
Еврилох - спутник Одиссея, его друг и, по-видимому, родственник; сопровождал Одиссея (вместе с Пермидом) к пределам царства Аида; это ему принадлежит роковая идея покуситься на священные стада Гелиоса.
Египет - страна на юго-востоке Африки; Менелай надолго задерживается в Египте по пути домой после Троянской войны.
Елена - прекраснейшая из женщин; жена царя Менелая, её похищение Парисом привело к Троянской войне.
Елисейские поля (Элизий, Элизиум) - поля блаженных, часть загробного мира, где в райском покое обитают души избранных героев.
Елъпенор - молодой (возможно, самый молодой) из спутников Одиссея, нелепо погибший на острове Ээя.
Ехеней - старейший из советников при царе Алкиное.
3
Зам (Сама) - остров, близкий к Итаке.
Зевс - верховный бог-олимпиец, отец Афины, сочувствует её покровительству Одиссею.
Зефир - западный ветер.
258


Идоменей - царь Крита, участник осады Трои.
И карий - отец Пенелопы.
Ир - Арней при рождении, итакийский нищий, претендующий на первенство среди себе подобных.
Итака - остров в Ионическом море, родина Одиссея, его же царство.
Ифит - сын Еврита, царя Эхалии, подарил Одиссею лук своего отца, обучавшегося стрельбе у самого Аполлона; жертва временного безумия Геракла.
К
Кавконы - народ неясного происхождения, союзный троянцам.
Калипсо - нимфа; подобрала и спасла Одиссея, выброшенного на берег волной; с ней на принадлежащем ей острове Оги- гия он провёл семь лет.
Кассандра - дочь троянского царя Приама, после разорения Трои наложница Агамемнона; предсказательница, в чьи предсказания, волею богов, никто не верил; убита Клитемнестрой, супругой Агамемнона.
Киконы - народ, союзный троянцам, обитавший у подножия горы Исмара во Фракии; столица - Исмар.
Киммерийцы - народ, по Гомеру, обитающий по ту сторону Океана, в преддверии Аида, в печальной области, покрытой непроницаемым для солнечного света густым туманом. Есть основания полагать, что условия жизни реальных, исторических киммерийцев были более благоприятными.
259


Кирка (Цирцея) - владычица острова Ээя, волшебница, способная превращать мужчин в свиней и прочих животных.
Клитемнестра - жена царя Агамемнонона, вместе со своим любовником Эгисфом убила мужа, вернувшегося с войны, самолично убила Кассандру; пала вместе с Эгисфом от руки собственного сына Ореста, мстившего за отца.
Коцит - приток Стикса, «река плача», «река воплей», одна из пяти подземных рек царства Аида.
Кратер (кратера) - большой двуручный сосуд для смешивания вина с водой.
Ктесий - царь острова Сиросс, отец Евмея, похищенного в детстве пиратами и проданного в рабство отцу Одиссея.
Ктесипп - жених Пенелопы, оскорбивший Одиссея в его собственном доме; убит Филойтием, верным рабом Одиссея.
Л
Лакедемон (Спарта) - область на юго-востоке Пелопоннеса, царство Менелая; в более узком смысле - его столица.
Лампетия - дочь Гелиоса; вместе с сестрой охраняет его священные стада на острове Тринация; сообщила отцу о покушении на них спутников Одиссея.
Лаодам - сын царя Алкиноя, феак, отличавшийся красотой и успехами в кулачном бое.
Лаэрт - отец Одиссея, царь Итаки; в преклонном возрасте занят возделыванием сада.
Левкада - остров в Ионическом море; возможно, сказочная скала где-то на западе, на пути перелёта душ убитых женихов Пенелопы в царство Аида.
260


Левкотея - морское божество, в которое превратилась смертная И но, когда бросилась в море, не выдержав умопомрачения мужа; обращается чайкой-нырком; помогла спастись Одиссею, гибнущему в бушующем море.
Леодей (Леод) - один из женихов, мёртвогадатель, в чьи обязанности входило следить за ритуальной верностью жертвоприношений; убит Одиссеем.
Леокрит - сын Евенора, жених Пенелопы; отличился тем, что распустил народное собрание, созванное Телемахом. В переводе Жуковского, касающегося эпизода с истреблением женихов, отец и сын меняются именами (как отметил В. Н. Ярхо).
Лесбос - остров на северо-востоке Эгейского моря
Лестригоны - великаны-людоеды, обитатели одной из земель на пути Одиссея.
Лотофаги - «питающиеся лотосом», обитатели одного из островов; лотос, употребляемый ими в пищу, - причина беспамятства, жертвой чего едва не стали спутники Одиссея.
м
Марон - жрец Аполлона в Исмаре, кикон.
Мегапент - любимый сын Менелая от рабыни.
Медонт (Медон) - глашатай Одиссея, сохранивший в его отсутствие преданность Пенелопе и Телемаху.
Медуза Горгона - женщина-чудовище, волосы ей заменяют змеи; прямой взгляд на неё убивал смотрящего; пала от меча Персея, отрубившего ей голову; её появления опасается Одиссей, посетивший Аид; изображена на эгиде Афины.
Меланфий (Мелантий) - козовод, раб Одиссея, принявший сторону женихов и обрёкший себя на жесточайшую казнь.
261


Меланфо (Меланто) - дочь Долин, служанка Пенелопы (в прошлом любимая), тайная любовница Евримаха, принявшая сторону женихов; дважды оскорбила Одиссея в его собственном доме.
Менелай - спартанский царь, брат Агамемнона, муж Елены, из-за похищения которой началась Троянская война; возвратил жену, странствовал с ней по Египту; от него Телемах узнает, что его отец Одиссей томится в плену у нимфы Калипсо.
Ментес (Мент) - сын Анхиала, друг Одиссея, тафийский вождь, в чьём образе Афина явилась перед Телемахом.
Ментор - старый друг Одиссея, наставник Телемаха, чей облик неоднократно принимала Афина, помогая им обоим - и вместе, и по отдельности.
Моли - волшебное растение, корень которого способен защитить от чар Кирки (Цирцеи), превращающей людей в свиней и других животных, - вручено Одиссею Гермесом с подобающим наставлением.
н
Навсикая - дочь царя Алкиноя.
Нелей - отец Нестора, сын Посейдона и Тиро, первый царь Пилоса.
Неоптолем - сын Ахилла, один из героев осады Трои; получил в жёны Гермиону, дочь Менелая и Елены, - на проводы её к будущему мужу попадают Телемах и Писистрат, посетившие дворец Менелая.
Нестор - царь Пилоса, привёл под Трою 90 кораблей, после победы благополучно вернулся домой.
262


Нимфы - младшие божества, девы, хранительницы ручьёв, гор, гротов, лугов и других объектов природы.
Нис - обладатель богатств, уроженец Дулихия, отец Амфи- нома - одного из женихов Пенелопы.
Ноемон - судовладелец, предоставил Телемаху корабль; говорящее имя «мыслящий» соответствует его поступкам.
Нот (Нотос) - южный ветер.
О
Огигия - остров нимфы Калипсо, на котором Одиссей пробыл семь лет.
Одиссей - он и есть Одиссей: по отцовской, равно как по материнской, линии потомок Зевса, вероятный правнук Гермеса, сын Лаэрта и Антиклеи, муж Пенелопы, отец Телемаха, участник Троянской войны, приведший 12 кораблей, автор идеи троянского коня, странник, потерявший друзей и спутников, чьё возвращение домой растянулось на 20 лет, мститель женихам Пенелопы за разорение своего дома.
Океан - река-поток, омывающая море и землю, граница между мирами жизни и смерти.
Олимп - гора в Фессалии, место обитания богов; дважды на ней в чертогах Зевса главные боги (в отсутствие Посейдона) собираются на совет, чтобы решить, как быть с Одиссеем.
Орест - сын Агамемнона и Клитемнестры, отмстил убийцам отца - любовнику матери и ей самой, убив обоих.
Орсилох - сын критского царя Идоменея, будто бы убитый Одиссеем; известен только по вымышленному рассказу Одиссея.
263


Патрокл - доблестный соратник Ахилла в Троянской войне.
Пенелопа - дочь Икария, жена Одиссея, мать Телемаха; двадцать лет ждала мужа с войны; объект притязаний многочисленных женихов.
Пирей - друг и спутник Телемаха, приютивший у себя Фео- климена по прибытии того на Итаку.
Перимед - спутник Одиссея, вместе с Эврилохом сопровождал его к преддвериям царства Аида.
Пирифлегетон (Пирифлегетонт, Флегетон) - приток Ахеронта, «огнедышащая» река подземного царства.
Персефона - богиня плодородия, владычица подземного мира, жена Аида.
Писандр - сын Поликтора, один из женихов Пенелопы, пронзён копьём Филойтия, верного раба Одиссея.
Пилос - город царя Нестора, с принадлежащей ему землёй, на юго-западе Пелопоннеса.
Писистрат - сын царя Нестора; подружился с Телемахом - вместе с ним посетил Лакедемон (Спарту), где гостил у царя Менелая.
Полифем - сын Посейдона, циклоп-людоед; ослеплён Одиссеем.
Полиферс - отец Ктесиппа, жестоко оскорбившего Одиссея; имя означает «многодерзостный» - у них это в крови.
Посейдон - бог моря, «сотрясатель земли», один из главных олимпийских богов, брат Зевса и Аида; обрушил гнев на Одиссея за ослепление его сына - циклопа Полифема.
Протей - морское божество, старец, прорицатель, обладающий способностью превращаться в неантропоморфные объекты.
264


Сикелы - древнейшее население острова, давшее ему название - Сицилия.
Сирое - остров в Эгейском море.
Стада Гелиоса - семь овечьих и семь коровьих священных стад Гелиоса, по пятьдесят голов каждое, пасущихся на острове Тринакрия. Неприкосновенны, неизбывны, невосполняемы. Известное выражение «быки Гелиоса», употребляемое в переводе Жуковского, как отмечает В. Н. Ярхо (комментарии к «Одиссее» в «Литературных памятниках») ошибочно: соответствующие стада состоят из коров.
Стикс - река в царстве мёртвых; клятва ею - одна из страшнейших; таковую дают Одиссею и нимфа Калипсо, и волшебница Кирка.
Сцилла (Скилла) - чудовище с шестью головами на длинных шеях, пожирающее мореходов; скала, на которой она обитает, образует вместе с Харибдой узкий, едва проходимый пролив.
Телемах - сын Одиссея и Пенелопы.
Темес - город, вероятно, на Кипре, место добычи меди.
Тенедос - остров, принадлежавший Трое.
Тиресий - слепой прорицатель из Фив, и после смерти не лишённый дара предсказывать в царстве Аида.
Тринакрия - остров, на котором пасутся неприкосновенные священные стада, принадлежащие Гелиосу; число голов отвечает числу дней года.
265


Троя (или Илион) - сильно укреплённый город на полуострове Троада, на восточном побережье Эгейского моря; разорён ахейцами, победившими в Троянской войне.
Телегон - сын Одиссеи и Кирки, однако, не упоминаемый Гомером; персонаж утраченной поэмы «Телегония», а также не дошедших до нас античных трагедий. Отправившись на поиски отца, убивает его, неузнанного, в случайной схватке, что полностью противоречит Гомеру (предсказанию Тиресия в Аиде).
Ф
Фаэтуса - дочь Гелиоса, вместе с сестрой Лампетией охраняет священные стада на острове Тринакрии.
Феаки - счастливый народ, населяющий остров Схерия; сказочно искусные мореходы; ими правит царь Алкиной.
Федим - царь Сидона, подаривший Менелаю чашу, изготовленную Гефестом.
Фемий - сказитель, певший перед женихами на пирах в доме Одиссея.
Феоклимен - бродячий прорицатель, скрывался от родственников убитого им человека; воспользовался убежищем, предоставленным Телемахом; предвещал возвращение Одиссея и его месть женихам.
Феры - древний город, располагавшийся на левом берегу реки Недон недалеко от Мессинского залива.
Феспроты - одна из народностей, населявших Эпир.
Филойтий - преданный раб Одиссея, главный пастух крупного рогатого скота; участник расправы над женихами Пенелопы.
266


Филоктет - участник Троянской войны, один из аргонавтов, друг Геракла; превосходный стрелок из лука, в меткости ему уступил Одиссей.
Фразимед - сын царя Нестора.
Фроний - отец Ноемона; имя говорящее - «разумный» (тогда как сын его - «мыслящий»).
X
Харибда - водоворот-чудовище под одной из двух скал, образующих узкий, едва проходимый пролив; на второй скале обитает шестиглавая Сцилла.
э
Эвр - восточный ветер.
Эвриал - дерзкий представитель молодёжи феаков, атлет, нанёсший обиду Одиссею, но искупивший её дорогим подарком.
Эгида - защитная накидка из козьей кожи с прикреплённым к нему круглым изображением Медузы Горгоны; досталась в обладание Афине от её отца Зевса.
Эгиптий - друг Одиссея, на правах старейшего открыл народное собрание в Итаке, созванное Телемахом.
Эгисф - двоюродный брат, любовник жены и убийца микенского царя Агамемнона, ставший на семь лет правителем Микен; вместе с Клитемнестрой, женой Агамемнона, убит её повзрослевшим сыном Орестом, отомстившим за смерть отца.
Эйдофея - дочь вещуна, морского старца Протея, выдавшая Менелаю секрет его прорицания.
Эйноп - отец Леодея, одного из женихов Пенелопы.
Элида - «широкополянная» область на западе Пелопоннеса.
267


Эол - владыка ветров, царь Эолии, острова, окружённого медной стеной.
Эолия - у Гомера плавучий остров, принадлежащий Эолу и его счастливой семье.
Эреб - вечный мрак в глубине подземного царства.
Эфиопы - счастливый, сказочно красивый народ, проживающий по краям земли, у которого часто гостят Посейдон и другие боги.
Эфон (Аитон) - ложное имя Одиссея, так он представился Пенелопе в первую встречу после разлуки.
Эхет - некий царь-злодей, прославившийся предельной жестокостью.
Ээя (Эя) - остров, на котором живёт чародейка Кирка (Цирцея). Происхождение топонима от междометия, выражающего «греческое восклицание скорби», отмечено В. Г. Борухо- вичем в примечаниях к «Мифологической библиотеке» Аполло- дора ( «Литературные памятники », 1972).
Я
Ясон - предводитель аргонавтов. До Одиссея посетил остров Ээя, где волшебница Кирка очищала его и свою племянницу Медею от совершённого ими убийства. Благополучно преодолел на своём корабле препятствия, позже угрожавшие Одиссею, - остров сирен, Сциллу и Харибду и, кроме того, Блуждающие скалы.


Содержание
Вслед за Гомером. Вместо предисловия 5
Часть первая. ТЕЛЕМАХ: ПОИСК
Гость Телемаха 23
Совет богов 28
Народное собрание 31
Нестор 40
Женихи замышляют убийство 46
Во дворце Менелая 49
Морской старец Протей, или Как Менелай узнал
о судьбе Одиссея 54
Второй совет богов на Олимпе 59
Часть вторая. ОДИССЕЙ: ВОЗВРАЩЕНИЕ
Остров Огигия. Нимфа Калипсо 67
Посейдон наказывает 72
Навсикая. Царь Алкиной 76
В гостях у феаков 84
269


Одиссей начинает рассказ. Киконы и лотофаги 90
Циклоп Полифем 93
Эол 102
Лестригоны 106
Кирка 109
Кирка. Освобождение 119
В пределах царства Аида 123
Погребение Ельпенора. Кирка отпускает 133
Сирены 136
Сцилла и Харибда 139
Остров Тринакрия. Стада Гелиоса. Гибель последнего
корабля 143
Помощь феаков 148
Одиссей недоверчивый 151
Часть третья. ИТАКА: МЕСТЬ
Евмей, старший по свиньям 169
Телемах возвращается 173
Одиссей и Телемах 180
Женихи в растерянности 186
Нищий приходит на пир 190
Ир. Бой нищих 199
Изъятие оружия 206
Пенелопа и странник 209
Ночь тревог и надежд 217
Последний пир женихов 220
Лук Одиссея 225
Истребление 233
270


Пенелопа проснулась 240
Души женихов в царстве Аида 247
Всё примиряющее забвение 250
Указатель имён и названий 254